Эпоха «остранения». Русский формализм и современное гуманитарное знание

Коллективная монография

© Я. Левченко, И. Пильщиков, составление, 2017,

© Авторы, 2017,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Вместо предисловия

Осенью 2012 года академик РАН и лидер нескольких направлений в гуманитарных науках XX века Вячеслав Всеволодович Иванов обратился к ряду московских научных центров с идеей организации конгресса к 100-летию формальной школы в русской науке о литературе. Следует оговорить, что «русский» в данном случае является не более чем калькой широко распространенного понятия Russian Theory, обозначающего волну активности в поле русскоязычных гуманитарных наук, набиравшую силу в первой четверти XX века и обеспечившую мощный концептуальный ресурс, не истраченный до сих пор. Именно в таком ключе о «русской теории» писал в предисловии к одноименному сборнику 2004 года Сергей Зенкин, видя в ней предшественника French Theory, которая, в свою очередь, оказала решающее влияние на мировой гуманитарный мейнстрим. Но если «французская теория» до самого конца столетия оставалась своеобразным «зонтичным брендом», включавшим элементы философии, антропологии, лингвистики, историю литературной критики и социологии, то в русской теории отчетливой доминантой было и осталось филологическое знание, традиционно объединяющее лингвистов и литературоведов или по крайней мере побуждающее их к взаимодействию.

В обсуждаемом контексте так называемый «русский формализм» – один из важнейших агентов влияния, бросивший вызов на рубеже 1910-х и 1920-х годов как догматической истории литературы, так и эстетике, заменявшей до тех пор ее теорию. В результате формализм затронул значительно более широкий круг дисциплин, чем это программировалось первыми «Сборниками по теории поэтического языка», выпущенными в 1916–1919 годах в Петрограде при участии В. Б. Шкловского, О. М. Брика, Л. П. Якубинского и др. Русский формализм не только образовал новую парадигму гуманитарного знания, но подготовил и осуществил превращение этого знания в науку как набор рефлексивных методологически последовательных процедур с возможностью прогнозирования результата. Именно формализм создал прецедент упорядочения области, ранее имевшей как в массовом, так и в академическом сознании, скорее, спонтанно-мистическую природу. В русском культурном обиходе дело осложнялось отношением к литературе как сфере учительной и мессианской, приватизировать которую неизменно стремились разные конкурирующие группы, начиная с реформаторов русского литературного языка первой половины XVIII века. Деятели, собравшиеся в Обществе изучения поэтического языка (Опояз), отнюдь не называли себя формалистами – то был внешний и далеко не самый доброжелательный ярлык, лишь впоследствии ставший нейтральным термином. Эти ученые стремились создать научную поэтику, отчасти имея в виду такие образцы, как научное искусствоведение венской школы, немецкая «звуковая филология», в меньшей степени – компаративная история литературы. Но только отчасти. Отличительной особенностью формалистов была их «установка» (и это тоже их термин) на строгую научность.

Сборники по теории поэтического языка. Вып. I. Пг., 1916 (титульный лист)

Сборники по теории поэтического языка. Вып. I. Пг., 1916 (задняя сторона обложки с монограммой О. М. Брика)

Наука о литературе стремилась к целостности и непротиворечивости вместе с другими науками и вместе с ними меняла представление о критериях научности. К концу XX века стремление к точности и предельной эксплицитности знания ослабло не только в гуманитарных, но и в естественных науках. Это не поражение, но лишь иллюстрация сложности интеллигибельного мира и продуктивной изменчивости способов его описания. Однако соблазн теории – усилиями формалистов, их единомышленников, конкурентов и научных, а не идеологических оппонентов – оказался крайне устойчивым и поучительным. Лингвистика, чей материал позволил развиваться в ключе, близком логике и математике, ушла далеко вперед в плане сциентизма. Пражский лингвистический кружок (ПЛК), одним из руководителей которого стал эмигрировавший из России Р. О. Якобсон, позиционировал себя во второй половине 1920-х годов как преемник петербургских формалистов и Московского лингвистического кружка, заложившего фундамент структурного изучения языка. Именно в русле ПЛК осознанно заявил о себе структурализм, получивший после Второй мировой войны лавинообразную популярность во Франции, США и СССР. Все это стало следствием развития и переосмысления положений формальной школы, получивших особую актуальность в контексте советской семиотики. Постструктурализм, оспоривший многие положения своих предшественников, вновь актуализировал положения раннего формализма и его ближайших конкурентов – в первую очередь М. М. Бахтина. В работах Ю. Кристевой и Ц. Тодорова, Ж. Женетта и М. Риффатера нашли отражение «боковые» ветви формальной теории, были актуализированы и доработаны догадки формалистов о природе и структуре повествования, проблемах литературной эволюции и культурного наследования, интер – и архитекстуальности культурного поля.

В последние десятилетия XX века актуальность формалистов проявилась не столько в области узкофилологической (здесь как раз формальная школа уже успела стать историей науки), сколько в общекультурной, которая на международном языке именуется Cultural Studies. Формализм оказался продуктивно переводим на языки марксизма (Ф. Джеймисон), психоанализа (Д. Куюнджич), гендерной теории (Ю. Кристева, Л. Малви), нового историзма (С. Гринблатт, Л. Монроуз), метакритической теории литературы (А. Компаньон), визуальной теории (Дж. Берджер, Дж. Крэри), теории кино и медиа (Д. Бордуэлл, Р. Стэм). Методология формализма, его понятийная система и мощный метафорический потенциал его терминологии послужили парадигмальной матрицей для многих новейших течений, ориентированных на преодоление узкодисциплинарной структуры знания. Очутившись на гребне русской революции, формализм усвоил революционную тактику, обеспечивающую эффективный захват «чужих» территорий знания, экстраполяцию понятий, инфицирование определенной идеологией. Формализм отличался радикальными взглядами на вещи: он использовал сдвиг исторической материи, чтобы изучать сдвиг, который претерпели значения слов, иерархии категорий и системы понятий.

С учетом весьма широко трактуемых хронологических и территориальных границ русского формализма его юбилей с самого начала осознавался, скорее, как инструмент актуализации явления, зародившегося приблизительно столетие назад и продолжающего влиять на все направления как русской, так и мировой гуманитарной теории. Условной датой «первоначала» было выбрано 23 декабря 1913 года, когда двадцатилетний студент Виктор Шкловский прочитал скандальный доклад «Место футуризма в истории языка» в артистическом кабаре «Бродячая собака». Эта важная дата не отменяет последующих, с которыми при желании можно связать столетие формализма: март 1915 года (основание Московского лингвистического кружка), период с декабря 1915 по декабрь 1916 года, когда писалась статья Шкловского «Искусство как прием», и где-то в промежутке – сугубо неинституциональное и потому недатированное образование Опояза… Формализм возникал всю первую половину второго десятилетия XX века, сопровождаемый и заряжаемый войной и революцией. В докладе 1913 года еще не прозвучало слово «остранение», несомненно, вдохновленное спустя два года опытом войны и содержавшее интуиции о грандиозных переменах. Поэтому редакторы и рискнули дать книге название, в котором акцент с юбилейной даты смещен к протяженным следствиям появления формализма. Остранение было случайно подмечено Шкловским, но вполне закономерно продолжает осознаваться одним из универсальных механизмов культурной эволюции. А «эпоха остранения» объединяет сегодняшний день с событиями вековой давности в одну темпоральную непрерывность, где события прошлого не самодостаточны, а работа настоящего состоит в преодолении амнезии.

Конференция готовилась и проводилась совместно Русской антропологической школой при Российском государственном гуманитарном университете и Отделением культурологии (ныне Школой культурологии) Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». На конференции выступали участники из Австрии, Бельгии, Великобритании, Венгрии, Германии, Италии, Нидерландов, Польши, России, США, Франции, Чехии, Эстонии, Японии и других стран. Редакторы книги, выходящей после вынужденного перерыва по следам события, благодарят патрона конференции Вячеслава Всеволодовича Иванова и коллектив РАШ РГГУ (в особенности Майю Якобидзе), Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» и Управление по организации и сопровождению научных конференций и семинаров (в особенности Аллу Отставнову), а также Российский гуманитарный научный фонд, поддержавший исследовательский проект 14-04-00160 («Научное наследие Московского лингвистического кружка и современная филология»), в рамках которого была проведена часть редактуры этой книги. Мы бесконечно благодарны Ирине Прохоровой за ее внимание к работе авторов, приславших статьи, а затем долго и терпеливо ждавших, пока это затянувшееся начинание обернется ощутимыми результатами. Ощутимость этого тома как в формалистском, так и в обыденном смысле, кажется, уже очевидна. За что мы, наконец, с радостью благодарим издательский дом «Новое литературное обозрение», взявший на себя труд по изданию этой книги.

Ян Левченко, Игорь Пильщиков

Зима 2013 года – осень 2015 года – весна 2016 года

1. Век формалистической теории: Актуальность архива

Формальная система и ее интерпретация в науке XX–XXI веков

Вяч. Вс. Иванов

1. Русский литературоведческий формализм, принципы которого были провозглашены В. Б. Шкловским в его выступлении в конце 1913 года, был одним из тех течений в современной ему науке, которые стремились к созданию строгой системы правил, позволяющих описать предмет исследования безотносительно к истолкованию отдельных элементов, в нем выделяемых, через их отношение к другим явлениям. К моменту зарождения попыток подобного подхода к литературе наибольшие успехи на пути к такому изучению языка и текста были достигнуты в математике Гильбертом, выдвинувшим понятие знака как центральное, но описывавшим этот знак только в пределах формальной системы, и в сравнительном языкознании де Соссюром, который в раннем исследовании индоевропейских чередований, выявленных еще древнеиндийской наукой о языке, наметил основы структурного метода. В дальнейшем развитие этих идей привело к доказательству теоремы Гёделя, показавшей, какие ограничения могут быть наложены на формализацию, и к стараниям соединить формальное грамматическое описание с характеристиками других уровней языка как системы знаков (в соответствии с теорией того же Соссюра); теоретическое осмысление роли введения уровней, которые могут служить для реализации других уровней высшего или низшего порядка (скажем, грамматического через фонологический), содержится уже в «Эстетических фрагментах» Г. Г. Шпета.

2. Само по себе достигнутое формалистами синтаксическое (в общесемиотическом смысле) исследование словесного текста как такового вне его прагматических и семантических функций было несомненным достижением, позволившим отделить внутреннее изучение произведения от тех контекстов, в которые его пыталась вписать предшествующая наука. Но учет всех структурных уровней с необходимостью подводил к возврату сопоставления с другими рядами, что уже 15 лет спустя декларировано Якобсоном и Тыняновым. Так же можно оценить изучение пространственности и перспективы в связи с идеями, восходящими к диссертации Римана (на которую была ориентирована и теория Эйнштейна).

3. Отчетливее всего это можно выявить в тех направлениях, из которых родилась современная нарратология. Не только применительно к массовой фольклорной продукции, как в морфологии Проппа и его продолжателей, но и при анализе типов бессюжетной прозы у самого Шкловского оказывается необходимым принять во внимание семантику отдельных линий, сочетание которых заменяет отсутствующий сюжет.

4. Стремление сохранить чистоту внутреннего структурного описания (по возможности подкрепляемого статистически) отчетливо видно в стиховедении. Ранние опыты описания семантики стиха у Тынянова имели лишь частичное продолжение. Однако теоретико-информационный подход предполагает такое рассмотрение использования остаточной («внесодержательной») энтропии, которое снова ставит на повестку дня исходную программу пионерских работ Андрея Белого, пытавшегося найти способ оценки значимости выявляемых ритмов.

5. Аналогия отвлечения от смысла элементов системы при метаматематическом исследовании и при изучении формальных систем в гуманитарных науках может показаться слишком внешней и очевидной. Но есть и другие менее явные сходства, позволяющие выявить общие черты в разных современных науках. Подход к математическим объектам в интуиционизме характеризовался, в частности, требованиями конструктивности: о числе или некотором множестве («потоке») можно говорить, только если мы знаем, как его строить. Похожие требования по поводу физических объектов обсуждались в операционализме (принципиальный отказ от экспериментальной проверки в ряде новейших теорий является спорным отступлением от этого принципа, что можно бы считать и едва ли полезным перенятием традиционных гуманитарных установок в естественно-научных рассуждениях). Русский формализм в литературоведении и сходные с ним течения в исследовании кино точно таким же образом, как интуиционизм, настаивали на необходимости знать, как сделать определенную вещь. Ремесленная установка на правила построения у Шкловского помножена на идею мотивов в смысле Веселовского; на это сочетание ссылался в первой и основной работе Пропп.

6. Формальные системы в математике, метаматематике и математической логике строятся на основе применения дедукции. Лингвистика в ее исторической части реконструирует индуктивные системы, основанные на абдукции: в части синхронной – индуктивное фонологическое и грамматическое описание сочетается с дедуктивными построениями, в том числе типологическими (последние важны и для реконструкции). Для наук, исследующих искусство, основной формальной системой остается та, которая описывает структуру схемы произведения, нередко сохраняющей архетипические или архаичные черты. Схема оказывается инвариантом, который не меняется при различных ее реализациях и интерпретациях. Задачей формального описания является характеристика основных внутренних (например, симметрических) отношений внутри схемы, для изложения свойств которой нужно ограничиваться средствами формальной системы. Реализация и разные способы интерпретации схем входят в число целей вспомогательных наук.

В языкознании порождающая грамматика использовала идею построения последовательности, сходной с грамматиками искусственных логических языков. Это послужило стимулом для создания теории колмогоровской сложности. С ее помощью текст оценивается длиной цепочки (числом элементов) в наборе правил, по которым он строится. Современное развитие теории информации позволяет понять занятия количествами информации, передаваемыми поэзией и другими искусствами, как часть количественных возможностей Ноосферы – сферы Разума.

7. Интерпретация остается важнейшей областью литературоведческих поисков, но она может быть осуществлена только в соединении с проведенным формальным исследованием. В этом выводе филолог оказывается союзником исследователей, работающих в общей (особенно логической) семиотике и в нейронауках, быстрое продвижение которых стирает границы, отделявшие раньше гуманитарные науки от естественных. В качестве примера рассмотрим идею остранения, признающегося одним из главных достижений Шкловского и Опояза. Современная психология исходит из понимания предельной субъективности восприятия: оно всегда искажает выбранный участок действительности (самый выбор уже предполагает искажение). Наука и искусство всегда имеют дело с тем, что по Выготскому можно считать «островами в гераклитовом потоке». Остранение предполагает описание острова, пользующееся особым «туземным языком», отличным от того общепринятого, на котором основано нарушаемое остранением традиционное восприятие. В этом смысле рассмотренные Выготским по отношению к научной психологии преимущества замены ставшего банальным слова «глаз» термином «зрительный анализатор» сопоставимы с остранением по Шкловскому: достигается уход от тривиальности.

8. В качестве примера формального исследования текста я приведу пушкинское:

Золото и булат

«Всё мое», – сказало злато;

«Всё мое», – сказал булат.

«Всё куплю», – сказало злато;

«Всё возьму», – сказал булат.

Как выяснено пушкинистами – историком П. Е. Щеголевым и формалистом Б. В. Томашевским, стихи (как и напечатанный в 1827 году одновременно с пушкинским опыт перевода А. Д. Илличевского, тоже лицеиста) переведены с французского стихотворения Арно (Arnauld):

LE FER ET L’OR

– Tout est à moi, car je l’achète

Et je paye en deniers comptants,

Disait l’Or élevant la tête,

– Tout beau, dit le fer, je t’arrête;

Tout est à moi, car je le prends.

А. Д. Илличевский:

Золото и железо

Мое все! Золото кричало:

За что ни вздумаю, плачу.

– Мое, Железо отвечало;

Я граблю, что ни захочу.

В одной из последних работ Романа Якобсона [Jakobson, 1981] был дан подробный языковой – фонологический и грамматический – разбор. В нем выражена лингвистическая точка зрения, характерная для Опояза.

Попробуем транслингвистически формально рассмотреть структуру текста.

Структура диалога, оформленного в духе жанра диспута – спора:

Темой спора является определение собственника [двуместный предикат Prop(x,y)] некоторого финитного множества (∀ subst → Всё), включающего все возможные (квантор общности ∀) предметы (subst).

Две спорящие стороны – два участника спора α_1 (→ злато, грамматический средний род) и α_2 (→ булат, грамматический мужской род) предлагают две альтернативные точки зрения. По первой, собственник – первый участник спора: S^1 → Prop(x,y) → Prop(∀subst, α_1) → Всё мое; по второй, собственник – второй участник: S^2 → Prop(x,y) → Prop(∀subst, α_2) → Всё мое: два эти высказывания внешне омонимичны, совпадают по языковому выражению, но различаются прагматически и семантически.

С этим соотнесены в первой части текста два разных понимания шифтера 1-го лица (единственного числа) Sh-1 (→ мое): в первом случае Sh-1 означает принадлежность первому участнику [двуместный предикат Prop(∀subst, α1– Sh-1)], во втором случае Sh-1 означает принадлежность второму участнику [двуместный предикат Prop(∀subst, α2– Sh-1)]. Соответственно во второй части текста ∀subst входит в формулы при двух разных предикатах

P*(∀subst, α_1) → купить всё; P**(∀subst, α_2) → взять всё.

Структура диспута ведет к повтору перформатива R

S^1 R′ – S^2 R″

S^3 R′ – S^4 R″

На грамматическом уровне (где это явление описывается как согласование по роду) имеют место трансформации

R′ → Vspα_1 → сказало

R″ → Vspα_2 → сказал

В первой части текста перформативы R′ и R″ вводят высказывания

S^1 → Prop(x,y) → Prop(∀subst, α1– Sh-1) → Всё мое

и

S^2 → Prop(x,y) → Prop(∀subst, α2– Sh-1) → Всё мое

Финитное множество в обеих частях текста заполняет одно из мест при предикате Prop. Вторая часть, в которой финитное множество является одним из мест при обозначении катастрофы (в смысле теории катастроф Тома), отличается от первой, где принадлежность обозначена самим предикатом.

Во второй части текста перформативы R′ и R″ вводят высказывания, которые по семантической трансформационной структуре изоморфны (однотипные катастрофы): в обоих случаях описываемая ситуация меняется в пользу одного из участников, но характеры катастроф различны (использование покупательной ценности золота или грабительские возможности лиц, имеющих оружие, прежде всего стальное):

S^3 → P*(∀subst, α_1) → купить всё

и

S^4 → P**(∀subst, α_2) → взять всё

На орфоэпическом уровне, воспроизводящем фонологический, основные особенности структуры текста явно выявлены в серии лексических и грамматических и фонологических повторов и симметрично-асимметричных структур.

Все четыре cтроки начинаются с (внешне, но не по сути, см. выше) одинаковой формы Всё. За ней следует шифтер 1-го лица, выраженный притяжательным местоимением мое. Тот же шифтер во второй части после обозначения финитного множества выражен морфологическим показателем, совпадающим на фонологическом уровне в последних двух строках: – [ú]. Следующие отрезки текста отмечены игрой на порядке следования одних и тех же фонем, вовлеченных и в обозначение грамматических родовых различий:

…zálo zlá…o

…zál…lá…

z’… zálo zlá…o

…zál…lá…

Недавние исследования самых древних образцов этого письменного жанра – шумерских – показали, что и в них наличествует ал-л-итеративная игра на сочетании ‐al-la‐ (см. [Иванов, 2004; Vanstiphout, 1991, 1997]; там же дальнейшая литература, к которой следует добавить исследования ритуальной функции текстов: [Емельянов, 1999, 2009]). Кроме открытой еще Якубинским роли плавных фонем для поэтического языка, можно для объяснения привлечь и другие типологические данные о функциях латеральных. Эти звуковые симметрические отношения вторят структуре всех описываемых форм внутри целого текста, сохранившего на протяжении четырех тысяч лет основные черты жанра.

9. В указанных выше работах о жанре прений анализируются другие (кроме пушкинского) примеры очень краткого варианта, как в диалоге позднего Йейтса. С точки зрения теории колмогоровской сложности постепенный переход от длинной поэмы (несколько сот строк в шумерских прениях) к подобным очень коротким изложениям спора можно считать реализацией той тенденции к уменьшению сложности (и соответственно энергии), которую Ю. И. Манин усматривает и в иных текстах, соответствующих схеме колмогоровской сложности. В лингвистике подобные выводы были сделаны Ципфом, говорившим о принципе наименьших усилий, Поливановым, открывшим роль лени для объяснения эволюции языка, Мартинэ в его исследовании экономии фонетических изменений. В истории литературы можно иметь в виду движение от пространных форм романного повествования к краткости новеллы, в массовой литературе так объясняется движение от длительного изложения сюжета (в детективных романах типа написанных Агатой Кристи) к краткому повествованию (рассказы Честертона о патере Брауне). Обратные процессы формирования пространных текстов благодаря монтированию отдельных фрагментов, превращающихся в части целого, демонстрируют необходимость формального описания увеличения сложности.

10. В настоящее время одной из увлекательных задач гуманитарных наук, пользующихся методом реконструкции, основанной на абдукции (что Хинтикка и другие авторы не раз сопоставляли с характерным типом получения выводов у детектива), является восстановление ранних этапов предыстории знаковых систем. Это достигается соединением результатов лингвистической сравнительно-исторической реконструкции прапраязыковых состояний, восстановления древних соотношений гаплограмм в генетической картине раннего расселения выходцев из Африки и их близких родичей и данных исторической географии мифов (по Витцелю, Березкину и другим исследователям). При этом выясняется, что восстановление основных черт исторической поэтики, начатое предшественниками русского формализма – Потебней и Веселовским – и продолженное Надем и другими современными историками культуры, демонстрирует относительную консервативность систем и схем, развитие которых происходит посредством медленной перекодировки изначально сформировавшихся соотношений. Вся история культуры предстает как процесс реализации или интерпретации этих архаических схем. Большой интерес представляет вопрос о возможностях предсказания вероятного (статистически оцениваемого) характера возможных будущих изменений этих унаследованных систем. В этом возможное развитие истории литературы как науки оказалось бы созвучным будущим преобразованиям самих систем знаков и текстов. В сущности к этому тяготели создатели русских постсимволистских авангардных направлений, увлекавшиеся теоретическим осмыслением собственного эстетического эксперимента.

Библиография

Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история Зодиака. СПб., 1999.

Емельянов В. В. Шумерский календарный ритуал (категория МЕ и весенние праздники). СПб., 2009.

Иванов Вяч. Вс. К жанровой предыстории прений и споров // Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. М., 2004. Т. 3. С. 69–86.

Jakobson R. La faсture d’un quatrain de Puškin // Jakobson R. Selected Writings. The Hague; Paris; New York, 1981. Vol. 3. P. 345–347.

Vanstiphout H. L. J. Lore, Learning and Levity in the Sumerian Disputations: A Matter of Form, or Substance? // Dispute Poems and Dialogues in the Ancient and Mediaeval Near East: Forms and Types of Literary Debates in Semitic and Related Literatures. Leuven, 1991. P. 23–46.

Vanstiphout H. L. J. The Disputation between Summer and Winter // The Context of Scripture, I: Canonical Compositions from the Biblical World. Leiden; New York; Köln, 1997. P. 584–588.

Перспективы русского формализма: Логоцентризм вчера и сегодня

Оге А. Ханзен-Лёве

1. Логоцентризм как культурная константа

В 1971/72 году я был стажером в МГУ и читал книги формалистов в Библиотеке им. Ленина. Работать над темой «формализм» было запрещено, и мне пришлось назвать свою работу «О теории сказа», чтобы тогдашние чиновники не заподозрили меня в интересе к самому главному, что было в русской филологической традиции.

Формализм критиковался и позже – наравне со структурализмом, семиотикой и вообще c аналитическими методами в науках о литературе, искусстве или культуре. Эта критика исходит из других положений, в соответствии с которыми поэтика в последней четверти XX века заменялась интерпретацией дискурсивных процессов, структуры художественного произведения вытеснялись рефлексиями о борьбе за власть на рынке культуры. В этом смысле интересны, как сказал бы Роман Якобсон, эквиваленты между старым догматическим антиформализмом и его более передовыми версиями. Можно предположить, что причина критики формализма – в его выраженно модернистском логоцентризме, чьим фундаментальным подрывом занимается постмодернистская интеллектуальная парадигма.

России предстояла роль центра поэтического логоцентризма: ведь и русский этногенез тесно связан с появлением алфавита, а крещение Руси было синхронно развитию славянской письменности и, следовательно, идеи сакральности церковно-славянского языка. Этот культ языка – несмотря на все исторические перипетии – был верен своему сакральному происхождению вплоть до XX века. Вопрос о том, склонна ли русская языковая культура к устности (на чем настаивал авангард) или к письменности (как думают представители постмодернизма), остается открытым.

Во всяком случае уверенность в том, что Россия – рай знаков, глубоко укоренена в поле стереотипов, связанных с особенностями русской культуры.

Отмеченный еще Астольфом де Кюстином в книге «Россия в 1839 году» радикально семиотический характер России (слова заменяют дело) был переосмыслен полтора столетия спустя в работах Юрия Лотмана и Бориса Успенского о семиотике русской культуры. Эта же идея восторжествовала и в позднесоветском художественном концептуализме, предложившем язык для постсоветского осмысления России.

Ил. 1. Алексей Крученых. Вселенская война. 1916

Не только соц-арт Комара и Меламида, инсталляции Кабакова и перформансы Пригова, но и теории Гройса следуют одним и тем же фарватером. Россия – это рай знаков и сугубо текстуальное явление. Русские, как писал Кюстин, богаты одними объявлениями; на справках, воззваниях и памятках построен ранний художественный авангард и поздний концептуализм.

2. Словесная «действительность»/«действенность» символизма

Символисты, позднее формалисты и футуристы постулировали базовую формулу: форма, означающие и язык генерируют (новое) содержание. «Слово стало плотью» (Св. Иоанн Креститель) – эта формула маркирует истоки развития мира и текста жизни из двойной спирали исходных вербальных генов. Для представителей символизма цель креативного слова и всего «творчества» состоит в действенности слова-символа, выступающего как медиум между слоями небесных и земных иерархий: «реальное» – это действенное; действительность – это действующее, живое слово. Если у символистов в центре внимания стояло действие, перформативный акт сообщения как приобщения, «вещий язык», – то для футуристов главное – это новый/архаичный «код мира» и тем самым «язык вещей».

В борьбе между глоссолалиями Белого и заумью Хлебникова формалисты принимали сторону последнего. Гумбольдтовская формула творческого языка как человеческого «органа мышления» действовала повсеместно, причем для русского логоцентризма было типичным представление о том, что живое, творческое слово (слово = логос) является пульсирующим ядром как языкового, так и культурного общения, которое окостеневает, автоматизируется в повседневном действии. С этим связывается архаическая и утопическая идея о том, что с реанимацией языкового ядра автоматически оживляются все жизненные и мыслительные процессы, приобретая при этом творческий потенциал.

Ил. 2. Густав Клуцис и др. Молодая гвардия. 1924 (фрагмент)

С этим связано убеждение, что вербальные медиа играют ведущую роль в бесконечном процессе обновления микро– и макрокосмоса. Более того, язык поэзии выходит за рамки собственно поэзии или нарратива – он влияет на другие формы существования и культурную среду за пределами литературы. Этим объясняется значимый статус писателя в русской культуре, не вполне понятный для носителей других европейских культур. В России на писателя возлагается ответственность за философскую мысль, обыденную жизнь, политические и социальные проблемы.

Модернистским писателям рубежа XIX–XX веков приходилось трудно в их борьбе за разделение искусства и жизни, находившихся в столь тесном переплетении друг с другом. Гумбольдтианская в своей основе идентичность языка, искусства, вербальных медиа и всего интермедиального поля обусловили утрату вербальными означающими своей силы в постмодернизме.

Исходя из этого «поэтическая речь» символистов или «поэтический язык» футуристов и формалистов понимаются значительно шире, чем лирическая или прозаическая. Ее воздействие выходит за литературные границы и сказывается на всем культурном и общественном поле. Если реалисты заявляли, что искусство и поэзия должны отражать, если не продолжать жизнь, то модернизм требовал от нового слова создания нового мира. Язык поэзии был призван обновляться через припоминание забытого, архаического, изначального текста и таким путем создавать текст мира завтрашнего дня.

3. Языковая реальность у Хлебникова: изобретение «кода мира»

Именно посредствующая функция символов (их «условность») строго отвeргалась футуристами, например Алексеем Крученых в программной статье «Новые пути слова» [Литературные манифесты, 2000: 70–71]. Для них речь шла не о сообщении смысла, разгадываемого герменевтическим реципиентом, не о реституции чего-то «отсутствующего», а о дословной «презентации» вещественной очевидности имени-слова, его «вещности», по принципу pars pro toto представляющей тотальность языкового мира (космического «языкового тела»).

На семиотическом уровне это значит, что символ оперирует принципом синонимии, тогда как архаическое имя (например, у Хлебникова) предпочитает принцип омонимии. Точнее, омонимические (либо же паронимические, приблизительно эквивалентные) морфемы и лексемы презентируются как синонимы, то есть переносятся в другой парадигматический класс.

Собственное творение ономато-поэта заключается не в том, что он наделяет вещи именами, в некотором роде празднуя вечные космические «именины». Скорее, в такой универсальной мифопоэтике все вещи хранят собственные имена в себе, как клетка – генетический код, который покоится в ней в «свернутом» виде и ждет, чтобы «развернуться». Ономатопоэт не только диктаторски раздает имена снаружи и сверху, но находит их скорее внутри вещей, которые он очаровывает, пока они не называют свои имена добровольно. Он дает вещам язык и возвращает языку вещи [Hansen-Löve, 1985; Кравец, 2006].

В этом отчасти прасемиотическом, «конкретном мышлении», «мышлении с помощью вещей» по принципу «bricolage» [Levi-Strauss, 1962: 26f] амбивалентность «имен» и «вещей» образует предварительную форму семиотического отношения между предметом и знаком, signatum и signans. Фундаментальное различение («différence») био– и семиосферы, мира realia и мира signantia еще не наступило. Корреляция «код <=> код» [Jakobson, 1960] мыслима только как взаимозависимость двух проявлений одного кода, в котором вербальные знаки выступают в качестве обратной стороны вещей в форме «имен» – и наоборот. Неопримитивистское, архаическое восстановление этого языкового мышления оперирует (как в символизме, так и в футуризме) понятием «слово-вещь» или на абстрактном герменевтическом уровне древним топосом «книга мира» [Hansen-Löve, 1988].

Известная работа Якобсона «Новейшая русская поэзия» (1921) не только стала его первым значительным исследованием, но и заложила основу фундаментальной поэтики, изложенной позднее в статье «Поэтика грамматики и грамматика поэтики» и других работах классического структурализма. В своем эссе Якобсон признает родство между «поэтическим и эмоциональным языком» – родство, основанное на возрастании выразительности, что отражается и на уровне фонологии. Но он также говорит о том, что этим родство исчерпывается:

Если в первом [эмоциональном языке] аффект диктует свои законы вербальной массе… то поэзия, которая есть не что иное, как высказывание с установкой на выражение, управляется, так сказать, имманентными законами; функция коммуникативная, присущая как языку практическому, так и языку эмоциональному, здесь сводится к минимуму [Якобсон, 1988: 274–275].

Роман Якобсон – главный представитель лингвистического логоцентризма в России, а после Второй мировой войны и всего мира – придал принципу эквивалентности статус главного генератора значения в пределах языка. В отличие от естественного языка, поэтический язык, а тем самым и все эстетические акты, генерируют из структуры и фактуры означающих (signifiant) инновaции и архаизации на уровне означаемых (signifié).

В высказываниях по поводу этимологии в хлебниковской теории языка Якобсон указывает на то, что производность слов, столь важная для футуристов, может зачастую быть не осознана строгой лингвистикой. Эта «ошибка» приводит не к обесцениванию эффекта, а, наоборот, к переоценке, новой оценке этимологических или семантических связей. Этот статус не должен быть непременно воспринят наукой в соответствии с критериями правильности/неправильности. Поэтическая реальность имеет собственную ценность в той мере, в какой она соответствует своим художественным задачам. Главное – не правильность, а последовательность и системность языковых фактов.

Можно сказать, что в широком смысле «поэтическая» этимология имеет статус (вербальной) реальности и не обязательно детерминируется физической реальностью в понимании наивного реализма, «принципа реальности» по Фрейду. Впрочем, Фрейд и сам предполагал, что существует некая автономная «психическая реальность», и ее учет позволит не столько упразднить мир Подсознания, сколько выявить созданные им деформации, которые подчиняются собственным законам.

Аналитику как в психологии, так и в литературоведении нет необходимости верить в истинность «психической реальности», в ее соответствие действительности: статус психической реальности должен быть воспринят всерьез, а «поэтическая этимология» (или, скорее, поэтическая семантика в целом) должна восприниматься буквально. Итак, речь идет о релевантности и внутренней последовательности поэтических процессов: таких как развертывание семантических структур в текстах, «реализация метафоры», презентация словообразований в поэтических текстах.

Несомненно, формалистический принцип повтора – как, впрочем, и механика экономии Фрейда – еще крепко укоренен в позитивистской теории параллелизма и в ассоциативной психологии, а тем самым в представлении о том, что контингенция, то есть ассоциации по смежности, которые с логической или прагматической точки зрения предстают как чисто случайные и внешние, «формальные» – на деле провоцируют содержательные связи и прагматические необходимости. Тавтология автоматизирующего повторения (у Ницше на уровне сознания и существования это circulus vitiosus) производит бессодержательную пустоту, десемантизацию, угасание смысла, Ничто, но она же, благодаря своей поэтической потенции, порождает и противоположное: неологизмы, новые значения, расширение сознания. Этим, по существу, описана вся поэтическо-ноэтическая, а также культурная динамика классического авангарда.

Якобсон в статье о Хлебникове признает родство между поэтическим и «эмоциональным языком», которое зиждется как раз на повышенной экспрессивности и релевантности звуковой стороны («словесный зов» [Там же: 272]), но этим же и исчерпывается. Через несколько десятилетий Якобсон прямо назовет «поэтическую функцию» «автофункцией». Все внешние функции уже для «Якобсона-футуриста» сводятся всего-навсего к «средствам оправдания» [Там же: 277], сущность которых состоит как раз в том, что они «взаимозаменяемы» и выступают как нечто вторичное. «Оправдание» в формализме всегда имеет в виду нечто неподлинное, добавленное задним числом или со стороны – его радикально превосходит, относясь к более высокому порядку, аутентичное, подлинное, имманентное собственной законности и автономии поэтически-ноэтическое языковое мышление. Но не как «tabula rasa» в эстетике l’art pour l’art, а как потенциал для производства нового значения.

4. «Иллюстрации» Тынянова

Дискуссии о книжной иллюстрации протекают подобно дискуссиям об экранизации романов: задаются вопросы в первую очередь об аутентичности перевода фиктивных представлений при чтении в иной – визуальный – медиум. Традиционное представление об иллюстрации (в частности, в реализме), как об украшении рисунками вербальных текстов, основано на предположении о том, что один медиум приходит на помощь другому и, будучи неким периферийным феноменом, служебным образом сопровождает доминантную художественную форму – в большинстве случаев повествовательные и описательные тексты. Это привело, в частности в России в 1910–1920-е годы, к осознанию того, что концепции синтетического соотношения видов искусства в символизме (принцип синэстезии, Gesamtkunstwerk) и концепции «образности» и «типичности» в реализме [Якобсон, 1987: 387–393; Ханзен-Лёве, 1997; Hansen-Löve, 2004] совсем не отвечают новым представлениям об автономности видов и языков искусств и медиумов в авангарде («слово как таковое» у футуристов и т. п.): здесь царствует принцип медиального фундаментализма и аналитизма, то есть словесное искусство довольствуется теми приемами и техниками, которые принадлежат исключительно ему, изобразительное искусство занимается своими «делами», кинематограф не старается подражать театральным жанрам и т. д.

В отличие от авангарда, в реализме доминирует принцип нарративности и фиктивности [Шмид, 2008: 27–40] – в соответствии с развернутой Р. Якобсоном в его работе «Доминанта» идеей о том, что в каждой эпохе доминирует один вид искусства над другими (в реализме – роман, в символизме – музыка, в авангарде – изобразительное искусство и т. п.). Принцип иерархизации при этом основан не на миметизме или отражении жизни в художественных произведениях (как в реализме) и не на «метафорической субституции» разнородных видов искусства (как в символизме), а на «переводе» определенных приемов и конструктивных принципов из одного языка и медиума искусства в другие.

В противоположность этому для авангарда типичным является убеждение в автономии соответствующих медиа, которые вступают между собой в равноправные отношения, образуя нечто «третье», то есть художественную форму, охватывающую два или несколько видов медиа. Особенно впечатляющим образом это проявилось в альманахах и книжных объектах русских футуристов, где слово и образ сосуществуют и конкурируют между собой на равных правах.

Юрий Тынянов в своей проницательной статье, озаглавленной «Иллюстрации» (1922), заходит настолько далеко, что считает непереводимой в другой медиум сугубо словесную конкретность, например повести Гоголя «Нос» или стихотворения футуриста Велимира Хлебникова:

Переводя лицо в план звуков, Хлебников достиг замечательной конкретности:

Бобоэби пелись губы,

Вээоми пелись взоры…

Губы – здесь прямо осязательны – в прямом смысле.

Здесь – в чередовании губных б, лабиализованных о с нейтральными э и и – дана движущаяся реальная картина губ; здесь орган назван, вызван к языковой жизни через воспроизведение работы этого органа [Тынянов, 1977: 313; выделение автора].

Здесь резко критикуется идея о том, что нарративные и поэтические жанры позволяют или требуют визуальных добавлений в виде «иллюстраций», как будто графическая фигурация в состоянии передать или пробудить тот «образ», который «вырисовывается» исходя из словесного текста в сознании читателя. Наличие иллюстраций создает обманчивое впечатление, будто вербальный уровень информации не в состоянии достаточно «конкретно» и ясно передать «данные», которые в основном находятся вне текста, вне языка, в н е сознания как объективные фрагменты реальности, которые «отражаются» во внутреннем кинематографе или «камере-обскуре» человеческого мозга, откуда визуальные образы равноправно экспортируются в словесные и изобразительные жанры.

Исходным пунктом для критики иллюстраций для Тынянова является возрождение роскошных иллюстрированных изданий на полукапиталистической фазе НЭПа (1922–1928), причем полемизирует он не только имплицитно против реставрации ложных традиций, но и эксплицитно против возврата к конвенциональному реализму. Конвенциональная задача иллюстрирования – объяснить или сделать отчетливым (нарративный или лирический) текст – основана, согласно Тынянову, на ошибочном сведении вербального к визуальному и наоборот. При этом иллюстрации должны рассматриваться не как таковые, но именно в связи с текстами, которые с ними соотнесены и которые они якобы стремятся «конкретизировать» и тем самым «интерпретировать».

В этом смысле корреляция между вербальностью и визуальностью, языковым текстом и художественным медиумом в реализме всякий раз фиксируется на общем третьем, то есть на истории, которую надо визуально «пересказать». Распространенная в соцреализме вплоть до позднесоветского времени страсть к иллюстрированию свидетельствует об этом в высшей степени отчетливо, и одновременно указывает на неэффективность вербального медиума, которому не доверяют «говорить за себя». Тяга к иллюстрированию, присущая как историческому, так и социалистическому реализму, изобличает тотальную недостоверность как вербальной, так и визуальной медиальности. В любом случае здесь доминирует нарративно-фикциональное представление о коммуникативных актах, в которых речь идет об отражении внешней реальности – а не о ее языковом создании[1].

Имплицитно здесь отвергается идея реализма об «отражении», визуальной репрезентации действительности в сознании человека. По мнению Тынянова (а также авангарда и формализма в целом), каждому виду искусства соответствует определенная «конкретность», как каждому органу принадлежит определенная способность медиальной передачи и ассоциации сенситивных данных и ощущений.

Для Тынянова специфическая конкретность поэзии прямо противопоставлена изобразительной конкретности, так как обе конкретности находятся на совершенно различных уровнях в медиальном и семиотическом отношении, и даже противоположных друг другу. Чем выше словесная конкретность и ощутимость поэтического слова или текста, тем меньше она доступна визуально-графической конкретизации посредством иллюстраций, так как

конкретность поэтического слова не в зрительном образе, стоящем за ним, – эта сторона в слове крайне разорвана и смутна, она – в своеобразном процессе изменения значения слова, которое делает его живым и новым. Основной прием конкретизации слова – сравнение, метафора – бессмыслен для живописи [Тынянов, 1977: 311].

Словесная семантика, в частности метафора, здесь понимается не как риторическая или дискурсивная «фигура» в рамках эмблематики, или мотивно-иконографического кода культуры, но как имагинативная сфера дословного понимания артикуляций, жестикуляций и семантико-логических структур синтагматики текста.

Развивая аргументацию Тынянова, дальше можно указать на известное «гладкое место» – в повести Гоголя «Нос», где отрицательная реальность, отсутствие, Ничто реализуется в целый словесный текст – без очевидной возможности «иллюстрировать» это «пустое место». То, что в этом случае возможно для словесного медиума, а именно – говорить о невозможном, «образовывать» мыслимые высказывания и сочетания, логические и семантические оксюмороны и парадоксы, нельзя передать на визуальном уровне, во всяком случае путем нарративной иллюстрации, о чем и говорят ее классические примеры.

Однако наличие носа или его отсутствие как нулевое место между глазами все-таки маркирует то промежуточное положение, которое имеет отношение к невидимости медиального элемента или к его вытеснению: ведь даже в обыденной жизни нос не попадает в зрительное поле своего обладателя (или он видит его лишь периферически), занимая как раз ту центральную позицию, чье визуальное отсутствие в метонимическом поле может зафиксироваться или, точнее говоря, сделаться беспредметным лишь через акт кастрации метафорической символики носа: ринотомия, ампутация, «tabula rasa» (подробнее: [Hansen-Löve, 1997]).

Ил. 3. Геннадий Спирин. Ил. к кн.: Н. Гоголь. Нос. М., 1993 (фрагмент)

Здесь очевидно как в прямом, так и в переносном смысле, что просодическая, словесная конкретность, не передаваемая в графической картине или оптическими, визуальными средствами, сочетается метонимически и метафорически с «отсутствующим» или «негативным объектом», с тем, что столетие спустя у Mалевича обретет свое выражение в виде беспредметности, как Ничто в «Черном квадрате». Присутствие билабиального праслова «брр…» не столько передает, но напрямую дает телесную конкретность героя; в то же время (или по прошествии нескольких секунд) герой смотрит в зеркало и видит эллиптическое, фрагментарное лицо, на котором зияет отсутствие носа. Впоследствии нос выступает двойником героя, а он, в свою очередь, остается «с носом»[2].

Билабиальный характер орального принципа, и тем самым словесной сферы, вступает в конкуренцию с визуальным, то есть фаллическим принципом зеркальной стадии человека [Lacan, 1949], который замечает отсутствие центрального, главного «члена» тела (носа/фаллоса). Губы гротескного лица Гоголя торжествуют над Носом, оральный принцип над анальным, словесный над визуальным.

Подобно распространенной психологеме инфантильного или патологического «вынужденного повторения» у Фрейда (Wiederholungszwang: [Freud, 1947: 249]), в поэтичeском каламбуре по Якобсону[3] начинает действовать «удовольствие, страсть повтора» (Wiederholungslust), а затем «хитрость повтора» (Wiederholungslist), где чисто физиологические эффекты из сферы просодии превращаются в семантические, смысловые (ср. теорию каламбура в формализме или у Андрея Белого)[4].

Таким образом, Гоголю не давала покоя своеобразная раздробленность литературы на сферу письменности, книгопечатания, визуальности, то есть глáза, и на сферу устной речи, акустического, уха. Он непрерывно ощущает расхождение этих сфер как шизофрению языкового элемента, которая все глубже проникает в его собственное творчество, все больше представляющееся ему как дело/тело дьявола. Поэтому Гоголь закономерно пытался разрешить свою медиапроблему посредством физического разрушения – сжигая вторую часть «Мертвых душ».

5. Поворот от лингвистики к семиотике: универсальный лингвистический характер всех медиа

Роман Якобсон охарактеризовал структурное и семиотическое преобладание одного медиума над другими как «доминанту». Каждая художественная и культурная эпоха располагает определенной системой искусств, то есть специфическим сочетанием и субординацией художественных форм и медиа.

B символизме на переломе столетий принцип музыкальности доминировал, хотя и не исключительно, в вербальных и прочих художественных формах: это была общеевропейская тенденция, которая в конечном итоге распространилась и на сферу синэстезии, относящуюся к психологии искусства. Так она превратилась в одну из мощнейших праформ исследований интермедиальности.

Почти синхронно с девербализацией словесного искусства с его тяготением к музыке, в авангарде началась не менее эпохальная вербализация именно живописи, равно как и всех тех медиа, которые per se функционируют посредством несловесных знаков.

Ил. 4. Иван Пуни. Музыка. 1917–1918 (фрагмент)

Ил. 5. Василий Кандинcкий. Стихи без слов. 1904

Решающим здесь оказался перенос модели «вербального языка» на универсализированную концепцию «языковости» всех, в том числе и невербальных медиа и знаковых систем. В рамках классического авангарда (в России) эта тенденция реализовалась как лингвистическое и семиотическое «завоевание» кинематографии и ее истолкование как «киноязыка».

Теория и практика кино в русле русского авангарда (их кульминация – сборник с программным заглавием «Поэтика кино») полностью стояли под знаком вербальности и поэтичности. У Виктора Шкловского, Бориса Эйхенбаума, Юрия Тынянова и у авангардистов эпохи немого кино речь шла именно о том, чтобы перенести принципы вербального языка и его особого случая – поэтической грамматики – на новый медиум с целью образовать автономный киноязык по ту сторону вербального языка.

Вот почему у авангардного кино возникли столь непростые отношения с его «подпорками» в виде вербальных титров, а также вскоре появившемся звуковым кино, которое, как считал, например, Эйзенштейн, – угрожало состоянию киноязыка, отбрасывало его назад, в область доминирования литературы. Очевидно, что при Сталине поставангардное искусство прилагало все силы, чтобы преодолеть неизбежное замещение аналитической модели языка авангарда традиционными нарративными моделями. Это также показывает, как навязанные кино нарратив и дискурсивность вредили развитию языка кино и вербальных медиа – с этой поры и на протяжении десятилетий они получали упреки в «формализме».

Ретроспективный взгляд помогает выявить, как функционирует медиальный порядок, система художественных форм и система конкретных жанров во взаимодействии литературы, музыки, изобразительного искусства, кино в соответствующие периоды (поздний символизм, авангард, соцреализм). При этом становится понятно, насколько существенно постулируемая как доминантный медиум большая нарративная форма (социальный роман) в реализме второй половины XIX века и отчасти в соцреализме повлияла на все невербальные медиа, в результате чего живопись и музыка прочитывались и продуцировались под знаком нарративно-фикционального элемента. Так возникли программная музыка и «повествовательные картины»[5].

В противоположность этому в постсимволистском авангарде 1910–1920-х годов принцип изобразительного искусства доминирует прежде всего и как раз в жанрах словесного искусства[6], и даже в музыкальных жанрах, тогда как в медиасистеме последующей эпохи тоталитаризма как в Советском Союзе, так и в нацистском искусстве вновь взяли верх нарративные, а в итоге – мифические стереотипы[7].

Помимо этого, в России и других странах, где широко распространился футуризм, встречаются параллельные процессы пикториализации и визуализации поэзии с целью постулировать поэтический текст как визуальную структуру и фактуру, чувственно осязаемую и оптически автономную. Это произошло в книжной графике футуристов, у леттристов и т. д.

В итоге мы можем лишь констатировать, что некоторые знаки или знаковые системы имеют те же самые функции в невербальном языке, как слово или лексема, однако это не отражает связи по существу. В музыке, как считал Клод Леви-Строс, существует прямой переход от мельчайших единиц значения (соответствующих фонемам) к сложным (ритмико-мелодическим) сегментам и мотивам. Оставим в стороне словесный уровень, тогда как в литературе существует «первый уровень структурирования» слов и фонем. Этот уровень, как и в музыке, чужд мифу. Как ни странно, именно тот же самый сдвиг установки от первичного, то есть вербального уровня сообщения на вторичный уровень мотивов мы наблюдаем в теории дискурса постструктурализма.

6. Медиальность versus семиотичность: девербализация как условие медиализации

В постмодернизме происходит смещение уровня (де)кодирования с первого на второй, то есть с вербальной ступени на ступень прагматически функционирующих, риторически-дискурсивных мотивов и их комплексов. Одновременно с переходом от сферы семантических фигур к сфере «смысловых фигур» (например, в риторике группы μ) речь шла и о переносе поэтической и вообще эстетической функции как раз на эту сферу: при этом исходная система переноса «стиралась»: чистая автофункциональность, нулевая функция поэтического (Якобсон) или эстетического (Мукаржовский) приравнивалась к чистой медиальности, которая – в обратном действии – «девербализировалась», «депоэтизировалась», «деэстетизировалась».

Ил. 6. Иван Пуни. Бани. 1915 (фрагмент)

Наряду с центральным вопросом о вербальности/невербальности в сравнении различных медиа в авангарде проявляется новая корреляция между процессами семиозиса и медиализации, то есть релевантные для авангарда трансформации реалий в знаки и знаков или текстов в реалии и материалы.

Здесь можно вспомнить об очень существенной для кубофутуризма роли амбивалентности буквы и идеограммы, картины-стихотворения и стихотворения-картины – эта фиксация на процессах семиозиса и десемиотизации все в большей степени дополняется концепциями и тенденциями, которые к амбивалентности между знаками и реалиями добавляют амбивалентность между медиальностью и немедиальностью.

Эти тенденции можно понимать и как освобождение от логоцентризма, то есть от доминанты языкового характера всех, в том числе и невербальных коммуникационных систем и культурных сфер. И наоборот, в модернизме – прежде всего в символистской «музыкализации» стиховой речи – вербальный язык поэзии девербализуется, то есть представляется и воспринимается так, как если бы он был (чистой) музыкой, не располагающей уровнями морфем и лексем.

Описанный переход вербального в семиотическое стал главной проблемой в постмодернистских и постструктуралистских направлениях в науке и философии – примером может служить Деррида с его критикой лого– и фоноцентризма. Эти направления развенчивали идею того, что вербальное сообщение отражает общую систему кодирования. Они также отказались от повышенного внимания к просодической природе слов, что было свойственно авангарду: вместо всего этого они обратились к основам письма.

Ил. 7. Александр Туфанов. К зауми. Фоническая музыка и функции согласных фонем. Пб., 1924

Было покончено с эпистемологическим господством лингвистики, которая еще недавно описывалась как базовая наука для всех гуманитарных наук: господство кода, грамматики, языка как системы должно было низвергнуться. Тем не менее внутренний порядок лингвистики сохранился, как зерно в новом медиальном поле. В процессе этого translation imperii его центральные родовые принципы были, конечно, восстановлены, но, однако, на этот раз не в вербальном языке, а в медийных средствах как таковых: когда Маршалл Маклюэн выдвигает лозунг the medium is the message, в нем слышится отзвук лингвопоэтики Якобсона. В этом случае, как мы знаем, означающие превращаются в означаемые, а словесные факты в реальные.

Постмодернистские концепции интермедиальности встречаются не только во французских и англосаксонских теориях, но и в постсоветской теории искусства. Существенное отличие от структурализма и семиотики состоит здесь в отречении от логоцентризма, с одной стороны, и в обращении к таким медиа, которые отказываются от вербального типа знаков.

В то время как в модернизме или авангарде (особенно в России) установка на словесность доминировала, из чего напрямую можно вывести специфику русского лого– и фоноцентризма, постмодернизм празднует победу «текстуальности» над «голосом» и порой даже отодвигает его в тень. Постмодернизм исходит из антилогоцентризма: взять, к примеру, всеохватный анаграмматизм философии Деррида с его скрытым тяготением к иудаизму и Ветхому Завету, которые базируются на культ(ур)е письма и текстуальности. В этой связи фонетическая или, вернее, просодическая динамика естественного языка и тем самым почти физическое или по крайней мере коммуникативное присутствие говорящего становится предметом фундаментальной критики. На ее место приходит графическое присутствие письма, которое обретает доминирующую позицию в борьбе жанров, как сказали бы в свое время формалисты. Так, Дмитрий Александрович Пригов воспроизводит страницу газеты «Правда» от 23 августа 1989 года, и этого оказывается достаточно для факта искусства.

7. Возвращение языка в поле медиальности: словесные инсталляции в московском концептуализме

В то же время на сцене раннего постмодернизма возникло мощное перформативное направление в изобразительных жанрах и текстах. Перформансы и инсталляции концептуального искусства попали в центр внимания, а текстуальный (в широком смысле семиотический) статус искусства был поставлен под сомнение.

Искусство инсталляции подразумевает обращение к философии и таким образом новый виток вербализации, поскольку концепт инсталляции, его аллегорическое «прочтение» или даже программа неизбежно предполагают предшествование и/или параллельное существование внешнего или внутреннего словесного начала, которое выступает как философская и теоретическая предпосылка или – особенно в случае с тотальной инсталляцией Ильи Кабакова – прорастает в сжатые повествования.

Искусство инсталляции заключает в себе, собственно говоря, философский поворот, то есть ре-вербализацию, поскольку концепция инсталляции, аллегорический способ ее прочтения или же ее программа неумолимо требуют предшествующей либо параллельной, внутренней или внешней вербализации, предоставления философско-теоретических пресуппозиций или же – что происходит в случае с «тотальной инсталляцией» Ильи Кабакова – предоставления нарративных сюжетов.

Непрерывно акцентируемое в эстетике инсталляции «беспредметное понимание» художественного произведения, или «снятие» артефакта как конструктивной и при этом структурно анализируемой сделанности, заменяется чистой интенциональностью абстрактного концепта или вербального пратекста. В каком-то смысле именно в этом состоит сущность иконописи, где тоже нет картины без канонического пратекста, нет иконического знака без словесного.

Остается возвращение под кров языка, даже более того: к ораторской кафедре метадискурса, который в качестве единственной референции оставляет невозможность и апорию художественного делания. Не существует метаязыковой позиции по отношению к языку искусства, но существует такая метапозиция, которая связана с метакритикой искусства как такового. Можно также сказать, что нет искусства без концепта искусства. В конце концов, только инсталляция и показ произведения искусства как таковой (то есть медиальность) всегда (ре)презентирует свою полную «искусственность».

8. Следы формализма в постмодернизме

Как ни странно, формализм не только стал фундаментом авангарда, если не модернизма в целом, но самым решающим образом подготовил почву и для постмодернистского пансемиотизма и пантекстуализма. Кoнцепция условности связывает оба эпохальных стиля мышления и видения так же, как и приемы остранения, которыe обнаруживаются в принципе «деконструкции».

Обычно рассматриваются лишь фундаментальные отличия между модернизмом и постмодернизмом, формализмом (структурализмом) и постструктурализмом, между семиотикой и учениями Деррида, Делёза и др.

Сначала – общеизвестные разногласия:

А теперь – о том, что было заимствовано от формализма/структурализма и о чем редко говорится:

1. Пансемиотичность

2. Пантекстуальность

3. Условность, то есть нереференциальность знаков и текстов

4. Проблема незнаковой реальности

5. Мнимость индивидуального авторства и авторство самих текстов

6. Автономность сигнификантов

7. Авторефлексивность эстетических/поэтических функций

8. Распространение этих нулевых функций на культуру в целом

9. Панкультуризм

10. Стирание границ между литературными и философскими/теоретическими текстами

В чем, наконец, фундаментальная разница? Как это часто случается, она пребывает под спудом сходных, параллельных признаков: условность в формализме – не тотальная, а, в свою очередь, условная. Формализм упорно занимался фиксацией прошлого или же антиципировал то, что еще не наступило. Его интересовала современность, но принципиально нереализуемая в настоящем.

Если в логоцентризме христианства или платонизма слово стало плотью, то в аналитическом логоцентризме Якобсона, Шкловского, Тынянова слово стало поэзией, инструментом строительства автономного мира. Формалисты называли этот медиум – словесным искусством.

Библиография

Виноградов В. Сюжет и композиция повести Гоголя «Нос» // Начала. 1921. № 1. С. 82–105.

Кравец В. В. О Хлебниковской «Философии имени» // Name und Person. Beiträge zur russischen Philosophie des Namens, (Hg.) Hg. Kuße. München, 2006. S. 71–76.

Литературные манифесты от символизма до наших дней. М., 2000.

Паперный В. Культура Два. М., 1996, 2006.

Ханзен-Лёве О. Ранний русский реализм. Тезисы // Русский текст. 1997. № 5. C. 5–26.

Ханзен-Лёве О. Русский формализм. Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Якобсон Р. О. Новейшая русская поэзия. Набросок первый: Подступы к Хлебникову // Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., 1987. С. 272–316.

Якобсон P. O. О художественном реализме // Там же. С. 387–393.

Freud S. Das Unheimliche // Freud S. Gesammelte Werke. Berlin, 1947. Bd. XII. S. 229–268.

Greve Ch. Writing and the “Subject”. Image-Text in the Early Russian Avant-garde and Contemporary Russian Visual Poetry. Amsterdam, 2004.

Hansen-Löve A. A. Velimir Chlebnikovs Onomatopoetik. Name und Anagramm // Kryptogramm. Zur Ästhetik des Verborgenen. Wien, 1988. S. 135–224. (Wiener Slawistischer Almanach; 21).

Hansen-Löve A. A. Die Entfaltung des “Welt-Text”-Paradigmas in der Poesie Velemir Chlebnikovs // Velimir Chlebnikov: A Stockholm Symposium April 24, 1983 / Ed. by N. Å. Nilsson. Stockholm, 1985. P. 27–88 (Acta Universitatis Stockholmiensis, Stockholm Studies in Russian Literature; 20).

Hansen-Löve A. A. Gogol. Zur Poetik der Null– und Leerstelle // Wiener Slawistischer Almanach. Wien, 1997. Bd. 39. S. 183–303.

Hansen-Löve A. A. Der frühe russische Realismus und seine Avantgarde: Einige Thesen // Analysieren als Interpretieren. Hamburg, 2004. S. 365–405.

Hansen-Löve A. A. Wieder-Holungen – zwischen Laut– und Lebensfigur: Jakobson – Kierkegaard – Freud – Kierkegaard // Wiederholen. Literarische Funktionen und Verfahren. Göttingen, 2006. S. 41–92.

Jakobson R. Linguistics and Poetics // Style in Language. Cambrige, Mass., 1960. P. 350–377.

Jakobson R. Visuelle und auditive Zeichen // Jakobson R. Semiotik: Ausgewählte Texte 1919–1982. Berlin, 1992. S. 286–300.

Karbusicky V. Intertextualität in der Musik // Dialog der Texte. Hamburger Kolloquium zur Intertextualität. 3. -5. Juni 1982. Wien, 1983. S. 361–397 (Wiener Slavistischer Almanach; Sbd. 11).

Lacan J. Le Stade du miroir comme formateur de la fonction du Je: telle qu’elle nous est révélée dans l’expérience psychanalytique. Paris, 1949.

Lévi-Stauss C. La pensée sauvage. Paris, 1962.

Mitchell W. J. T. Was ist ein Bild, in Bohn Volker // Bildlichkeit. Frankfurt am Main, 1990. S. 17–68.

Weisstein U. (hrsg.). Literatur und Bildende Kunst. Ein Handbuch zur Theorie und Praxis eines komparatistischen Grenzgebietes. Berlin, 1992.

Не-искусство в эстетической теории формалистов

Игорь П. Смирнов

1

Ранние подходы к разработке литературной теории, предпринятые в России А. А. Потебней и А. Н. Веселовским, формалисты расценивали как недостаточно специфицирующие предмет, а символистские эстетические учения – как перегруженные «метафизикой». Собственную задачу формальная школа (в опоязовском варианте, о котором и пойдет речь ниже) усматривала в том, чтобы строго отграничить поле литературоведческого исследования от владений, принадлежащих смежным научным дисциплинам. Теория оказывалась тем самым в силах помыслить свой предмет в виде конечного, познавательно исчерпаемого. В сущности, научный дискурс, о «победе» которого заявляли Б. М. Эйхенбаум («Вокруг вопроса о формалистах», 1924) и Б. В. Томашевский («Формальный метод», 1925), вступал в соревнование с литературным[8], покушался на то, чтобы лишить художественную словесность загадочности, информативности. Литература представала с этой точки зрения в качестве «затрудненной» речи, «остраняющей» видение социофизических реалий, тогда как теории предписывалось демаскировать «литературность» (термин Р. О. Якобсона), сведя ее к техническому умению, к ремесленному навыку, к «установке на выражение». У литературы отнималось право быть особым образом организованным смысловым универсумом, потому что ее содержанием становилась теория, сама по себе никаким смыслом не обладающая.

Любая теория противостоит не только материалу, практике, как принято думать, но и философии. В желании охватить бытие в целокупности философия занимает место по ту его сторону, понимает его в соотнесeнности c инобытием. Смысл выводится умозрением из сопоставления альтернативных миров. Инобытие принимает при этом не обязательно сугубо метафизический облик – оно могло конструироваться как социальная неизбежность Другого в нравственной философии Канта или как фазовое развитие Духа в истории у Гегеля, то есть как этическая или историческая категория. Константной для философии при всем разнообразии ее взглядов на иное, чем данное, оставалась та предпосылка, согласно которой необходимым условием общезначимого суждения была его способность обнаруживать в концептуализуемой реальности взаимную дополнительность. В своей конфронтации с философией теория склонна игнорировать гетерогенность освещаемых ею явлений[9]. Чем последовательней и суверенней теоретизирование, тем менее оно позволяет себе взглянуть на свою область знания из-за ее пределов. Дифференцирование, проводимое теорией, отсекает некое множество от сопряженного с ним ряда фактов (скажем, язык в его поэтической функции от языка как средства повседневного общения), так что исследовательское внимание не сосредоточивается на комплементарности множеств, которая делает высказывание о них универсализованным. Приобретая однородность, сфера приложения теории допускает однозначное идентифицирование (а = а, b = b), становится логически прозрачной, поддается схематизированию, которое свертывает сложное к комбинации и рекомбинации далее не разложимых элементов. В идеале теория тяготеет к алгебраичности и геометричности. Ее простейшие единицы имеют значение, без которого они не были бы тождественны себе и отличны от прочих слагаемых, укладываемых теорией в выдвигаемую ею схему, но не обладают смыслом, возникающим только тогда, когда целое трансцендируемо[10]. Тотальность-в-себе состоит из значений – их общий смысл распознаваем, если он замещаем по принципу totum pro toto.

Разумеется, теория и философия могут взаимодействовать, проникать друг в друга. В эпоху символизма философская эстетика возобладала над теоретической. Так, для Андрея Белого (статья «Смысл искусства», 1907) «ряд технических приемов», к которым прибегает искусство, не более чем косвенное указание на то, что оно решает «религиозную» задачу «творческого пересоздания себя и мира», служит «преддверием» к «преображенной жизни», каковая неопределима «догматически», несказуема впрямую [Белый, 1994: 169–170]. В начальном постсимволизме философия в целом сдала свои позиции, уступив их теоретизированию. В сочинениях Бертрана Рассела и Людвига Витгенштейна реальность иная, чем здешняя, либо вообще отсутствует, либо не подлежит обсуждению, которое ставит себе целью быть адекватным фактической среде и внутренне непротиворечивым. В литературоведческом учении формалистов теория взяла верх над философией там, где второй мир, складывающийся поодаль от эмпирического, не скрывал своей фикциональной природы, где его «сделанность» казалась особенно легкой добычей для разоблачительного объяснения. На первых порах формализм явил собой теоретизирование во всей его чистоте и устремленности к финальной, более непоколебимой истине. Формалисты были вполне согласны с Андреем Белым, считавшим, что у искусства нет собственного содержания, раз оно насыщено религиозным смыслом, но выводили отсюда опровержение символистской эстетики: только художественные «приемы» и заслуживают исследования как ars combinatoria. Перед нами две разные, хотя и сопряженные между собой, эсхатологии. Под углом зрения философски ориентированного символизма сей мир конечен, потому что бесконечно его Другое, с которым имеет дело художественный текст. В восприятии теоретизирующего постсимволизма посюсторонняя действительность тоже конечна, но по той причине, что она безальтернативна, в силу чего поддается счету любая входящая сюда деятельность, в том числе и эстетического порядка[11].

Главная апория формализма заключалась в том, что вытеснение из литературы ее смысла теорией было чревато неразличением искусства и не-искусства, как бы ни был высок научный интерес к специфицированию постигаемого участка культуры. Если литература не есть особого рода знание (каковое узурпировалось теоретиками, дефинировавшими ее по внешним признакам, сугубо в плане выражения, подставлявшими свои доводы на место ее когнитивного содержания), если она всегда одно и то же необычное видение вещей (одинаковое для В. Б. Шкловского и в эротическом фольклоре, и у Л. Н. Толстого), то новое, привносимое ею в социокультурный обиход, оборачивается тавтологией. Как может тогда литература изменяться во времени? Она «остраняет» мир, пребывающий сам по себе в прежнем состоянии, ее вхождение в историю однократно. «Остранение» не открывает в помимо него существующем ничего, кроме себя же. Гипертрофия исключительного придавала ему ту всеобщность, которая должна была бы явиться его противоположностью. В формалистской модели литература – это данность, у которой нет происхождения (до середины 1920-х годов Опояз отказывался от генетического изучения художественного творчества). В роли всеобщего исключительное конституируется через самоотрицание. В неотрефлексированно вынужденном диалектическом жесте формалистам приходилось рассматривать эволюцию словесного искусства в виде обмена, связывающего эстетически маркированные и, соответственно, немаркированные знаковые образования.

Чем стройней и определеннее хотела быть формалистская теория литературы, тем глубже она увязала в противоречияx. С одной стороны, злободневный художественный эксперимент был для Шкловского квинтэссенцией эстетической деятельности как таковой, что явствует из заметки «Улля, улля, марсиане!» 1919 года: «…футуристы только осознали работу веков. Искусство всегда было свободно от жизни» [Шкловский, 1990: 79]. С другой стороны, эстетические находки мертвеют и хоронятся на кладбище форм. В статье «О „Великом металлисте“» (1919) он писал: «…так называемое старое искусство не существует, объективно не существует. ‹…› Всякая художественная форма проходит путь от рождения к смерти, от видения… до узнавания, когда вещь, форма делаются тупым штучником-эпигоном по памяти, по традиции, и не видятся и самим покупателем» [Там же: 93–94]. Литература «деавтоматизирует» мировосприятие, но по ходу истории ей постоянно угрожает «автоматизация», низводящая художественную речь на ступень практической коммуникации. Таким образом, всякая операция по обработке «материала», наделенная эстетической функцией, вместе с тем дисфункциональна. Как ремесло, τέχνη – творчество обязуется вырождаться в самоподражаниях в труд по заданному ему алгоритму.

Сообразно такой диалектике у превращения искусства в неискусство есть обратная сила. Раз художественная норма то и дело ломается, она открыта для того, чтобы впустить в себя расположенное за ее гранью. В статье «О художественном реализме» (1921) Якобсон замечал:

…писания, вовсе не задуманные как поэтические, могут быть восприняты и истолкованы как таковые. Ср. отзыв Гоголя о поэтичности азбуки, заявление футуриста Крученых о поэтическом звучании счета из прачечной или поэта Хлебникова о том, как порою опечатка художественно искажает слово [Якобсон, 1987: 390].

Это представление подчиняло себе и разборы отдельных текстов: Эйхенбаум обнаруживал в «Шинели» Гоголя вставки деловой прозы (подобные инкрустированию живописи утилитарными изделиями на полотнах кубистов) и отступления от ведения сюжетного повествования в «небрежную болтовню и фамильярность» [Эйхенбаум, 1969: 318]. Шкловский поощрительно отзывался о сочетании мистериального массового действа с военным парадом в постановке, разыгранной у Фондовой биржи в Петрограде в 1920 году: «Это пользование внеэстетическим материалом в художественном произведении и поразило меня больше, чем цифровая огромность действующей массы…» [Шкловский, 1990: 92]. Однако в своем разборе он шел дальше Эйхенбаума, развивая концепцию, близкую к опытам дадаистов (Марсель Дюшан и др.), возвышавших «objet trouvé» до ранга художественного события:

…еще смелее было бы противопоставить, найти эстетическое отношение не между эстетическим и внеэстетическим предметом, а между двумя внеэстетическими предметами, прямо между вещами реального мира [Там же: 92].

Впрочем, и Эйхенбаум считал, что история, пусть не в поступательном движении, как то виделось Шкловскому, а ретроспективно, задним числом предназначает любым артефактам становиться произведениями искусства: «…всякое прошлое само по себе сюжетно. Пыль времени делает музейными самые обыкновенные вещи» [Эйхенбаум, 1929: 18].

Вопреки тому что формализм был как будто твердо осведомлен о свойствах художественной речи и даже рассматривал ее как откровенничающую о своей природе (при «обнажении приемов»), он мог полагать ее неявной, спрятанной от воспринимающего сознания – ведь она есть и там, где ее нет: «Искусство, – провозглашал Эйхенбаум в статье „О звуках в стихе“ 1920 году, – скрывает само себя – это один из основных эстетических законов» [Эйхенбаум, 1924: 207]. И напротив: отчетливо отмеченная эстетической претензией творческая продукция не признавалась формализмом в качестве художественного факта. Например, кинематограф, уже набравший достаточно эстетической значимости, оказывался «вне искусства» [Шкловский, 1923: 25]. Через четыре года после этого безапелляционного высказывания Шкловский, не боявшийся противоречий почти в духе «Апофеоза беспочвенности» (1905) Льва Шестова, будет уравнивать в сборнике «Поэтика кино» (1926) фильм с традиционными искусствами – с поэзией и художественной прозой.

«Канонизация младших жанров», составившая в доктрине Опояза непременное условие литературной эволюции, подразумевала, что художественная словесность обновляется не только за счет периферийно-игровых форм, бытующих в замкнутых коллективах (альбомные «мелочи», салонное остроумие и т. п.), но и благодаря переводу на верховный ценностный уровень речевых построений, вовсе не имевших эстетической ценности, – прежде всего эпистолярных (что декларировал Ю. Н. Тынянов и что подробно исследовал Н. Л. Степанов в статье «Дружеское письмо начала XIX в.» 1926 года). Сужая и радикализуя историко-литературную модель соратников по школе, Шкловский утверждал, обращаясь к Тынянову: «Литература растет краем, вбирая в себя внеэстетический материал» [Шкловский, 1926: 99]. Видимо, жанр послания был не случайно выбран для заявления о неконстантном характере «литературности».

Что касается Тынянова, то он подступал к проблеме соотношения искусства и не-искусства, на первый взгляд, с большой осмотрительностью. Изменчивы, по его убеждению, «конструктивные принципы» художественного труда (Якобсон называл их «доминантами»). Эти сдвиги происходят на устойчивом фоне – в рамках, обеспечивающих литературе самотождественность:

Таким стержневым, конструктивным фактором будет в стихе ритм, в широком смысле материалом – семантические группы; в прозе им будет – семантическая группировка (сюжет), материалом – ритмические, в широком смысле, элементы слова [Тынянов, 1977: 261].

Контрарность вводится здесь в саму литературу, которая «деформирует» (термин Тынянова) то план содержания, отправляясь от особым способом устроенного плана выражения, то в обратном порядке – экспрессивную сторону речи, преобразующуюся под напором семантики. Как протекает второй из названных процессов, не совсем ясно, но сейчас речь не об этом, а о логическом стрoe тыняновской модели. Либо форма становится в ней «материалом», либо «материал» – формой. Tertium non datur. Оппозиция, установленная Тыняновым, абсолютна, поскольку категории, которыми он оперирует, чрезвычайно общи, приложимы к любому интеллектуально-коммуникативному акту. Литература исчерпывает собой дискурсивность как таковую. Но как тогда различать «конструктивный фактор», сообщающий высказыванию эстетическое качество, и «конструктивные принципы», это качество историзующие? В той же статье («Литературный факт», 1924), где было очерчено понимание «литературности» (точнее: панлитературности), Тынянов писал, отрицая им самим сформулированный постулат:

…новое явление сменяет старое, занимает его место. ‹…› Когда этого «замещения» нет, жанр как таковой исчезает, распадается. То же и по отношению к «литературе». Все твердые статические определения ее сметаются фактом эволюции [Там же: 257][12].

Трудности, испытываемые формализмом при отчленении искусства от не-искусства, нейтрализовались посредством выдвижения в центр художественного творчества автодеструктивности, пародирования: «Искусство в основе иронично и разрушительно» [Шкловский, 1924: 130], «Без иронии литература не может существовать» [Эйхенбаум, 1929: 133]. Знаменательно, что Шкловский истолковал «выпадение из литературы», которое он диагностировал у Василия Розанова, как пародирование повествовательной прозы помимо смехового задания (о том, что пародия бывает серьезной, рассуждал в это же время и Тынянов):

Для меня эти книги <«Уединенное» и «Опавшие листья». – И. С.> являются новым жанром, более всего подобным роману пародийного типа, со слабо выраженной обрамляющей новеллой (главным сюжетом) и без комической окраски [Шкловский, 1990: 124–125].

2

По мере созревания, накопления аргументов и иллюстрирующих их примеров теория Опояза, вменявшая истории культуры неизбывную прерывистость, не могла не достичь пункта самоотмены, не ввергнуться в кризис, который и случился в середине 1920-х годов (еще до того, как политическая обстановка в стране сделалась препятствием для умственной независимости гуманитариев). Подводя в 1926 году промежуточный итог опоязовским штудиям, Эйхенбаум всячески ослаблял ригоризм теории: «В своей научной работе мы ценим теорию только как рабочую гипотезу. ‹…› Наука живет не установлением истин, а преодолением ошибок» [Эйхенбаум, 1987: 376]. Коль скоро нефальсифицируемых теорий нет, взамен формализации исследовательского предмета должно прийти прагматическое рассмотрение «литературности», каковая оказывалась своеобразной не сама по себе, а в целевой нагрузке, придаваемой элементам речевой конструкции («в пользовании ими» [Там же: 384]):

Работа на конкретном материале заставила нас заговорить о функциях и тем самым усложнить понятие приема. Теория сама потребовала выхода в историю [Там же: 402][13].

Концепция «литературного быта», сформулированная на излете формализма Эйхенбаумом, Тыняновым и Шкловским, не была оригинальной: она во многом следовала за идеями П. Н. Сакулина, в чьих трудах провозглашалась релевантной «ближайшая социальная среда, окружающая писателя…» [Cакулин, 1925: 139]), и знаменовала собой пожертвование не только новаторским пафосом, но и чистотой теоретического мышления, отрекшегося от намерения однозначно соответствовать миру текстов, признавшего наличие, помимо него, еще одной, не вполне однородной с ним, действительности, которую несколько позднее (в 1935–1937) Эдмунд Гуссерль обозначит в лекциях о «кризисе европейской науки» термином «Lebenswelt». 1920-е годы завершались развалом теоретизирования и в Советской России, и на Западе. В высшей степени закономерно, что в одном и том же 1930 году Шкловский опубликовал «Памятник научной ошибке», а Курт Гёдель вывел свои теоремы, доказывавшие (на примере формальной арифметики), что теория, стремящаяся к непротиворечивости, не может быть самообоснована.

Упадок первичной системы опоязовских взглядов на художественное творчество сопровождался в сотрудничавшем с формалистами круге лефовцев провозглашением тезиса о конце искусства. Шаткое положение теории, которая некогда рассчитывала на то, чтобы стать последним (эсхатологическим) словом о «литературности» и – шире – о природе эстетической деятельности, побудило Б. И. Арватовa зайти за край как обобщений, касающихся искусства, так и самого искусства. С этой точки зрения, оппонирующей и редукционистски-абстрактному уму, и воображению, нельзя было разглядеть ничего, кроме замены того и другого социальной инженерией, рациональным переустроением жизни. Поэтический язык развивается, усваивая себе свойства практической речи и переходя в нее: «поэт – всегда изобретатель, формовщик реального языкового материала» [Арватов, 1928: 61]. Отсюда «задача научной поэтики» не столько в том, чтобы выявить самобытность художественного инструментария, сколько в том, чтобы постичь искусство «как особый способ практической организации» [Там же: 58][14]. В уже надвинувшемся будущем искусству, как того требовал Арватов, надлежит слиться с индустриальным производством.

Присущая формалистам поначалу уверенность в том, что художественное творчество может быть сведено к обозримому набору выразительных средств, будучи отработанной, расточив свои ресурсы, приводила и такого опоязовца, как О. М. Брик, к заключению о наступлении постфикциональной эры и к поддержке идей, высказанных Арватовым: «Жанр мемуаров, биографий, воспоминаний, дневников становится господствующим в современной литературе и решительно вытесняет жанр больших романов и повестей, доминировавших до сих пор» [Брик, 1929: 219]. Замкнутость литературных текстов для Брика условна и произвольна и заслуживает преодоления ради торжества того самого «материала», которым еще совсем недавно вызывающе прeнебрегал формализм:

Всякое сюжетное построение непременно насилует материал, выбирая из него только то, что может служить развитию сюжета, и выбранное еще искажает в тех же целях. Путем такого отбора и такого искажения создается сюжетное единство – то, что принято называть цельностью вещи. ‹…› Люди не позволяют сюжету калечить реальный материал, трeбуют, чтобы реальный материал был им подан в своем первоначальном виде [Там же: 220][15].

Теоретизирование впадает в кризис периодически. После потрясений, испытанных им во второй половине 1920-х – первой половине 1930-х годов, оно снова подверглось на закате постмодернистских (постструктуралистских) инициатив, в конце XX – начaле XXI века, скептической расправе, урезавшей литературоведение до «case studies» и «close reading»[16]. Неразрешимая проблема такого рода скепсиса заключается в том, что он столь же теоретичен, как и ниспровергаемое им теоретизирование. Отрицание любых обобщающих эмпирические данные конструкций, в том числе и лишь еще возможных в будущем, никак не проверяемо, гипотетично даже в еще большей степени, нежели отбрасываемые им модели.

Расширение теорий упирается в последней инстанции в то, что им антитетично, – в философствование (теоремы Гёделя вынуждают вспомнить Лейбница, для которого основание сего мира лежало в потусторонности). Отказ от теорий в пользу фактографии, практических знаний не более чем утаивает свою умозрительность. Якобы простой сбор фактов кажется беспредпосылочным, однако на самом деле он отвлекается от них уже по той причине, что множественность, которую он абсолютизирует, есть такая же идея, как и единство (разве опыт дает нам право утверждать, что всё – различно?). У нас нет выхода из теорий и философии в чистую практику, которая прекращает быть собой, как только предстает мыслительному созерцанию. В такой ситуации исследователю остается одно: отнестись и к теории, продуцирующей значения и формализующей их компановку, и к философии, добывающей смысл из трансцендирования целостностей, как к явлениям истории, проследить трансформации обеих познавательных установок, дистанцировавшись от них в бегстве на пути к метадиахронической позиции.

3

Колебание формалистов в трактовке того, что есть искусствo, a что – не-искусствo, вытекавшее из апорийности их теоретизирования, которое превозмогало эстетическую активность в рационально-сциентистской, было сверх того обусловлено и культурно-исторически, вписано в национальную традицию.

Литература более или менее отчетливо автономизировалась в восточно-славянском ареале очень поздно – только в XVII–XVIII веках. Как известно, в древнерусской словесности эстетическая функция текстов не была эмансипирована (за редким исключением) от прикладной, прежде всего от церковно-служебной [Лихачев, 1967: 48 сл.]. Почти полное отсутствие собственно художественного творчества в Киевском и Московском средневековом обиходе было сверхкомпенсировано в литературоцентризме – многократно обсуждавшемся свойстве русской социокультуры. Литература Петербургской империи, а затем и Советской России совершала экспансию в смежные дискурсивные области (философии, историографии, политики, педагогики, юриспруденции и т. д.), определяла собой стиль поведения отдельных личностей и целых поколений (что исследовал Ю. М. Лотман) и выдвигалась на роль авторитета, конкурирующего с религией и государственностью.

Гораздо менее, чем литературоцентризм, эксплицирована в своем постоянстве противонаправленная тенденция, возвращавшая русскую социокультуру к ее истокам. Длительное поглощение эстетического началa утилитарным имелo последствием не только захват литературой господства над прочими дискурсами, но и никогда не приостанавливавшиеся попытки отобрать у нее эту привилегию. Оспаривание литературоцентризма могло быть окрашено в консервативно-охранительные тона (таково, скажем, мнение Н. А. Бердяева в сборнике «Из глубины» (1918), согласно которому русские писатели несут ответственность за большевистский переворот) и инновативно-революционно (как в случае с лефовским жизнестроением, о котором упоминалось выше). Борьба с литературой в России выходит, стало быть, за рамки субъективного (антимодернистского либо модернистского) умонастроения творческих личностей и представляет собой один из показателей, объективно присущих местному символическому порядку.

В отечественной истории цензурных запретов и гонений на искусство, неугодное по политическим или религиозным причинам, бросаются в глаза два нетривиальных обстоятельства: во-первых, преследование художественного творчества за его усиленное внимание к категории «прекрасного» (к примеру, на полку был отправлен фильм Абрама Роома и Юрия Олеши «Строгий юноша» (1936), стилизовавший советскую повседневность под гармоническую античность) и, во-вторых, участие самих писателей в подавлении эстетических свобод, что свидетельствовало о готовности литературы быть державным делом, отвечать критерию полезности, выполнять полицейскую функцию (таковы были антинигилистический роман второй половины XIX века, не знавший прецедентов на Западе, травля «попутчиков» в журнале «На посту» в 1920-e годы).

Русская критика то и дело возобновляла отстаивание таких воззрений на литературу, которые питались сомнением в ее самоценности. Сложившаяся в 1860-х годах «реальная критика» получила развитие еще до лефовцев у «младших» символистов. Расчет Андрея Белого и его единомышленников на превращение художественного творчества в «теургию» отличается от «реальной критики», по существу, лишь тем, что меняет социально-политический заказ, адресованный искусству, на религиозно-мистический. Литература теряет при этом свое миметическое содержание, бывшее первостепенно важным для позитивистской эпохи, но остается, как и тогда, прикладным исполнительским искусством.

С первых же шагов русской философии Чаадаев с платоновской непримиримостью высказался в Седьмом философическом письме (1829) против искусства – царства иллюзий. Эта линия была подхвачена Николаем Федоровым в статьях из второго тома «Философии общего дела», где искусство обвинялось в том, что создает не более чем подобия жизни, уводя прочь от решения великой задачи по воскрешению «отцов».

Несогласие с литературоцентризмом входит, наконец, и в число конститутивных признаков самой литературы. Художественный текст вырастает из самоуничижения некоего жанра («Роман» В. Сорокина); изображает (от «Села Степанчикова» Достоевского до набоковского «Отчаяния» и «Палисандрии» Саши Соколова) акт письма потерпевшим крах и явлением графоманства[17]; компрометирует себя и подвергает себя фальсифицированию («Город Эн» Л. Добычина); преподносит историю духовной культуры в качестве исчерпанной («Козлиная песнь» К. Вагинова, «Пушкинский Дом» А. Битова); не брезгует быть китчем, претендуя в то же время на эпохальную значимость («Что делать?» Н. Г. Чернышевского). В русской поэзии, начиная по меньшей мере с Некрасова, очень обычны отречения лирического субъекта от профессионального «я», что могло давать и реальные последствия – вызывать уход автора из литературы (В. С. Печерин, А. Добролюбов, Л. Семенов).

То сосредотaчиваясь на беспримесной особости искусства, прежде всего словесного, то упуская ее из виду, формализм был глубоко укоренен в поляризации отношения к литературе, которая была характерна для русского контекста. Формализация знания была в начале XX века общеевропейским феноменом, но нигде, кроме России, она не достигла в применении к искусству такого престижного уровня, на который поднялся Опояз – небольшая группа специалистов, чьи отраслевые и весьма эзотерические занятия стали социально-политическим событием, предметом долго не утихавших прений. Русский формализм медиировал между двумя взаимоисключающими установками национального сознания, каковое тем самым преобразовывалось, пусть безотчетно, из проблемы-в-себе в проблему-для-себя. Каковы бы ни были результаты теоретизирования, осуществленного формализмом, он удерживает свою ценность и как сфокусированное отражение локальной идейной истории, и – за ее границами – как ключ к разгадке того, почему гуманитарные науки способны время от времени (ныне, похоже, безвозвратно минувшего) сенсационно притягивать к себе общественный интерес.

Библиография

Арватов Б. Социологическая поэтика. М., 1928.

Белый Андрей. Критика. Эстетика. Теория символизма. М., 1994. Т. 1.

Брик О. Разложение сюжета // Литература факта. Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М., 1929. С. 219–221.

Гройс Б. Дневник философа. Париж, 1989.

Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994.

Калинин И. Вернуть: вещи, платье, мебель, жену, страх войны. Виктор Шловский между новым бытом и теорией остранения // Nähe schaffen, Abstand halten. Zur Geschichte der Intimität in der russischen Kultur. Wien, München, 2005. S. 351–386 (Wiener Slawistischer Almanach; Sbd. 62).

Кацис Л. Апокалиптика «Серебряного века» (Эсхатология в художественном сознании) // Кацис Л. Русская эсхатология и русская литература. М., 2000. С. 12–33.

Левченко Я. Другая наука. Русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1967.

Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Проблемы поэтики и истории литературы. Саранск, 1973. С. 20–36.

Савицкий С. Частный человек. Л. Я. Гинзбург в конце 1920-х – начале 1930-х годов. СПб., 2013.

Сакулин П. Н. Социологический метод в литературоведении. М., 1925.

Смирнов И. П. Превращения смысла. М., 2015.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Под ред. Е. А. Тоддеса, А. П. Чудакова, М. О. Чудаковой. М., 1977.

Шкловский В. Литература и кинематограф. Берлин, 1923.

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. Л., 1924.

Шкловский В. Третья фабрика. М., 1926.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Эйхенбаум Б. Сквозь литературу. Л., 1924.

Эйхенбаум Б. Мой временник: Словесность. Наука. Критика. Смесь. Л., 1929.

Эйхенбаум Б. М. О прозе. Л., 1969.

Эйхенбаум Б. М. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.

Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., 1987.

Bürger P. Theorie der Avantgarde. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1974.

Cahoone L. E. The Ends of Philosophy. Albany: SUNY Press, 1995.

Cunnigham V. Reading After Theory. Oxford, UK; Maiden, Mass., 2002.

Davis C. After Poststructuralism. Reading, Stories, and Theory. London; New York, 2004.

Hansen-Löve A. A. Der russische Formalismus. Methodologische Rekonstruktion seiner Entwicklung aus dem Prinzip der Verfremdung. Wien, 1978.

Hansen-Löve A. A. Apokalyptik und Adventismus im russischen Symbolismus der Jahrhundertwende // Russische Literatur an der Wende vom 19. zum 20. Jahrhundert. Amsterdam, 1993. S. 231–325.

Hansen-Löve A. A. Diskursapokalypsen: Endtexte und Textenden. Russische Beispiele // Das Ende. Figuren einer Denkform. München, 1996. S. 183–250 (Poetik und Hermeneutik XVI).

Herron J. et al (eds.). The Ends of Theory. Detroit, MI, 1996.

Kermode F. The Sense of an Ending. Studies in the Theory of Fiction. New York; Oxford, 1967.

Niall L. Postmodern Literary Theory. An Introduction. Oxford, 1997.

Righter W. The Myth of Theory. Cambridge, 1994.

Tchouboukov-Pianca F. Die Konzeptualisierung der Graphomanie in der russischsprachigen postmodernen Literatur. München, 1995.

Todorov Tz. Les genres du discours. Paris, 1978.

Искусство, право и наука в модернистском ключе: Шкловский, Шмитт, Поппер

Питер Стейнер

Не так давно исполнилось сто лет с того вечера, когда в петербургском артистическом кафе «Бродячая собака» Виктор Шкловский прочел доклад «Место футуризма в истории языка». Доклад был вскоре напечатан под заглавием «Воскрешение слова» (1914) и ознаменовал собой начало проекта «русский формализм»[18]. Но если в 1917 году, когда Шкловский ввел в обиход ставшее знаменитым понятие остранение (от словосочетания «делать странным»), этот неологизм сам по себе звучал странно, то в последовавшее столетие было приложено немало усилий к тому, чтобы сделать его удобным и привычным. Сегодня уже, кажется, невозможно добавить к его истолкованию что-то хоть сколько-нибудь новое. Остранение сравнивали с сократической иронией [Ханзен-Лёве, 2001: 13–17], стоицизмом Марка Аврелия [Гинзбург, 2006], ницшеанской «критической историей» [Kujundžić, 1997: 18–19] и дерридианским «différance» [Crawford, 1984]. Генеалогию «остранения» возводили к Гегелю [Парамонов, 1996], Анри Бергсону [Curtis, 1976], Уильяму Джемсу [Эрлих, 1996: 317] – и это только самые очевидные источники влияния. Остранение просочилось в язык дисциплин, которые в момент зарождения этого понятия еще не существовали, – таких, как киноведение [Oever, 2010], теория перевода [Бузаджи, 2007] или гендерные исследования [Hollinger, 1999]. И произошло это несмотря на его ярко выраженную концептуальную неопределенность, о которой хорошо писал Стернберг [Sternberg, 2006], а может быть, и благодаря ей.

Если термин остранение не был ни столь уж оригинальным, ни аналитически точным, то как же ему удалось с таким успехом противостоять натиску времени? В своей статье я постараюсь показать, что случилось это вот почему: новое понятие было сформулировано так, что оно идеально встроилось в эпистемологическую парадигму модернизма. Свой тезис я проиллюстрирую примерами из трудов ученых, чьи работы редко сопоставлялись с работами Шкловского и не сравнивались между собой, – я имею в виду немецкого теоретика права Карла Шмитта и венского философа науки Карла Поппера[19]. Я прекрасно понимаю, сколь странно такая троица выглядит с историко-культурной или политической точки зрения и сколь мало общего между собой имеют, особенно на первый взгляд, эти три мыслителя. Дело, однако, в том (и это самое главное), что, трактуя каждый свою область, критик, правовед и философ пользуются сходными эвристическими стратегиями.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что каждый из этих трех ученых выдвинул свою теорию в ответ на некую превалирующую в их дисциплинах практику, которую он находил по той или иной причине неудовлетворительной. Так, Шкловский в своих публикациях 1914–1917 годов (а я буду в основном обсуждать именно их) часто полемизирует ad hominem с филологами и поэтами предшествующих поколений – с Потебней, Веселовским и учеными-символистами вроде Андрея Белого или Вячеслава Иванова. Искусство, возражает Шкловский Потебне, – это не всегда «мышление образами», а поэтический стиль – это вовсе не средство экономии творческих сил, как считал вслед за Спенсером Веселовский [Шкловский, 1990: 60, 62]. С такой же решительностью Шкловский отвергает либеральную вкусовую эклектику символистов, не замечающих, что «искусства разных веков противоречивы и взаимно отрицают друг друга». «Примирение и одновременное сожитие всех художественных эпох в душе пассеиста, – ораторствует молодой футурист, – вполне похоже на кладбище, где мертвые уже не враждуют» [Там же: 42].

Чтобы восстановить истинное положение дел, Шкловский обращается к дизъюнктивной логике (и это еще одна важная черта, объединяющая всех теоретиков, чьи труды я сделал предметом рассмотрения). Искусство строго отграничивается от не-искусства – tertium non datur. Но молодой формалист всегда оставался художником едва ли не в большей степени, чем исследователем, и строгая систематизация никогда не была его сильной стороной. Даже беглый взгляд на дореволюционные статьи Шкловского выявляет несколько бинарных оппозиций, каждая из которых осмысливает антиномию искусства и не-искусства с разных точек зрения: «поэзия vs проза», «ви´дение vs узнавание», «заумный vs обычный язык», «метафора vs метонимия», «восприятие vs автоматизация» [Там же: 37, 40, 45, 61, 63] – список может быть продолжен. Вторые элементы этих пар объединены специфическим модусом восприятия окружающих явлений. Отупев от их механического повторения, мы воспринимаем их поверхностно, как абстрактные алгебраические символы, обреченные на вечную неизменность. Художественное остранение, объединяющее первые элементы указанных антиномий, радикально меняет наше осознание реальности: обыденное становится исключительным. Внезапно мы начинаем видеть вещи другими – освобожденными от привычных ассоциаций, как будто впервые. Для пущей эффектности Шкловский показывает на примере поэтического ритма, что остранение не может быть предсказано, «предугадано», и как таковое не поддается «систематизации» [Там же: 72]. Но чем же движется такое необычное переключение восприятия? Прежде чем ответить на этот вопрос, я позволю себе уделить внимание моему второму персонажу.

Кратко пересказать правовые теории Шмитта – задача непростая из-за одного только стиля его философии. По характеристике одного из комментаторов, стилю Шмитта свойственны «беспрестанные колебания между рассудочным и лихорадочным, академическим и пророческим, аналитическим и мифическим» [Holmes, 1993: 39]. Большинство исследователей сходятся на том, что напряженный интерес Шмитта к политическим аспектам права стимулировала социология Вебера (см., например: [McCormick, 1997: 31–82]) и что главным объектом его критики был либеральный позитивизм, теоретиком которого был австрийский юрист Ганс Кельзен, наиболее известный поборник неполитического научного подхода к правовому анализу (см., например: [Salter, 2012: 98–118]). Рискуя впасть в чрезмерное упрощение, можно все же сказать, что кельзеновское «Чистое учение о праве» (так называется его главный труд) представляет собой теорию дедуктивно выведенных норм. Правовой порядок – это иерархия систематически организованных «долженствований», каждое из которых черпает свою силу из соответствующей высшей нормы и так вплоть до конечного «основного закона» (Grundgesetz), на котором зиждется вся система права. Таким образом юриспруденция, очищенная от всех привходящих соображений, будь то этика, идеология или экономика, становится логической саморегулирующейся системой.

Шмитт возражал Кельзену по целому ряду вопросов и в своей небольшой статье я вряд ли смогу хоть сколько-нибудь полно изложить его критику (ср., например: [Caldwell, 1997: 85–119]). Я хотел бы остановиться только на одном моменте, имеющем для моей аргументации особое значение. Самым уязвимым местом в рассуждениях Кельзена, проницательно замечает Шмитт в своей «Политической теологии» (1922), является Grundgesetz, юридическое основание всей совокупности законов, существование которого Кельзен предполагает, но природу которого ради научной чистоты своей теории оставляет без разъяснений (см., например: [Шмитт, 2000: 35]). Понятие «основного закона» содержит в себе очевидный парадокс. Как основание правовой системы «основной закон» является ее частью. Однако он приобретает этот статус лишь задним числом, после того как система признана легитимной, – наподобие «подписи», которая (позаимствую дерридианское сравнение) «изобретает подписывающего» [Derrida, 1984: 22]. Исходно «основной закон» представляет собой нечто надправовое: выражение произвола конкретного субъекта/группы – «суверена» (в терминологии Шмитта), который в определенный момент решил приостановить существующий порядок и установить новый. Это, по мнению Шмитта, и есть решающий момент законодательства – момент, когда вводится «исключение», чрезвычайное положение, вызванное особыми обстоятельствами (внешними или внутренними), которое подвергает испытанию границы нормы. В том, что Шмитт пишет о праве, обнаруживается поразительная параллель с эстетикой Шкловского: «Исключение интереснее нормального случая. Нормальное не доказывает ничего, исключение доказывает все; оно не только подтверждает правило, само правило существует только благодаря исключению. В исключении сила действительной жизни взламывает кору застывшей в повторении механики» [Шмитт, 2000: 29].

Откуда берется решение заменить одну правовую систему другой? В значительной степени это функция конкретных исторических обстоятельств, не регулируемых правом. Тем не менее, полагает Шмитт, все эти разноименные надправовые акты, порождающие любой законодательный проект, обладают категориальным единством, поскольку все они имеют политическую природу. Здесь важно отметить, что, определяя понятие «политического», Шмитт пользуется бинарной логикой. «Согласимся, – пишет он в 1927 году, – что в области морального <основные> различения суть „доброе“ и „злое“; в эстетическом – „прекрасное“ и „безобразное“; в экономическом –…„рентабельное“ и „нерентабельное“. Вопрос, – заключает он, – тогда состоит в том, имеется ли также особое… различение как простой критерий политического и в чем это различение состоит» [Шмитт, 1992: 40]. Нетрудно догадаться, что у Шмитта уже есть наготове ответ: «Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага» [Там же].

Хотя политическая дихотомия «друг и враг» формально аналогична по своей антиномической структуре другим жизненным сферам, она отличается от всех других подобных ей полярных оппозиций в одном важном отношении: ее суть – в интенсивности отношений между двумя полюсами. «Ибо понятие врага, – продолжает Шмитт, – предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы» [Там же: 43]. Или, чтобы не оставалось сомнений в том, о чем идет речь, «понятия „друг“, „враг“ и „борьба“ свой реальный смысл получают благодаря тому, что они… сохраняют особую связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия» [Там же]. Конечно, признается Шмитт, граница между политикой и, скажем, этикой или экономикой не абсолютна. Любые человеческие ценности могут стать поводом для войны и смертельной схватки, примером чему является безобидное, казалось бы, социологическое понятие класса. Любые – но только если они политизированы, если они «выходят за пределы ценностных сфер, внутри которых они возникли и теперь касаются, согласно Шмитту, в высшей степени политического вопроса о „существовании“» [Scheurman, 1994: 18].

Теперь цель приостановки действующего правового порядка ясна. Это не призыв к анархии, а мера по самосохранению, принимаемая для того, чтобы справиться с выявленной угрозой, которую создал внутренний или внешний враг. Такое действие служит либо для сохранения status quo, когда объявляется диктатура как временная мера, необходимая ради того, чтобы справиться с конкретным бедствием, после чего будет восстановлен исходный порядок (Шмитт называет это «комиссарской диктатурой»), либо для замены status quo другим режимом, когда «суверенная диктатура» становится прелюдией к новому законодательному проекту [Schmitt, 1928]. Объявление чрезвычайного положения (Ausnahmezustand) – наиболее очевидный пример использования права для узаконивания желаемого политического результата. Но то же самое справедливо, по Шмитту, и для всей судебной практики. «Всякое право, – заявляет Шмитт, – есть „ситуативное право“» [Шмитт, 2000: 26], то есть апроприация общего правила ad hoc. Так происходит потому, что применение абстрактной нормы к некой данной ситуации – это не механический процесс с логически предопределенным результатом, но всегда решение, основанное на интерпретации, выбор из мириад возможностей, обусловленный конкретным социальным контекстом. «Судья, – разъясняет один из комментаторов Шмитта, – действуя так, как следует судье, не применяет закон в соответствии с нормами, а скорее создает норму самим актом правоприменения. Закон, подобно произведению искусства, обнаруживает правила своего применения только после того, как он вступил в силу» [Rasch, 2004: 102]. С этой точки зрения любое судебное решение содержит элемент исключительности, поскольку распространяет действие одного и того же законодательного акта на различные и уникальные, не сводимые одна к другой ситуации. Но именно эта гибкость и делает закон жизнеспособным, применимым к бесконечному разнообразию дел человеческих. Ибо, повторим за Шмиттом, именно «в исключении сила действительной жизни взламывает кору застывшей в повторении механики».

Это возвращает нас к поднятому мною выше вопросу о пользе того перцептивного переключателя, который Шкловский назвал «остранением». Подчеркну, что для молодого Шкловского искусство было чем-то значительно бóльшим, нежели свободной игрой воображения, источником эстетического наслаждения. Если для Шмитта право было политическим оружием в борьбе за самосохранение, то для Шкловского жизнеспасительная миссия искусства была в первую очередь когнитивной. По Шкловскому, творческий потенциал искусства служит для оживления наших связей с окружающим миром, которые без вмешательства искусства притупятся от мертвящей энтропии. «Сейчас старое искусство уже умерло, – скорбел он в 1913 году, – новое еще не родилось; и вещи умерли, – мы потеряли ощущение мира… мы перестали быть художниками в обыденной жизни, мы не любим наших домов и наших платьев и легко расстаемся с жизнью, которую не ощущаем». Однако этот смертный паралич излечим, заявляет Шкловский. «Только создание новых форм искусства может возвратить человеку переживание мира, воскресить вещи и убить пессимизм» [Шкловский, 1990: 40].

Параллель между теориями Шмитта и Шкловского можно развить дальше. Хотя правовед и критик работали в двух совершенно разных областях, оба они сумели найти между этими областями точки соприкосновения – эстетизировать политическое и политизировать эстетическое. Как убедительно показал Ричард Волин, скрытой мишенью шмиттовского децизионизма был «бюрократический класс», чей «образ действий… основан на неизменных, предустановленных и предсказуемых правилах и процедурах» – это «само воплощение буржуазной нормальности» [Wolin, 1992: 425]. И как раз для ниспровержения рациональной предсказуемости, поддерживающей бюрократический modus operandi, Шмитт описывает процесс принятия решений в терминах художественного творчества. Волин ссылается на работу Петера Бюргера, продемонстрировавшего, в какой степени политика у Шмитта укоренена в эстетике. «Эстетическое стремление к исключению, выходящему за пределы упорядоченных категорий понимания, служит у него основанием для теории, целью которой является воздействие на реальность. Благодаря такому переносу Шмитт может подвести под эстетические категории „нового и необычного“ решение, которое он понимает как абсолютный акт, наподобие творчества художественного гения» [Bürger, 1986: 174].

«Воплощением буржуазной нормальности» для Шкловского служил быт. Это словечко обладает интересной особенностью. Оно не поддается не только переводу на иностранные языки, но и точному определению – недаром сами формалисты употребляли его по-разному (см., например: [Зенкин, 2004]). Для моих целей достаточно будет метафорического описания, предложенного Якобсоном в статье памяти Маяковского («О поколении, растратившем своих поэтов»): «Творческому порыву в преображенное будущее противопоставлена тенденция к стабилизации неизменного настоящего, его обрастание косным хламом, замирание жизни в тесные окостенелые шаблоны. Имя этой стихии – быт» [Якобсон, 1931: 13]. И только с помощью художественного остранения «сила действительной жизни» (воспользуемся в последний раз броской формулировкой Шмитта) «взламывает кору застывшей в повторении механики».

Но как политизирует эстетику Шкловский? Прав ли я в своем утверждении? Где Шкловский проводит границу между друзьями и врагами – ведь это, по Шмитту, sine qua non понятия политического? Здесь нужно подчеркнуть, что для Шкловского понятие быта охватывало не только физическую реальность, которую мы принимаем за само собой разумеющееся и на которую не обращаем никакого внимания, но и старые художественные формы, автоматизировавшиеся из-за чрезмерного использования и ставшие слишком привычными для аудитории. Это, в частности, относится к произведениям классиков, которые «покрылись для нас» «стеклянной броней привычности», которые «мы слишком хорошо помним» и поэтому «их уже не переживаем» [Шкловский, 1990: 38]. Но если внуки зевают над художественным творчеством дедов, то дети бунтуют против произведений отцов. Русскую словесность можно оживить только одним способом, заявляют Шкловский и его сподвижники, – заменить футуристической поэтикой отживший канон символистов. Счеты с ним Шкловский свел в рецензии на поэму Маяковского «Облако в штанах» (1915). Шкловский выражается без обиняков: «прежняя русская литература» для него – это «литература бессильных людей», которые «ни от чего не отказывались, ничего не смели разрушить, не замечая, что искусства разных веков противоречивы и взаимно отрицают друг друга». С приходом футуризма настал конец эстетическому либерализму поколения символистов: «Кажется, наступает великое время. Рождается новая красота». «Мы стоим у ваших ворот, – грозит он старикам, – и кричим „разрушим, разрушим“» [Там же: 41–42, 45].

Поэт-футурист, в соответствии с моей аналогией, подобен шмиттовскому «суверену», поскольку «суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» [Шмитт, 2000: 15] – то есть об «исключении» из правил. Беспокоясь о когнитивной компетенции своего народа[20], ослабленной, как ему представляется, механическим повторением художественных форм, поэт-футурист произвольно приостанавливает правила игры и утверждает новый набор поэтических норм, способных заново остранить быт. Эти новые нормы выдвигаются (по крайней мере, Шкловским) как более легитимные, чем символистские, благодаря их экстраэстетическим полномочиям: они подчиняются универсальным языковым и психологическим законам[21]. Приняв это все во внимание, трудно не согласиться с тем, что футуристическая революция весьма напоминает государственный переворот. Она разрушает искусство во имя его спасения.

Однако так можно охарактеризовать не только переход от символизма к футуризму. Согласно Шкловскому, вся история литературы представляет собой серию переворотов. Напомню его многократно цитировавшееся емкое определение художественной генеалогии: «По закону, установленному, как я знаю, впервые мной, в истории искусств, наследование происходит не от отца к сыну, а от дяди к племяннику» [Шкловский, 1923(а): 27; ср. 1990: 121]. Хотя здесь речь не о политическом перевороте, намек на него содержится в подтексте, на который трудно не обратить внимания. Остановлюсь на этом подробнее.

Вполне возможно, что Шкловский был прав, отстаивая свой приоритет в том, что касается истории искусств. Но если не он сам, то уж некоторые из его читателей точно должны были заметить, что этот «закон» применительно к общей истории уже сформулировал Карл Маркс в знаменитом первом абзаце «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта». История повторяется, говорит он вслед за Гегелем, но странным, карикатурным образом, «первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса», вместо исторической фигуры на сцену выходит ее пародия – «племянник вместо дяди» [Маркс, 1957: 119]. Означенным дядей был не кто иной, как Наполеон Бонапарт, а племянником – Луи-Наполеон, который 10 декабря 1848 года был избран президентом Французской республики, одержав убедительную победу по результатам всенародного голосования. Однако последствия этого события, как Маркс прозорливо предсказывал в «Классовой борьбе во Франции с 1848 по 1850 г.», не имели ничего общего с первоначальными обещаниями. Победа Луи-Наполеона не только не ознаменовала собой роста республиканизма, но и оказалась первым шагом на пути к реставрации монархии: «Первый день применения конституции был последним днем господства Конституанты. В глубине избирательной урны лежал ее смертный приговор. Она искала „сына своей матери“, а нашла „племянника своего дяди“» [Маркс, 1956: 42].

Но почему же Маркс говорит о матери Луи-Наполеона, а не о его отце? Загадочное Марксово замечание, как нередко бывает с бестактными замечаниями о чьей-либо матери, – это фривольный намек, абсолютно прозрачный для современников. Он связан с популярной в те времена сплетней о том, что отцом «маленького Наполеона» (прозвище, придуманное для Луи Виктором Гюго) был не Луи Бонапарт, родной брат Наполеона I, а голландский адмирал Верюэль и, следовательно, Луи-Наполеон не имел никакого отношения к дому Бонапартов. Ближе к концу «Восемнадцатого брюмера» Маркс шутит, что «некто выда<ет> себя за <Наполеона> только потому, что» «носит имя Наполеон» «на основании статьи Code Napoléon [Кодекса Наполеона]: “la recherché de la paternité est interdite“ [„установление отцовства запрещается“]» [Маркс, 1957: 208]. Как бы то ни было, имперская мантия мнимого дяди оказалась привлекательней «матрилинеального» президентства[22]. В 47-ю годовщину коронации Наполеона – 2 декабря 1851 года – Луи-Наполеон организовал политический переворот и был провозглашен императором Наполеоном III.

Прежде чем обратиться к своему третьему заглавному персонажу, Карлу Попперу, отмечу еще одну точку соприкосновения между немецким правоведом и русским критиком – религиозный аспект их теорий. Такой поворот дел вряд ли вызовет удивление в случае Шмитта, который повсеместно считается представителем католического консерватизма. Насколько этот ярлык уместен, можно спорить (см., например: [Howse, 1998: 63–65]), однако метафизические основы теории Шмитта вряд ли вызовут у кого-то сомнение. Они станут очевидными, если открыть, например, начало третьей главы «Политической теологии»: «Все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия не только по своему историческому развитию… но и в их систематической структуре». И, разъясняя заглавие своей книги, автор продолжает: «Чрезвычайное положение имеет для юриспруденции значение, аналогичное значению чуда для теологии» [Шмитт, 2000: 57]. Подобно тому как Господь через чудо – и подчас совершенно вопреки нашим мирским ожиданиям – являет нам свое бытие, так и «всевластный законодатель», принимая решение о чрезвычайном положении (исключении), подтверждает существование прав(ил)а.

Но какое же место в этой схеме занимает Шкловский – автор, не проявляющий в своих работах практически никакого интереса к вопросам веры? Даже если не соглашаться с представлением о том, что у него «концепция литературы… граничит с мистикой» [Robinson, 2008: 112], очевидно, что Шкловский как теоретик и писатель «очень любит религиозные аллюзии» [Bogdanov, 2005: 50] и, в частности, отсылки к библейским чудесам. Проиллюстрирую художественное освоение этого топоса в ранних статьях Шкловского одним примером. В рецензии на Маяковского мы находим ничем вроде бы не примечательную отсылку к «Силоамской купели» [Шкловский, 1990: 42]. Это водоем, возле которого Иисус вернул зрение слепому. Сказав: «иди, умыйся въ купѣли Силоамстѣ» («пойди, умойся в купальне Силоамской»), Христос исцелил его. «Он пошел и умылся, и пришел зрячим» [Иоан. 9: 2–7]. При первом взгляде эту аллюзию можно воспринять в рамках уже упоминавшейся полярной оппозиции «узнавание vs ви´дение», с помощью которой Шкловский отграничивал не-искусство от искусства.

Более пристальный взгляд на библейскую аллюзию Шкловского и контекст, в котором она употреблена, обнаружит, что это не тот водоем и чудо тоже не то: на самом деле имеется в виду исцеление Иисусом хромого у купальни Вифезда. Насмехаясь над избитой образностью символистов, Шкловский обращается к Новому Завету: «В сотый, в тысячный раз восстановлялись образы, но ведь только первый вошедший по возмущению воды в Силоамскую купель получал исцеление» [Шкловский, 1990: 42]. В действительности сказанное относится к увечному, который желал исцелиться лечебной водой из купели Вифезда после того, как ангел сходил туда и «возмущал воду», ибо «кто первый входил <в купель> по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью». Увы, из-за своего увечья бедняга все время запаздывал и его всегда опережали другие. Иисус же сказал ему: «востани, возми одръ твой, и ходи» («встань, возьми постель твою и ходи») [Иоан. 5: 4–8], что, разумеется, возымело действие, и хромой начал ходить. Можно только догадываться, двигало ли Шкловским желание остранить сакральный текст или он просто запамятовал. Так или иначе, эта неточность показывает, что Шкловский был неплохо знаком с чудесными Христовыми деяниями, сколь бы случайным ни было для него это знакомство[23].

Это подводит нас к главному библейскому чуду, отсылку к которому содержит само заглавие программного сочинения Шкловского – «Воскрешение слова»[24]. «Аналогия с воскрешением Христа» уже была отмечена как «очевидная (Слово стало плотью и умерло)» [Bogdanov, 2005: 50]. Однако это не единственно возможное прочтение новозаветной аллюзии в заглавии формалистического манифеста. Приведенные выше слова Иисуса, обращенные к хромому, вызывают в памяти другое его повеление, имевшее столь же сверхъестественный перлокутивный эффект: слова «отроковице, востани» («девица! встань») [Лука 8: 54], обращенные к умершей дочери равви Иаира. Иными словами, Иисус был не единственным воскресшим в Священном Писании. Некоторых он вернул к жизни сам. С этой точки зрения страстный рассказ Шкловского об умершем и оживленном Слове представляется адаптацией истории о Лазаре из Вифании с поэтом-футуристом в главной роли (in figura Christi), разрушающим привычные языковые нормы – источник его «божественной» силы и власти[25]. «Я не верю в чудо, – так (надев по случаю костюм искусствоведа) протестует Шкловский против татлинских контррельефов, претендующих на создание нового осязаемого мира, – оттого я не художник» [Шкловский, 1923(б): 107]. Любопытно узнать: вот если бы он стал художником (а, судя по его беллетристике, мог бы), у него бы действительно не было другого выбора, кроме как взять и поверить?

Теперь самое время добавить в мою гремучую смесь последний ингредиент – труды австрийского философа науки Карла Поппера. Если со Шмиттом Шкловского, насколько мне известно, не сопоставлял никто, то параллель между Шкловским и Поппером уже проводилась раньше (см. примеч. 2). В известном эссе «История литературы как провокация литературоведения» Ханс-Роберт Яусс обратил внимание на то обстоятельство, что оба указанных мыслителя приписывали положительную ценность отрицательному опыту несбывшихся ожиданий. При сборе донаучной и научной информации мы прежде всего, цитирует Яусс Поппера, учимся на ошибках, подобно «слепому, который узнает о существовании препятствия, только когда наталкивается на него. Благодаря фальсификации наших предположений мы действительно обретаем контакт с „действительностью“. Опровержение наших заблуждений есть позитивный опыт, который мы приобретаем из действительности». Подобным же образом литература, которая, по Шкловскому, посредством «новой формы» «помогает разрушить автоматизм повседневного восприятия», «может обеспечивать также и новое восприятие благодаря тому, что предварительно оформляет содержание опыта, который впервые „появляется на свет“ в литературной форме» [Яусс, 1995: 79–80]. Попробую развить это беглое наблюдение.

Подобно Шкловскому и Шмитту, эпистемолог Поппер был озабочен четким определением своей области знания. В начале 1930-х годов он формулировал свою задачу так: «Теория познания должна установить строгий и универсально применимый критерий, позволяющий отграничивать высказывания эмпирических наук от метафизических утверждений („критерий демаркации“)». А «проблема демаркации», продолжает Поппер, «может быть со всем основанием названа» одной из «двух фундаментальных проблем теории познания» [Popper, 2010: 4; ср. Поппер, 1983: 54–55]. Прежде чем мы обратимся ко второй фундаментальной проблеме, отмечу, что логика Поппера дизъюнктивна. Высказывание не может быть отчасти научным подобно тому, как женщина не может быть немножко беременной. Каков же строгий и абсолютный критерий, отграничивающий лженауку от подлинной науки? Чтобы объяснить это, нужно прежде сказать несколько слов об интеллектуальном контексте, на фоне которого развивал свои идеи Поппер.

В своей автобиографической книге Поппер охарактеризовал свои ранние философские искания как полемику с «махианскими позитивистами и витгенштейнианцами Венского кружка» [Popper, 1992: 80]. Поппер поддерживал их радикальный эмпиризм, но считал эпистемологическую перспективу позитивизма в целом искаженной из-за одного предрассудка. Этот предрассудок и составлял вторую из вышеупомянутых фундаментальных проблем теории познания – проблему индукции. В своей краткой статье я не могу в полной мере отдать должное попперовской многосторонней критике этого метода, заключающегося в движении от частного к общему, универсальному. Для моих сопоставлений важно подчеркнуть, что Поппер считал «все теории индукции» основанными на одной и той же доктрине, которую он называет «доктриной первенства повторений» [Popper, 2005: 440]. В отличие от Шкловского и Шмитта, Поппер проводил различие между «логическим» и «психологическим» вариантами доктрины: согласно первой, повторения «предоставляют некое обоснование для признания закона универсальным», а согласно последней, они «вызывают и возбуждают в нас… ожидания и представления» [Ibid.]. Однако, подобно двум другим мыслителям, Поппер рассматривал повторение как явление непродуктивное и не имеющее никакой ценности. Еще в конце 1920-х годов Поппер заявлял, что оно не «порождает ничего нового; напротив, повторение может лишь привести что-либо к исчезновению (ускорение процесса); привычка и практика лишь устраняют обходные пути для процесса реакции, выравнивая его. Итак, ничто не появляется на свет благодаря повторению. Возрастающую быстроту реакции не следует принимать за ее постепенное возникновение заново (natura facit saltus)» [Popper, 2010: 33].

Некоторые возражения Поппера против основанной на повторении индукции могут показаться знакомыми. Мысль Поппера о том, что ученые – это не просто пассивные регистраторы каких-то априорно существовавших повторов, разворачивающихся перед их глазами, но активные участники процесса познания, налагающие с некоторой точки зрения определенные схемы на исследуемые разнородные явления [Popper, 2005: 440–442], напоминает шмиттовскую критику кельзеновской «чистой теории права», которая низводит «судей до положения простых автоматов, распределяющих право механически, без интеллектуальной рефлексии или активного содействия» [McCormick, 1997: 207]. Прочие контраргументы можно рассматривать как возобновление старых философских споров вроде юмовского логического анализа индукции, демонстрирующего, что индуктивное доказательство либо вообще не является доказательством, либо ведет к бесконечной регрессии [Popper, 2010: 39–48; ср. Поппер, 1983: 46–50].

Цель Поппера, однако, – не простая дискредитация восходящего к Бэкону и Ньютону представления о том, что индукция – это единственный вид логики, присущий научному исследованию. Поппер стремится разработать альтернативную теорию знания, которая обошла бы затруднения, возникающие при обобщении «снизу вверх», исходя из чисто дедуктивных предпосылок. С этой новой точки зрения научная практика есть направленный «сверху вниз» процесс, который начинается не с фактических наблюдений, а с выдвижения гипотез большей или меньшей предположительности. Индуктивист удивится: как общие высказывания о реальности, порождаемые столь произвольным образом, могут соответствовать действительному положению вещей? Вот тут-то мы и подошли к самой сути. Никак не могут, отвечает Поппер; более того, это не имеет первостепенного значения. Отличие науки от метафизики, полагает он, заключается не в том, что наука устанавливает вечные истины; оно заключается в том, что, осознавая собственную погрешимость, наука только выигрывает от ошибок, которым она неизбежно подвержена. Согласно Попперу, значение метода проб и ошибок для роста человеческого знания трудно переоценить. Если никакое повторение эксперимента с какой бы то ни было частотой не верифицирует универсальный закон, ибо в следующий раз результаты не будут с логической неизбежностью теми же самыми, то один-единственный негативный результат, единственный контрпример опровергнет его навсегда. Таким образом, отличительным признаком «эмпирических научных высказываний или систем высказываний» является, согласно Попперу, «принцип фальсифицируемости» [Popper, 2010: 460; ср. Поппер, 1983: 62–65] – то, что соответствующая гипотеза опровержима опытом.

С точки зрения фаллибилизма (принципа погрешимости знания) наилучшей стратегией ученого, пишет исследователь попперовской эпистемологии, будет «стремление к созданию таких теорий, которые имеют высокую степень фальсифицируемости, которые, таким образом, будут с наибольшей вероятностью отвергнуты, если окажутся ложными, и которые обещают оказаться истинными, если выдержат проверки» [Там же: 35]. Однако, чтобы удовлетворять этим условиям, теория должна казаться неправдоподобной, сомнительной, то есть она должна «потенциально во многих отношениях не соответствовать опыту» [O’Hear, 1980: 25]. Этот поворот удивительным (или, наоборот, предсказуемым) образом сближает науку в интерпретации Поппера с эстетикой в интерпретации Шкловского. Благодаря их противоинстинктивной природе объяснительные гипотезы попперовской науки нарушают общеустановленную картину действительности и остраняют привычное. Если объяснение в общепринятом смысле этого термина означает «сведéние неизвестного к известному», то Поппер, по характеристике Роберты Корви, «предпочитает говорить о научном объяснении как сведéнии известного к неизвестному» [Corvi, 1997: 126]. А бесконечная война на истощение между конфликтующими, заведомо врéменными теориями еще больше подрывает косный взгляд на реальность как на нечто готовое и устоявшееся. «Величие и красота науки, – говорит сам Поппер о ее творческом потенциале, – состоят и в том, что благодаря нашим собственным критическим исследованиям мы можем узнать, сколь кардинально мир отличается от всего, что мы могли себе вообразить, – до тех пор, пока наше воображение не будет возбуждено опровержением наших же предшествующих теорий. Кажется, нет никаких оснований полагать, что этот процесс когда-нибудь завершится» [Popper, 2005: 452].

Здесь можно поставить точку в кратком изложении попперовской философии науки, представляющем собой резюме его первых работ, датируемых концом 1920-х – началом 1930-х годов. Единственной моей целью было более подробное обоснование проницательной догадки Яусса об интеллектуальной близости эпистемологии Поппера к эстетике Шкловского. Их сходство обусловлено общим представлением об обманутом ожидании, которое, несомненно, занимает центральное место в теориях Шкловского, Поппера и Шмитта. Но в заключение мне хотелось бы указать на еще одну общую для всех троих и гораздо менее очевидную черту. Я имею в виду категорию чуда, к которой, как мы видели, Шмитт апеллирует открыто, а Шкловский – посредством библейских аллюзий. Можно ли сравнить с чудом понятие «фальсификации», которое, подобно художественному «остранению» и правовому «исключению», предполагает необходимость отбросить наши эмпирические презумпции? Учитывая репутацию Поппера, повсеместно считающегося «критическим рационалистом», эта идея звучит фантастически. Однако именно по этой причине, как сказал бы сам австрийский философ, нам следует приглядеться к ней повнимательней.

С самого начала своей интеллектуальной карьеры Поппер непреклонно придерживался противопоставления между «сингулярными эмпирическими высказываниями», с одной стороны, и «естественнонаучными законами, теориями и универсальными эмпирическими высказываниями», с другой. Последние «составляют дедуктивные основания для дедукции предсказаний, то есть дедукции сингулярных эмпирических высказываний, истинность или ложность которых может быть выяснена посредством опыта» [Popper, 2010: 9]. Приведу пример: существует сформулированный Ньютоном теоретически закон всемирного тяготения, на основании которого я могу образовать сингулярное эмпирическое высказывание, предсказывающее, что если я отпущу очки, которые я держу сейчас в руках, то они упадут. И я легко могу проверить столь тривиальную гипотезу. В противоположность этому, «естественно-научные законы и теории обладают логическими свойствами… которые должны иметь дедуктивные основания, в том случае, если они могут быть проверены не непосредственно, но только опосредованно через свои следствия: они… эмпирически фальсифицируемы, а не верифицируемы. Хотя они не могут быть обоснованы индуктивно, они всегда могут… быть окончательно опровергнуты опытом» [Ibid.; ср. Поппер, 1983: 46 и сл.]. Таким образом, если «принцип фальсифицируемости» служит критерием научности всех эмпирических высказываний, то для того, чтобы теория Ньютона приобрела этот статус, должна иметься хотя бы минимальная возможность, что, когда я разожму руки, очки повиснут в воздухе или даже взлетят вверх. Но если я когда-нибудь столкнусь с таким сверхъестественным событием, то буду несказанно удивлен, ибо – алилуйя! – стану свидетелем чуда. Позволю себе закончить статью вопросом: следует ли из этого, что поиск научного знания основан, согласно Попперу, на существовании чудес?

Авторизованный перевод с английского И. Пильщикова

Библиография

Бузаджи Д. М. «Остранение» в аспекте сопоставительной стилистики и его передача в переводе (на материале английского и русского языков): Автореф. дис. канд. филол. наук. М., 2007.

Гинзбург К. Остранение: Предыстория одного литературного приема // НЛО. 2006. № 80. С. 9–29.

Зенкин С. Открытие «быта» русскими формалистами // Лотмановский сборник 3. М., 2004. С. 806–821.

Лифшиц Б. Полутораглазый стрелец: Воспоминания. М., 1991.

Маркс К. Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. М., 1956. Т. 7. С. 5–110.

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. М., 1957. Т. 8. С. 115–217.

Парамонов Б. Формализм: метод или мировоззрение? // НЛО. 1996. № 14. С. 35–52.

Поппер К. Логика и рост научного знания: Избранные работы. М., 1983.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Шкловский В. Литература и кинематограф. Берлин, 1923(а).

Шкловский В. Ход коня: Книга статей. М.; Берлин: Геликон, 1923(б).

Шкловский В. Третья фабрика. М., 1926.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 37–67.

Шмитт К. Политическая теология. М., 2000.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996.

Якобсон Р. О поколении, растратившем своих поэтов // Смерть Владимира Маяковского. Берлин, 1931. С. 7–45.

Яусс Х. – Р. История литературы как провокация литературоведения // НЛО. 1995. № 12. С. 34–84.

Bogdanov A. Ostranenie, Kenosis, and Dialogue: The Metaphysics of Formalism according to Shklovsky // The Slavic and East European Journal. 2005. Vol. 49. № 1. P. 48–62.

Bürger P. Carl Schmitt oder die Fundierung der Politik auf Ästhetik // Zerstörung, Rettung des Mythos durch Licht / Hrsg. von C. Bürger. Frankfurt am Main, 1986. S. 170–176.

Caldwell P. C. Popular Sovereignty and the Crisis of German Constitutional Law: The Theory and Practice of Weimar Constitutionalism. Durham, NC: Duke University Press, 1997.

Corvi R. An Introduction to the Thought of Karl Popper. London, 1997.

Crawford L. Viktor Shklovskij: Différance in Defamiliarization // Comparative Literature. 1984. Vol. 36. № 3. P. 209–219.

Curtis J. M. Bergson and Russian Formalism // Comparative Literature. 1976. Vol. 28. № 2. P. 109–121.

Derrida J. Déclarations d’Indépendance // Derrida J. Otobiographies: L’enseignement de Nietzsche et la politique du nom propre. Paris, 1984. P. 13–32.

Holmes S. The Anatomy of Antiliberalism. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993.

Hollinger V. (Re)reading Queerly: Science Fiction, Feminism, and the Defamiliarization of Gender // Science Fiction Studies. 1999. Vol. 26. № 1. P. 197–215.

Howse R. From Legitimacy to Dictatorship – and Back Again: Leo Strauss’ Critique of the Anti-Liberalism of Carl Schmitt // Law as Politics: Carl Schmitt’s Critique of Liberalism. Durham, NC: Duke University Press, 1998. P. 56–90.

Kujundžić D. The Returns of History: Russian Nietzcheans after Modernity. Albany: SUNY Press, 1997.

McCormick J. P. Carl Schmitt’s Critique of Liberalism: Against Politics as Technology. Cambridge, 1997.

Oever A. van den [ed.]. Ostrannenie: On “Strangeness” and the Moving Image. The History, Reception, and Relevance of a Concept. Amsterdam, 2010.

O’Hear A. Karl Popper. London, 1980.

Popper K. Unended Quest: An Intellectual Biography. London, 1992.

Popper K. The Logic of Scientific Discovery. London, 2005.

Popper K. Die beiden Grundprobleme der Erkenntnistheorie. 3. Aufl. Tübingen, 2010.

Robinson D. Estrangement and Somatics in Literature: Tolstoy, Shklovsky, Brecht. Baltimore: Johns Hopkins Press, 2008.

Rasch W. Judgment: The Emergence of Legal Norms // Cultural Critique. 2004. Vol. 57. P. 93–103.

Salter M. G. Carl Schmitt: Law as Politics, Ideology and Strategic Myth. Abingdon, 2012.

Scheurman W. E. Between the Norm and the Exception: The Frankfurt School and the Rule of Law. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 1994.

Schmitt C. Die Diktatur: von den Anfängen des modernen Souveränitätsgedankens bis zum proletarischen Klassenkampf. München, 1928.

Sternberg M. Telling in Time (III): Chronology, Estrangement and Stories of Literary History // Poetics Today. 2006. Vol. 27. № 4. P. 125–235.

Tihanov G. The Politics of Estrangement: The Case of Early Shklovsky // Poetics Today. 2005. Vol. 26. № 4. P. 665–696.

Wolin R. Carl Schmitt: The Conservative Revolutionary Habitus and the Aesthetics of Horror // Political Theory. 1992. Vol. 20. № 3. P. 424–447.

Энергетические интуиции русского формализма

Сергей Зенкин

Идея энергии в теоретических текстах Опояза очевидна, но мало изучена. Она логически вытекает из таких центральных понятий формализма, как «динамическая форма» или «доминанта» (где есть сила и господство, там должен быть и некоторый энергетический потенциал), и, возможно, именно поэтому недооценивается в исследованиях формалистической теории, не выделяется как специальный объект анализа[26]. Между тем такой анализ поможет уточнить не только генеалогию русского формализма, но и специфику его концептуального предмета и даже историческую специфику его научного мышления. При этом необходимо иметь в виду, что данная идея была мало эксплицирована самими формалистами, чаще всего она встречается у них не в виде ясных понятий и дефиниций, а в виде энергетических интуиций, продуктивных метафор.

Начнем с нескольких примеров. В знаменитой, не раз обсуждавшейся фразе из статьи Шкловского «Искусство как прием»: «…искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве неважно» [Шкловский, 1929: 13], – нетрудно распознать точные эквиваленты греческих слов energeia (деланье) и ergon (сделанное), поставленных в концептуальную оппозицию Гумбольдтом и дошедших до Шкловского, по всей вероятности, через «Мысль и язык» (1862) Потебни[27]. Более шестидесяти лет спустя тот же Шкловский озаглавил свою последнюю книгу «Энергия заблуждения» (1981), трактуя заглавное понятие, взятое из переписки Льва Толстого, как «энергию проб, попыток, энергию исследования», «поиск истины в романе» [Шкловский, 1983: 335].

Борис Томашевский на упреки в том, что формальный метод уклоняется от определения литературы, возражает симптоматичным сравнением: «Можно не знать, что такое электричество, и изучать его. Да и что значит этот вопрос: „что такое электричество?“ Я бы ответил: „это такое, что если ввернуть электрическую лампочку, то она загорится“» [Томашевский, 1925: 148]. Более или менее произвольная объяснительная метафора, пришедшая на ум Томашевскому, – это метафора энергетическая, предполагающая перетекание и трансформацию энергии (из электричества в тепло и свет).

Четвертый пример – из статьи Юрия Тынянова «Пушкин», где речь идет о функции отступлений в поэме «Руслан и Людмила»:

Сила отступлений была в переключении из плана в план. Выступало значение этих «отступлений» не как самих по себе, не статическое, а значение их энергетическое: переключение, перенесение из одного плана в другой, само по себе двигало [Тынянов, 1968: 138].

Два последних примера отличаются от двух примеров из Шкловского (второй из которых, строго говоря, выходит за рамки формализма). У Шкловского «энергия» понимается в весьма общем смысле, просто как движение, процессуальность, работа, «живая сила»[28] – хотя даже в таком значении она оттеняет и заставляет уточнить характерные для раннего Шкловского статично-«вещественные» метафоры словесности («слово – вещь» и т. п.) [Шкловский, 1929: 5][29]. Однако русские формалисты – о чем напоминают примеры из Томашевского и Тынянова – имели в своем распоряжении и более специфическое, более современное понимание энергии, выработанное в естественных науках. Для этих наук энергия характеризует не просто движение, и даже не просто количественно измеримое движение, но движение преобразуемое (ср. у Тынянова «переключение, перенесение из одного плана в другой»). Оно может, парадоксальным образом, останавливаться, фиксироваться в неподвижных телах (например, помещенных в магнитном или гравитационном поле), переноситься с одного тела на другое, сосредоточиваться и рассеиваться, переходить из одной формы в другую (механическая энергия – в тепло, химическая – в электрическую и т. д.). Такое естественно-научное понятие энергии сходно с экономическим понятием капитала, выработанным в одну эпоху с ним: как и энергия, капитал может концентрироваться (копиться) и рассеиваться (растрачиваться), перемещаться, овеществляться в материальных ценностях, виртуализироваться в деньгах и ценных бумагах, динамизироваться в преобразовательном труде и т. д.[30]

В конце XIX – начале XX века идея энергии толковалась на все лады в различных науках, и нобелевский лауреат по химии Вильгельм Оствальд (кстати, выходец из российской Прибалтики) даже пытался дать единое энергетическое объяснение всем природным и общественным процессам, включая нравственные [Оствальд, 1903]. Об энергии шла речь в психологии (Герберт Спенсер), в психоанализе (Зигмунд Фрейд), в социологии (Эмиль Дюркгейм, Марсель Мосс). Среди русских ученых, работавших параллельно с теоретиками Опояза и применявших энергетические идеи, выделяются физиолог Алексей Ухтомский, по-своему разрабатывавший (не только собственно в физиологии, но и в психологии и этике) понятие доминанты[31], и психолог Лев Выготский, продолжавший размышления формалистов о художественной форме и усматривавший ее катартический эффект «в бурной и взрывной трате сил, в расходе души, в разряде энергии» [Выготский, 1986: 313]. По-видимому, не все из этих авторов были непосредственно известны русским литературоведам-формалистам, однако целый ряд идей и концепций, выработанных в лоне Опояза, соприкасаются с энергетическими теориями.

На простейшем уровне энергию в литературе можно понимать как чисто физиологическую энергию дыхания, затрачиваемую на произнесение текста. Понятно, что такая характеристика более актуальна для стихов, предполагающих устное чтение: «Задача ритма – не соблюдение фиктивных пеонов, а распределение экспираторной энергии в пределах единой волны – стиха»[32]. В данной формулировке Борис Томашевский стремится заменить дискретную структуру стиха («метр») континуально-энергетической схемой «волны» («ритм»).

На уровне более сложном и абстрактном физиологическая энергия заменяется психической, и именно ею оперирует Тынянов, когда в «Литературном факте» описывает жанровую специфику поэмы или романа через их величину, различая «пространственную» форму текста (связанную с внешне измеримым расходом энергии) и собственно «энергетическую» (зависящую от энергии внутренней, психической и характеризующую отдельные элементы, приемы текста):

Отличительной чертой, которая нужна для сохранения жанра, будет в данном случае величина.

Понятие «величины» есть вначале энергетическое: мы склонны называть «большою формою» ту, на конструирование которой затрачиваем больше энергии. «Большая форма», поэма может быть дана на малом количестве стихов (ср. «Кавказский пленник» Пушкина). Пространственно «большая форма» бывает результатом энергетической. Но и она в некоторые исторические периоды определяет законы конструкции. Роман отличен от новеллы тем, что он – большая форма. «Поэма» от просто «стихотворения» – тем же. Расчет на большую форму не тот, что на малую, каждая деталь, каждый стилистический прием в зависимости от величины конструкции имеет разную функцию, обладает разной силой, на него ложится разная нагрузка [Тынянов, 1977: 256; курсив автора].

В таком энергетическом смысле следует понимать и встречающееся у формалистов выражение «словесная масса» (Тынянов: невербальные выразительные элементы в тексте, например графика, суть «эквиваленты слова в том смысле, что, окруженные словесными массами, они сами несут известные словесные функции») [Там же: 316][33]. Русские формалисты изучали литературу и кино – два временных искусства, не затрагивая искусства пространственные и даже подчеркивая их чуждость литературе, как Тынянов в только что процитированной статье «Иллюстрации». В этом их метод отличался от западного формализма, переносившего в литературу статично-пространственные модели живописи или архитектуры. Для теоретиков Опояза не имело смысла говорить, как Оскар Вальцель, об «облике», «гештальте» литературного произведения (ср. название его книги «Gehalt und Gestalt in Kunstwerk des Dichters», 1925); любые «массы» и большие и малые формы существуют не в виде симультанно ощущаемых объектов, а только темпорально, как энергетические процессы их построения/восприятия.

Наиболее сознательное, а также и хронологически самое раннее обращение формалистов к вопросу об энергии – это спор Шкловского (в статье «Искусство как прием») с теорией «экономии творческих сил» [Шкловский, 1929: 10]. Энергия трактуется здесь по аналогии с капиталом: ее можно «экономить» или «тратить», и Шкловский при описании художественного переживания отдает предпочтение второму процессу. В отличие от катартического рассеяния, о котором несколько позднее будет писать Выготский (а еще позднее – далекая, но оправданная параллель – Жорж Батай в своей теории жертвенной траты), Шкловский описывает энергетическую трату не как взрыв, а как размеренную, растянутую во времени работу: по модели машины, а не бомбы или петарды. Отсюда схема «ступенчатого построения», разрабатываемая в ряде его ранних статей. Если понимать ее в статично-структурном смысле, то ступенчатое построение – это просто повтор, циклизация, ритмическое деление текста на более или менее эквивалентные отрезки. В конце статьи Шкловский непосредственно подходит к «вопросам ритма» и даже дает обещание, так и оставшееся невыполненным: «им будет посвящена особая книга» [Там же: 23]. Однако формальный метод изучает не структуры, а приемы[34], для него важно не само по себе «построение», а его восприятие как временное, процессуальное «развертывание». И поэтому ступенчатое построение наполняется у Шкловского энергетическим содержанием: это «торможение» или «задержание» (понятия психологии и психоанализа – ср., например, «Остроумие…» Фрейда), когда реципиенту приходится преодолевать сопротивление текста, тратить психическую энергию, которая то накапливается, задерживается на одной «ступени», то разряжается при переходе к следующей. На тематическом уровне тот же механизм обеспечивается двумя конструктивными элементами, вновь и вновь упоминаемыми в ранних статьях Шкловского, – тайной и эротикой (которые могут сочетаться вместе в эротических загадках). Нечто скрытое с трудом выходит наружу, прорывая завесу сопротивления и высвобождая, в соответствии с теорией Фрейда, психическую энергию, связанную с сексуальным возбуждением или же простым любопытством читателя. Шкловский даже намечает графический образ такого процесса:

…мы приходим к определению поэзии, как речи заторможенной, кривой. Поэтическая речь – речь-построение. Проза же – речь обычная, экономическая, легкая, правильная… [Там же: 22].

«Кривая» речь – это, по-видимому, речь извилистая, идущая к цели окольной дорогой[35], как повествование в «Тристраме Шенди» Стерна, эмблемой которого служит знаменитая кривая линия, нарисованная самим английским писателем[36]. Эта кривая, более сложная, чем элементарная схема «хода коня», которым пользовался Шкловский в другом случае, есть не что иное, как график неправильного колебания, то есть типичного энергетического процесса, при котором (если говорить о механических колебаниях) кинетическая энергия переходит в потенциальную и наоборот.

Схема колебательного процесса вообще не раз встречается в размышлениях формалистов. Один из самых знаменитых случаев ее применения – идея «колеблющихся признаков значения» в стихе, которую высказывает Тынянов в «Проблеме стихотворного языка». Генеалогический анализ обнаруживает корни этой идеи в психологии Гербарта и Вундта [Светликова, 2005: 119–120] и заставляет понимать ее опять-таки не в статичном, а в процессуальном смысле: имеет место не просто неопределенность семантических признаков, а развивающаяся во времени восприятия смена одного признака, одного «плана» другим; на первое место выступает то главный, то второстепенный признак, как при колебаниях пружины, маятника и т. п. Природа этих признаков определена у Тынянова довольно смутно. На протяжении одной главки «Проблемы стихотворного языка» он то заявляет, что «особую важность при рассмотрении вопроса о колеблющихся признаках, выступающих в слове, приобретает лексическая окрашенность слова» [Тынянов, 2002: 80] – то есть, в современных терминах, стилистическая коннотация слова, например архаическая или жаргонная; то делает оговорку, что «лексическая характеристика слова является его постоянным второстепенным признаком, который не следует смешивать с неустойчивыми, колеблющимися признаками» [Там же: 84]. По-видимому, он хочет сказать, что «колеблющимися признаками» бывают только окказиональные, а не кодифицированные коннотации и в этом смысле к ним не относятся, скажем, кодифицированные архаизмы русской классической оды[37]. Во всяком случае, колебания, о которых идет речь, реально происходят в психике реципиента, они образуют временной «ряд», извилистую «эмоциональную линию», и художественному эффекту вредит все то, что подавляет этот процесс, выпрямляет линию, – например, статично-однозначная определенность иллюстраций:

Вместо колеблющейся эмоциональной линии героя, вместо динамической конкретности, получавшейся в сложном итоге героя, перед Пушкиным оказалась какая-то другая, самозваная конкретность… [Тынянов, 1977: 314][38].

Описание «динамической формы» художественного текста у Тынянова вообще метафорично, и его метафоры заслуживают внимательного, буквального прочтения. Если тыняновские «единство и теснота стихового ряда» восходят к вундтовским «единству и тесноте апперцепции» [Светликова, 2005: 109] и в этом конфликтном единстве разные значения сталкиваются и теснят друг друга, стремясь остаться в ограниченном «светлом поле сознания» [Там же: 116, 119, 122–123], то перед нами процесс, который в термодинамике называют адиабатическим: в сжатом, стесненном веществе (газе) повышается температура, то есть интенсифицируется движение образующих его частиц. Сходную энергетическую модель применял Эмиль Дюркгейм в «Элементарных формах религиозной жизни» (1912), обосновывая понятие социальной энергии, выделяющейся при концентрации людей в одном месте – на религиозной церемонии, в воинском строю, в зале революционного Конвента и т. д. В ситуации «кипения», особо интенсивной коммуникации (ср. взаимовлияние слов в «тесном» стиховом ряду), люди начинают выказывать качества, мало свойственные им в обычной жизни (смелость, самоотверженность, нередко и жестокость); примерно так же «ведут себя» и слова, оказавшиеся в условиях «единства и тесноты» стихового ряда. То же воздействие оказывает на них и стихотворный ритм, активизирующий «колеблющиеся признаки значения»: в ритмически подчеркнутом, выделенном слове «получается как бы избыток метрической энергии» [Тынянов, 2002: 98], причем последняя «сообщается и следующему слову» [Там же: 99], то есть частицы поэтического вещества увеличивают энергию друг друга. Идея динамической формы, искусства как силового преодоления материала уже сама по себе предполагает идею энергии, вкладываемой в эту борьбу, но здесь мы видим более специфический процесс передачи энергии от слова к слову и ее трансформации из «метрического» в «семантическое» состояние.

Схема замкнутого, «единого и тесного» пространства, где сталкиваются и борются между собой энергетически заряженные частицы «вещества», применяется Тыняновым не только на микроуровне стиха, но и на макроуровне жанра и литературы в целом – в теории литературного факта. Мы уже видели, как некоторые жанры определяются их «величиной», энергетической емкостью. Взятый же в целом, жанр описывается в терминах сходных со стихом: его понятие «колеблется» и «достаточным и необходимым условием для единства жанра от эпохи к эпохе являются черты „второстепенные“» [Тынянов, 1977: 256][39]. А литература в целом представляет собой центрально-периферийную конструкцию, где жанры борются за господствующее (центральное) положение, «тесня» друг друга наподобие семантических признаков в стихе:

…текучими здесь оказываются не только границы литературы, ее «периферия», ее пограничные области – нет, дело идет о самом «центре»: не то что в центре литературы движется и эволюционирует одна исконная, преемственная струя, а только по бокам наплывают новые явления, – нет, эти самые новые явления занимают именно самый центр, а центр съезжает в периферию [Там же: 257].

Обращает на себя внимание «энергичная» во всех смыслах слова метафорика Тынянова: перемещения жанров от центра к периферии и обратно описываются не как дискретные пермутации в структуре, но как непрерывные, а то и текучие процессы – «наплывают новые явления», «центр съезжает в периферию» и т. п. В таком контексте и сама литературность, принадлежность того или иного факта к литературе, плохо подводимая под какое-либо концептуальное определение, – «тогда как твердое определение литературы делается все труднее, любой современник укажет вам пальцем, что такое литературный факт» [Там же], – оказывается скорее в одном ряду с электричеством, способным заряжать самые разные тела (вспомним стихийное, неотрефлектированное сравнение литературности с электричеством у Томашевского), или же с сакральностью, качеством, которое, по Дюркгейму, «налагается» извне на ту или иную вещь [Durkheim, 1998: 328] как заряд социальной энергии, вырабатываемой при «кипении» общественного организма.

Здесь, однако, энергетические интуиции формалистов перешагивают через порог, за которым их обоснованность становится более проблематичной. Микротекстуальные и даже макротекстуальные приемы (например, тропы и нарративные конструкции) непосредственно, актуально переживаются конкретными лицами – читателями, актерами, чтецами-декламаторами, наконец самими авторами текстов; это их переживание вполне законно изучать как психологический процесс, и в таком смысле к ним без большого концептуального сдвига применимо понятие психической энергии. Иначе обстоит дело со сверхтекстовыми формами вроде «жанра» или «литературы». В индивидуальном сознании непосредственно переживаются только их частные элементы (отдельные «литературные факты»), тогда как их эволюция имеет место в сознании разве что искусственно конструируемого коллективного субъекта, к которому идея психической энергии приложима лишь метафорически. В отличие от конкретного стиха или текста, эти сверхтекстовые формы обычно никем сознательно не создаются, но складываются спонтанно, и происходящие в них энергетические процессы приходится описывать не по модели машин, а по модели стихийных природных процессов. Оба отличия остаются неотрефлектированными у формалистов.

Опоязовская теория литературной эволюции носит имплицитно энергетический характер, как и другие концепции школы. По словам Шкловского в работе о Розанове, «история литературы двигается вперед по прерывистой переломистой линии» [Шкловский, 1929: 227] – это вариант уже знакомого нам «колебательного графика» [Тынянов, 1977: 256]. Наследование в литературе идет «от дяди к племяннику», со сдвигом в сторону от старшей к младшей линии, «младшая линия врывается на место старшей». Однако, продолжает Шкловский, «побежденная „линия“ не уничтожается, не перестает существовать. Она только сбивается с гребня, уходит вниз гулять под паром и снова может воскреснуть, являясь вечным претендентом на престол» [Шкловский, 1929: 228]. Колебательное движение и борьба за власть, которые Тынянов описывал горизонтально, по оси «центр – периферия», Шкловский описывает вертикально, по оси «гребень – низ»[40]. Красноречива и его сельскохозяйственная метафора: свергнутая на время «старшая линия» «уходит вниз гулять под паром», то есть набираться жизненной силы, биологической энергии, растраченной ею за время господства. В другой статье, «Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля», Шкловский таким же образом определяет сам феномен «художественности» (литературности):

Новая форма является не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старую форму, уже потерявшую свою художественность [Там же: 31].

В этой формулировке «художественность» нужно понимать как сопротивление, которое «остраненная» форма оказывает при чтении, заставляя переживать, а не просто опознавать ее. Но кому, собственно, она его оказывает? Старому, опытному читателю, которому успела надоесть автоматизированная продукция «старшей линии»? Но ведь эмпирически известно, что чаще всего, наоборот, новые формы охотнее принимают молодые поколения, тогда как старшие в основном держатся привычных форм. Волей-неволей приходится объединять эти сменяющие друг друга поколения читателей в искусственный конструкт идеального коллективного читателя, в сознании которого происходит автоматизация и дезавтоматизация форм; но при таком понимании накопление и растрата энергии имеют место уже не в индивидуальной психике, связанной с физиологическими процессами конкретного организма, а в смутном межличностном пространстве, где энергия отрывается от людей и их тел и становится уже не психической, а… литературной, то есть появляется на свет ее новая, невиданная форма.

Еще радикальнее эту мысль сформулировал Эйхенбаум в знаменитом введении к книге «Лермонтов» (1923). Провозгласив предметом истории – даже не истории литературы, а истории вообще – «не движение во времени, а движение как таковое… динамику событий, законы которой действуют не только в пределах условно выбранной эпохи, но повсюду и всегда», он продолжает:

Дело не в простой проекции в прошлое, а в том, чтобы понять историческую актуальность события, определить его роль в развитии исторической энергии, которая, по существу своему, постоянна – не появляется и не исчезает, а потому и действует вне времени [Эйхенбаум, 1987: 143, курсив автора].

Михаил Ямпольский в комментарии к этому пассажу предложил связывать «вневременной» историзм Эйхенбаума с естественной историей [Ямпольский, 2003]; в том же контексте следует понимать и выражение «историческая энергия». Эйхенбаум пытается найти обобщающую, интегральную категорию для описания всех форм человеческого движения – как индивидуальных, так и коллективных, как материальных, так и культурных (литературных); такой крайне обобщенной, сверхвременной категорией оказывается энергия, сходная с энергией природных процессов. Понятно, что такая энергия превосходит личность и личную судьбу человека, и поэтому литературные произведения, в той мере, в какой они тоже описываются этой категорией, нужно рассматривать уже не в ходе конкретного эстетического восприятия и/или творчества, а в безличном эволюционном процессе. Впоследствии Эйхенбаум пытался выделить в качестве единицы такой энергии полуприродное-полуисторическое «поколение»[41]. Так преобразуемость энергии, перенятая формалистами из естественных наук, приводит их к постулированию абстрактной, сверхчеловеческой и даже внехудожественной «исторической энергии».

Итак, как мы пытались показать, в ряде важнейших теоретических идей русского формализма содержится связная и существенная для их формирования сеть понятий, мотивов, мыслительных схем, которые отсылают к идее энергии, как она понимается в естествознании. Перемещения и преобразования энергии позволяют объяснять концентрацию смысла в стихотворном тексте, ступенчатое построение текста прозаического, подвижность границ литературных жанров и литературы в целом, наконец механизмы исторического развития художественной словесности. Оставаясь имплицитными, почти никогда не отрефлектированными интуициями, энергетические метафоры образуют бессознательную основу формалистической теории; на них опирается идея динамической формы и процессуальности всех литературных явлений. Если при анализе текстуальных приемов энергия, о которой идет речь, более или менее отождествлялась с психофизиологической энергией восприятия, то при анализе макрокультурных феноменов (таких, как жанр, эволюция) формалистам пришлось предполагать более абстрактные формы энергии, имеющие аналоги не столько в естественных, сколько в общественных науках (ср. теорию социальной энергии у Дюркгейма, теорию капитала в экономике).

С учетом такого энергетического подтекста по-новому выглядят некоторые общеэстетические проблемы формализма, прежде всего проблема «формы» и «содержания»: их оппозиция сближается с оппозицией энергии и информации. В теоретической кибернетике и семиотике энергию рассматривают как один из носителей информации, когда информация представляет собой тонкую, малозатратную модуляцию силовых взаимодействий. Хорошим примером для нашей темы будет речевой аппарат человека: несущая языковую информацию артикуляция звуков накладывается на базовый энергетический, сам по себе бес-смысленный процесс дыхания. Русские формалисты попытались выделить в качестве базового литературного процесса именно «дыхание» – как в узко-буквальном смысле (ср. процитированное выше замечание Томашевского об «экспираторной энергии»), так и в более широком значении психофизиологических процессов, происходящих при художественном переживании. Напротив того, смысловые факторы текста, его тематический «материал», «образы» и «мотивировки», относятся к вторичному уровню информации, который формалисты (упрощая, надо признать, действительное положение вещей) выносили за скобки художественной конструкции. Такая направленность их исследований осталась плохо понятой как их современниками, так и их продолжателями в области теоретической поэтики. В 1920-х годах Михаил Бахтин неточно определил формалистическую теорию как «материальную эстетику»: на самом деле оппозиция «материал – прием», которой пользовались опоязовцы, двусмысленна, и в их наиболее существенных теоретических построениях она предполагала применение «приемов» не к материи и даже не к смысловым структурам, а к энергии, к динамическим процессам, связанным со словом. Позднее структурно-семиотическая поэтика сфокусировала внимание на информационных, смысловых структурах текста, структурах «легких», чисто реляционных, не обращая внимания на «тяжелые» энергетические взаимодействия, которые формализм стремился разглядеть под поверхностью смысловых сообщений. Такая невостребованность энергетических интуиций в позднейшей науке о литературе приводит к тому, что тексты формалистов, при всей их яркости и стимулирующей силе, сегодня кажутся нам написанными на каком-то странном, чужом и несколько архаичном интеллектуальном языке, их понятия плохо поддаются адекватной перекодировке на язык современной теории[42]: это оттого, что они опираются на непривычные для нас допонятийные представления.

Энергетический подход формалистов к литературе указывает на пути возможного пересмотра наших представлений о двух общекультурных процессах, выходящих за рамки литературы, – коммуникации и традиции. В коммуникации формализм предлагает учитывать не только обмен знаками или образами (то есть информацией), но и передачу энергетических импульсов, заставляющих адресата миметически воспроизводить действия адресанта – например, его артикуляционные ужимки, «звуковые жесты», то, что Эйхенбаум, например, в анализе гоголевской «Шинели» называл «выразительностью»[43]. Что же касается культурной традиции, то формалисты, отвергая непрерывную передачу наследия ради «переломистой», осциллирующей смены литературных систем[44], искали путей описания общих моделей исторического движения, развития «исторической энергии», как это формулировал Эйхенбаум.

Задачей современной теории и истории культуры остается освоение таких энергетических подходов и их обдуманное, критическое включение в состав научной рациональности. Насколько можно судить, русские формалисты черпали свои представления об энергии не из абстрактной философской спекуляции (скажем, аристотелевской) и не из паранаучных учений, которые были широко распространены уже в XIX веке и которые по сей день оперируют понятиями энергетических «флюидов», мало отличающихся от магической «маны», – а из строгих естественных наук[45]. Их интуиции отчасти порождались писательским опытом (недаром двое из членов Опояза сами заняли видное место в русской литературе XX века), и все же в их разработке формалисты были не художниками, а учеными. Это их научное наследие требует научного же осмысления.

Библиография

Горных А. А. Формализм. Минск, 2003.

Зенкин С. Вещь, форма и энергия (Русские формалисты и Дюркгейм) // Зенкин С. Работы о теории. М., 2012. С. 325–337.

Оствальд В. Философия природы. СПб., 1903 (оригинальное издание – 1901).

Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976.

Светликова И. Ю. Истоки русского формализма. М., 2005.

Томашевский Б. Формальный метод // Современная литература: Сборник статей. Л., 1925.

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция. М., 2002.

Ухтомский А. А. Доминанта. СПб., 2002.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Чудакова М. О. Социальная практика, филологическая рефлексия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова // Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 103–131.

Шкловский В. Теория прозы. М., 1929.

Шкловский В. Б. Избранное. М., 1983. Т. 2.

Эйхенбаум Б. М. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.

Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., 1987.

Ямпольский М. Демон и лабиринт. М., 1996.

Ямпольский М. История культуры как история духа и естественная история // НЛО. 2003. № 59. С. 22–89.

Durkheim É. Les Formes élémentaires de la vie religieuse. Paris, 1998.

Finer E. Turning into Sterne: Viktor Shklovskii and Literary Reception. Oxford, 2010.

Русские формалисты как научное сообщество[46]

Томаш Гланц, Игорь Пильщиков

1

С историко-научной точки зрения русский формализм представляет собой радикальную попытку создания теории и истории литературы как автономной научной дисциплины. С историко-социальной точки зрения важно, что эту попытку предприняли в середине 1910-х годов молодые литературоведы, лингвисты и фольклористы, объединившиеся в две полуформальные группы – петроградское Общество по изучению поэтического языка (Опояз) и Московский лингвистический кружок (МЛК). Отношения между участниками обоих объединений были непростыми. С одной стороны, многие члены МЛК были участниками Опояза, et vice versa. С другой стороны, как, заостряя, писал о петроградских и московских формалистах М. Л. Гаспаров, «они работали в настолько противоположных направлениях, что почти не замечали друг друга, лишь мимоходом отпуская колкости» [Гаспаров, 1990: 14].

Можно было бы возразить, что работали они по-разному, но на общем, совместно возводимом ими фундаменте теоретической и лингвистической поэтики, поэтому сходств между петроградцами и москвичами, пожалуй, не меньше, чем различий. Положений, в той или иной степени общих для всех формалистов, можно насчитать по меньшей мере шесть, ср. [Пильщиков, 2015: 320]. Это 1) противопоставление поэтического (художественного) и практического (общеупотребительного) языка; 2) представление о словесном искусстве как деформации обыденного языка; 3) представление о том, что в искусстве «как?» и «зачем?» важнее, чем «что?» и «почему?»; 4) требование имманентного изучения литературы: она должна изучаться как самостоятельное явление, а не как результат действия каких-либо внелитературных механизмов – например, социальных отношений (как в марксизме) или психических комплексов (как во фрейдизме). К этим фундаментальным постулатам следует добавить 5) установку на сближение лингвистики и литературоведения и, наконец, 6) стремление превратить изучение литературы в строгую науку.

Протокол заседания Московского лингвистического кружка 25 апреля 1919 года (фрагмент). Подписан 17 мая 1919 года. Подписи: «Председатель: Якобсон. Секретарь: Винокур. Члены: П. Богатырев, О. М. Брик, Вл. Нейштадт». Печать МЛК (Архив ИРЯ РАН. Ф. 20. Ед. хр. 2.II. № 4)

Опояз начал свою деятельность выпуском двух сборников в 1916–1917 годах (первое программное выступление Шкловского относится к 1914 году), а как официально зарегистрированная организация существовал с 1919 по 1922 год [Тынянов, 1977: 504–507; Галушкин, 2000: 136]. По воспоминаниям Р. О. Якобсона, окончательное решение о создании общества было принято в феврале 1917 года на квартире у О. М. Брика в присутствии самого Брика, Якобсона, В. Б. Шкловского, Б. М. Эйхенбаума и лингвиста Л. П. Якубинского [Jakobson, 1971: 529–530]. Впоследствии, однако, опоязовский «триумвират» составили Шкловский, Эйхенбаум и Ю. Н. Тынянов, присоединившийся к Опоязу в 1919 или 1920 году.

МЛК был создан в 1915 году и просуществовал до 1924 года. Первым председателем МЛК был избран Якобсон. Этот пост он занимал вплоть до своего отъезда из России в 1920 году. Затем обязанности председателя исполняли другие лингвисты: с конца января по сентябрь 1920 года – М. Н. Петерсон, до октября 1922 года – однокурсник Якобсона по Московскому университету А. А. Буслаев[47], до марта 1923 года – Г. О. Винокур, до ноября 1924 года – Н. Ф. Яковлев. Одним из членов-учредителей МЛК был этнограф и фольклорист П. Г. Богатырев. Действительными членами МЛК были поэт и стиховед С. П. Бобров, филологи Б. В. Горнунг и Р. О. Шор, психолингвист Н. И. Жинкин, стиховед М. М. Кенигсберг, лингвист и переводчик А. И. Ромм (старший брат кинорежиссера М. И. Ромма), фольклорист Ю. М. Соколов, философ Г. Г. Шпет, медиевист и пропагандист «точного литературоведения» Б. И. Ярхо и другие ученые [Шапир, 2001(а); 2001(б)].

Лингвист Е. Д. Поливанов, стиховед и пушкинист Б. В. Томашевский, Брик и Якобсон были действительными членами и активными участниками обеих организаций – и МЛК, и Опояза. Кроме того, в МЛК были приняты петроградцы-опоязовцы С. И. Бернштейн, В. М. Жирмунский, Шкловский и Тынянов (из них в работе МЛК реально не участвовал лишь последний).

Сохранились уставы обоих объединений – устав Опояза (РГАЛИ. Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 812; Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 727; Ф. 1646. Оп. 1. Ед. хр. 27) и устав МЛК в редакциях 1919 и 1922 годов (ИРЯ РАН. Ф. 20. Ед. хр. 10)[48]. Первый проект устава МЛК был подготовлен еще в конце 1914 года [Якобсон, 1996: 361].

Если Опояз, по выражению Эйхенбаума [Эйхенбаум, 1927: 119–120], представлял, особенно на ранней стадии, «журнальную науку», то МЛК – академическую: его членами-учредителями были молодые филологи Московского университета, а устав был утвержден академиком-секретарем Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук А. А. Шахматовым. Кружок начал функционировать как объединение молодых филологов при Диалектологической комиссии Академии наук, а с осени 1918 года стал юридическим лицом (с официальной печатью), был включен в сеть Главнауки Наркомпроса и получал дотации из государственного бюджета вплоть до 1 января 1923 года [Якобсон, 1996: 361–363]. Правда, и «Опояз после Октябрьской революции получил штамп, печать и был зарегистрирован как научное общество» [Шкловский, 1966: 127]: в декабре 1919 года – органами НКВД, а в 1920-м – Литотделом Наркомпроса. Однако уже в декабре 1921 года Опояз не прошел очередную перерегистрацию в Отделе Управления Петросовета, а спустя три месяца бывший эсер Шкловский бежал за границу по льду Финского залива. «Таким образом, деятельность Опояза в качестве легального научного общества была в начале 1922 года приостановлена и продолжалась в виде частных собеседований» [Галушкин, 2000: 136].

МЛК, особенно на последней стадии своего существования, не был гомогенен. В начале 1920-х годов молодые феноменологи (Буслаев, Горнунг, Жинкин, Кенигсберг), собравшиеся в МЛК вокруг крупнейшего русского гуссерлианца – Г. Г. Шпета, противопоставили себя эмпирикам-позитивистам, доминировавшим в Кружке при Якобсоне (Боброву, Брику, Томашевскому, Ярхо). В противовес последним феноменологи стремились построить поэтику не на базе фонетики или фонологии, а на базе семасиологии (семантики), исходя из того, что язык представляет из себя прежде всего знаковое, семиотическое явление [Шапир, 1994: 75–83]. Формалисты-эмпирики мыслили поэтику как раздел лингвистики, формалисты-феноменологи – как раздел семиотики. «Партийное» размежевание углубило внутренние методологические противоречия. Вот как позднее писал об этом Якобсон:

В бурных дебатах о лингвистических основах (linguistic essentials) – о феноменологии языка и строго эмпирическом подходе; о месте фонетики и семантики в науке о языке; о проблеме гумбольдтовской внутренней формы; о критериях разграничения поэтического и обыденного языка; или, наконец, об отношениях между языком и культурой – московская группа утратила былое единство целей и принципов… и летом 1924 года, на десятом году своего существования, [МЛК] формально распался [Jakobson, 1971: 532 (перевод наш)].

Хотя в 1920-е годы дихотомия лингвистического и общесемиотического подходов привела к распаду МЛК, Якобсон в своих позднейших работах сумел синтезировать некогда альтернативные методологические установки. В 1926 году Якобсон стал соучредителем Пражского лингвистического кружка (Pražský lingvistický kroužek), созданного и названного по образцу Московского. С этого момента началось победное шествие формализма и структурализма по Европе и Америке (чему способствовал последующий отъезд Якобсона в США).

Анализируя типологию научных объединений, Вяч. Вс. Иванов противопоставил социально успешный проект Пражского кружка вынужденному герметизму его московского предшественника:

Необходимым условием плодотворности периодических встреч научной группы, участники которой обычно (вне этих встреч) пространственно разобщены, является предварительное размножение обширных письменных тезисов основных выступлений. ‹…› Необходимость такой фиксации результатов работы… для обеспечения помехоустойчивой передачи научной информации становится очевидной при сравнении широко известных изданий Пражского лингвистического кружка с теми чрезвычайно важными для истории современной лингвистики опытами, которые предшествовали работе этого кружка, но по типографским условиям того времени не были зафиксированы в печати, недостаточно отражены и в архивных рукописных материалах и в настоящее время реконструируются лишь по неполным данным [Иванов, 1975: 4].

Вяч. Вс. Иванов развивает здесь наблюдения Якобсона, который писал о МЛК:

В связи с техническими трудностями того времени многое из его литературных заготовок долго ждало сдачи в печать и частью оказалось утрачено. Устная передача была главным путем распространения научной мысли молодого сотоварищества. В 1926 году организационная модель МЛК заодно с его научными планами и достижениями легла в основу новоучрежденного Пражского Лингвистического Кружка, существенно двинувшего вперед и широко развернувшего работу своего предтечи, с которым его связывал также ряд общих сотрудников, частью постоянных, частью кратковременных гостей. Интенсивная печатная деятельность и тесное личное общение с международным научным миром способствовало далекому распространению и обмену плодоносных идей в лингвистике, поэтике и сродных науках [Якобсон, 1996: 368; ср. Jakobson, 1971: 533–535].

Изучение русского формализма как научного сообщества, как генератора новых стратегий научного мышления и форм научного общения концентрирует наше внимание в первую очередь на самом феномене «кружка». Недаром в своей первой ретроспективной статье про МЛК [Jakobson, 1971] Якобсон нередко оставляет без перевода русское kružok и чешское kroužek. За прошедшее столетие формализм был в достаточной степени изучен как литературоведческая теория. В гораздо меньшей степени исследовано научное поведение формалистов, ср. [Левченко, 2012: 9 сл.].

Напомним слова Джонатана Каллера:

Теория литературы – это не бесплотный набор идей, а институционально организованная сила (a force in institutions). Теория существует в сообществах читателей и писателей как дискурсивная практика, неразрывно связанная с образовательными и культурными институтами [Culler, 1977: 121 (перевод наш)].

Такой подход к теории литературы не фокусируется на приемах, терминах, категориях и понятиях, предложенных и применявшихся авторами, так или иначе связанными с формальной школой. Исследование кружков как формы научной самоорганизации проливает свет на другие аспекты интеллектуальной истории формализма: формализм как коллективная практика теоретизирования, как социально-политическая платформа, как установка на различные виды кооперации и сотрудничества, как групповая идентификация (и усилия по ее сохранению), как стратегии исключения и разграничения. Такой анализ не предусматривает специального внимания к биографическим связям между учеными, к их личной жизни и к истории создававшихся ими формальных и неформальных организаций. Вопрос о кружках в большей степени касается результатов коллективной деятельности и характеристики самого этого коллектива как особого сообщества, как социального явления. Сегодня формализм существует для нас в виде исходного набора и дальнейшего развития конкретных идей, концепций или целых теорий, разработанных конкретными исследователями-формалистами. Но можно было бы попытаться описать некоторые формалистические практики как деятельность объединений, то есть совокупность действий, процедур и результатов отдельных исследователей, которые, несмотря на все индивидуальные различия, создавали единое (пусть и гетерогенное) концептуальное поле, в котором ставятся (пусть и по-разному решаются) одни и те же практические вопросы и теоретические проблемы, ср. [Glanc, 2015].

Хотя общие теоретические установки выходят за рамки индивидуального авторства, они не обязательно предусматривают оформление в сообщество. С другой стороны, сообщество не всегда проходит фазу институциализации, подразумевающую переход от самоорганизуемых процессов и форм частной деятельности к организованным и управляемым формам, конституирующим институциональную идентичность. Как уже было сказано, в середине 1910-х годов формализм был институциализирован в форме двух кружков – Опояза и МЛК. Развивая типологию научных сообществ, намеченную Якобсоном и Ивановым, М. И. Шапир писал о Московском лингвистическом кружке, противопоставляя его Опоязу (и подчеркивая недооценку значения МЛК):

Это было едва ли не самое значительное объединение русских лингвистов и литературоведов – и по созвездию выдающихся талантов, и по влиянию на развитие филологической мысли, и по не востребованному до сих пор научному потенциалу. Вклад кружка в лингвистику и поэтику XX в., не только отечественную, но и мировую, не сравним с каким бы то ни было другим. Но отсутствие своих печатных органов и издательской базы, недостаток авангардной броскости в организации научного быта, а также глубокие внутренние противоречия привели к тому, что символом русского «формализма» стал всемирно известный Опояз, тогда как основная работа по созданию новой филологии велась в недрах МЛК [Шапир, 2001(а): 457].

Слова «объединение», «база», «организация», использованные в характеристиках и определениях, предложенных М. И. Шапиром, обнаруживают тактический и стратегический потенциал институциализации. Подобным же образом механизмы канонизации («всемирно известный») выявляют первостепенную важность институции как непременного условия «внутреннего» конструирования собственной позиции и в то же время осуществление «внешнего» влияния.

Учреждение институции – один из наиболее действенных методов конструирования коллективной идентичности и ее утверждения в актах восприятия извне и самовосприятия. В статье «Теория „формального метода“» Эйхенбаум определяет «формалистов» через такой традиционный административный признак, как членство в объединении:

Под «формалистами» я разумею… только ту группу теоретиков, которая объединилась в «Обществе изучения поэтического языка» (Опояз) и с 1916 г. начала издавать свои сборники [Эйхенбаум, 1927: 116, примеч. 1].

Эта точка зрения предопределила позднейшее восприятие формализма, несмотря на все попытки Якобсона включить в историю формализма и Опояз, и МЛК, ср. [Depretto, 2008].

2

Значение организационной составляющей формалистического проекта выявляется при сопоставлении ее с такой характерной чертой формалистской авторефлексии, как отрицание самого факта, что формализм существует в качестве литературоведческого метода или направления литературоведческой мысли. Эйхенбаум, например, прямо утверждал, что формального метода не существует [Эйхенбаум, 1924: 3]. Аналогичные сомнения высказывал Жирмунский (1923). При этом если некоторые формалисты отрицали собственное существование, главные их критики подчеркивали общность позиций формалистов, тем самым объединяя их апофатически, через неприятие других (например, марксистских) методов. Если мы посмотрим на такие антиформалистические выступления, как статья Льва Троцкого «Формальная школа поэзии и марксизм», впервые опубликованная в 1923 году в «Правде» (26 июля, № 166) и затем вошедшая в его книгу «Литература и революция» (1923), двусмысленная философская апология формализма – книга Б. М. Энгельгардта «Формальный метод в истории литературы» (Л., 1927), статья Р. О. Шор «Формальный метод на Западе», опубликованная в гахновском сборнике «Ars poetica», который вызвал ярость у опоязовцев [Полилова, 2011], или монография П. Н. Медведева «Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику» (Л., 1928), то мы увидим, что критика формализма фактически приводит к его канонизации «извне».

Заметим, что Медведев был исследователем и организатором науки, обладавшим значительным опытом создания рабочих групп и институций. В 1917 году он стал первым демократически избранным городским головой Витебска, а год спустя организовал витебский Народный (Пролетарский) университет и учредил при нем Общество свободной эстетики. Медведев стал одним из создателей проекта витебского Института гуманитарных наук и искусств и был избран председателем его оргкомитета. С 1920 года он становится одной из главных фигур витебского «круга» Бахтина. В 1923 году Медведев избран в Правление петроградского отделения Всероссийского союза писателей. Поскольку Медведев и марксисты, в том числе большевистские политики (Л. Троцкий, а затем Н. Бухарин), остро критиковали формалистов, можно говорить о негативной канонизации формализма. Критическая оценка говорит о воздействии, оказанном формалистами на современников, и de facto утверждает значимость этого воздействия.

Историки идей отмечают гетерогенный и «бриколажный» характер формализма. По замечанию С. Н. Зенкина, «русский „формальный метод“ отличался парадоксальной неформализованностью своего понятийного аппарата» [Зенкин, 2012: 305]. Но можно ли в таком случае описать формализм как сконструированное сообщество – если оно характеризуется неформализованностью, а сами формалисты оспаривают правомерность членства других формалистов в создаваемых ими совместно неформальных или полуформальных объединениях? На самом же деле беспрестанные утверждения об отсутствии единой базы создают условия для функционирования сообщества как «недействующего» или «непроизводящего» – в том смысле, какой вложен в заглавие статьи и книги Жан-Люка Нанси «La Communauté désœuvrée» (1983, 1986). Возможность рассмотрения формализма под этим углом зрения, который обсуждается в ответном эссе Мориса Бланшо «La Communauté inavouable» («Непроизносимое сообщество», 1983), сама по себе проблематична, судя по реакциям других философов на эту дискуссию – см., например, книгу Дж. Агамбена «La comunità che viene» («Грядущее сообщество», 1990). Однако главная мысль этих политизированных дебатов столь точно описывает опыт коллективной (само)идентификации в сообществах новейшего времени, включая сообщество формалистов, что следует воспроизвести ее здесь хотя бы для того, чтобы наметить пути для будущих исследований. По словам исследовательницы и переводчицы работ Нанси Е. В. Петровской,

в работах [Нанси] 1980-х гг. дается многосторонний анализ феномена «сообщества» (communauté), понимаемого не как органическая целокупность, но как сеть сингулярностей, выказанных друг другу на своих границах (сингулярность для Нанси – это не только отдельные индивиды, но и группы, сообщества, институты, дискурсы) [Петровская, 2001: 12].

Интерпретация сообщества как институциональной и дискурсивной траектории с недостижимым пунктом назначения может предложить подходящий интерпретативный аппарат для понимания таких проектов, как русский формализм.

Теории сообществ помогают ухватить ускользающую идентичность формализма, связывая литературоведческие тенденции с большими политическими и культурными проектами модернизма, в рамках которых получает особое значение сконструированное «мы». Такое «мы» конституирует основу высказывания, предполагая и создавая позиции, которые можно разделять (или не разделять). Действительно, в текстах формалистов самоидентификация время от времени реализуется грамматически: авторы высказывают свою точку зрения в первом лице множественного числа. Так, Эйхенбаум, который в своих статьях середины 1920-х годов берет слова «формалисты» и «формальный метод» в уничижительные кавычки, тем не менее начинает свою «Теорию „формального метода“» с уверенного «мы», причем это не условное «мы» научной речи:

Принципиальным для «формалистов» является вопрос не о методах изучения литературы, а литературе как предмете изучения. Ни о какой методологии мы, в сущности, не говорим и не спорим. Мы говорим и можем говорить только о некоторых теоретических принципах, подсказанных нам не той или другой готовой методологической или эстетической системой, а изучением конкретного материала в его специфических особенностях [Эйхенбаум, 1927: 116].

То же у Шкловского в «Третьей фабрике», где формализм – а точнее, Опояз – конструируется как единство:

Мы («Опояз») не трусы и не уступаем давлению ветра. Мы любим ветер революции [Шкловский, 1926: 17].

Что важно в формальном методе? ‹…› Важно то, что мы подошли к искусству производственно. Сказали о нем самом. Рассмотрели его не как отображение. Нашли специфические черты рода. Начали устанавливать основные тенденции формы [Там же: 64–65].

Между тем мы во всем ошибаемся, кроме одного – мы ремесленники, мы свои люди в мастерстве, и если захотим, то сами напишем книгу [Там же: 88].

При этом, говоря о «методе» и «школе», Шкловский легко переходит с «мы» на «я»:

Отличие школы «Опояза» от школы Александра Веселовского состоит в том, что Веселовский представляет себе литературную эволюцию, как незаметное накопление медленно изменяющихся явлений. ‹…›

Я полагаю, что сюжет развивается диалектически, отталкиваясь сам от себя и как бы самопародируясь. Если Веселовский иногда почти справедливо указывает на то, что определенный художественный прием мог появиться как бытовое переживание, то мне такое решение вопроса представляется недостаточным [Там же: 94].

Такого рода осцилляции симптоматичны для подвижных и трудноуловимых границ, конституирующих сообщество формалистов.

Важнейшим аспектом функционирования формалистических кружков была осцилляция между существованием в качестве официальных структур и неформальной активностью энтузиастов, занятых своим «частным» делом. Впоследствии эту структуру «двойного бытия» воспроизвел Пражский лингвистический кружок, заседания которого нередко проходили в кафе или в пражских винных погребках. И для формалистических кружков, и для ПЛК были важны обе ипостаси – интенсивная совместная работа частных лиц, цементирующая творческий союз «изнутри», и официальный институциональный статус, консолидирующий научное сообщество и проецирующий его «вовне». Сами формы кружковой организации были достаточно необычны, чтобы не вписываться – по крайней мере, полностью – в существующие организационные структуры.

Еще до того, как Опояз и МЛК прекратили свое существование, работа участников объединений перекинулась в петроградский/ленинградский Государственный институт истории искусств (ГИИИ) и в московскую Государственную академию художественных наук (ГАХН). Ученики Тынянова и Эйхенбаума в ГИИИ (Л. Я. Гинзбург, Б. Я. Бухштаб и др.) известны под именем «младоформалистов». Учителя и ученики образовали уникальное сообщество, использовав традиционную форму семинара, обеспечивающую межпоколенческую образовательную и научную коммуникацию. Л. Я. Гинзбург в своих воспоминаниях отмечает, что ее личный выбор собственного пути, на первый взгляд противоречащий упрощенному представлению о формалистическом наследии, в действительности свидетельствует о разнообразии позиций, которые конституировали это интеллектуальное движение:

Я начинала как ученица бывших опоязовцев. Но в основном я была ученицей Тынянова. Влияние Тынянова, да, вероятно, и собственные мои предрасположения привели к тому, что имманентное изучение литературы в чистом виде никогда меня не привлекало [Гинзбург, 1978: 195].

Важный аспект формалистических семинаров – их домашний, частный, неформальный характер (подробнее см.: [Устинов, 2001: § 2]). Та же Гинзбург отмечает, что для Эйхенбаума в 1920-е годы была «жива опоязовская традиция антиакадемичности» [Гинзбург, 1989: 356]. В 1924 году Эйхенбаум записал в дневнике:

Радует домашний семинарий – хорошая компания. Был очень недурной доклад А. Г. Бармина о каламбуре. Степанов, Бухштаб, Зильбер, Гуревнин, Гинзбург – все это хорошие силы [Гинзбург, 2002: 445].

Упомянутый в процитированной записи литературовед и писатель Вениамин Каверин (Зильбер) неоднократно подчеркивал обстановку «домашности» формалистических семинаров и особо отмечал семинар, уже не связанный непосредственно с ГИИИ:

Самый значительный семинар… состоялся, когда я уже закончил университет. Его устроили для своих учеников Б. М. Эйхенбаум и Ю. Н. Тынянов. Среди его участников были Б. Я. Бухштаб, Л. Я. Гинзбург, В. А. Гофман, Н. Л. Степанов. Пожалуй, можно назвать его «семинаром отбора»… [Каверин, 1977: 483].

…после окончания института самые способные из слушателей – Виктор Гофман, Н. Степанов, Б. Бухштаб, Л. Гинзбург и немногие другие – стали собираться на квартире Тынянова или Эйхенбаума и образовался семинар, так сказать, высшего типа… [Каверин, Новиков, 1988: 210].

Само существование таких семинаров свидетельствует о наличии определенных стратегий академической институализации русского формализма. Тем не менее, когда несколько лет спустя Пражский лингвистический кружок будет упрочивать свои позиции через организацию международных съездов и составление программных тезисов, рассчитанных на интернациональную аудиторию, русский формализм по ряду обстоятельств так и останется продуктом, ориентированным преимущественно на отечественный интеллектуальный рынок.

Русская формальная «школа» в узком смысле – семинар Эйхенбаума-Тынянова – осталась в тени не только из-за начавшейся вскоре антиформалистической идеологической кампании, но и исчерпанности самого куррикулума. Лидия Гинзбург вспоминала:

В 1922 году я стала ученицей Эйхенбаума. В Институте истории искусств не было регламентированной программы. Преподаватели читали о том, о чем сами в это время думали, над чем работали [Гинзбург, 1989: 355].

Потом, как это часто бывает, среди учеников начался разброд, в 1927 году семинар распался. «Нам больше нечему их учить», – говорил Борис Михайлович [Гинзбург, 2002: 445].

Возникшее неудовольствие было обоюдным: ученики были не согласны с учителями, учителя – с учениками. 31 марта 1929 года Тынянов писал Шкловскому:

Это поколение худосочное, мы оказались плохим питательным матерьялом, а они плохими едоками. Я уж давно отказался, напр., от редактирования сборников молодежи по современной литературе, п. ч. с ними не согласен [Шкловский, 1983: 27–28].

Идея межпоколенческой преемственности импонировала и ученикам, и учителям, но первые не были готовы к «полной и безусловной преданности» [Каверин, 1977: 483], а вторые – к толерантности и компромиссам, необходимым для процесса обучения.

Судя по всему, формализм не был готов к прижизненной самоканонизации. Первая попытка канонизации формализма силами бывшего участника движения произошла несколькими годами позже и за пределами России – в брненских лекциях Романа Якобсона, см. [Якобсон, 2011].

3

Еще одна характерная черта формалистических объединений – живая связь с современностью. В первую очередь обращает на себя внимание тот факт, что в их работе принимали участие ведущие поэты своего времени: на заседаниях Опояза и МЛК регулярно присутствовал Маяковский, активным участником МЛК был Бобров, в 1921 году с докладом «Об анальной эротике в русской поэзии» в МЛК выступал Крученых (РГАЛИ. Ф. 2164. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 19 об.), а в 1923 году членами МЛК стали Асеев, Мандельштам и Пастернак [Якобсон, 1996: 362]. Якобсон сделал современную поэзию объектом академического дискурса в монографии о Хлебникове («Новейшая русская поэзия», 1921). Аналогичные шаги он предпринял в ПЛК, сотрудничая с Карелом Тейге, Витезславом Незвалом, Владислав Ванчурой и другими участниками авангардной группы «Деветсил», см. [Čermák et al., 2012 (по ук.)].

Сотрудничество с поэтами свидетельствует о том, что формалисты стремились оказать своими теориями формирующее воздействие на публичный дискурс о литературе. В свою очередь, художественная практика формалистов – от зауми Якобсона-Алягрова до мемуарной прозы Шкловского и даже позднейшей исторической прозы Тынянова – представляет особую форму самоидентификации, балансирующую на грани между искусством и наукой, ср. [Гаспаров, 1990].

С одной стороны, формалисты посвящали свои работы ведущим поэтам той поры. Так, статья Тынянова «Промежуток» (1924) при републикации в книге «Архаисты и новаторы» (Л., 1929) была снабжена посвящением Пастернаку. С другой стороны, как показал Я. С. Левченко [Левченко, 2012: 68–79], посредством посвящений формалисты создавали единую систему координат для восприятия идей, выдвинутых каждым из них по отдельности. Включая в состав «Архаистов и новаторов» статьи «Литературный факт» (1924) и «О литературной эволюции» (1927), Тынянов посвящает первую Шкловскому, а вторую – Эйхенбауму. Посвящения «превращают эти программные тексты в зашифрованные послания друзьям и коллегам, в которых одна и та же проблема рассматривается с близких им точек зрения» [Там же: 70].

Интересно было бы исследовать, в какой степени практика участия в научных кружках повлияла на теоретические взгляды формалистов как исследователей сходных структурно-организационных явлений в истории русской культуры. Эйхенбаум явился автором концепций «литературного быта» и «литературной домашности». У младоформалистов излюбленным предметом изучения стали кружки. Книга М. И. Аронсона и С. А. Рейсера «Литературные кружки и салоны» (Л., 1929) вышла под редакцией и с предисловием Эйхенбаума и под грифом «Трудов семинария Б. М. Эйхенбаума по изучению литературного быта» при ГИИИ. Статья Эйхенбаума «Литературная домашность», опубликованная в его «Временнике» [Эйхенбаум, 1929: 82–86], была одновременно напечатана в качестве предисловия к этому изданию (с. 3–7). С другой стороны, Я. С. Левченко убедительно продемонстрировал, что эйхенбаумовская концепция «литературного быта» была ответом на «новый вызов литературной современности: не как писать, а как быть писателем» [Левченко, 2012: 175], а сама эта проблема могла быть подсказана Эйхенбауму фигурой Шкловского, ведь Шкловский, по мнению Эйхенбаума, – «не только писатель, но и особая фигура писателя» ([Эйхенбаум, 1929: 131]; см. также: [Pilshchikov, 2012/14]).

Для понимания формализма как сообщества принципиально не упускать из виду внутриформалистические конфликты, разногласия и кризисы. На праздновании 5-летия Московского лингвистического кружка (29 февраля 1920 года) один из его основателей – А. А. Буслаев – использовал главный политический термин того времени для определения целей МЛК: «главная задача Кружка – методологическая революция» [Якобсон, 1996: 363]. Шкловский и Тынянов описывают литературные явления в терминах борьбы (жанров, направлений и т. д.). Та же метафорика у Эйхенбаума:

Так называемый «формальный метод» образовался не в результате создания особой «методологической» системы, а в процессе борьбы за самостоятельность и конкретность литературной науки [Эйхенбаум, 1927: 116].

В текстах Якобсона обычна репрезентация филологических споров как боев и сражений, а теории «непротивления формы материалу» он противопоставлял «теорию организованного насилия поэтической формы над языком» [Якобсон, 1923: 16], переиначивая толстовские формулировки («непротивление злу насилием», «организованное насилие есть правительство»[49]), с которыми спорил Троцкий («Толстой», 1910):

В отличие от Толстого, мы говорим и учим: организованное насилие меньшинства можно разрушить только организованным восстанием большинства [Троцкий, 1926: 261].

Впрочем, в 1910-е и 1920-е годы о государстве как «организованном насилии» не писал только ленивый.

С. Н. Зенкин замечает:

Русский формализм, как и вообще культура авангарда, развивался в контакте с идеологией коммунистического государства и разделял некоторые ее ценности, однако занимал более ответственную, а потому нередко и конфликтную позицию по отношению к ее концепциям [Зенкин, 212: 308].

Хотя не вполне ясно, на каком основании исследователь сравнивает ответственность формалистов за свои ценности с (без)ответственностью коммунистического государства (resp. большевистского правительства), характерно само сравнение «формальной школы» с государством, сообщающее ей отчетливую коллективную идентичность, причем идентичность политизированную.

Одним из наиболее ярких свидетельств функционирования такой идентичности стали попытки возрождения Опояза в конце 1920-х годов, см. [Тынянов, 1977: 531–534; Галушкин, 2000], когда на внутренние противоречия формализма наложилось внешнее идеологическое давление со стороны государства. Подобно другим авангардным сообществам, формалисты попытались упрочить единство коллективных воззрений, используя стратегии «чистки» и борьбы с «уклонизмом». Такого рода утверждение коллективного мировоззрения было характерно в том числе для Якобсона, который впоследствии вспоминал:

Мы с Тыняновым, как я писал Трубецкому, «решили во что бы то ни стало восстановить Опояз и вообще начать борьбу против уклонов вроде Эйхенбаумовского, не говоря уже об эклектизме группы Жирмунского и т. д…» [Jakobson, 1979: 563].

Как мы знаем, ультимативная риторика («во что бы то ни стало» etc.) не вылилась в конкретные действия. В последующие годы борьба на литературоведческом фронте велась уже не за формализм и не вокруг формализма, а против него. Формализм сдался. А в 1960-е Шкловский еще раз подписал капитуляцию – одновременно от своего имени и от имени утраченного сообщества:

Мы виноваты в том, что на пути своем заблудились.

Будут новые сражения, и советское литературоведение овладеет сущностью искусства не до круга горизонта, а до завершения познания.

Пишу не о смертных, не о поражениях, не о боли, а о завтрашних победах молодых [Шкловский, 1966: 131].

Можно ли считать, что эти слова обращены к нам?

Библиография

Баранкова Г. С. К истории Московского лингвистического кружка: Материалы из рукописного отдела Института русского языка // Язык. Культура. Гуманитарное знание: Научное наследие Г. О. Винокура и современность. М., 1999. С. 359–382.

Галушкин А. «И так, ставши на костях, будем трубить сбор…»: К истории несостоявшегося возрождения Опояза в 1928–1930 гг. // НЛО. 2000. № 44. С. 136–153.

Гаспаров М. Л. Научность и художественность в творчестве Тынянова // Тыняновский сборник: Четвертые тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 12–20.

Гинзбург Л. «Чтобы сказать новое и свое, надо мыслить в избранном направлении» / Беседу вела А. Латынина // Вопросы литературы. 1978. № 4. С. 182–198.

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л., 1989.

Гинзбург Л. Записные книжки; Воспоминания; Эссе. СПб., 2002.

Жирмунский В. М. К вопросу о формальном методе // Вальцель О. Проблема формы в поэзии. Пг., 1923. С. 5–23.

Зенкин С. Работы о теории. М., 2012.

Иванов Вяч. Вс. Знаковые системы научного поведения // Научно-техническая информация. Сер. 2: Информационные процессы и системы. 1975. № 9. С. 3–9.

Каверин В. Избранные произведения. М., 1977. Т. 2.

Каверин В., Новиков Вл. Новое зрение: Книга о Юрии Тынянове. М., 1988.

Левченко Я. Другая наука: русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Петровская Е. В. Нанси (Nancy) Жан-Люк // Новая философская энциклопедия: В 4 т. М., 2001. Т. 3. С. 12–13.

Пильщиков И. А. Наследие русской формальной школы и современная филология // Антропология культуры. М., 2015. Вып. 5. С. 319–350.

Полилова В. Полемика вокруг сборников «художественная форма» и «Ars poetica»: Б. И. Ярхо и Опояз // Studia slavica. X: Сборник научных трудов молодых филологов. Таллин, 2011. С. 153–170.

Троцкий Л. Сочинения. М.; Л., 1926. Т. 20: Культура старого мира.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Устинов Д. Формализм и младоформалисты. Статья первая: постановка проблемы // НЛО. 2001. № 50. С. 296–321.

Шапир М. И. М. М. Кенигсберг и его феноменология стиха // Russian Linguistics. 1994. Vol. 18. № 1. P. 73–113.

Шапир М. И. Московский лингвистический кружок (1915–1924) // Российская наука на заре нового века. М., 2001(а). С. 457–464.

Шапир М. И. Московский лингвистический кружок // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001(б). Стб. 591–594.

Шкловский В. Третья фабрика. М., 1926.

Шкловский В. Жили-были. М., 1966.

Шкловский В. Город нашей юности // Воспоминания о Ю. Тынянове: Портреты и встречи. М., 1983. С. 5–37.

Эйхенбаум Б. К вопросу о «формалистах»: (Обзор и ответ) // Печать и революция. 1924. № 5. С. 1–12.

Эйхенбаум Б. Теория «формального метода» [1925] // Эйхенбаум Б. Литература: Теория; Критика; Полемика. Л., 1927. С. 116–148.

Эйхенбаум Б. Мой временник. Л., 1929.

Якобсон Р. О чешском стихе преимущественно в сопоставлении с русским. [Берлин], 1923.

Якобсон Р. О. Московский лингвистический кружок / Вступ. ст. и коммент. М. И. Шапира // Philologica. Т. 3. № 5/7. С. 365–368.

Якобсон Р. Формальная школа и современное русское литературоведение. М., 2011.

Čermák P., Poeta C., Čermák J. (edd.). Pražský lingvistický kroužek v dokumentech. Prague, 2012.

Culler J. Literary Theory: A Very Short Introduction. Oxford, 1997.

Depretto C. La question du formalisme moscovite // Revue des études slaves. 2008. T. 79. Fasc. 1/2. P. 87–101.

Glanc T. The Russian Formalists as a Community // Theoretical Schools and Circles in the 20th-Century Humanities: Literary Theory, History, Philosophy. New York; Abington, 2015. P. 1–22.

Jakobson R. An Example of Migratory Terms and Institutional Models: (On the fiftieth anniversary of the Moscow Linguistic Circle) // Jakobson R. Selected Writings. The Hague, 1971. Vol. 2. P. 527–538.

Jakobson R. Юрий Тынянов в Праге // Jakobson R. Selected Writings. The Hague, 1979. Vol. 5. P. 560–568.

Pilshchikov I. From Formalism to Structuralism and Beyond: (Metatheoretical Meditations) // Amsterdam International Electronic Journal for Cultural Narratology (AJCN). 2012/2014. № 7/8.

2. Русский формализм в европейском интеллектуальном контексте

Пролегомены к сравнительному анализу русского и немецкоязычного формализмов

Сергей Чугунников

Вопрос взаимоотношений между русским и немецкоязычным (Германия, Австрия) формализмами непрост и недостаточно изучен. На различных этапах исследований формализма эти взаимоотношения оценивались очень по-разному.

Пионерская работа Павла Медведева 1928 года отрицает какие бы то ни было генетические отношения между этими двумя формализмами. По Медведеву, две формалистические программы радикально противоположны [Медведев, 1993 (1928): 150]. Виктор Эрлих рассматривает русский формализм как специфически русское явление [Эрлих, 1996 (1955): 58]. Дмитрий Чижевский решительно высказывается против всяких поисков предыстории русского формализма как в России, так и за ее пределами [Tschižewskij, 1966: 298]. Оге А. Ханзен-Лёве в своем фундаментальном исследовании 1978 года тщательно выявляет параллелизмы в развитии этих двух формальных подходов и обрисовывает перспективу типологического чтения европейского формализма [Ханзен-Лёве, 2001 (1978): 260–264, 353]. Согласно Юрию Штридтеру, не стоит переоценивать аналогии между русским формальным подходом и немецкой морфологической традицией в исследовании формы, так как эти подходы различаются в своих основных принципах [Striedter, 1989: 53–54].

Однако, по утверждению Любомира Долежеля, русские формалисты явно вдохновляются работами своих немецкоязычных предшественников. Долежель подчеркивает решающее влияние немецкоязычной формалистической традиции на возникновение русского формализма (см. [Doležel, 1990], особенно главу «Formalist poetics: from Germany to Russia»). Кристиан Шульц оспаривает мнение Долежеля и подчеркивает значительную дистанцию между концепциями обоих формальных направлений [Schulz, 1997: 235]. Заметим, что немецкоязычные формалистические штудии в целом хронологически предшествуют работам русских формалистов или, по крайней мере совпадают с ними [Riemann, 1902; Seuffert, 1909–1911; Walzel, 1910; Schissel von Fleschenberg, 1910; Dibelius, 1910; 1916; Schissel von Fleschenberg, Glonar, 1912; 1913].

Пионерское исследование Карла Клаусберга (1983) прослеживает отношения между, с одной стороны, русским формализмом и пражским структурализмом и, с другой стороны, австрийским эстетическим формализмом (А. Ригль и Венская эстетическая школа). Клаусберг показывает общее теоретическое основание этих двух формальных течений, а именно – психологию Иоганна Гербарта и психологическую эстетику его последователей [Clausberg, 1983].

В конце 1990-х годов генеалогия русского формализма сделалась объектом систематического изучения с особым акцентом на ее психологических корнях [Сироткина, 2004; Светликова, 2005; Romand, Tchougounnikov, 2008; 2009; 2010]. Отношения между двумя формализмами сделались объектом изучения с начала 2000-х годов [Dmitriev, 2002; Heller, 2005; Дмитриева и др., 2009; Trautmann-Waller, Maigné, 2009; Espagne, 2009; 2010(a); 2010(b); Depretto, 2010].

Настоящая статья продолжает современную тенденцию эпистемологического анализа европейского формализма.

Начнем с попытки определения формализма в том виде, как он развился с 1880 по 1930 год сначала в Германии, затем в России. Крайне различные интерпретации понятия «формы» в двух формальных подходах делают его ненадежным основанием для такого определения. Таким основанием является факт, что объектом формального исследования изначально является «ощутимая конфигурация» художественного произведения. Именно эта конфигурация может быть определена посредством понятия «конфигуративности» или «формальности» художественного объекта [Whitney, 2011: 45]. Это понятие «формальности» можно переложить также посредством понятия «основной формы» (Grundformen) [Morelli, 1880 (англ. пер.: Morelli, 1907); Morelli, 1890; 1893; 1897; Wölfflin, 1983 (1915)].

На уровне языка и литературного произведения эквивалентом этого понятия «основной формы» представляется явление звукового символизма [Jakobson, Waugh, 1980: 217, 230]. Отношение между «основными» формами и фоносимволическими элементами языка основывается на понятии синестезии. Действительно, в основе явления «основной формы» находятся универсальные контрастивные оппозиции, такие как «темный – светлый», «тяжелый – легкий», «маленький – большой», восходящие к чисто синестетическим свойствам объектов [Ibid.: 230].

Можно вычленить и диалогическую составляющую формального метода: ведь формальный анализ рубежа XIX–XX веков представляет собой род психофизической коммуникации между двумя субъектами, которым предъявляют один и тот же формальный объект. При этом имеет место диалог между автором, который создал данную форму в прошлом, и реципиентом, который воспринимает эту же самую форму в настоящий момент. Англосаксонская «новая критика» формулирует эту диалогическую или интерактивную интерпретацию художественного произведения в рамках разработанной ею теории «читательского ответа» (reader-response theory), см. [Davis, Womak, 2003: 154–155].

Таким образом, можно рассматривать явление еропейского формализма в двойной перспективе: в отношении «основных форм», сводимых к элементарным синестетическим структурам, и в отношении к интерактивной или диалогической составляющей, заложенной в структуре эстетического объекта.

Для сравнительного анализа русского и немецкоязычного формализмов представляются плодотворными следующие аспекты:

1. Формализм как полемическое поле (дебаты вокруг формализма в германском и русском контекстах)

Некоторые дискуссии, предварявшие рождение формального метода, можно рассматривать как своего рода протодискуссии, определяющие самое существование формализма. Среди таких прото-дискуссий в германской традиции необходимо упомянуть полемику между австрийским искусствоведом Алоизом Риглем (1858–1905) и немецким архитектором Готфридом Земпером (1803–1879), опубликованную в начале 1890-х годов. В русском контексте ее эквивалентом является полемика между кружком Бахтина и русским формализмом конца 1920-х годов – известная критика формального направления Медведевым (1928).

Так, Ригль критикует не столько позиции самого архитектора Земпера [Semper, 1851], профессора дрезденской Академии изящных искусств, сколько «земперианцев» (die Semperianer), для которых художественная форма является результатом определенных ограничений, налагаемых материалом и техникой производства данной формы [Riegl, 1977 (1893): VII; 1973 (1927): 8; ср. 1966]. Для Ригля, «земперианизм» – это тенденция, для которой интерес к «материалу» и к «технике» заменил интерес к искусству. Здесь понятие «техники» сделалось ключевым термином, оно воспринимается как эквивалент термина «искусство». Ригль иронизирует над пресловутым тоном «эксперта», который характеризует дискурс, построенный на сведении искусства к технике, и рассматривает термин «техника» как проявление «схоластического жаргона» [Riegl, 1977 (1893): VII]. В русском контексте аналогичная идея «сделанности», «изготовленности» произведения искусства особенно подчеркнута на первом этапе формального движения в 1910-х годах. Произведение искусства определяется как «сделанное», художник прежде всего рассматривается как «изготовитель». Целью формалистической критики является, следовательно, показ технического аспекта этой «сделанности» конечного художественного продукта: это видение характерно, в частности, для программных текстов Шкловского и Эйхенбаума [Шкловский, 1990 (1916): 58–72; Эйхенбаум, 1969 (1918): 128–156].

Критика формалистического метода Медведевым основывается во многом на представлении о том, что художник у формалистов является прежде всего «техником», а искусство – чистой «техникой» [Медведев, 1998 (1928): 162–163]. Напротив, обращаясь к опыту западноевропейского формализма, Медведев пытается доказать, что произведение искусства значительно превосходит собственный материальный и производственный аспекты. В конечном счете эта полемика касается самого способа существования художественного объекта [Там же: 150–164].

Другим важным аспектом полемики между Риглем и Земпером является вопрос абсолютизации современных принципов формообразования в искусстве – работы по производству художественной формы, равно как определение художественных стилей будущего. Так, в своем эссе 1927 года Ригль критикует идею Земпера, согласно которой искусство представляет собой механический продукт, составленный из трех элементов: «практической полезности», «сырого материала» и «техничности» [Riegl, 1973 (1927): 8].

Эта критика «материальной эстетики» земперианства вновь сближается с принципами Медведева, исходя из которых он критикует русский формальный подход. В этой поздней полемике между кружком Бахтина и формалистами обнаруживается та же проблематика, которая составила основу дискуссии между Риглем и Земпером. Так, на расстоянии в тридцать пять лет можно проследить оформление протодискуссии, касающейся формализма, а типологический анализ этих протодискуссий позволяет уточнить методологические аспекты и стратегии, характерные для существования формального метода в гуманитарных науках.

2. Живописный объект vs словесный объект (формальный подход и история искусства)

Объяснение генезиса формализма посредством концептуальных заимствований из работ немецкоязычных историков искусства (в частности, Г. Вёльфлина и В. Воррингера) восходит к формальной методологии боннского профессора Оскара Вальцеля (1864–1944), который, действительно, пытался применить к анализу литературного текста принципы, выработанные для истории искусства (Kunstgeschichte) [Walzel, 1923]. Тем не менее, по всей видимости, первым применил пространственную модель Адольфа Гильдебранда (1847–1921) к анализу формы поэтического текста философ и литературовед Алоиз Риль [Riehl, 1897].

В настоящее время ощущается определенная неуверенность касательно реального вклада истории искусства в развитие формального метода в языкознании и литературоведении. Именно это отношение следует уточнить в рамках данного анализа.

3. «Чистая видимость» (reine Sichtbarkeit) и «заумный язык» (аналогия живописного и словесного объекта в практике европейского формализма)

Понятие «заумного языка» или «заумной поэзии» составляет одно из важнейших понятий, выработанных русским формализмом. Как известно, это понятие, изначально теоретизированное футуристами, дало формалистам плодотворное методологическое разграничение между «поэтическим языком» и «языком коммуникации». Известная схема коммуникативных функций, предложенная Якобсоном в конце 1940-х годов, представляет собой позднейшую модификацию этого принципа.

В немецкоязычном эстетическом формализме аналогичная идея, относящаяся к конструированию взгляда или видения как цели художественной деятельности, была разработана теоретиками кружка Ганса фон Марее (1837–1887) – Kонрадом Фидлером (1841–1895) и Адольфом Гильдебрандом. Действительно, оппозиция коммуникативного языка и поэтического «заумного» языка обнаруживает явные методологические параллели с оппозицией повседневного практического взгляда и взгляда как художественного конструкта, как результата эстетической деятельности. В этом же смысле следует подчеркнуть параллелизм между формалистическими дихотомиями, относящимися к языку и зрительному восприятию (коммуникативный язык vs поэтический язык, повседневный взгляд vs взгляд, сконструированный художником), в отношении другой важной дихотомии. Речь идет об оппозиции между «фабулой» и «сюжетом», которую русский формализм применяет к анализу повествования.

В формалистической теории прозы эта концептуальная пара [Шкловский, 1929: 256] фиксирует различие между естественной последовательностью события (фабула) и деформацией или «остранением» этого естественного порядка, осуществляемого художником (сюжет). В немецкоязычном контексте аналогичное различение обнаруживается у Шисселя фон Флешенберга, который формулирует оппозицию между логической организацией (Dispositio) и художественной организацией (Kompositio) повествования, тем самым обновляя категориальный аппарат классической риторики. Его программа риторического обновления предполагает описание риторики «с точки зрения истории искусства» [Schissel von Fleschenberg, 1910; Seuffert, 1911: 632; Schissel von Fleschenberg, Glonar, 1912: V–VI].

В указанных оппозициях художественный эффект противопоставляется или обычной (практической, повседневной), или логической организации. На этих двух уровнях проявляется инстанция «остранения», которая выдвигается в качестве основного механизма функционирования художественного произведения в формальной перспективе.

4. Формальный подход как пример «апперцептивной» эстетики

Эстетика, принципы которой сформулированы этими двумя формалистическими подходами – немецкоязычным и русским формализмами, – тесно связана с понятием внимания. В обоих случаях речь идет об «апперцептивной» эстетике, зависимой от «ясности представлений». Так, концепция Фидлера определяет «ясность представлений» как цель художественной деятельности [Fiedler, 1971 (1887)]. По Фидлеру, сущность искусства состоит в переходе от «темного ментального состояния», ограниченного привычными рамками повседневного сознания, к новому состоянию, определяемому как «состояние определенности и ясности» (цит. по: [Majestak, 2009: 172]).

Эта же доминанта ясности подчеркнута в эстетике Ригля и его школы. Данные положения немeцкоязычного формализма oсновываются на сформулированном гербартианской эстетикой принципе ясности представлений, этот принцип зависит от интеграции и связности ментальных элементов. Вытекающая отсюда эстетика связности и ясности ориентируется на идеал классического искусства, эта ориентация реализована в «архитектонической» позиции Гильдебранда («Проблема формы в изобразительном искусстве», 1893).

Можно обнаружить в различных текстах русского формализма аналоги «светлого ментального состояния» и «путей к ясному сознанию» как цели художественной деятельности, см. [Romand, Tchougounnikov, 2010]. Это «ясное», сознательное состояние противопоставляется бессознательному автоматизированному состоянию, которое подчинено поведенческим стереотипам и бессознательным конвенциям. Это «светлое» ментальное состояние зависимо от особого эффекта, свойственного произведению искусства, эффекта, который русский формализм определяет как «остранение». Выдвинутая Вёльфлином идея необходимого периодического изменения в эволюции стилей [Wölfflin, 1893; 1909] содержит предпосылки формалистического «остранения». Так, сравнительный анализ позволяет вскрыть аналогичный механизм в основании эстетических систем этих двух формальных подходов.

5. «Выразительное движение» и «языковой жест» в практике формализма: новый визуально-слуховой объект

Итак, «работа взгляда», описанная немецкоязычной формальной эстетикой (Фидлер, Вёльфлин), равно как и «работа слова», концептуализированная русским формализмом, направлены на формирование нового ментального состояния, определенного в терминах «отчетливости и ясности».

В обоих случаях эта деятельность предполагает изменение перцептивного регистра или, говоря словами психологии сознания XIX века, типа чувственного созерцания (Anschauung). В обоих случаях речь идет о работе, предполагающей прекращение привычных или повседневных конверсий, характерных для «практического видения» и для «практического языка». Отказ от бессознательных принуждений составляет условие и начало этой работы. Эта смена перцептивного стереотипа сопровождается комбинацией различных перцептивных модальностей. Именно вмешательство руки и, следовательно, подключение тактильного восприятия способствует изменению оптического режима, свойственного функционированию взгляда. В этой модели перемещение свойств видимого зависит от комбинации как минимум двух видов разнопланового восприятия – зрительного и тактильного.

«Выразительное движение», описанное Фидлером, основано на этом ретроактивном механизме: обе задействованные им сенсорные модальности позволяют взаимный контроль. Зрительное восприятие находит подтверждение посредством тактильного восприятия. По Вольфу Зингеру, в этом процессе содержание ощущения получает подтверждение посредством теста межмодальной релевантности [Singer, 2009: 105]. Тезис Фидлера подтверждается данными современных исследований, которые определяют осязание как доминирующее в иерархии чувств. Эта осязательная доминанта основывает весь телесный опыт индивида, она может быть определена как примитивное самоощущение и как исходное понимание мира [Ibid.: 106]. Нейропсихология подтверждает основополагающую роль осязания в организации коры головного мозга [Ibid.: 113].

Русский формализм формулирует эквивалентную модель, основанную на ретроактивном механизме осознания эстетического факта. Таковой является модель «остранения», равно как и выведенные из нее понятия, такие как «доминанта», «композиция», «установка», придающие «ощутимость» эстетическому явлению. Эти модели эстетической рецепции основаны на сенсорной ретроактивности. Данное определение художественной деятельности как наложения нескольких перцептивных модальностей предположительно отсылает к важному психолингвистическому понятию «языкового жеста» (описанному, в частности, Хейманом Штейнталем, Вильгельмом Вундтом, Германом Паулем, Карлом Бюлером). Последнее понимается как спонтанное взаимодействие между языком и жестом, чисто языковым и жестовым элементами.

В этом контексте необходимо отметить роль «кинетического чувства» (Bewegungsgefühl), так как оно было определено в гуманитарных исследованиях этого периода на основе современных им психологических моделей (см., например, роль «кинетического чувства» в модели языковой эволюции Пауля). Для многочисленных языковедов начала XX века «жест» определяет производство языка. Действительно, именно посредством «жеста» человек фиксирует интенциональность в языке, см. [Paul, 1970 (1920): 172]. Эта тематика отсылает к германским психолингвистическим дебатам из области звуковых метафор (Lautmetaphern) [Bühler, 1982 (1934); Wundt, 1900: 106, 151–154].

6. Эстетика «вчувствования» и формальный анализ

Обычно принято противопоставлять формалистический подход эстетике вчувствования и механизму эмпатии или вчувствования (Einfühlung). Тем не менее еще в 1978 году Оге А. Ханзен-Лёве в комментариях к формалистической интерпретации живописного объекта отмечает важность вклада психологической эстетики, в частности концепции эмпатии у Вильгельма Воррингера (1908). По Ханзену-Лёве, оппозиция, проведенная Воррингером между «тенденцией к абстракции» и «тенденцией к вчувствованию», вполне соответствует роли абстракции в эстетической модели русского формализма, где абстракция одновременно выполняет функцию деконтекстуализации и «остранения» [Ханзен-Лёве, 2001 (1978): 70]. Русские формалисты определяют эту тенденцию к «остранению», результатом которой является эффект геометризации элементов художественного выражения, как внутренне присущую любому поэтическому тексту. Так, абстрактная схема эстетического формализма, зафиксированная в оппозиции между «тенденцией к абстракции» и «тенденцией к вчувствованию», позволяет объяснить другую методологическую оппозицию, которую русский формализм устанавливает между «поэтическим языком» и «языком практической коммуникации».

Формалистическое «остранение» является механизмом, цель которого состоит в редукции исходных эмпатических элементов и в «геометризации» или превращении в абстрактные изначально мотивированных, то есть непосредственно связанных с реальностью элементов. По сути, речь идет о разрушении исходной логической или смысловой мотивации и о замене ее новой «художественной» мотивацией, конструирование которой опирается на вполне эмпатический механизм (эмпатическое отношение между автором и его объектом, равно как сходное отношение между воспринимающим этот объект).

Собственно, «поэтическая функция» Якобсона воспроизводит тот же самый принцип, который «эстетика вчувствования» Теодора Липпса определяет как ритмический, лежащий в основе явления эмпатии (Einfühlung) [Lipps, 1908: 360–361]. Этот точечный анализ понятия поэтической функции у Якобсона в свете «эстетики вчувствования» есть лишь один возможный пример пересмотра формалистических понятий с точки зрения явления «психологической эстетики»[50]. Этот пересмотр может быть продолжен и с другими понятиями, например тыняновскими категориями «литературного факта» и «конструкции» для утверждения других теоретических конвергенций.

Заключение

На рубеже XIX и XX веков психологическая эстетика является реакцией против позитивистской доминанты в гуманитарных науках и выражает требование эмпиризма, логичное с учетом «психологического возраста» гуманитарных наук того времени.

Основная тенденция проявляется как противостояние «целостного» или «описательного» психологического подхода «аналитическому» и «атомистическому» психологическому анализу. Формальное течение, как в Германии, так и в России, представляется нам отражением этого «нового психологизма», который, сохраняя психофизический принцип, пытается по-иному рассмотреть работу психики, см. [Schneider, 1996: 135]. Вне формалистической ориентации эта тенденция в конечном счете вела к программе психологии «переживания» (Erlebnis) и «философии жизни» (Lebensphilosophie) – например, как у Вильгельма Дильтея в «Das Erlebnis und die Dichtung» (1906). Этот подход интерпретирует произведение искусства как непосредственное выражение «переживаний» и «чувства жизни» (Lebensgefühl).

Явление русского формализма оформляется в контексте дискуссий 1900-х годов, целью которых является определение программы будущей эстетики. В начале XX века ситуация еще более усложняется вместе с созданием журнала Макса Дессуара («Zeitschrift für Ästhetik und allgemeine Kunstwissenschaft», 1906) и Общества эстетических исследований («Vereingung für ästhetische Forschung», 1912). Программы первого и второго Конгрессов по эстетике и истории искусства, состоявшихся в Берлине в 1913 и в 1924 годах, отражают направление этих полемик. Тем не менее линия психологической эстетики неизменно оказывается преобладающей [Allesch, 2006: 38].

В этих дебатах участвуют, с одной стороны, философы и психологи (речь идет о конфликте между «эстетикой сверху» и «эстетикой снизу»), а с другой стороны, различные течения внутри направления психологической эстетики. Так, теории вчувствования (Фишер, Фолькельт, Липпс) противопоставляются одновременно линии рационального эстетического формализма в том виде, в каком его разработали австрийские ученики Гербарта (Циммерман, Ханслик), отчасти венская эстетическая школа (Ригль) [Ibid.: 40–41], равно как и линии теоретиков «художественной деятельности» и «чистой видимости», линии, разработанной фон Марее, Фидлером, Гильдебрандом.

Русский формализм, сформировавшийся в контексте этих полемик, сопровождающих борьбу за «новую эстетику», выразил и реализовал гетерогенную эстетическую программу на полпути между экспериментальной эстетикой и герменевтикой переживания (Erlebnis)[51].

Библиография

Дмитриева Е. (отв. ред.), Земсков В., Эспань М. (ред.). Европейский контекст русского формализма: (к проблеме эстетических пересечений: Франция, Германия, Италия, Россия). М., 2009.

Медведев П. [Бахтин М.] Формальный метод в литературоведении // Бахтин М. Тетралогия. М., 1998 [1-е изд., 1928].

Сироткина И. Теория автоматизма до формалистов // Русская теория, 1920–1930-е годы: Материалы 10-х Лотмановских чтений, Москва, декабрь 2002 г. М., 2004. С. 295–303.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм. Методологическая реконструкция на основе принципа остранения. М., 2001 [1-е изд., нем., 1978].

Шкловский В. О теории прозы. М., 1929

Шкловский В. Искусство как прием [1916] // Шкловский В. Б. Гамбургский счет. М., 1990. С. 58–72.

Эйхенбаум Б. Как сделана «Шинель» Гоголя [1918] // Texte der russischen Formalisten. München, 1969. Bd. 1. S. 128–156.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996 [1-е изд., англ., 1955].

Allesch C. Einführung in die psychologische Ästhetik. Wien, 2006.

Bühler K. Sprachtheorie [1934]. Stuttgart, 1982.

Clausberg K. Wiener Schule – Russischer Formalismus – Prager Strukturalismus // IDEA: Jahrbuch der Hamburger Kunsthalle: Ein komparatistisches Kapitel Kunstwissenschaft. 1983. № 2. S. 151–180.

Davis T., Womak K. Formalist Criticism and Reader-Response Theory. New York, 2003.

Depretto C. Le formalisme russe et ses sources: Quelques considérations de méthode // Cahiers du monde russe. 2010. Vol. 51. № 4. P. 565–579.

Dibelius W. Englische Romankunst. Die Technik des englischen Romans im achtzehnten und zu Anfang des neunzehnten Jahrhunderts. 2 Bde. Berlin, 1910.

Dibelius W. Charles Dickens. Leipzig, 1916.

Dmitriev A. Le contexte européen (français et allemand) du formalisme russe // Cahiers du monde russe. 2002. T. 43. № 2/3. P. 423–440.

Doležel L. Occidental Poetics. Lincoln: University of Nebraska Press, 1990.

Espagne M. Les sources allemandes des poétiques psychologiques en Russie du XIXe siècle: Veselovski, Buslaev, Jirmounski // Revue d’histoire des sciences humaines. 2009. № 21. P. 55–67.

Espagne M. Les racines allemandes du comparatisme de Propp et sa théorie du comique // Slavica Occitania 2010(a). № 30. P. 77–94.

Espagne M. De la philologie allemande à l’anthropologie russe, 1880–1920 // Cahiers du monde russe. 2010. Vol. 51. № 4. P. 493–506.

Fiedler K. Schriften zur Kunst. Bd. 1. München, 1971 [1-е изд., 1887].

Heller L. Des signes et des fleurs, ou Victor Chklovski, Broder Christiansen et la “sémiologie formaliste” // De la littérature russe: Mélanges offerts à Michel Aucouturier. Paris, 2005. P. 201–215.

Hildebrand A. von. Das Problem der Form [1909] // Hildebrand A. von. Gesammelte Schriften zur Kunst. Köln, 1969.

Holenstein E. Jakobson ou le structuralisme phénoménologique. Paris, 1974.

Jakobson R., Waugh L. La charpente phonique du langage. Paris, 1980.

Lipps T. Ästhetik // Die Kultur der Gegenwart. Ihre Entwicklung und ihre Ziele. Systematische Philosophie. Berlin; Leipzig, 1908. S. 351–390.

Majetschak S. Die Sichbarkeit des Bildes und der Anblick der Welt, über einige Anregungen Konrad Fiedlers für die Bild– und Kunsttheorie // Bildtheorien, Anthropologische und kulturelle Grundlagen des Visualistic Turn. Berlin, 2009. S. 167–170.

Morelli G. [Lermlieff I.] Die Werke italienischer Meister in den Galerien von München, Dresden und Berlin. Ein kritischer Versuch. Leipzig, 1880.

Morelli G. [Lermlieff I.] Kunstkritische Studien über italienische Malerei. Die Galerien Borghese und Doria Panfili in Rom. Leipzig, 1890.

Morelli G. [Lermlieff I.] Kunstkritische Studien über italienische Malerei. Die Galerien zu Berlin. Leipzig, 1893.

Morelli G. [Lermlieff I.] Pitture italiana. Studii storico critici. Le gallerie Borghese e Doria Pamphili in Roma. Milano, 1897.

Morelli G. [Lermlieff I.] Italian Painters. Critical studies of their works. The Galleries of Munich and Dresden. London, 1907.

Paul H. Prinzipien der Sprachgeschichte. Tübingen, 1970 [1-е изд., 1920].

Riegl A. Historische Grammatik der bildenden Künste. Graz, 1966.

Riegl A. Die spätrömische Kunstindustrie nach den Funden in Österreich-Ungarn. Darmstadt, 1973 [1-е изд., 1927].

Riegl A. Stilfragen: Grundlegungen zu einer Geschichte der Ornamentik. Mittenwald, 1977 [1-е изд., 1893].

Riehl A. Bemerkungen zu dem Problem der Form in der Dichtkunst // Vierteljahrschrift für wissenschaftlichen Philosophie. 1897. Bd. 21. H. 3. S. 283–306.

Riemann R. Goethes Romantechnik. Leipzig, 1902.

Romand D., Tchougounnikov S. Quelques sources psychologiques allemandes du formalisme russe: le cas des théories de la conscience // Langage et pensée: Union Soviétique années 1920–1930. Lausanne, 2008. P. 223–237 (Cahiers de l’ILSL; № 24).

Romand D., Tchougounnikov S. (eds.). Psychologie allemande et sciences humaines en Russie: anatomie d’un transfert culturel (1860–1930). Auxerre, 2009.

Romand D., Tchougounnikov S. Le formalisme russe, une séduction cognitiviste // Cahiers du monde russe. 2010. Vol. 51. № 4. P. 521–546.

Schulz C. Komposition und Technik. Zur Frage einer deutschen‚ Vorgeschichte’ des russischen Formalismus // Kritische Fragen an die Tradition. Stuttgart, 1997. S. 208–241.

Semper G. Die vier Elemente der Baukunst: ein Beitrag zur vergleichenden Baukunde. Braunschweig, 1851.

Seuffert B. Beobachtungen über dichterische Komposition I // Germanisch-Romanische Monatsschrift. Heidelberg, 1909. Bd. 1. S. 599–617.

Seuffert B. Beobachtungen über dichterische Komposition II–III // Germanisch-Romanische Monatsschrift. Heidelberg, 1911. Bd. 3. S. 569–584, 617–632.

Schissel von Fleschenberg O. Novellenkomposition in E. T. A. Hoffmanns “Elixieren des Teufels”: Ein prinzipieller Versuch. Halle, 1910.

Schissel von Fleschenberg O., Glonar J. Rhetorische Forschungen. Halle, 1912. Bd. 1: Novellenkränze Lukians.

Schissel von Fleschenberg O., Glonar J. Rhetorische Forschungen. Halle, 1913. Bd. 2: Die griechische Novelle. Rekonstruktion ihrer literarischer Form.

Schneider N. Geschichte der Ästhetik von der Aufklärung bis zur Postmoderne: Eine paradigmatische Einführung. Stuttgart, 1996.

Singer W. Das Bild in uns: Vom Bild zur Wahrnehmung // Bildtheorien: Anthropologische und kulturelle Grundlagen des Visualistic Turn. Berlin, 2009. S. 104–106.

Striedter J. Literary Structure, Evolution, and Value: Russian Formalism and Czech Struc-turalism Reconsidered. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1989.

Trautmann-Waller С., Maigné C. Formalismes esthétiques et héritage herbartien: Vienne, Prague, Moscou. Hildesheim; Zurich; New York, 2009.

Tschižewskij D. Wiedergeburt des Formalismus? In welcher Art? // Immanente Ästhetik. Ästhetische Reflexion. Lyrik als Paradigma der Moderne. München, 1966. S. 297–305.

Walzel O. Über analytische und synthetische Literaturforschung // Germanisch-romanisch Monatsschrift. Heidelberg, 1910. № 2. S. 257–274.

Walzel O. Gehalt und Gestalt im Kunstwerk des Dichters. Berlin, 1923.

Walzel O. Das Wortkunstwerk mittel seiner Erforschung. Darmstadt, 1968 [1-е изд., 1926].

Wölfflin H. Die antiken Triumphbogen in Italien: Eine Studie zur Entwicklungsgeschichte der römischen Architektur und ihr Verhältniss zur Renaissance // Repertorium für Kunstwissenschaft. 1893. Bd. 16. H. 1/2. S. 11–27.

Wölfflin H. Hans Cornelius, Elementargesetze der Bildenden Kunst // Repertorium für Kunstwissenschaft. 1909. Bd. 32. H. 4. S. 335–336.

Wölfflin H. Kunstgeschichtliche Grundbegriffe. Das Problem der Stilentwicklung in der neuren Kunst. Dresden, 1983 [1-е изд., 1915].

Whitney D. A General Theory of Visual Culture. Princeton; Oxford, 2011.

Wundt W. Völkerpsychologie. Leipzig, 1900. Bd. 1: Die Sprache.

«Точно ‹ли› немцы от нас отстали?»

Екатерина Дмитриева

Оскар Вальцель и Виктор Жирмунский (эпизод из истории русско-немецких научных связей)[52]

Вынесенная в слегка модифицированном виде в заголовок статьи цитата принадлежит, как легко догадаться, Б. М. Эйхенбауму, отражая его (и не его одного) наметившееся к середине 1920-х годов размежевание с «немецкой наукой», которой, в сущности, большинство русских формалистов были немало обязаны[53]. «Странное впечатление – точно немцы от нас отстали. Возятся с какими-то старыми, ненужными проблемами», записывает Эйхенбаум в дневнике 13 января 1925 года. И несколькими днями позже: «Как у них все иначе! „Эстетическое направление“ (Вальцель, Штрих, Гундольф)» (запись от 6 февраля 1925 года) [Эйхенбаум, 1987: 511].

Труды Оскара Вальцеля, первого из триады представителей так называемого эстетического направления, о которых упоминал Эйхенбаум, не принадлежали к числу наиболее часто вспоминаемых русскими формалистами, в особенности на первых порах. И, пожалуй, одним из немногих, кто не просто заинтересовался Вальцелем, не просто лично с ним подружился, но еще и увидел в нем единомышленника в полемике с собратьями по перу, был В. М. Жирмунский.

Избирательное сродство

С трудами Вальцеля Жирмунский знакомится, как он об этом позже писал в статье «Новейшие течения историко-литературной мысли в Германии»[54], еще в период своей первой заграничной командировки 1911–1913 годов. Испытав разочарование в состоянии преподавания истории литературы в немецких университетах, равно как и самой науки истории литературы с ее «исключительным господством филологических частностей, черновой работы собирания и регистрации мелких фактов» [Жирмунский, 1927: 5], то есть всего того, что и получило название немецкого позитивизма, Жирмунский выделяет – как знак «единичных протестов со стороны представителей молодого поколения» против подобного положения вещей – лишь двух исследователей: Р. Унгера и О. Вальцеля. Особенно подробно Жирмунский останавливается на статье Вальцеля «Анализ и синтез в литературе» («Analytische und synthetische Literaturforschung», 1910), в которой Вальцель отстаивал, в частности, принципы, положенные в основу его первой книги о романтизме («Deutsche Romantik»)[55]. Жирмунскому очевидно импонирует защита Вальцелем философско-исторического метода исследования романтического мировоззрения, противостоящего «мелочному филологическому анализу» старой школы, а также синтетический подход к истории литературы, при котором в качестве основных категорий в равной степени выступают как «идеи» и «жизненные проблемы», так и «формальные приемы» [Там же].

Оказавшись в Германии в 1925 году и оценив все те изменения, что произошли в науке о литературе за прошедшие десять лет, включившие в себя также и военные и послевоенные годы, Жирмунский в своем желании дать обзор действительно новейших течений историко-литературной мысли Германии вновь выделяет как одну из центральных фигур Оскара Вальцеля. Теперь, похоже, он особо ценит внимание Вальцеля к современной литературе, особенно давшее себя знать в его книге «Немецкая литература после смерти Гёте» («Die deutsche Dichtung seit Goethes Tod», 1919), к тому времени уже частично переведенной на русский язык под названием «Импрессионизм и экспрессионизм в современной Германии» (1922)[56] и в которой конкурирующие в его время течения импрессионизма и экспрессионизма рассматривались в аспекте исторической поэтики. Ученик А. Н. Веселовского, Жирмунский термин «историческая поэтика», правда, не употребляет, но говорит об «изменении поэтической техники в течение всего XIX века», которое Вальцелем изображается как «утончение в осуществлении реалистического задания точного воспроизведения действительности[57]… в реализме, натурализме, импрессионизме», против которого и выступает экспрессионизм, «выдвигающий понимание искусства как свободного творчества» [Там же: 8; курсив мой. – Е. Д.]. При этом Жирмунскому, по всей видимости, весьма близок подобный «формальный» подход Вальцеля, при котором анализ поэтической техники и стилей преподносится в тесной связи с изменением «философского восприятия жизни». Последнее, считает Вальцель и Жирмунский повторяет это вслед за ним, проходит, как и изменение поэтической техники, «через аналогичные стадии» [Там же]. Впрочем, то, о чем умалчивает в своем казалось бы беспристрастном обзоре Жирмунский, – это национальный посыл Вальцеля, рассматривавшего экспрессионизм как сугубо немецкое свободное искусство, о чем мы еще будем говорить чуть позже.

Далее, в отдельном параграфе, посвященном Вальцелю и занимающем семь страниц (ему в обзоре отведено больше места, чем какому-либо иному представителю немецкой науки, – вообще же примечательно, что к Вальцелю в своей статье Жирмунский обращается трижды), Жирмунский характеризует его работы как заслуживающие особого внимания в области формального изучения литератур. Не забыв упомянуть о философско-историческом синтезе, маркировавшем ранние труды Вальцеля, Жирмунский останавливается на двух более поздних «теоретических брошюрах» [Там же: 14] – «Сравнительное изучение искусств» («Wechselseitige Erhellung der Künste», 1917)[58] и «Художественная форма поэтического произведения» («Die Künstlerische Form des Dichtwerks», 1916)[59], – а также на книгах «Форма и содержание поэтического произведения» («Gehalt und Gestalt im Kunstwerk des Dichters», 1923) и «Произведение словесного искусства» («Das Wortkunstwerk», 1926)[60]. Впрочем, он тут же обозначает водораздел, отделяющий Вальцеля от русских формалистов, которым он, казалось бы, должен был быть близок:

Вальцель идет иными путями, чем, напр., русские «формалисты»: он опирается не на лингвистику, как общую науку о слове, а ищет поддержки в других искусствах и в общих всем искусствам основах эстетики. Отсюда – выдвигаемый Вальцелем методологический принцип – сравнительного изучения искусств («Wechselseitige Erhellung der Künste»), при котором искусства изобразительные и музыка, более дифференцированные в своих технических приемах и в соответствующей терминологии, могут подсказать поэтике систему понятий и терминов, пригодную для ее специальных целей [Там же: 14].

И далее:

Обычно принято проводить строгую грань между искусствами пространственными (архитектура, живопись, скульптура), композиционным принципом которых является симметрия, и искусствами временными (музыка, поэзия), организованными по принципу ритма. Вальцель доказывает соотносительность и обратимость в искусстве пространства и времени, симметрии и ритма [Там же: 15].

Обратим в этом высказывании внимание на следующее: с одной стороны, Жирмунский (сознательно или несознательно) отказывает Вальцелю в интересе к лингвистике, словно игнорируя его отношения с Пражским кружком, ср. [Schmid, 2004]. С другой стороны, именно то, что смущало иных русских формалистов, а именно эстетическая компонента в размышлении Вальцеля о форме и применении принципа сравнительного изучения искусств к изучению поэтических стилей, выдвигается им на передний план.

Чтобы понять весь тот смысловой сдвиг, который при этом происходит, и вместе с тем наметившийся разрыв Жирмунского с тем, что уже получило наименование русской формальной школы, вспомним: у самого Вальцеля повышенный интерес к проблемам формы, обнаружившийся в 1916–1917 годах и совпавший с отходом от методологии Дильтея, возник во многом (см. подробнее ниже) под воздействием формализма Вёльфлина и его классификации произведений искусства по стилевым признакам (его книга «Основные понятия истории искусств», 1915, также подробно анализируется Жирмунским в той же статье [Жирмунский, 1927: 16–17]).

Получилось так, что в самой Германии (точнее, в немецкоязычном культурном пространстве) труды Вёльфлина, при всей их формальной интенции, естественно стимулировали «эстетическое» направление в литературоведении, подсказав не только возможность переноса формального подхода, который Вёльфлин продемонстрировал на материале изобразительных искусств, в область литературы, но и эстетическую общность разных видов искусств. Собственно, именно потому среди последователей Вёльфлина в Германии мы находим историков литературы О. Вальцеля и Ф. Штриха, естественно сочетающих стилевой (формальный) подход с мировоззренческим. Русские же формалисты оказываются приоритетно внимательны к собственно формальной стороне поисков Вёльфлина и не желают видеть в ней эстетическую составляющую, но, напротив, отрыв от нее[61]. Об этом, в частности, свидетельствуют дневниковые записи опять-таки Б. М. Эйхенбаума: «Сегодня [18 января 1919 года. – Е. Д.] разговаривал о Риккерте с А. Е. Пресняковым. Он занят сейчас общим вопросом о соотношении между историческими оценками и вечными ценностями, то есть, иначе говоря, о связи между „отнесением к ценностям“, как у Риккерта, и оценкой. ‹…› К чтению Риккерта надо непременно привлечь книгу Вёльфлина (последний труд его) – “Kunstgeschichtliche Grundbegriffe”», цит. по: [Тынянов, 1977: 455]. В январе-феврале 1919 года он действительно штудирует «Основные понятия истории искусства», о чем свидетельствует другая его дневниковая запись: «Продолжаю Wölfflin’a. Все время напрашиваются аналогии с построением истории литературы. Выработать систему основных понятий и подвергнуть анализу литературу, каждый раз рассматривая явление с одной точки зрения – высасывая все, что для этого есть» [Эйхенбаум, 1987: 511; курсив в источнике].

Характерно, что шесть лет спустя после процитированной дневниковой записи Вёльфлин вновь будет упомянут Эйхенбаумом в статье «Теория формального метода», прочитанной в 1925 году в форме доклада, вызвавшего горячие дискуссии. Теория Вёльфлина окажется в это время принципиально важной для Эйхенбаума не только в объяснении исповедуемого им и его единомышленниками формального метода в литературоведении, но прежде всего в его необходимой автономизации по отношению к «эстетике сверху» и «всем готовым или считающим себя такими теориям»: «Этот отрыв (особенно от эстетики) – явление более или менее типичное для всей современной науки об искусстве. Оставив в стороне целый ряд общих проблем (вроде проблемы красоты, цели искусства и т. д.), она сосредоточилась на конкретных проблемах искусствознания. Заново, вне связи с общеэстетическими предпосылками, выдвинулся вопрос о понимании художественной „формы“ и ее эволюции. ‹…› Явились характерные лозунги – вроде вёльфлиновского „история искусства без имен“, характерные опыты конкретного анализа стилей и приемов – вроде „Опыта сравнительного изучения картин“ К. Фолля» [Там же: 377].

Создалась любопытная ситуация: в то время как Вёльфлин инспирировал, в частности Эйхенбаума, на поиск новых путей литературной критики, «ученик» и последователь Вёльфлина Оскар Вальцель стал тем своеобразным прикрытием, которое в своей полемике с более ортодоксальными формалистами (Тынянов, Эйхенбаум, Шкловский) использовал Жирмунский.

Тенденция эта, на самом деле, в полной мере дала себя знать еще за четыре года до появления статьи «Новейшие течения историко-литературной мысли в Германии», то есть в 1923 году, когда Жирмунский писал предисловие к переводу «брошюры» Вальцеля (см. выше) «Проблема формы в поэзии» (в которой он также выступил редактором перевода). Сама книга стала в России предметом научных дискуссий. Но еще больший резонанс, чем Вальцель, вызвал своим предисловием Жирмунский. Предисловие это, озаглавленное «К вопросу о формальном методе», было предисловием лишь по форме, а по существу – возможностью высказать свои мысли о новой методологии. Впрочем, с опорой (хотя и не всегда эксплицитно) на идеи Вальцеля. При этом о самом Вальцеле в предисловии говорилось лишь дважды: в самом начале, где он представал как своего рода двуликий Янус – с одной стороны, «пользующийся заслуженной известностью» исследователь идейного мира немецкого романтизма, автор двухтомного исследования «Немецкий романтизм» (1916), вышедшего – что немаловажно – в серии «Aus Natur– und Geisteswelt»[62], а с другой стороны – как автор публикуемой ныне брошюры, посвященной проблеме поэзии как искусства, в которой «проф. Вальцель подходит к кругу вопросов, выдвинутых и у нас в России представителями т. н. „формального метода“» [Жирмунский, 1923: 5].

В последнем абзаце предисловия Жирмунский высказывал мысль, которую, как мы уже видели, он повторит в статье «Новейшие течения историко-литературной мысли в Германии», – об отличии формализма Вальцеля от русского формализма:

Во многих отношениях проф. О. Вальцель идет иными путями, чем русские «формалисты»: так, изучая поэзию, как искусство, он ориентируется в своей терминологии не столько на лингвистику, сколько на технические термины других искусств. (Об этом подробнее – в его книге «Сравнительное изучение искусств» – «Wechselseitige Erhellung der Künste» Berl. 1917.) [Там же: 23].

Телеология же издания брошюры (а по сути, credo Жирмунского) объяснялась в последней фразе предисловия:

Введение в научный оборот предложенных немецким ученым новых методов я считаю особенно существенным, чтобы предохранить нашу молодую науку исторической и теоретической поэтики от узкого догматизма в научных вопросах, в которых еще очень мало окончательного решенного, но много – требующего изучения и всестороннего обсуждения [Там же].

Под догматизмом русских формалистов понималось здесь ложное – с точки зрения Жирмунского – отношение к формальному методу как к «единоспасающей научной теории», игнорирование «тематической стороны» поэзии, ее тенденциозности («выбор темы», утверждал он, в такой же мере важен, как и «построение, композиционная разработка») [Там же: 9, 19]. Именно этот многомерный подход Жирмунский находит у Вальцеля и позволяет себе открыто с ним не согласиться, кажется, лишь однажды. Речь шла о том, что сам Вальцель называл «Wechselseitige Erhellung der Künste», что Жирмунский перевел как «сравнительное изучение искусств», позволяющее применение одного метода и одинаковых принципов типизации в исследовании всех видов искусства – в силу их внутреннего родства. Оспаривая подобный подход, Жирмунский пишет:

Итак<,> для искусств тематических, как живопись, скульптура, поэзия, сравнение с беспредметными искусствами (музыкой, орнаментом) возможно лишь в тех пределах, в которых не выступают специфические особенности обеих групп, обусловленные присутствием или отсутствием тематического элемента [Там же: 19].

И тем самым в еще большей степени, чем тó делал Вальцель, защищает важность «тематического задания» для изучения произведений словесного творчества.

Здесь, по-видимому, будет уместно обратить внимание на способ своеобразной, подспудной инструментализации Жирмунским Вальцеля. Прекрасный знаток немецкого языка, Жирмунский, по-видимому, совсем не случайно переводит названия его трудов, как мы уже отчасти видели, не слишком точно, лишая их в русском переводе присущего им в оригинале метафоризма. Так, программная статья Вальцеля «Die Künstlerische Form des Dichtwerks» (дословно – «Художественная форма поэтического произведения») в переводе называется «К вопросу о формальном методе», выдвинутый Вальцелем методологический принцип «Wechselseitige Erhellung der Künste» (дословно: «Взаимное освещение искусств»), ставший и названием его труда, переводится как «сравнительное изучение искусств», Treffkunst (дословно: искусство встречи) – как точное воспроизведение действительности и т. д. Создается впечатление, что в полной мере отдавая должное синтетизму и эстетической компоненте исследований Вальцеля, который всегда был открыт анализу литературы как выражению внеположенных констант, Жирмунский – по-видимому, в собственных полемических целях, на уровне концептов и заглавий, его все же формализует – так сказать, для чистоты эксперимента.

Последним научным обращением Жирмунского к Вальцелю была подготовка им сборника «Проблемы литературной формы» (1928), в который включены были также статьи В. Дибелиуса, К. Фосслера, Л. Шпитцера. И этот сборник предваряло предисловие Жирмунского, выступившего в очередной раз как редактор переводов (в числе переводчиков статей были Г. А. Гуковский и Л. Я. Гинзбург). Из работ Вальцеля в сборник были включены три статьи: «Сущность поэтического произведения», «Архитектоника драм Шекспира», «Художественная форма в произведениях Гёте и немецких романтиков», ср. [Лосев, 1988]. И вновь Жирмунский представил Вальцеля как «принципиального защитника художественно-исторического метода», выступившего с теоретическим обоснованием задач историко-литературного синтеза, хотя и посвятившего себя затем проблемам формы. Новым по сравнению с предшествующими истолкованиями было то, что Жирмунский на этот раз впервые упомянул о попытке Вальцеля обосновать и оправдать особый национально-германский тип художественного совершенства, принципиально отличный от классического идеала романских народов [Жирмунский, 1928: iv].

На середину 1920-х годов пришелся и пик личного общения обоих ученых, закончившегося визитом Вальцеля в 1928 году в СССР (Ленинград). Приезду Вальцеля предшествовала уже упомянутая поездка Жирмунского в 1925 году в Германию (Бонн, Марбург). В том же году состоялась и их личная встреча (не ранее марта месяца)[63], а параллельно Жирмунский содействовал избранию Вальцеля в почетные члены Государственного института истории искусств, в котором сам состоял Действительным членом и Председателем Разряда (Отдела) словесных искусств, см. [АВМЖ: 5][64].

Со своей стороны Вальцель еще до того привлек Жирмунского в качестве медиевиста в составлении «Справочника по литературоведению» («Handbuch der Literaturwissenschaft»), выходившего под его редакцией (из других русских исследователей с Вальцелем в это время сотрудничает также и П. Н. Сакулин)[65]. А в 1927 году вновь пригласил для чтения лекций на летних курсах в Бонне[66]. К этому времени относится уже и довольно активный «материальный» научный обмен: Жирмунский посылает Вальцелю свои работы: уже упомянутую статью «Новейшие течения…», а затем работу «Этнографическая работа в немецких колониях» из журнала «Этнография» (1927. Кн. 3. № 1)[67].

Приезд Вальцеля в Россию в 1928 году, конечно же, способствовал здесь (хотя и на короткое время) его популярности. В это время Вальцелю заказывают для престижного издания Большой советской энциклопедии статью о Гёте (конкурентом Вальцеля оказался в этой истории Вальтер Беньямин, описавший ее в «Московском дневнике»[68]). Но репутация, которая складывается вокруг его имени (было ли то следствием работы или работ Жирмунского или же эффектом распространившейся молвы?), относит его по большей части к стану формалистов. Своего апогея эта тенденция достигнет в 1931 году, когда А. В. Луначарский произведет Вальцеля в «чин» главы русской формальной школы, назвав русских формалистов «школой Вальцеля» [Луначарский, 1967: 367].

Обратим внимание еще на одно примечательное qui pro quo в истории отношений Вальцеля и Жирмунского, которому исследователи Вальцеля дают наименование «продуктивного недоразумения» [Schmitz, 2000: 126]. Qui pro quo это заключалось в том, что в то время как Жирмунский использовал труды Вальцеля в своей полемике с радикальными формалистами, каковых он видел в Шкловском, Тынянове, Эйхенбауме, сам он в России, вольно или невольно, скорее содействовал созданию репутации Вальцеля как формалиста или, по крайней мере, предтечи формальной школы. Репутация, с которой сам Вальцель вряд ли бы мог согласиться [Rosenberg, 1996: 305].

То, что осталось «за бортом» прочтения Вальцеля

Сам Вальцель осознавал себя – уже с высоты прожитых лет и оглядываясь на пройденный путь – как человека переходной эпохи (Übergangsmensch), наделенного всеми преимуществами и недостатками, присущими этому времени [Walzel, 1956: 287; ср. Doerry, 1986]. И действительно, если мы, хотя бы очень кратко, позволим вспомнить о научной карьере Вальцеля, то немаловажно, что в первый, наиболее ранний период его деятельности, он, казалось бы, выступает как поздний представитель германистики Второго рейха – с ее «инсценировкой» роли профессора в обществе, культурой речи, его – выражаясь языком современной социологии – просветительски-бюргерским габитусом, см. [Schmitz, 2000: 116–117]. Примечательно, что именно этот габитус Вальцеля во многом удержался в русском сознании, что позволяет некоторым комментаторам и по сей день определять его как «немецкого литературоведа традиционного направления»[69].

На самом же деле, даже раннего Вальцеля вряд ли можно было отнести к «традиционному направлению», учитывая то немалое количество «ролевых масок», которые он уже в это время на себя принимал. Вспомним о том кризисе, который переживает в первое десятилетие XX века немецкое литературоведение (или, как принято обозначать его в немецкой критике, – «германистика»), что, собственно, и почувствовал в 1911 году Жирмунский, говоря впоследствии о печальном опыте его первого пребывания в Германии. Главный упрек, который немецкая университетская молодежь бросает своим литературным мэтрам, – это «обезличивание личного» как результат превратно понятого требования «научности» (Wissenschaftlichkeit) [Nidden, 1913: 171].

Именно в этом контексте следует понимать и принципиально неакадемическое начало карьеры Вальцеля, который после окончания университета становится домашним учителем Леопольда фон Адриана (в 1888–1892)[70] и вместе со своим юным учеником переживает зарождение венского модерна, литературной группы «Молодая Вена», отдает себя публицистической, культуртрегерской деятельности, которой будет заниматься еще долгие годы. В определенном смысле примером стал для Вальцеля его берлинский учитель Эрих Шмидт (его, кстати, Жирмунский также упомянет в своем обзоре как одного из наиболее талантливых людей своего научного поколения), человек высокого общественного темперамента, прекрасный оратор, по поводу лекций которого Вальцель не мог не задаваться вопросом, «была ли то наука или искусство» [Walzel, 1956: 21]. Это пограничное состояние между наукой, публицистикой и искусством, отказ от узкой профессионализации и академизма многое объясняет и в дальнейшей эволюции Вальцеля, который в разные годы, как сам он впоследствии иронически вспоминал, пользовался то славой «Вальцеля из Münchener Allgemeiner», то репутацией «дамского профессора», носителя знаний, предназначенных для аудитории непрофессиональной [Ibid.: 54, 108]. Это же состояние определяет и широту, дабы не сказать разброс, его собственно научных интересов.

После защиты в 1894 году докторской диссертации (абилитации), которая ему удалась лишь со второй попытки (вспомним, что уже не однажды здесь упомянутому Вальтеру Беньямину она и вовсе не удалась), после нескольких лет работы придворным библиотекарем и приват-доцентом в Вене (1892–1897), затем в Берне (1897–1907), Вальцель получает кафедру в Высшей технической школе в Дрездене. Дрезденская Высшая техническая школа была в то время очень своеобразным учебным заведением в лучшем смысле этого слова. Главное ее своеобразие заключалось в том, что она требовала «обширного универсального образования»[71] (иначе человек в своей области остается технарем), и это требование как нельзя более кстати пришлось Вальцелю, по-прежнему осознававшему себя как посредника (Grenzgänger) между профессиональной наукой и культурной практикой, осознававшему вместе с тем и всю зыбкость границы между наукой, поэзией и повседневностью. Все выше сказанное и составляло контекст его дальнейших поисков в области методологии литературоведческого знания.

Параллельно в эти же годы Вальцель занимал в Академии искусств кафедру Германа Гетнера, чья научная деятельность стала прообразом того пути, который в это время он для себя определил. Гетнера Вальцель называл «синтезатором» (Synthetiker), который в городе Винкельмана стоял одной ногой в реализме, а другой, «по счастью», в мышлении философско-спекулятивном. Ставшее в это время модным слово «синтезатор» быстро оказалось отнесено к самому Вальцелю, которого студенты оценивали еще и как «про-светителя» (Durchleuchter), видя в его преподавании противовес односторонности филологического метода[72].

Данный синтезирующий подход в полной мере сказался в книге Вальцеля «О духовной жизни XVIII и XIX веков» («Vom Geistesleben des XVIII und XIX Jahrhunderts», 1911), где история литературы рассматривалась в контексте философской мысли данного периода, а также в многочисленных работах по проблемам немецкого романтизма, переработанных, как уже говорилось выше, в двухтомник «О романтизме».

Но здесь мы уже подходим, по всей видимости, к самому существенному для сюжета настоящий статьи. Дело в том, что интерес Вальцеля к романтизму и многолетние занятия данной проблематикой стали у него прямым следствием его интереса и внимания к современности, интерпретатором и «ментором» которой он себя ощущал (вспомним урок, полученный им у талантливого ученика Леопольда фон Адриана), полемизируя при этом с академическими коллегами, у которых попытка изучать немецкую поэзию (литературу) вплоть до непосредственной современности вызывала возмущение. Вальцель же, исходя из собственного культурного опыта, создает новую перспективу так называемой Romantik-Forschung (изучения романтизма), заостряя внимание на том, что сам он называл «возвратным созвучием» («die rückläufige Zusammenstimmung») поэтического мышления эпохи модерна с романтическим[73]. В самой эпохе модерна, которая рассматривалась подчас как бескровная революция, Вальцеля волновала возможность увидеть преемственность и непрерывность, или, если говорить в терминах Гёте, приоритет нептунизма над вулканизмом[74]. Для Вальцеля же подспудной задачей было «не только открыть поэтов читателям, но и поэтам – их самих». Во всяком случае, тем поэтам, которым неведомо, чéм они обязаны предшествующим периодам развития немецкой литературы.

Остается только гадать, почему, говоря о Вальцеле, Жирмунский не акцентирует внимания на подобном подходе к изучению романтизма (через современное искусство) – подходе, который очевидно сказался в его собственных ранних трудах «Немецкий романтизм и современная мистика» (1914) и «Религиозное отречение в истории романтизма» (1919). Вспомним здесь и как явно коррелирующий эпизод усеченного перевода на русский язык названия труда Вальцеля «Немецкая литература после смерти Гёте», о котором уже выше шла речь и в котором также была словно проигнорирована преемственность («Импрессионизм и экспрессионизм в современной Германии»).

Вопрос этот остается тем более открытым, что интересовавший, как мы уже видели, Жирмунского поворот Вальцеля к проблемам формы носил у последнего ярко выраженный педагогический и эстетический характер: чувство формы мыслилось им как условие углубленного наслаждения искусством (Kunstgenuß), которое он ставил перед собой как высшую цель [Merker, 1922: 7; ср. Schmitz, 2000: 117]. А с другой стороны, на внимание к форме Вальцеля вывел именно синтетический подход к истории литературы – поворот, которому Вальцель уже a posteriori дал следующее объяснение: «наука (Wissenschaft) представляет собой нечто большее, чем знание (Wissen). ‹…› Только совокупное зрение (Gesamtschau), или, если это словосочетание покажется слишком претенциозным, обозрение (Überschau) позволяет сформулировать понятия, относящиеся не к единичным явлениям, но которые можно применять к целой серии явлений» [Walzel, 1956: 26]. При этом, продолжает он далее, содержание (Gehalt) и форма (Gestalt) соединяются в едином целом словесного произведения искусства (Wortkunstwerk), что дает возможность описать изолированные произведения в их эпохальной типологии.

Попутно обратим внимание еще на одну возникающую здесь «трудность перевода». Используемую Вальцелем синтетическую оппозицию Gehalt – Gestalt Жирмунский переведет как содержание – форма, педалировав при этом антиномичность, в то время как сам Вальцель использует Gestalt в более усложненном смысле, как образ, в котором соединяется одновременно форма и содержание (характерно, что в отношении, казалось бы, более чуждого ему Гундольфа Жирмунский окажется гораздо внимательнее к градации понятий Stoff, Form, Gehalt, Gestalt) [Жирмунский, 1927: 10–13].

Возвращаясь к Вальцелю, отметим, что к вёльфлиновским «основным понятиям истории искусств», которые и становятся для него инструментом описания (ср.: «Для мира поэзии нам потребно нечто, что соответствует категориям Вёльфлина» [Walzel, 1917: 23]), Вальцель как раз и обращается в своем поиске надындивидуальных типов, или, иными словами, эпохальной типологии. Вместе с тем, как уже неоднократно отмечалось в исследовательской литературе, Вальцель не смог перенять конструктивный, принципиально формальный подход Вёльфлина[75], поскольку мыслил в рамках единой органической эстетики, которую почерпнул у Гёте и ранних немецких романтиков, у Гердера, Шефтсбери и, наконец, Плотина [Rosenberg, 1991: 119]. Видимо, оттого и труд Вальцеля «Wechselseitige Erhellung der Künste» [Walzel, 1917] перерастает у него рамки научной монографии, становясь родом Gesamtkunstwerk (дословно: совокупного произведения искусства), как его понимали йенские романтики, в частности Ф. Шлегель и Новалис. Что, в свою очередь, позволило Вальцелю использовать те категории, которые Вёльфлин ввел для описания стиля, еще и для описания «духа времени» (Zeitgeist) как последней инстанции исторической типологии [Schmitz, 2000: 123].

Была в историко-литературном проекте Вальцеля еще одна сторона, которой Жирмунский достаточно осторожно коснулся, как уже говорилось выше, лишь в предисловии к книге «Проблемы литературной формы» (1928), говоря о попытке Вальцеля «обосновать и оправдать особый национально-германский тип художественного совершенства». Тенденция эта на самом деле была у Вальцеля значительно более ярко выражена, чем это можно понять по отзыву Жирмунского. Интенция Вальцеля (впрочем, в этом он был не одинок) объединить романтизм и модерн, и в особенности барокко и экспрессионизм, которые в это время перерастают рамки стилевой характерологии и становятся знаковой характеристикой немецкого духа (вспомним в этой связи О. Шпенглера), оказалась чревата национализмом, порой переходящим в ксенофобию. Проект универсальной истории Вальцеля оказался национально ориентированным, стилевая типология также получила национальную окраску[76], а мысль о всестороннем человеке «естественно» – а в личном плане парадоксально – соединилась с идеей теперь уже Третьего рейха [Kluge, 1977: 576][77].

Остается открытым (во всяком случае, еще не освещенным) вопрос, как отнесся Жирмунский к тому новому повороту в научной и чисто человеческой эволюции своего недавнего единомышленника, который произошел после 1936 года, когда в связи с политическими событиями в Германии была прекращена лекционная деятельность Вальцеля и он – в своих поздних исследованиях – попытался найти научное обоснование собственному обращению к католической церкви, желая увидеть в этом личностном акте выражение того классически-романтического гуманизма, который столь привлекал его в ранние годы. А также поиск смысла своего существования через познание особого в общем (Allgemeinen), возможность которого открылась ему через понятие Символа и когда он вновь обратился – уже на новом этапе – к изучению Гёте, Плотина, но также и Гербарта.

* * *

Резюмируя все вышесказанное, отметим, что история взаимоотношений русского филолога В. М. Жирмунского и немецкого германиста Оскара Вальцеля заметно выходит за рамки одного из эпизодов русско-немецких научных контактов. При всей, казалось бы, понятности и предсказуемости интереса, проявленного Жирмунским в начале 1910-х годов и в 1920-е годы к Вальцелю, история этой «встречи» не лишена загадочных умолчаний и перефразировок. Определенно привлеченный интенцией Вальцеля преодолеть материализм и позитивизм филологического познания, превратив атомизированное познание в единое целое высокой духовной культуры, Жирмунский апеллирует к Вальцелю как к своему единомышленнику в полемике со своими друзьями-формалистами. Но при этом вольно или невольно содействует укреплению в России (Советском Союзе) репутации Вальцеля как формалиста. Репутация эта есть лишь частичная правда о Вальцеле[78], научный портрет которого Жирмунским, при всей видимой его тяге к объективности, несколько сужается и модерируется. Отдельные сферы исследовательских интересов Вальцеля оказываются при этом заретушированными – причем по разным причинам. Среди них – те сферы, которые Жирмунскому по логике вещей должны были быть весьма близки (в частности, поиск культурного модерна в единстве культуры, переживание романтизма как опыта современной жизни). Но также и те, в которых он, по-видимому, не мог не усматривать опасности множественного рода (перерастающий в национализм универсализм, сциентизм индивидуального опыта религиозного обращения).

При этом центральный сюжет этой, как мы уже можем ее назвать, встречи-невстречи двух ученых, а именно полемика Жирмунского с узостью и неопозитивизмом русского формализма, в которой он апеллирует к Вальцелю, не остается, как представляется, одинокой. Своеобразную поддержку в конце 1920-х годов эта полемика получает у П. Н. Медведева (М. М. Бахтина), начинающего спорить с Б. М. Эйхенбаумом по поводу непоследовательности формального метода и при этом ссылающегося на западноевропейский формализм.

Эйхенбаум, – пишет Медведев, – не учел особого положения европейского формализма между идеалистической «эстетикой сверху» и позитивистической и натуралистической «эстетикой снизу». С этой последней европейские формалисты боролись не меньше, чем с первой. ‹…› <Западноевропейский формализм> отнюдь не равнодушен к общеидеологическим вопросам, что не мешает ему в то же время стремиться к высшей конкретности в изучении художественной конструкции [Медведев, 1928: 74].

Все это позволяет слегка скорректировать – в исторической перспективе – и высказывание Эйхенбаума, вынесенное в заглавие нашей статьи. Тот антипозитивизм (эстетическое направление), который для русских формалистов, утверждавших новую науку о литературе как принципиально самостоятельную [Dewey, 2004][79], казался уже пройденным этапом «немцев, которые от нас отстали», оказался вовсе не таким уж бесперспективным для дальнейшего развития русской науки о литературе. Более того, О. Вальцель (равно как и Ф. Штрих), не оставивший после себя учеников в Германии, своего яркого интерпретатора получает именно в России – в лице В. М. Жирмунского.

Библиография

АВМЖ = Академик Виктор Максимович Жирмунский: Биобиблиографический очерк. Изд. 3-е. СПб., 2001.

Беньямин В. Московский дневник. М., 2012.

Вёльфлин Г. Истолкование искусства. М., 1922.

Дмитриев А. Европейский (французский и немецкий) контекст русского формализма // Отношения между Россией и Францией в европейском контексте (в XVIII–XX вв.). История науки и международные связи. М., 2002. С. 126–145.

Дмитриева Е. Генрих Вёльфлин в России: открытие Италии, барокко или формального метода в гуманитарных науках? // Европейский контекст русского формализма. М., 2009. С. 98–131.

Жирмунский В. М. К вопросу о формальном методе // Вальцель О. Проблема формы в поэзии. Пг., 1923. С. 5–23.

Жирмунский В. М. Новейшие течения историко-литературной мысли в Германии // Поэтика. Л., 1927. [Вып.] II. С. 5–28.

Жирмунский В. М. Предисловие // Проблемы литературной формы. Л., 1928.

Зубов В. П. Архитектурная теория Альберти. СПб., 2001.

Лосев А. Ф. Теория стиля у модернистов // Литературная учеба. 1988. № 5. С. 153–160.

Луначарский А. В. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1967. Т. 8.

Луначарский – редактор // А. В. Луначарский: Неизданные материалы. М., 1970. С. 503–546 (Лит. наследство; Т. 82).

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. Л., 1928.

Мэнь К. Формальная эстетика И. – Ф. Гербарта и ее отражение в русском формализме // Европейский контекст русского формализма. М., 2009. С. 55–76.

Светликова И. Ю. Истоки русского формализма: Традиция психологизма и формальная школа. М., 2005.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Эйхенбаум Б. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996.

Эспань М. Синтезирование и спасение немецких гуманитарных наук (случай Жирмунского) // Европейский контекст русского формализма. М., 2009. С. 77–98.

Benjamin W. Gesammelte Schriften. Frankfurt am Main, 1991. [Bd.] 3.

Dewey M. “Wir sind ohne ‘Geist’ der Deutschen ausgekommen”: Zum ambivalenten Verhältnis der russischen Formalisten zu den deutschen Geisteswissenschaftlern // Scientia poetica. 2004. Bd. 8. S. 69–96.

Doerry M. Übergangsmenschen. Die Mentalität der Wilheminer und die Krise des Kaiserreichs. Weinheim; München, 1986.

Dmitrieva E. Heinrich Wölfflin en Russie: De la découverte de l’Italie et de l’art baroque russe à la conception de la méthode formaliste et structuraliste dans la critique littéraire // Cahier du monde russe. 2011. Vol. 51. № 4. P. 507–520.

Kluge G. Stilgeschichte als Geistesgeschichte: Die Rezeption der Wölfflinschen Grundbegriffe in der deutschen Literaturwissenschaft // Neophilologus. 1977. Bd. 61. H. 4. S. 575–586.

Merker P. Neuere deutsche Literaturgeschichte. Stuttgart; Gotha, 1922.

Nebrig A. Disziplinäre Dichtung. Berlin; Boston, 2013.

Nidden E. Krisis in der Literaturwissenschaft // Kunstwart und Kulturwart. 1913. H. 21. S. 169–172.

Rosenberg R. Über den Erfolg des Barockbegriffs in der Literaturgeschichte: Oskar Walzel und Fritz Strich // Europäische Barock-Rezeption. Wiesbaden, 1991. Teil 1. S. 113–127.

Rosenberg R. Die Formalismus-Diskussion in der ostdeutschen Nachkriegsgermanistik // Zeitenwechsel: Germanistische Literaturwissenschaft vor und nach 1945. Frankfurt am Main, 1996. S. 301–312.

TOW = Teilnachlass Oskar Walzel: Findbuch / Bearbeitet von L. Mölck, B. Schaper. Bonn, 2007.

Schmid H. Oskar Walzel und die Prager Schule // Felix Vodička 2004. Praha, 2004. S. 18–50.

Schmitz W. Oskar Walzel // Wissenschaftsgeschichte der Germanistik in Porträts. Berlin; New York, 2000. S. 115–127.

Walzel O. Deutsche Romantik: Eine Skizze. Leipzig, 1908; 4. Aufl. Leipzig; Berlin, 1918. Bd. 1–2.

Walzel O. Wechselseitige Erhellung der Künste. Berlin, 1917.

Walzel O. Wachstum und Wandel: Lebenserinnerungen. Berlin, 1956.

Формализм гильберта и русский формализм

«Формальный» поворот

Владимир Губайловский

Математическая программа Давида Гильберта и русский формализм в науке о литературе имели общее основание – лингвистический поворот, произошедший на рубеже XIX и XX веков и вызванный во многом тем, что естественный язык в его неотрефлектированной целостности перестал справляться с насущными задачами науки, а формальный язык, в первую очередь язык математики, напротив, достиг больших успехов.

Другой причиной стало развитие художественного авангарда. Авангард пробовал сложившиеся языковые конструкции на прочность, раскачивал и варьировал, переходя границы и открывая новые возможности. Действительность расширилась от микромира до далеких галактик, а информационный обмен резко интенсифицировался. Естественный язык нужно было рассечь и осмыслить. Осмысливать удобно именно формальные модели, а для этого нужно было научиться их выделять из потока действительности.

Можно назвать несколько направлений, которые в тот же период появились и повлияли на всплеск интереса к «формализму» в широком смысле – это модель естественного языка [Соссюр, 1977 (1913)], попытка формального подхода к философии [Витгенштейн, 2011 (1921)], которому также способствовали работы Эдмунда Гуссерля и марбургских неокантианцев (в первую очередь Кассирера).

Формальный подход к неформальным объектам вдохновил многих математиков, философов и филологов. Особенно успешным оказалось приложение математики к объектам физики, то есть там, где уже была давняя традиция взаимодействия. Квантовая механика, созданная в 1920-е годы, написана на математическом языке – на формальном языке гильбертовых пространств. На естественном языке она, по-видимому, невыразима. Поведение квантово-механических объектов во многом противоречит поведению классических объектов, которые описываются естественным языком. Интерпретация квантовой механики оказалась крайне сложным и трудным делом, а все расчеты, которые ведутся на формальном языке, правильно предсказывают поведение объектов, и это подтверждается экспериментально. Квантовая механика использует по существу тот же метод, который предлагает Кассирер для описания самой математики [Кассирер, 2006 (1910)]: она не интересуется субстанциональностью своих объектов, а только их функциональными связями.

Язык квантовой механики – язык в определенном смысле «художественный», и он точно описывает изменившуюся реальность. Русский формализм, как и программа Гильберта, – это попытка создать такой формальный язык, который позволил бы свести операции с содержательными объектами к набору формальных схем. У Гильберта это математика, у формалистов – язык художественного произведения.

Формализация

Любая формализация – это в первую очередь абстрагирование от всех сторон содержания, кроме одной (или нескольких, но строго фиксированных). В ходе формализации мы сосредоточиваемся исключительно на исследуемых сторонах объекта и ставим объект в такие условия, в которых всеми другими сторонами мы можем пренебречь.

Проще всего показать, как происходит процесс формализации в науке на примере не математики, а элементарной физики. Когда Галилей бросал с Пизанской башни свинцовые шары разной массы, он установил, что все шары независимо от их массы падают на Землю одновременно. Он это смог установить только потому, что правильно провел формализацию. Строго говоря, результат Галилея неверен: тела испытывают сопротивление воздуха, а сопротивление воздуха зависит по формы тела. Если бросить с башни, например, свинцовое ядро и мушкетную пулю, ядро будет падать быстрее [Рыжиков, 2008: 27–28]. Но Галилей условиями эксперимента добился того, что разница сопротивления воздуха для предметов разной массы, которые он бросал, оказалась пренебрежимо мала. Именно поэтому он и установил верное правило. То есть он сумел устранить из опыта (абстрагировать) влияние других факторов, кроме притяжения Земли, и установить, что притяжение в очень хорошем приближении одинаково для любых тел.

Программа Гильберта

В конце XIX – начале XX века математика озаботилась своими собственными основаниями. Будучи, как считалось до середины XIX века, строгой наукой, она решилась проверить самое себя на строгость. То есть математика сосредоточилась сама на себе как на предмете исследования. До этого математика вполне полагалась на дедуктивный метод, предложенный еще Евклидом. Но многие положения Евклида требовали прояснения на новом уровне строгости. Такие понятия, как непрерывность (и тесно связанная с ним, например, дифференцируемость), были прояснены в работах Карла Вейерштрасса. Понятие бесконечности исследовал Георг Кантор.

На исходе XIX века Давид Гильберт написал работу «Основания геометрии» [Hilbert, 1899], в которой он, во-первых, показал, что Евклидова геометрия не вполне логически корректна, а во-вторых, предложил свою систему аксиом, вполне корректно обосновавших евклидову геометрию, и кроме того показал, что его система аксиом непротиворечива и аксиомы не выводимы друг из друга (независимы). Оказалось, что в основаниях математики есть неустранимые противоречия (парадокс Рассела см., например: [Голдблатт, 1983: 21–22]). Это вызвало некоторую растерянность в математическом сообществе.

Гильберт поставил задачу устранения противоречий и изложения математики (в первую очередь анализа) на основе непротиворечивой конечной (финитной) системы аксиом. Для решения этой задачи и была сформулирована «программа Гильберта» [Hilbert, 1905; Zach, 2007]. Основная идея этой программы – сведение сложных построений математической науки к конечному непротиворечивому (не содержащему противоречий, подобных парадоксу Рассела) полному набору аксиом. Основой математики должна была стать формальная арифметика.

Гильберт стремился формализовать понятие доказательства, остававшееся интуитивным, и вернуть математике статус строгой науки, то есть автореферентной, способной опираться на собственные основания. Гильберт попытался замкнуть математику в формальную оболочку и тем самым спасти ее от недопустимого, как ему казалось, размывания. Если язык математики содержит противоречия, он не может опираться на себя и нуждается во внешних подтверждениях, в частности, в физическом эксперименте, который может подтвердить или опровергнуть математический вывод. Что и казалось Гильберту недопустимым.

Неокантианство

Никакой прямой связи между русским формализмом и формальной программой Гильберта, по-видимому, не существует. Во всяком случае, работы Гильберта или его последователей не упоминаются в работах Шкловского, Тынянова, Эйхенбаума и Якобсона. Но косвенное влияние достаточно отчетливо. Передаточным звеном вполне могло стать марбургское неокантианство. Если влияние Гуссерля или Риккерта прежде всего через Андрея Белого (например: [Андрей Белый, 1910]) было отмечено уже в первых обзорных работах о русском формализме [Эрлих, 1996 (1955)], то с марбургской школой дело обстоит сложнее. Тем не менее марбургские философы, в первую очередь Кассирер, были активными участниками дискуссий об основаниях математики и полемизировали с Гильбертом. Здесь связь прослеживается через теоретические разыскания Бориса Пастернака, который учился в Марбурге и получал настоятельные рекомендации самого Кассирера продолжать занятия [Вильмонт, 1989: 148–149].

В 1913 году Борис Пастернак сделал доклад «Символизм и бессмертие». Текст доклада не сохранился, но сохранились тезисы. Пастернак говорил:

Чувство бессмертия сопровождает пережитое, когда в субъективности мы поучаемся видеть нисколько не принадлежность личности, но свойство, принадлежащее качеству вообще. (Субъективность – категориальный признак качества, в ней выражается логическая непроницаемость качества, взятого самостоятельно.)

Качества объяты сознанием, последнее освобождает качества от связи с личною жизнью, возвращает их исконной их субъективности и само проникается этим направлением. Бессмертие овладевает содержанием души. Такой фазис есть фазис эстетический. В чистом виде о нем учит символизм. Живые содержания приводятся не ко времени, но к единству значения.

Поэт посвящает наглядное богатство своей жизни безвременному значению. Живая душа, отчуждаемая у личности в пользу свободной субъективности, – есть бессмертие [Пастернак, 2004 (1913): 318].

Несмотря на краткость «Тезисов», можно увидеть здесь достаточно последовательную попытку формализации «живого содержания». Во-первых, «бессмертие» имеет «эстетический фазис», оно абстрагируется от психологии и от физического времени. Во-вторых, «субъективность» здесь понимается как абстракция «качества» или как отношение: «качества объяты сознанием». Причем берутся именно «качества» в их «безвременном значении», а не субстанция (содержание). (Ср.: «И сады, и пруды, и ограды, / И кипящее белыми воплями / Мирозданье – лишь страсти разряды, / Человеческим сердцем накопленной» [Б. Пастернак, «Определение творчества», 1917].) Это уже близко к рассмотрению/противопоставлению понятий субстанции и функции [Кассирер, 2006 (1910)]. Представляется, что «символизм», о котором говорит Пастернак, имеет отношение не столько к практике и теории русского символизма, но скорее именно к Кассиреру, к его «символическим формам». Вероятно, не столько теоретические положения, выдвигавшиеся Пастернаком, но его непосредственная творческая практика были важны для русских формалистов.

Говоря о близости русских формалистов к идеям Кассирера, можно также отметить, что понятие «функции» как отношения в понимании Тынянова [Тынянов, 1924] тоже близко к кассиреровской «функции». Русский формализм рождался в сгущенной интеллектуальной атмосфере, предполагавшей поиск твердых оснований, что соотносило его с идеями Гильберта не напрямую, но посредством общего интеллектуального контекста.

Формальный метод

Формальный метод начинается с постулата о существовании особого «поэтического языка». Этот язык является автореферентным, подобно языкам математики или философии (см., например: [Гадамер, 1991 (1977); Губайловский, 2012]). Он строится по собственным формальным правилам, по аналогии с доказательством или логическим выводом.

Построение художественного текста (как и математического доказательства) может быть сведено к определенному набору начальных посылок и методов. Поэт или писатель используют базовый язык (набор аксиом) и определенные правила вывода, не зависящие от содержания высказывания. Только текст, построенный по формальным правилам, может быть непротиворечивым и полным, то есть говорить правду и ничего, кроме правды. Формальное правило не зависит не только от конкретного текста, но и от автора. Оно присуще языку, но не в коммуникативной функции, а в исключительно формализованном виде.

Когда писатель работает с полностью вымышленным объектом – например, в жанровой литературе – научной фантастике или фэнтэзи, – естественный, или базовый язык формализуется. Когда писатель использует «реальный» материал, он его преобразует для выражения некоего художественного целого. Художник как бы задает некоторый модус, в котором рассматривает «реальность». Одни события при этом гипертрофируются, а другие могут вовсе исчезнуть, и тех, которые исчезнут, будет бесконечно много, а тех, что гипертрофируются, – всегда конечное обозримое число.

Программа Гильберта поставила перед математиками задачу сведения всех сторон содержания математического понятия к формальным аксиомам и правилам вывода. Казалось, что в математике этого можно достичь. Но Гёдель показал, что программа Гильберта нереализуема (см. например, [Клини, 1974: 297–302]).

Русские формалисты поставили перед собой сходную задачу: выявить формальные правила или приемы (в математике они постулируются, в художественном тексте они именно выявляются), которые позволяют порождать корректный (внутренне непротиворечивый) художественный текст.

Таким образом, художественный текст как бы представляет собой двуслойную структуру. Структурализм описывал эту двуслойность как соотношение «первичного» и «вторичного» уровней. Первый слой – содержательный, он нам дан как набор аксиом. Мы его не обсуждаем и берем «как есть». Это естественный язык и первичный опыт, необходимый для интерпретации этого языка. Второй слой – художественный, он является набором формальных приемов оперирования естественным языком, которые использует художник и которые не зависят от содержания (в некоторых случаях, например в регулярном стихосложении, правила заданы явно).

Остранение

Введенное Шкловским остранение является именно формальным приемом построения художественного текста. Шкловский не дает строгого определения остранения, он его не определяет, а демонстрирует [Шкловский, 1919].

В данном случае важно, что Шкловский полагал остранение сущим всюду, где есть образ. Поскольку образ есть везде, следовательно, и остранение – это формальный прием любого художественного целого. Шкловский приводит много примеров, я ограничусь двумя самыми известными. Первый пример – описание театра у Толстого.

На сцене были ровные доски по середине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамейке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. ‹…› Когда они кончили свою песнь, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых в обтяжку панталонах на толстых ногах, с пером, и стал петь и разводить руками [Там же: 108].

Другой пример – это рассмотрение понятия собственности с точки зрения лошади (Лев Толстой «Холстомер»).

То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял, но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова «моя лошадь» относились ко мне, живой лошади, и казались мне так же странны, как слова «моя земля», «мой воздух», «моя вода» [Там же: 106–107].

Можно показать, как работает остранение. Холстомер подходит к понятию собственности с некоторой формальной точки зрения, он использует собственный словарь понятий и оперирует этим словарем. Этот словарь понятий полностью вымышлен Толстым, и он его контролирует. Фактически происходит проекция сложного понятия на некоторый ограниченный контекст. (Так же как Галилей формализует сложное понятие движения тел под действием силы тяготения в вязкой среде, абстрагируясь от вязкости.)

Создается модельное пространство, на которое выполняется проекция. Если мы внимательно посмотрим на примеры, приводимые Шкловским, то увидим любопытную деталь: по картинке, которую дает Толстой, мы не сможем восстановить картину никакой действительности. Анализируя слова Холстомера, мы почти ничего не узнаем о реальном институте собственности. В примере оперы отсутствует звук, в нем нет музыки. Толстой предлагает смотреть оперу, заткнув уши. То есть сам описываемый образ – в данном случае оперы – в изображении отсутствует:

Прием остранения у Л. Толстого состоит в том, что он не называет вещь ее именем, а описывает ее, как в первый раз виденную, а случай – как в первый раз произошедший, при чем он употребляет в описании вещи не те названия ее частей, которые приняты, а называет их так, как называются соответственные части в других вещах [Там же: 106].

То есть предмет конструируется с помощью метонимических связей с контекстом. Проекция выполняется вдоль той оси пространства, которая собственно и должна быть описана. Предмет описания создается как заполнение отсутствия, то есть создается заново, причем формально, то есть исключительно теми ограниченными средствами, которыми располагает писатель. И вид его воистину «странен».

Здесь происходит абстрагирование от большинства сторон понятия, чтобы непротиворечиво и полно показать проекцию понятия. Художественный эффект возникает, во-первых, из-за неожиданности ракурса, разительно отличного от привычного, или первичного, опыта (к предмету сбоку или снизу подносится кривое зеркало), во-вторых, из-за неопровержимости выводов, которая достижима только в формализованном пространстве. Прием позволяет абстрагировать исследуемый образ от бесконечного числа внешних связей (контекстов) и исследовать его как целый.

Описание Толстого практически бесполезно для человека, который никогда не видел театра. Но зато для человека, который театр хорошо знает, оно дает возможность «вычесть» из его собственного представления описание Толстого и увидеть существо театра как дополнение к собственному интуитивному представлению, то есть заново построить свое восприятие театра, но уже осознанно, рефлективно.

Заключение

Задача свести все характерные черты художественного языка к перечислимому набору приемов невыполнима (как невозможно создать полное формальное описание предмета, используя остранение; подобных проекций необходимо бесконечно много).

Программа русских формалистов, как и программа Гильберта, осталась нереализованной, она была «плодотворной односторонностью» (Лидия Гинзбург). Формалисты, в частности, показали, что при создании художественного текста писатель или поэт абстрагируется от общезначимого содержания, используя формальные приемы построения текста. И эти правила присущи не отдельному писателю, а автореферентному языку художественного текста. Писатель не может управлять базовым естественным языком во всей его глубине и разветвленности возможных контекстов и интерпретаций, но может управлять текстом. В отличие от математики, используемые правила управления не всегда поддаются формулировке, но их применение имплицитно присутствует в тексте и формирует его. Формальное – есть область ясности и осознанной свободы.

Так, главная цель гребца – это победа в соревнованиях, и ее достижение зависит от тысячи разнородных причин, но техника гребка является осознанной, она может быть описана и усвоена.

Библиография

Белый Андрей. Эмблематика смысла // Белый Андрей. Символизм. Книга статей. М., 1910. С. 49–143, 483–506.

Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М., 1989.

Вингенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 2011.

Гадамер Г. Г. Философия и поэзия // Гадамер Г. Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 116–146.

Голдблатт Р. Топосы. Категорный анализ логики. М., 1983.

Губайловский В. Зеркало Орфея // Вопросы чтения: Сборник в честь Ирины Бенционовны Роднянской. М., 2012. С. 114–122.

Кассирер Э. Познание и действительность. Понятие субстанции и понятие функции. М., 2006.

Клини С. Математическая логика. М., 1974.

Пастернак Б. Символизм и бессмертие: Тезисы // Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 2003. Т. 5. С. 318.

Рыжиков С. Классический опыт Галилея в век цифровой техники. М., 2008.

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики // Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977. С. 31–273.

Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Л., 1994.

Шкловский В. Искусство как прием // Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 101–114.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996 [англ., 1955].

Hilbert D. Über die Grundlagen der Logik und der Arithmetik // Verhandlungen des dritten Internationalen Mathematiker-Kongresses in Heidelberg vom 8. bis 13. August 1904. Leipzig, 1905. S. 174–185.

Hilbert D. Grundlagen der Geometrie // Festschrift zur Feier der Enthüllung des Gauss-Weber-Denkmals in Göttingen. Leipzig, 1899. S. 1–92. (Рус. пер.: Гильберт Д. Основания геометрии. М., 1923.)

Zach R. Hilbert’s Program Then and Now // Handbook of the Philosophy of Science. Amsterdam; Oxford, 2007. Vol. 5: Philosophy of Logic. P. 411–447.

Польское модернистское литературоведение: Кружки и школы[80]

Данута Улицка

At the same time, like all my fellow students, I conceived of moving beyond the framework of traditional university study. ‹…›…we founded in March 1915 the Linguistic Circle of Moscow.

[Jakobson, Pomorska, 1983: 11]

1. Догадки и домыслы (методологические предпосылки)

Рассказ об истоках польского современного литературоведения хотелось бы начать с Яна Бодуэна де Куртенэ, который был учителем опоязовцев, а для членов Московского лингвистического кружка был даже важнее де Соссюра. Он был хорошо известен в Праге, а с 1918 года преподавал в Варшавском университете. Бодуэн мог бы, следовательно, стать крепким звеном между Россией, Польшей и Чехией. К сожалению, так начатый рассказ принадлежал бы к жанру science-fiction. Просто мы не знаем, были ли варшавские полонисты – будущие создатели современного польского литературоведения – студентами Бодуэна.

Это не единственный пробел в наших знаниях о героическом периоде «боев за новую науку о литературе», как часто говорили в Польше в межвоенный период. Воссоздавая начала, мы нередко не опираемся на твердые факты и, следовательно, обречены на догадки. Виной тому Великая История, осуждавшая на бегство, эмиграции и миграции, во время которых пропадали архивы и библиотеки. Бодуэн де Куртенэ, уезжая из Петрограда, был вынужден оставить там все свои вещи. Тадеуш Зелинский смог перевезти свой архив, но утратил личную корреспонденцию. Весь тираж антологии трудов русских формалистов, подготовленной в Научном кружке полонистов – студентов Варшавского университета, сгорел в сентябре 1939 года, в начале войны, во время пожара варшавской типографии. Это яркий факт: первая в мире презентация формализма – созданная в сотрудничестве с участниками Пражского лингвистического кружка и русскими экс-формалистами за тридцать лет до Тодорова и более развернутая, чем тодоровская, пропала навсегда. От составителя антологии, Давида Хопенштанда, осталось две небольшие научные статьи, машинопись магистерской работы и одна фотография из студенческого личного дела.

Но не стоит удручаться. История оставила столько, сколько оставила. Оставила важные тексты. По ним вполне можно воссоздать методологические концепции. Зато пропали неофициальные документы (письма, заметки, дневники, записки, конспекты, снимки), которые свидетельствуют о контекстах рождения польского современного литературоведения. А именно они позволяют читать научные метатексты как тексты культуры. Имея это в виду, небесполезно будет прибегнуть к палеонтологическому методу. В литературоведении его легализовал еще в конце XIX века Тадеуш Зелинский [Zieliński, 1925; 1971].

Парадоксально, кстати, что самую годную информацию об этих контекстах поставляют некрологи, посмертные статьи и старческие воспоминания. Доступность такого рода источников не означает, что реконструкция начал современного польского литературоведения будет воссозданием истории мертвой. Наоборот, если бы не доблестные 1920–1930-е годы, если бы не первые студенческие кружки, то после войны не возникло бы большой польской структуралистской школы. Именно в среде соратников из этих кружков выкристаллизовались замыслы, развиваемые в 1960–1970-х годах.

2. Динамика современного польского литературоведения: от кружка к школе

2.1. «Старшие» и «младшие» («архаисты и новаторы»)

Рождение современного польского литературоведения мы можем датировать 1912–1914 годами. Под «современным» я понимаю, во-первых, литературоведение, обладающее критическим самосознанием. Во-вторых, «современное» значит такое литературоведение, которое призвало к жизни новые дисциплины – теоретическую поэтику и теорию литературы.

Так понимаемое польское современное литературоведение изначально развивалось по двум направлениям – философскому и лингвистическому. Эти направления не исключали одно другое, а их создатели не состояли в конфликте друг с другом. В конце 1930-х годов и после Второй мировой войны, когда появился общий враг (в 1930-е годы – фашизм и национализм, после войны – официальный марксизм), они заключали тактические союзы. Спорными были не чисто методологические вопросы, а ви´дение культуры и той роли, какую играет в ней литература и литературоведение, а также концепция общественной роли ученых.

В первой фазе развития, между 1912 и 1931 годами, доминировала философско-эстетическая ориентация. Открывает ее «Звуковая форма польского стиха и польской прозы» Казимежа Вуйцицкого [Wóycicki, 1912], закрывает – «Das literarische Kunstwerk» Романа Ингардена [Ingarden, 1931]. Методологические образцы поставляла прежде всего немецкая Geisteswissenschaft (меньше влияли бергсонизм, крочеанизм и персонализм). Другим важным источником вдохновения была немецко-романская стилистика.

Это течение внедряло умеренные изменения в существующий порядок и достаточно быстро потеряло инновационную силу, заменяя изначально смелые, новаторские идеи на традиционную историю литературы. И неудивительно. Укоренилось оно в академиях и университетах, представляли его ученые старшей генерации, из поколения 1890-х годов, учившиеся еще до Первой мировой войны в немецких и русских вузах. Литературно-художественной системой координат для их исследований была романтическая и неоромантическая (символистско-парнасская) литература.

Исследователи, создававшие эту ориентацию, представляли традиционный европейский гуманизм с его сакрализацией так называемых духовных ценностей, постулатами свободы творца, независимости искусства и науки о нем. Они почти полностью отрицали ангажирование в общественные ценности. Об этом свидетельствуют уже сами заглавия важнейших трудов: «Игнацы Ходзько: художественность и умозрительность» [Borowy, 1914], «К проблеме обоснования чистой поэтики» [Łempicki, 1920], «О методе эстетического разбора литературных произведений» [Kucharski, 1923], «О лирике и лирических ценностях» [Ortwin, 1924], «Исследования в области литературы и философии» [Kleiner, 1925]. Такой гуманизм, характерный для позиции интеллигенции аристократического происхождения, оправдал себя в Польше около 1918 года. Тогда писатели и исследователи призывали к тому, чтобы видеть в литературе литературу, а не Польшу, выдвигая лозунги, похожие на хорошо известные лозунги Шкловского и Якобсона. С начала 1930-х годов возвышенный аристократизм становился все более анахроническим и беспомощным по отношению к экономической ситуации, нарастающим националистическим и фашистским движениям. Литературоведы, запершись в «башнях» университетов и академий, этих процессов просто не понимали. Во всяком случае не ответили на них адекватной теорией – в отличие от представителей другой ориентации, лингвистической, также прокламировавшей эстетическую и научную автономию. В этом случае автономия значила уже нечто совсем иное. Создавали ее исследователи, которые были младше на целое поколение.

2.2. «Лингвистический поворот»

Когда другое направление появляется на сцене, трудно установить с точностью. Не осталось не только подробных данных – у нас нет даже красочных учредительных мифов, таких как миф о возникновении Опояза или миф о написании тезисов Пражского кружка в кафе «Derby».

Явные признаки лингвистической переориентации литературоведения появились лишь в 1938 году. «Наука о литературе возвращается в языкознание, как Одиссей в свою Итаку», – объявил Стефан Жулкевский [Żółkiewski, 1938]. Но можно принять за terminus a quo 1931 год, в котором появился не только замыкающий первую фазу трактат Ингардена, но также «Исследование в области литературной критики» Трочинского [Troczyński, 1931], формалиста из университета в Познани. Зато выразителен terminus ad quem: это сентябрь 1939 года, когда, как уже говорилось, сгорел целый тираж антологии трудов русских формалистов.

Лингвистическую ориентацию характеризует значительный радикализм, как научный, так и общественно-политический. Ее творцы – представители поколения 1910-х, студенты или выпускники уже польских университетов. Это поколение достигает интеллектуальной зрелости в начале 1930-х годов, в момент сильной политической напряженности (в апреле 1935 года в Польше иллюзию либерального парламентского государства окончательно разрушает новая конституция, которая изменила демократический основной закон, принятый в марте 1921 года). Эта напряженность сопровождается экономическим кризисом, который в первую очередь затрагивает молодежь (большинство молодых литературоведов не имеет постоянного трудоустройства или получает работу по самым низким ставкам для государственных чиновников). Их радикально левые взгляды являются, следовательно, естественными, тем более что происходили они из других общественных слоев, чем старшее поколение, а у многих были еврейские корни.

Что важно – это было поколение, воспитанное на других литературно-художественных образцах – реалистических и просвещенческих. Изменению подверглись, следовательно, также методологические установки: немецкую «духологию» заменил венский неопозитивизм, хорошо усвоенный в Польше благодаря Львовско-варшавской школе Казимежа Твардовского, ученики которого перешли в Варшавский (Казимеж Айдукевич, Ян Лукасевич, Станислав Лесьневский) и Вильнюсский (Тадеуш Чежовский) университеты. У «лингвистического поворота» этой генерации была солидная основа.

Активности «младших» способствует относительная нестабильность академических учреждений: еще не прошло и четверти столетия с тех пор, как возникли три польских университета. Но по сути основатели лингвистической ориентации действуют вопреки учреждениям, посредством студенческих кружков, созданных именно при новых университетах – Варшавском, Виленском (Вильнюсском) и Познанском. Достаточно посмотреть на карту: «школы» – это дело старых вузов, в Кракове и Львове, с их стабильными кадрами, отработанными веками иерархиями и образцами работы и яркими личностями – научными лидерами, вокруг которых собираются ученики. В новых университетах возникают научные кружки. Создают их группы приятелей, которых связывают товарищеские узы и художественные вкусы, лежащие в основе идейного объединения.

Таких кружков было огромное количество; нередко это были эфемерные сообщества, распадающиеся после публикации одного альманаха. Они имели в Польше давнюю традицию, связанную не только, как во всей Европе, с идеей самообразования, популяризованной благодаря известной книге Сэмюэла Смайлса «Self-help» (1851), вскоре переведенной на польский [Smiles, 1867]. Антиинституционная традиция связывалась у нас с тем фактом, что официальное образование на протяжении полутора столетий было «чужим», то есть организовывалось и администрировалось государствами-завоевателями, Россией и Германией. Парадоксально при этом, что именно русские и немецкие влияния были для польского литературоведения самыми важными.

С точки зрения современного польского литературоведения значимую роль сыграли три кружка полонистов: в Варшаве, Вильнюсе и Познани. Самым важным был кружок варшавский.

Дату возникновения Варшавского кружка нет возможности установить. Правда, на одной из книг – сборнике «Вопросы стилистики», изданном в 1937 году [Spitzer, Vossler, Winogradow, 1937], – имеется посвящение опекуну кружка, профессору Юзефу Уейскому, которому кружок подносит сборник «на двадцатом году своего существования», – что предполагает датировать его возникновение 1917 годом, но чему не осталось никаких документов, которые удостоверяли бы, что кружок был основан в этом году и после этого осуществлял свою деятельность. Более того, на другой книге (переводе «Морфологии романа» Дибелиуса) имеется надпись: «к двадцатилетию Кружка полонистов 1916–1936» [Dibelius, 1937], из чего следует, что дату возникновение кружка следует вроде бы передвинуть на год раньше. Не известен с точностью личный состав. У кружка не было статуса официальной организации, не выдавались членские билеты. Состав кружка менялся в разные годы, но его стержнем были и руководящую роль в нем играли Стефан Жулкевский, Франтишек Седлецкий, Казимеж Будзык и Давид Хопенштанд.

Наверняка зато можно установить пик активности варшавского кружка. Он был весьма краток – года три-четыре. Функцию президента выполнял тогда Жулкевский, секцией социологии литературы руководил Хопенштанд. В 1937 году, кроме того, при кружке возникает полонистический дискуссионный клуб, в котором ведущую роль играет Кароль Виктор Заводзинский (фигура красочная и чрезвычайно значимая; учился в Петербурге вместе с Жирмунским и Шкловским, и, по-видимому, это его можно считать «связующим звеном» между польскими и русскими формалистами), действуют литературно-критическая и театральная секции. В эти годы, что самое существенное, были созданы важнейшие научные работы, заложившие основы новых литературоведческих дисциплин – теоретической поэтики, стиховедения и стилистики.

Методологическое направление работ определял Стефан Жулкевский. Непреклонный в своей критике немецкой «духологии» и феноменологии с точки зрения твердого неопозитивизма [Żółkiewski, 1937], он выступал на ежевоскресных встречах Кружка «Евангелие», как шутили друзья, так как они собирались на научные заседания в кабинете во Дворце Потоцких возле костела Визиток неподалеку от университета. Именно этими установками объясняется критика, которой Франтишек Седлецкий подверг Якобсона в письме, написанном из военной Варшавы 3 июня 1941 года, упрекая его за эпиграф к «Kindersprache, Aphasie und Lautgesetze» – «цитату из создателя феноменологического направления, Гуссерля» [Jakobson, 1968: 669].

Пользуясь той же методологией, дополненной идеями де Соссюра, Седлецкий разработал системную трактовку польского стихосложения. Выполнил он огромную работу на целинных землях польской теории стиха. Его двухтомный труд [Siedlecki, 1937] стал фундаментом для послевоенного польского стиховедения. Знаменательно, что, в отличие от русских формалистов и пражских структуралистов, Седлецкий работал только на материале силлабического и силлабо-тонического стиха. Поэтика польского авангардного стиха была описана лишь после войны, уже варшавскими структуралистами.

Насколько Седлецкий настаивал на системной трактовке, воссоздавая langue польского стиха, настолько Казимеж Будзык настаивал на изучении parole. Его интересовала динамика parole – langue, переход индивидуального художественного языкового высказывания в системное явление. На этом основании в своих исследованиях в области лингвистической стилистики он сформулировал проект исторической поэтики, весьма близкий якобсоновской (и пражской) диалектике синхронии – диахронии [Budzyk, 1966]. За существенные, постоянно инспирирующие до сегодняшнего дня, следует, однако, признать другие достижения Будзыкa: из области текстологии и прагмалингвистики. Во-первых, как архивист и издатель старопечатных текстов, многочисленные теоретические исследования он посвятил материальному аспекту текста (шрифту, качеству бумаги, укладу страницы). Во-вторых, Будзык был также мастером в реконструкции записанной в тексте ситуации высказывания (сам родом из горного села, был особенно чувствителен к голосовым качествам) [Budzyk, 1956].

Волошинов, лишь потенциально присутствующий в работах Будзыкa, со всей определенностью повлиял на исследования Давида Хопенштанда, который непосредственно ссылался на «Марксизм и философию языка». Хопенштанд, погибший во время восстания в варшавском гетто в апреле или мае 1943 года, оставил всего две теоретические статьи. В первой проанализировал несобственно прямую речь с точки зрения социологической, связывая ее с типом высказывания солдат Первой мировой войны [Hopensztand, 1937]. В другой он проанализировал формы диалога в сатире XVIII века, связывая переход от монолога к диалогу с мировозренческими изменениями [Hopensztand, 1946]. Можно сказать, что Хопенштанд создал основания социологии литературных форм.

«Это был урожай конца тридцатых годов. Началась война», – воспоминал Жулкевский [Żółkiewski, 1989: 21]. Деятельность кружка, в отличие от многих художественных и научных групп, «умерших» естественной смертью, была насильственно прервана. Дальнейшие планы осуществила польская структуралистическая школа лишь в 1960-е годы.

3. Поэтика и политика

Варшавский кружок не только ознаменовал собой начало современного польского литературоведения, но и разработал новые внеакадемические формы научной деятельности. Важнейшим видом такой деятельности стали коллективные труды.

1. Переводная серия «Архив переводов из области теории литературы и методологии литературных исследований». Начинает ее в 1934 году публикация перевода фрагментов «Вопросов теории литературы» Жирмунского под польским заглавием «Введение в поэтику» [Żirmunski, 1934]. В 1937 году выходит сборник «Вопросы стилистики» [Spitzer, Vossler, Winogradow, 1937], перевод «Морфологии романа» Дибелиуса [Dibelius, 1937]. Было также объявлено, что готовятся переводы Лукача и Вальцеля, а кроме того, антология «Морфология новеллы», но подробности неизвестны. Последний из подготовленных переводов – антология «Русская формальная школа (1914–1934)», как уже сказано, сгорела. В нее должно было войти девятнадцать работ (мы точно знаем, что это статьи Шкловского, Тынянова, Эйхенбаума, Якубинского, Томашевского, Жирмунского). Антологии было предпослано предисловие Кридля, а заключало ее послесловие Хопенштандa. Состав сборника постоянно обсуждался в переписке с Якобсоном, который даже пообещал написать текст, завершающий антологию. До нас дошел только один лист с фрагментами переводов.

2. Вторая издательская серия, которая появляется не в Варшаве, а в Вильнюсе, – «Вопросы поэтики» («Z zagadnień poetyki»). В одном только 1936 году в рамках серии выходят «Введение в изучение литературного произведения» [Kridl, 1936], «Структура новелл Пруса» [Putrament, 1936] и «Очерк польского стиховедения» [Zawodziński, 1936], а год спустя выходят двухтомные «Исследования по польской метрике» Седлецкого [Siedlecki, 1937]. Кроме того, должны были увидеть свет «Очерк поэтики» Кридля и словарь теоретико-литературных понятий. Работа над ним началась в январе 1939 года. Не успели… Работа была, однако, продолжена после войны: М. – Р. Майенова публикует «Описательную поэтику» [Mayenowa, 1949] и «Теоретическую поэтику» [Mayenowa, 1974], варшавские структуралисты – «Основы теории литературы» и «Очерк теории литературы» [Głowiński et al., 1957; 1962], а затем и «Словарь литературных терминов» [Głowiński et al., 1976].

3. Иницируются коллективные труды в сотрудничестве с русскими и чешскими исследователями. Таков характер изданной в 1937 году книги «Труды, посвященные Казимежу Вуйцицкому» [Prace, 1937], в которой напечатаны работы Йозефа Грабака, Трубецкого и Якобсона (приглашен был также Ян Мукаржовский). В свою очередь в журнале Пражского кружка «Slovo a slovesnost» обсуждалась работа Седлецкогo о стихе и появился перевод статьи Будзыкa «Методология стилистики в Польше».

4. Прежде всего, однако, началось сотрудничество с критико-литературными журналами и газетами левой идейной ориентации (такими, как «Литературный ежемесячник», «Домкрат», «Популярный дневник», «Народный дневник»), с просветительскими издательствами и с важнейшим новым средством коммуникации – радио (интересно, что молодые гуманитарии обошли вниманием кино, отдав практику и теорию кино в другие руки).

5. Особо важную роль сыграли публичные лекции и собрания, предназначенные для широкого круга слушателей. В экспериментальном театре «Редут» это были «воскресные утренники», посвященные профессиональному анализу драматического текста в свете новейших теорий и презентации новой поэзии. Сходную общественную функцию выполняли лекции секции по социологии литературы, а также авторские лекции и вечера поэзии (в том числе Маяковского).

Такого рода активность «старшие» литературоведы предыдущего поколения не проявляли, трактуя ее как унизительную для достоинства академика. «Младшие» же на этих форумах манифестировали свои мировоззренческие убеждения. Радикальным, революционным, как их определял Будзык, литературоведческим взглядам сопутствовали лево-демократические общественные убеждения и миссионерское понимание обязанностей интелигента-гуманиста. «Мы читали… „Der logische Aufbau der Welt“ Карнапа. Но это была тема второй части дискуссии. Начинали же мы с обсуждения вестей о происходящей крестьянской стачке», – вспоминал Жулкевский [Żółkiewski, 1989: 5].

Что характерно и типично для образа современного литературоведа: «младшие» проводили четкую границу между публичной деятельностью и чисто научной работой. В публичной деятельности они решительно выражали свои взгляды. В научной работе – придерживались академического профессионализма наивысшей пробы, заботясь о неангажировании в другие ценности, кроме познавательных. И именно эту интеллектуальную и этическую позицию, а не только методологические проекты, продолжало послевоенное польское литературоведение с его наиболее известной польской структуралистской школой. Достаточно посмотреть на карту: до войны так называемый формализм определяет активность «младших» из Варшавы, Вильнюса и Познани. Послевоенный структурализм – это именно Варшава и Познань (Вильнюс находился уже в составе Литовской ССР). Виленские «формалисты» перемещаются в Торунский университет и Католический Люблинский университет, но не продолжают, однако, формалистической традиции. Не продолжает ее и Манфред Кридль, который в 1940 году эмигрировал в США. Исключением стала Майенова, которая переехала из Вильнюса в Варшаву и здесь возобновила прерванную войной традицию.

Если посмотреть на вещи с точки зрения не институциональной, а персональной, то школу польского структурализма конституировали после войны те ученые из числа организаторов довоенных кружков, кто выжил и остался в Польше: Майенова, Жулкевский, Будзык. Это они стали учителями «триумвирата» структуралистов – Михала Гловинского, Януша Славинского и Александры Окопень-Славинской. Они также продолжили начатое до войны «младшими формалистами» сотрудничество со структуралистами и семиотиками – чешскими, русскими и эстонскими. Персоналистический взгляд на современное польское литературоведение важнее институционального, и в любом случае позволяет намного больше понять его специфику. Динамика развития неоспоримо указывает на закономерность: переход от неформальных и неофициальных кружков к школам, расположенным уже в официальных академических учреждениях. Однако для функционирования этих официальных школ дружеские связи и идейная общность сыграли бóльшую роль, чем институционные контакты. До войны эти связи не только цементировали Варшавский кружок как научную группу, но также помогали пережить трудное время безработицы. Благодаря им Будзык и Хопенштанд трудоустроились в отделе старопечатных книг Национальной библиотеки; затем Хопенштанд переехал «в поисках пропитания» в Вильнюс, в Научный еврейский институт, где значительно помогал ему Кридль. В оккупированной Варшаве Хопенштанд скрывался в квартире Жулкевского. Того же Хопенштандa, отправленного в варшавское гетто, друзья из Варшавского кружка старались выкупить – за деньги, полученные за нелегальную продукцию и продажу самогона. (NB! после того как в 1932 году было введено правило «лавочного гетто», а с 1937 года – numerus clausus и numerus nullus, Варшавский кружок полонистов остался единственной студенческой организацией в университете, которая принимала в свои ряды евреев).

Эмансипационные, антинационалистические, иногда радикально левые взгляды «младших» межвоенного периода пережили и трудный послевоенный период официального «красного» литературоведения. Удивительное антиинституционное научное учреждение, каким был Кружок, нашло продолжение в науке о литературе, развивавшейся после переломных политических событий 1968, 1976 и 1980 годов – опять-таки вне университетов. Работа шла на диссидентских домашних семинарах, в домашнем театре и кабаре, на подпольном радио, в движении Независимой культуры, Обществе научных курсов, на открытых лекциях, проводимых в костелах. Между прочим, в том же самом костеле, по соседству с которым собирались на воскресные научные встречи в 1930-е годы молодые создатели Научного кружка полонистов студентов Варшавского университета. История современного польского литературоведения возвратилась на круги своя.

Библиография

Borowy W. Ignacy Chodźko: artyzm i umysłowość. Kraków, 1914.

Budzyk K. Rym – upiór: “Osie – stało się” // Pamiętnik Literacki. 1956. Rocz. 47. S. 261–268.

Budzyk K. Stylistyka; Poetyka; Teoria literatury. Wrocław; Warszawa [etc.], 1966.

Dibelius W. Morfologia powieści. Warszawa, 1937.

Głowiński M., Okopień A., Sławiński J. Wiadomości z teorii literatury. Warszawa, 1957.

Głowiński M., Okopień A., Sławiński J. Zarys teorii literatury. Warszawa, 1962.

Głowiński M., Kostkiewiczowa T., Okopień-Sławińska A., Sławiński J. Słownik terminów literackich. Warszawa, 1976.

Hopensztand D. Mowa pozornie zależna w kontekście “Czarnych skrzydeł” // Prace ofiarowane Kazimierzowi Wóycickiemu. Wilno, 1937. S. 371–406.

Hopensztand D. “Satyry” Krasickiego // Stylistyka teoretyczna w Polsce. Warszawa, 1946. S. 331–396.

Ingarden R. Das literarische Kunstwerk. Halle, 1931.

Kridl M. Wstęp do badań nad dziełem literackim. Wilno, 1936.

Jakobson R. List badacza polskiego // Literatura. Komparatystyka. Folklor: Księga poświęcona Julianowi Krzyżanowskiemu. Warszawa, 1968. S. 664–674.

Jakobson R., Pomorska K. Dialogues. Cambridge, Mass., 1983.

Kleiner J. Studia z zakresu literatury i filozofii. Warszawa, 1925.

Kucharski E. O metodę estetycznego rozbioru dzieł literackich // Pamiętnik Literacki. 1932. Rocz. 20. S. 1–39.

Łempicki Z. W sprawie uzasadnienia poetyki czystej // Przegląd Filozoficzny. 1920. Rocz. 23. S. 171–205.

Mayenowa M. R. Poetyka opisowa. Warszawa, 1949.

Mayenowa M. R. Poetyka teoretyczna. Warszawa, 1974.

Ortwin O. O liryce i wartościach lirycznych // Przegląd Warszawski. 1924. № 28. S. 5–16.

Prace ofiarowane Kazimierzowi Wóycickiemu. Wilno, 1937.

Putrament J. Struktura nowel Prusa, Wilno, 1936.

Siedlecki F. Studia z metryki polskiej. Wilno, 1937. T. 1–2.

Smiles S. Pomoc własna. Warszawa, 1867.

Spitzer L., Vossler K., Winogradow W. Z zagadnień stylistyki. Warszawa, 1937.

Troczyński K. Rozprawa o krytyce literackiej. Poznań, 1931.

Wóycicki K. Forma dźwiękowa prozy polskiej i wiersza polskiego. Warszawa, 1912.

Zawodziński K. W. Zarys wersyfikacji polskiej. Wilno, 1936.

Zieliński T. Tragodumenon libri tres. Cracoviae, 1925.

Zieliński T. Rekonstrukcja zaginionych tragedyj greckich // Zieliński T. Szkice antyczne. Kraków, 1971. S. 557–575.

Żirmunski W. Wstęp do poetyki. Warszawa, 1934.

Żółkiewski S. O podstawy metodologii badań literackich // Życie Literackie. 1937. Rocz. 1. Zesz. 1. S. 6–9; Zesz. 2. S. 49–62.

Żółkiewski S. Powrót do Itaki // Życie Literackie. 1938. Rocz. 2. Zesz. 5. S. 192–195.

Żółkiewski S. O Franciszku Siedleckim // Siedlecki F. Pisma. Warszawa, 1989. S. 5–44.

The polish reception of reception:

The Transfer of priem within the Intellectual Morphic Field of Russian and Polish Formalisms[81]

Michał Mrugalski

In this paper, I focus on the circumstances in which the theoretical work of the Russian Formalists could have been so enthusiastically and yet critically received by Polish literary scholars of the 1930s, who perceived the Russian inventions in literary studies that had been made a decade ago as pertinent to the then current climate in the cultural discourse in Poland: translation, promotion, and the development of Russian theoretical ideas seemed to be a primary task for Polish literary scholars at the time [Markiewicz, 1986; Dutka, 1998]. In Poland, the young scholars from Wilno/Vilna/Vilnius and Warsaw held a minority position but it was their work on rendering an original Polish school of “aesthetic” studies – in which the legacy of Russian Formalism should take on a prominent position – that shaped literary theory in Poland after WWII. An anthology of Polish translations from the Russian formalists that the young scholars prepared throughout the thirties was planned as a second manifesto of the Polish school, a complement to the first one: To Honor Kazimierz Wóycicki [Prace, 1937] Thus, the legendary Polish forerunner of the formal method Kazimierz Wóycicki, who spread proto-formalistic or proto-structural ideas in Poland as soon as in 1914, was to be reinforced by his Russian younger counterparts in a role of Polish Formalism’s patron saint [cf. Budzyk, 1949: 44]. The prepared anthology was only partly printed and never distributed. Instead, it became a Schicksalsgenosse to the tragic generation of the Polish formalists: the most of the edition burnt in September 1939, the rest vanished together with the Warsaw Ghetto in 1943, and the only surviving copy shared the faith of the whole city razed to the ground by Germans in an act of revenge for the Warsaw Uprising 1944 [Żółkiewski, 1989; Mayenowa, 1970; Ulicka, Adamiak, 2008].

In this paper, I specifically shed some light on the intellectual milieu of Central and Eastern Europe at the time when Russian (as well as German and British) ideas served as building blocks for Polish Formalism and position it as a network of possibilities, out of which modern literary theory could have arisen and spread – first as a regional science in Central and Eastern Europe, than as a broader phenomenon reaching beyond its original European context. The Big Bang, if you will, that lead to the emergence of the “mophic field” of Central and Eastern European literary theory took place in Germany at the turn of the 19th century. But the field itself is defined by theoretical exchange between the East and West that takes place within its fuzzy confines. First, I will expand upon the displacements in space and in meaning in regard to the central formalist notion of priem with the purpose of elucidating some general premises of the morphic field of Formalism.

I place into focus the most central problem that concerns Polish Formalism – its tense relationship to Phenomenology and the release of this tension through Manfred Kridl’s “integral method of literary study” – in hopes of creating a context against which the tensions in other parts of the field (especially in Russia) consequently become more lucid. In the context of conceptual travels – described in the first part of the article – it becomes apparent that both the vehement rejection of Phenomenology by the Warsaw Formalists and Kridl’s attempt at a compromise between Formalism and Phenomenology may also be interpreted as an effort to the restitution of the original (Russian) meaning of priem in the context of the other part of the morphologic field. The point is that only the loss and the attempts of the restitution of original connotations – sometimes too obvious to be noticeable in the original context – give a clearer outline of theory’s original arrangement than the attempts that do not account for reception.

Travelling priem

In the case of the reception of Russian Formalism in Poland, one deals with the reception of reception, because the positions of Opojaz were, as Hansen-Löve put it, from the onset oriented extremely rezeptionsästhetisch [Hansen-Löve, 1978: 106–107; cf. Жирмунский, 1923; Выготский, 1986: 74 ff.] (As a side, aesthetics after Kant or even after Baumgarten function exclusively rezeptionsästhetisch.) I assume that the etymological origin of priem that comes from priniat’ is on the brink of obviousness for the Russian ear. Undeniably, Russian Formalism was more than just a mere Rezeptionsästhetik; it is exactly the surplus value added to the reception in the theoretical conceptions of Formalism that interests me most.

In Russian, the word priem has thanks to its etymology and connotations a nature of the Urphänomen, as Goethe described it on the example of color that unites not only the opposed forces of darkness and light, but also the subject and the object in a definite situation of experiencing an effect of color. [Goethe, 1981a; 1981b; 1981c; Christiansen, 1909; 1911/1912; Wóycicki, 1914] The priem is one of the central notions of Russian Formalism that, like ustanovka, motivirovka, encompass not only the production and the reception of an artistic entity, but also the inner construction of the work [cf. Hansen-Löve, 1978: 212–213]. All three aspects of the literary process of communication are united in the most important notions of Russian Formalism: priem, ustanovka, motivirovka. They all relate to the subject, the object, and the recipient of the literary work. Priem’s holistic pretentions forced Hansen-Löve to use in his reconstruction of the formalist methodology differentiated symbolizations (priem-I, priem-II, priem-III, motivirovka-I, motivirovka-III etc.) for the facets that in the original context made up a unity of the notion. But a historical reconstruction should not only render the whole range of meanings subscribed to certain Russian words, but also explain the conditions of the possibility of the polyphonic unity carried by a polysemantic word.

* * *

The Polish and the Western receptions of the concept of the priem brought about the splitting of its original unity, and the splitting meant usually overlooking the receptive facet of priem. Quite simply, the foreign words that, in translation, began to signify the priem, did not have the same connotations as the Russian original; they usually lacked the receptive component. Despite the fact that Viktor Zhirmunsky in the first ever presentation of the Russian Formal Method in Germany (and probably in the whole West as well [cf. Wellek, 1963: 280]) rendered priem as Wirkungsmittel, a means of effect or a medium of effect (onto the reader) [Žirmunskij, 1925: 124], the other words started soon to stand in for priem: Verfahren, Kunstgriff, in line with device, artificio, procedimento. All these words emphasize either the subjective aspect of an utterance or on the utterance’s construction. This is exactly the case with the Polish chwyt, or ‘grip’, a pendant to German Kunstgriff, which was used by virtually all scholars of the “aesthetic school”. Chwyt refers to the activity of the author, even if it is an activity of grabbing a hold of the reader.

Now, the fission of priem in the process of its reception that lead to losing its receptive facet directs our attention to the initial unity that the word which encompassed all the three aspects of the literary process. The whole point in assuming the existence of an entity called the intellectual morphic field of literary theory is to avoid banal claims that the notion of priem was just an amphibology, or that the ambiguity of the word does not affect the terminus technicus that is marked by it, because any such explanation fails to explicate why virtually all formalistic notions were constructed in that particular way, why literary theory emerged at this particular point in time, in a particular place and language, for the sake of symbolist, futurist and no other poetry.

We should rather accept the fact that the circumstances in which formalist literary theory emerged were different than those of our time and see what these were like, so that the terms that to us sound equivocal not only could have emerged effortlessly, but also quasi spontaneously and were readily seized in other cultures of the region even at the cost of a partial or incomplete translation. My claim is it was easier for the translators in those days to accept the loss in translation in hopes that any loss in language transfer would be compensated by the assumptions of the cultural context (or by the forces of the morphic field, if you like) in which it was carried over. Chwyt is in a way one half of the ancient symbolon, a piece of parchment, a picture or a coin that was cut in half or broken, and only if the two halves were brought together could messages be conveyed to unknown recipients. In other words, both the Russian Formalists and their Polish and German translators worked in a field that assumed the unity of production, product, and reception. If a translator could not find a word that, like priem, would connote all three aspects of literary communication, he put faith in the force of the field that it would restore the symbolic homology of emitter, artifact, and receiver. Some of them, in particular the central figure of Polish Formalism Manfred Kridl, did not let things drift. Kridl’s “integral method of literary studies” tends to explicitly restore the lost receptive side with the help of a very liberal and nominalist version of the phenomenological method. Other Polish scholars, in the first place the members of the Warsaw Circle, fought off Phenomenology, so that it would not have taken the vacant position of reception, because they thought Phenomenology had done enough harm in Russia and Czechoslovakia. (I expand on this topic in the second part of the paper.)

It would not at all be possible to come up with the idea of priem outside of the intellectual space that was formed by, among other, Hegel’s notion of Geist and Goethe’s concept of Urphänomen, concepts that, at the time when Formalism emerged, were amplified in international symbolism or the aesthetics of expression. Priem emerged from the same premises that enabled Wilhelm Dilthey’s unity of experience, expression, and understanding or Benedetto Croce’s notion of intuition that has to be an intelligible expression in order not to fall to the order of animalistic perceptions. What is not objectified in a form cannot be an intuition and belongs to the realm of nature [Dilthey, 1979: 87; Croce, 1908: 11–12]. The field in which Dilthey, Croce, and Russian Symbolism operated (it was Belyj who first talked about a series of technical priems as a structure of the work of art [Hansen-Löve, 1978: 54–55; cf. Žirmunskij, 1925: 119]) thusly dates back to Hegel and Goethe.

Of course, the assumption of the unity of expression and reception in an object endowed with an aesthetic form does not automatically lead to or generate Formalism, despite being its indispensable precondition. Gervinus’ Nationalliteratur as an expression of a nation’s political history, and Gundolf’s and Simmel’s searching for the unity and uniqueness of life expressed in a poet’s oeuvre [Gervinus, 1842; Gundolf, 1916; Simmel, 1916] are just some examples of realizations of the unity of expression and reception, along with the well-acknowledged 19th-century Polish perception of literature that draws on the expression of a given poet’s love to his deplorably lost fatherland. In order for the unity of reception and expression to engender Formalism, it has to interact with other regimes of culture and other presuppositions, with developments in linguistics and other disciplines, say biology [Sériot, 1999; Brzostowska-Tereskiewicz, 2012]. In addition, the individual qualities of geniuses such as Shklovsky, Jakobson or Tynianov harmonize with the construction of the field.

A makeshift conclusion would be that only the transfers and movements of notions within the field elucidate both the construction of the notions and of the field in question. The priem’s travels present a good example of this regularity. Note that the displacement of a notion – be it only its translation into other language – exposes the premises of both the presenting and the receiving culture (subfield).

Two strategies against the loss of reception: anti-phenomenological phenomenalism and the nominalization of Phenomenology

The post-Goethean unity of expression, artifact, and understanding is the dominant of this system of presuppositions that made the rise of Russian and Polish Formalisms possible (although not necessary). From the perspective of Franciszek Siedlecki, Leon Chwistek and, as I presume, Shklovsky, it lays on hand that the specificity of the formalist methodology depends on the correct, by which I mean strictly Goethean, interpretation of the Urphänomen. It mustn’t be contaminated with the Humboldtian inner form of the world, nor platonic metaxis, nor Husserlian noesis. The Urphänomen must be, as in Christiansen, interpreted in a nominalist and empirical way, as a meeting of individuals that takes place both on the sensual and the sensible levels.

Modern literary studies in Poland from 1937 onwards had two poles, on the one side Phenomenology with Ingarden and, with a certain respect Zygmunt Łempicki, Stefania Skwarczyńska and Konstanty Troczyński; on the other side, the Warsaw Circle consisting of strict anti-phenomenologists, Żółkiewski, Siedlecki, Hopensztand. They were accompanied from afar by Leon Chwistek, a painter who held the Chair of logic at Lwów/Lviv University (in the competition, he defeated the candidature of Alfred Tarski [Feferman, Feferman, 2004: 67]) and wrote abundantly about art [Chwistek, 2004]. Their programme aimed to wed the Opojaz poetics of sensations (whose methodologically mature extension they saw in the Prague Circle, above all in phonology) with Marxist sociology and neo-positivist logic of scientific discovery in an attempt, explicitly competitive with Phenomenology, to found the sciences of literature [Siedlecki, 1934; 1935; Żółkiewski, 1937; 1938]. Their notion of methodology started to resemble mathematical Formalism as formulated by David Hilbert and championed by Leon Chwistek. One has to keep in mind, though, that they (especially Żółkiewski) advanced the strict division between methodology (understood as purely formal research into the logical structure of notions of a given discipline) and theory that always contains an explanatory interpretation of the notions (the notion of explanation as in [Meyerson, 1921]). The theory of the Warsaw Circle tried to combine the physiological and the sociological explanation of literary phenomena, like when Siedlecki claimed that the roots but only roots of rhythmus stick in physiology whereas its rich development is a matter of the social [Siedlecki, 1935: 176–177]. In the spirit of a certain monism, which was implemented in Poland by Stanisław Brzozowski in the first years of the 20th century, the Warsaw young scholars actually sought ways to combine Marxism with empirio-criticism [Brzozowski, 1906: 15 ff.]. In Russia, the very same idea of monist synthesis, fiercely criticized by Lenin [Ильин, 1909], engendered, among others, Alexander A. Bogdanov’s ideas of Proletkult [Богданов, 1904–1906; 1918]. This is important in the context of the dispute with Phenomenology, lead by the Polish formalists, because the reference to empirio-criticism brings to mind that Formalism, as an aesthetic of reception, needs a philosophy of phenomenalism but it definitely does not need Phenomenology. The phenomenological Wesensschau is alien to Formalism that, in its receptive, historical and social dimension, should think of general notions as of an outcome of the grouping together of sensations in time – and not as of cognizing the essences. The grouping of sensations in relatively stable structures was the main focus of the interest of empirio-criticism. Phenomenalism goes hand in hand with conventionalism that is required not only by structuralist phonology but also by the device of estrangement (this is one of the main reasons why phonology may have been regarded by the Warsaw scholars as an extension of the Opojaz [Siedlecki, 1934; Hopensztand, 1938]). Only when the aesthetic object, with which the recipient commutes, is not one of a limited number of truthful views of an essence, but an abbreviation of previously experienced sensations, can the objects be brought back from the dead, rearranged, and made palpable. As already proven by Chwistek in 1932 [Chwistek, 2004: 197 ff.], such nominalist and empiricist phenomenalism was already postulated by David Hume’s philosophy of mind and language, according to which all notions and all meaning subscribed to words are but products of habit. If so, new constellations of signs can at least hope to blow up old perceptive and receptive habits, and this is what Formalism is very much about.

In his last letter to Roman Jakobson, sent from his deathbed in German occupied Warsaw in 1941, Siedlecki entreats Jakobson to keep Phenomenology aside from the structuralist project. Instead, a conventionalism which joins proverbial empirio-critictism and Marxism should be reinforced in order to ground the edifice of structural humanities and to safeguard the legacy of Opojaz [Jakobson, Siedlecki, 1968]. Needless to say, Jakobson disregarded Siedlecki’s premonitions. Twenty-some years later, it was this strange alliance of Phenomenology and structuralism that gave rise to deconstruction and poststructuralism and put an end to the structuralist dream.

In addition to these two camps, Manfred Kridl and his Vilna students (Jerzy Putrament, Maria Renata Mayenowa) tried to hover over precisely these opposite poles – Phenomenology and Formalism. The theory of Kridl may have been formulated somewhat earlier than the positions of the members of the Warsaw Circle, but it pays to present the intensity and extension of their rejection of Phenomenology, so that one may appreciate the thoroughness of the corrections of Phenomenology which were by Kridl in his attempt to fuse Formalism and Phenomenology.

Polish Formalism struggled against intersubjective, general noemata of Phenomenology in the name of perceptual habits, which may be broken, intimate (if not private) languages of poets, and individual psychological experiences. Just like the Petersburg Formalists rejected the essentialist Aesthetic fragments by Shpet and the conceptions of his Moscow followers, whom they perceived as traitors to the fundamental assumptions of the circle [Виноградов, 1975: 264], the anti-phenomenological Polish Formalists specified their stance in the polemic with Phenomenology: the most interesting theoretical debates in pre-war Poland were the two that took place between Roman Ingarden and Leon Chwistek on the one hand, and between Ingarden and the poet Julian Tuwim on the other, concerning the existence (or the lack) of general meanings of sentences in literature [Chwistek, 2004: 195 ff.; Tuwim, 1934; Ingarden, 1934]. The existence of general meanings would be a strong argument in favor of treating the presented world and the aesthetical and metaphysical values conveyed by it as the essence of the literary (the essence of literary cognition). Is the reception of a literary work first and foremost the cognition of the presented world, as Ingarden claimed, or is experiencing an unheard-of metaphor or an interesting grouping of sounds central in this regard? What is the highest or most important facet in the moment of reception? Is it Ingarden’s revelation of the metaphysical qualities, enclosed in the intersubjecive structure of the presented world, or the jouissance that arises when a form breaks a habit of perception? Both sides of the argument stress the cognitive values of literature, but one aims at noetic recognition while the other at energetic cognition.

A solution for this conflict was proposed by Manfred Kridl, whose integral method really seems to have achieved a compromise between Phenomenology and Formalism. Phenomenology had to give up its claim for the existence of noemata, whether general meanings of sentences or “inner forms” of works; Formalism, on its part, was obliged to acknowledge the central role of the presented world in literary works. In order to conduct the synthesis, Kridl took Phenomenology back to the positions of Kazimierz Twardowski, the seminal figure of the Lvov-Warsaw School [Twardowski, 1894][82]: this was a Phenomenology that did not recognize the intuition of abstract essences and took meanings to be individual mental products, so that this approach could be effectively combined with the formalist nominalism. Not only may this kind of Phenomenology be combined with Formalism, but it seems to suit better Formalism’s declared intentions to study artistic experiences, because it explicitly takes the first person position as its point of departure. In short, Kridl proposes that the method of studying literary works be phenomenological but he refrains from subscribing essentialist meanings to words that make up a literary work and, as far as form is concerned, he remains nominalist in proclaiming that only unique literary entities exist.

By the phenomenological method Kridl means a description that focuses on special features of a work. Nevertheless, the description does not have to use concepts or notions, or even words, it may be an anschauliche Abstraktion (a view-abstraction) or thinking in images. The most seminal aspect in the analysis is not to lose the “living union” with the phenomenon [Kridl, 1936(a): 181–182]. The stress on the living union with a phenomenon is the Goethean element present both in Husserl’s reflection on image (Bild) [Kapust, 2009: 258; Thiel, 2003] and in Kridl’s integral method, since Goethe never failed to stress its importance and the deadness of the abstractions of modern mathematical physics. Referring to Ingarden’s own statement that Phenomenology allows for different cognitive acts according to different types of objects (a declaration he quoted four years before from Kohler and Husserl [Kridl, 1936(b): 159–160], Kridl states: “this theory will surely be even more suitable to our discipline, where there are no types but only individuals.”[Kridl, 1936(a): 183] All the numerous cognitive acts (that not necessarily consist in conceptual operations) lead, as is to be expected from formalist approaches, to determining the dominant of a work [Ibid.]. Finding the dominant of a work may become the main task of the phenomenological method, as well, as soon as it has become synthetized with Formalism. In many a work, the dominant is Ingarden’s fictive character of quasi-judgments that render the presented world, but Kridl, as an ardent nominalist and formalist, cannot seriously claim that he found an essence of the literary work of art. The presented world together with its metaphysical qualities are a dominant of a given, unique work, made up from this and not other sentences that happen to be quasi-judgements – there are other dominants possible for the literary but historically not realized – and not its essential features, whose lack pushes a language phenomenon out of the realm of literature. It follows from the concept of dominant alone hat it cannot be something fixed, permanent, unchangeable. The nature of the literary work is that it most probably has a dominant: the dominant is nevertheless a space of historicity or even of the fortitudinous within the confines of the literary. It is this “liberal” (a term already used in his 1933 manifesto [Kridl, 1933][83]) anti-essentialism – pertaining to the notion of the dominant and fuelled additionally by Kridl – that Ingarden attacked in his review of Kridl’s book when he stated that it lacks uniform epistemological foundation (i.e. does not specify the essence of the cognized object) [Ingarden, 1936]. The unwillingness to determine the ontological nature of the literary works leads to the absence of one, clearly outlined method of reading that would also serve as a method to discern which lecture (concretization) of a work is correct and which is not. Postwar commentators of Kridl – especially Henryk Markiewicz and Andrzej Karcz – adopted Ingarden’s prejudice, in that they took Kridl’s method to be eclectic and internally inconsistent rather than integral, “elastic”, following rather a unique object than a network of preconceived categories [Karcz, 2000; Markiewicz, 2010]. I argue that Kridl deliberately disregarded the ontology of “intentional objects” for the benefit of the “living union” with a literary work perceives as form.

The crucial issue is thus the placing of the phenomenological moment of Kridl’s integral method in its proper context, so that the function of Phenomenology within the integral method could be revealed. Taking into consideration the dynamics that characterize the intellectual morphic field of literary theory, one is compelled to acknowledge Kridl’s phenomenological approach as a compensation for the receptive side of chwyt, or “device”. The first person approach – adapted by Brentano and bequeathed to all subsequent Phenomenology – serves here as a symbolic replacing of the reception missing in the reception of Russian Formalism in Poland. A form may be experienced as a form thanks to an extra energy that springs from realization of the new individual possibilities – on the backdrop of boredom that one should fend off. Kridl’s integral method carries out a formalistic restitutio ad integrum.

In sum: In Poland, Phenomenology served not only as a foe in relation to which the Formalist may have specified his stance, but also as a means to expound the receptive element in the literary process as understood by formalists, one that had been lost in the translation of “прием” into “chwyt”. Conversely, the very fact that such a gigantic intellectual movement as Phenomenology could be even referenced as a substitute for only one side of the priem stresses the importance of the receptive component inherent in formalist approaches. Both the Polish resolved anti-phenomenologists and Kridl’s middle ground approach to the matter – which is not at all barren – furnish a set of surprisingly obvious solutions to the problems that tore Russian Formalism apart and to which the Russian Formalists themselves remained insensitive, probably because they were never really forced to tackle the problem of reception in the priem, the problem that became apparent in Poland. This is also the reason why so many scholars could not tell apart indispensable phenomenalism from Phenomenology. The difference seemed obvious to the Polish Formalist: Dawid Hopensztand, for instance, projected the Polish contention between conventionalism (phenomenalism) and realism (Phenomenology) onto the very moment of emergence of Russian Formalism, which according to Hopensztand was born twice at the same time. Once as a philosophy of conventionalism (the Chlebnikov-Jakubinsky line which gave rise to the phonological school) and once as a philosophy of expression (the Kruchenykh-Shklovsky line that soon lost touch with linguistics and started research on abstract essences like syuzhet, fabula, etc.) [Hopensztand, 1938]. In less than 30 years, the contamination of phonology with Phenomenology will trigger deconstruction and the deconstruction of both the structuralist and the phenomenological project – for good or for ill [Derrida, 1967]. Against the background of the disturbing obviousness with witch the Polish products of the morphic field tempt us to retrieve them from oblivion, the Russian and European tensions, transfers, and quarrels ought to become more lucid.

References

Betti A. Kazimierz Twardowski // The Stanford Encyclopedia of Philosophy (Summer 2011 Edition). URL: http://plato.stanford.edu/archives/sum2011/entries/twardowski/.

Brzostowska-Tereszkiewicz T. Ewolucje teorii: Biologizm w modernistycznym literaturoznawstwie rosyjskim. Toruń, 2012.

Brzozowski S. Współczesna powieść polska. Stanisławów, 1906.

Budzyk K. Zarys dziejów stylistyki teoretycznej w Polsce // Stylistyka teoretyczna w Polsce. Łódź, 1946. S. 5–79.

Cavallin J. Content and Object: Husserl, Twardowski and Psychologism. Dordrecht; Boston; London, 1997.

Chwistek L. Wybór pism estetycznych. Kraków, 2004.

Croce B. Estetica come scienza dell’espressione e linguistica generale: Teoria e storia. Bari, 1908.

Dilthey W. Der Aufbau der geschichtlichen Welt in den Geisteswissenschaften. Göttingen, 1979.

Dutka C. P. Formalizm rosyjski – trud recepcji i przyswojenia // Dutka C. P. Mistrzowie i szkoły: Szkice o tradycji literaturoznawstwa. Zielona Góra, 1998. S. 104–118.

Feferman A. B., Feferman S. Alfred Tarski: Life and Logic. Cambridge, 2004.

Gervinus G. G. Handbuch der Geschichte der poetischen National-Literatur der Deutschen. Leipzig, 1842.

Goethe J. W. Der Versuch als Vermittler von Objekt und Subjekt // Goethe J. W. Werke. Hamburger Ausgabe. München, 1981(a). Bd. 13. S. 10–20.

Goethe J. W. Zur Farbenlehre. Didaktischer Teil // Ibid. 1981(b). Bd. 13. S. 314–523.

Goethe J. W. Geschichte der Farbenlehre // Ibid. 1981(c). Bd. 14. S. 7–269.

Gundolf F. Goethe. Berlin, 1916.

Christiansen B. Philosophie der Kunst. Hanau, 1909.

Christiansen B. Das ästhetische Urphänomen // Logos. 1911/1912. Bd. 2. S. 303–315.

Derrida J. La voix et le phénomène: Introduction au problème du signe dans la phénoménologie de Husserl, Paris, 1967.

Hansen-Löve A. A. Der russische Formalismus: Methodologische Rekonstruktion seiner Entwicklung aus dem Prinzip der Verfremdung. Wien, 1978.

Hopensztand J. D. Filozofia literatury formalistów wobec poetyki futuryzmu // Życie Literackie. 1938. Zesz. 5. S. 182–192.

Ingarden R. Jeszcze “Atuli mirohłady” // Wiadomości Literackie. 1934. № 43 (570). S. 4.

Ingarden R. [Rev. of Kridl 1936(a)] // R. Ingarden. Studia z estetyki. Warszawa, 1970. T. 3. S. 405–412.

Jakobson R., Siedlecki F. List badacza polskiego [1941] // Literatura, komparatystyka, folklor. Księga poświęcona Julianowi Krzyżanowskiemu. Warszawa, 1968. S. 664–674.

Kapust A. Phänomenologische Bildpositionen // Bildtheorien: Anthropologische und kulturelle Grundlagen des Visualistic Turn. Frankfurt am Main, 2009. S. 255–283.

Karcz A. Manfred Kridl: The Struggle for the Reform of Polish Literary Scholarship // The Polish Review. 2000. Vol. 45. № 2. P. 171–182.

Kridl M. Przełom w metodyce badań literackich // Przegląd Współczesny. 1933. Rocz. 12. T. 44. № 130. S. 145–162.

Kridl M. Wstęp do badań nad dziełem literackim. Wilno, 1936(a).

Kridl M. Podstawy nauki o literaturze // Pamiętnik Literacki. 1936(b). Rocz. 33. S. 291–298.

Markiewicz H. Recepcja formalizmu rosyjskiego w Polsce // Problemy wiedzy o kulturze: Prace ofiarowane Stefanowi Żółkiewskiemu. Wrocław, 1986. S. 491–508.

Markiewicz H. Manfreda Kridla boje o nową naukę o literaturze // Markiewicz H. Od Tarnowskiego do Kotta. Kraków, 2010.

Mayenowa M. R. Rosyjskie propozycje teoretyczne w zakresie form poetyckich (1916–1930) // Rosyjska szkoła stylistyki. Warszawa, 1970. S. 14–54.

Meyerson E. De l’explication dans les sciences. Paris, 1921.

Prace ofiarowane Kazimierzowi Wóycickiemu. Wilno, 1937.

Siedlecki F. Roman Jakobson i nowa lingwistyka // Wiadomości Literackie. 1934. № 43 (570). S. 4.

Siedlecki F. O rytmie i metrze // Skamander. 1935. Rocz. 9. Zesz. 59. S. 164–177.

Sériot P. The impact of Czech and Russian biology on the linguistic thought of the Prague Linguistic Circle // Prague Linguistic Circle Papers = Travaux du Cercle linguistique de Prague. N. S. 1999. Vol. 3. P. 15–24.

Simmel G. Rembrant: Ein Kunsthistorischer Versuch. Leipzig, 1916.

Thiel D. Husserls Phänomenographie // Recherches Husserliennes. 2003. № 19. P. 67–108.

Tuwim J. Atuli mirohłady // Wiadomości Literackie. 1934. № 31 (558). S. 3.

Twardowski K. Zur Lehre vom Inhalt und Gegenstand der Vorstellungen: Eine psychologische Untersuchung. Wien, 1894.

Ulicka D., Adamiak M. (red.). Tradycje polskiej nauki o literaturze: Warszawskie Koło Polonistów po 70 latach. Warszawa, 2008.

Wellek R. Concepts of Criticism. New Haven, CT, 1963.

Wóycicki K. Jedność stylowa utworu poetyckiego. Warszawa, 1914.

Žirmunskij V. Formprobleme in der russischen Literaturwissenschaft // Zeitschrift für Slavische Philologie. 1925. Bd. 1. H. 1. S. 117–152.

Żółkiewski S. Charakter orzeczeń metodologicznych w naukach humanistycznych // Prace ofiarowane Kazimierzowi Wóycickiemu. Wilno, 1937. S. 33–56.

Żółkiewski S. Powrót do Itaki // Życie Literackie. 1938. Rocz. 2. Zesz. 5. S. 192–195.

Żółkiewski S. O Franciszku Siedleckim // Siedlecki F. Pisma. Warszawa, 1989. S. 5–44.

Богданов A. A. Эмпириомонизм: Статьи по философии. М., 1904–1906. Кн. 1–3.

Богданов A. A. Искусство и рабочий класс. М., 1918.

Виноградов В. В. Из истории изучения поэтики (20-е годы) // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1975. Т. 34. № 3. С. 259–272.

Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1986.

Жирмунский В. М. К вопросу о формальном методе // Вальцель О. Проблема формы в поэзии. Пг., 1923. С. 5–23.

Ильин В. [Ульянов (Ленин) В. И.] Материализм и эмпириокритицизм: Критические заметки об одной реакционной философии. М., 1909.

From isolation to concentration:

The Archeology of the Relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism in Polemics and Discussions

Michal Kříž

Scientific work is to search, describe and classify the material that is given to the science; the most abstract goal of the scientific research includes general laws that govern all events in the study area.

[Mukařovský, 1948: 13]

The history of Czech Structuralism is full of various polemics that were often significantly contributed to the development of structural thinking. It is not just about mutual polemical clashes, but about the way in which the various debates were held, or about a particular strategy which can often be reconstructed based on different types of texts. What can we meaningfully imagine when the concept of the strategy of thinking is used? In other words, is it possible to detect and analyze, referring to the quoted Mukařovský’s passage, some general patterns, which govern the area of scientific inquiry? If we ask such questions, we can add one more: it is possible to construct a historical analysis of scientific opinion or a current theoretical research rather than as (i) the development of ideas and knowledge related to the specific areas of human activity or (ii) the historical stage in the development of a certain type of Sciences (humanities, literary), but as the description and analysis of a historical space, within which the ideas, knowledge are still in the making? In this sense, it is not a description of the findings in terms of their development to the objectivity, but the history of the terms of their ability to appear and operate within a particular field of thought. It is clear that the results of such historical analysis, defined as archeology, cannot be integrated into a complex interpretation of Czech Literary Structuralism and its development. Taking into account the issue of the relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism, that is the way the relationship was interpreted, understood and theoretically grounded in approaches to the tradition of Czech Structuralism, the analysis of archeology may be the appropriate tool to better understand the historical period.

1. How to understand the concept of Archeology?

Foucault’s project of the Archeology focused on the description of discursive formations – in conjunction with a partial opposition to the Genealogy of Power – is widely known. There is also a large amount of various discussions[84] and comments related to it. In what may lie practical usefulness of the project in the sense of analyzing something what was part of the discussions in the first place of the origin of Czech Structuralism as well as the originality of its approach to the basic questions of language and art. As a central strategy of the whole project can be seen Foucault’s effort to describe the phenomena as they really are; It sounds rather trivial, but the foundation of this effort includes, we believe, the main attraction that still brings back many researchers to this project. It is because of a specific method, which gives up the idea of “assuming anything else” [Veyne, 2010: 401]. These assumptions can include diverse material causes, objectives, functions or objects that often appear in the context of such considerations. According to Foucault, there is just a practice and its objectification, any effort to explain things as the functions of a purpose is a myth of the traditional history.[85] It is no coincidence that some parallels to such consideration can also be found in the context of Jan Mukařovský’s thinking, especially in relation to his reflections on the poetical, later even anthropologically based, rhythm. Initially, the rhythm was a basic form [Mukařovský, 1986: 118–120], that is the organizing principle of the individual components of a work of art (along with composition), later – under the influence of Phenomenology – one of the fundamental relationships of the human body to the world. The matter, originally given (as the principle revealed in a work of art), thus became a founding relationship, that is something – expressed in Husserl’s style – what is not fully out of the consciousness, but is also not purely psychological content of the consciousness. “Things” (phenomena) exist only in the relation to something that is just as related to a specific historical context[86]. The Archeology, as a specific method of analysis, which aims to uncover and identify primarily a set of conditions under which it is possible to determine certain mental concepts of development of theoretical thought, is not a substitute for the history of selected schools of thought or a theory. The Archeology is not a causal description of the development and its historical context, but it is primarily focused on the levels that can be meaningfully analyze, therefore demonstrate the dependence of specific conceptions to a set of certain assumptions, which have their own characteristic and logical structure. In its basic form it contains two complementary requirements: (i) If an object of the Archeologic description is a system of rules that allows the creation of objects in the space-time frame, then the object is associated with the central question of the legitimacy of rules governing the form of individual objectification in the process of their sharing/non-sharing, therefore the possibility of their existence/non-existence;[87] (ii) The system of sharing is essentially a system of norms operating in the context of specific social groups. The Archeology itself then becomes a historical-comparative method in which the priority is given to descriptions of the individual objectifications. It is not primarily the work of interpretation, which is though hidden in the base of each realized description. The task of the Archeology is to analyze selected structures of thinking and determine their rules.

On the basis of what has been said so far, we can determine three basic meanings of the Archeology as the method: (1) The Archeology is a description and analysis of a historical area within which ideas or knowledge are generated. (2) The Archeology is a method of analysis, which favors the description before the causality on the level of events or knowledge and uncovers the historical preconditions for certain configurations of knowledge than the knowledge itself. (3) The Archeology is specific method of analysis, which aims to uncover and identify a set of conditions under which it is possible to determine certain mental concepts of development of theoretical thinking, thus it is not a substitute for the history of a selected tradition of thoughts or a theory.

2. Basic Typology of Polemics in the Thirties

A discussion about the relationship between Czech Structuralism and the Russian School of Formalism is impossible to separate from the broader context of other controversies and polemics that took place, often simultaneously, in the thirties not only within the Prague Linguistic Circle, but also between representatives of the Czech Structuralism and their opponents. Some of the topics discussed in the context of polemics about the relationship between Czech Structuralism and Russian Formalism also appear in other contexts of different disputes. Each set of different discussions can be characterized by the relationship between a basic category, which is at the base of the whole set of various polemics, and the form that determines its realization. The summarization simplifies, of course, but each designation of the topic of various polemics, functioning as a kind of label, represents the central question that underlies all debates [Kříž, 2014].

A. A nature of Poetic Language (the category of “dominating factor”/Form: “deformation”);[88]

B. A relation of work of art to subject of “the author” in the process of literary communication (the category of “experience”/Form: “enjoyment”)[89];

C. Basic concepts of Czech Structuralism (function, structure, intention)[90]

D. Structural model of literary development (the category of “Selbstbewegung”/Form: “dual motivation”)[91].

The first set (A) of discussions is associated with the context of various considerations of the written/standard language; the set of polemics represents probably the most extensive context of various disputes in the thirties, in which not only theorist in the field of Linguistics and Literary Criticism (Aesthetics) have been involved, but also journalists, writers and wider public as well. The category of dominant occupies the central location within the set of polemics; the category that was systematically analyzed by Jan Mukařovský was applied to the discussed relationship between the poetic language and the standard/written language. The category of dominant together with the process of deformation, considered as a function of the category, represent the basic structure, which became a central perspective for described set of polemics that also appeared later in different kind of variations. The second set (B) of polemics was conducted mainly in the field of Literary Theory (Aesthetics) and its content gradually built up the structuralist concept of art (literature) as a specific type of communication, which is governed by autonomous rules. Even in that context of polemics we find topics resonated further in the development of Czech Structuralism (for instance the issue of the intentionality of an author). While the third set (C) of controversies is linked to the debate on basic principles and concepts of the Structuralism as the whole, the fourth set (D) of controversies, together with the first one, form most extensive “field of discussions” in the thirties. The structural model of the development originally proposed by Jan Mukařovský and primarily applied to the system of literature provoked a wide discussion on diachrony in the Humanities.

3. Two Levels of the Analysis

Variability in discussions about the relationship between Czech Structuralism and Russian Formalism is well detectable in the perspective of the two models, each of which describes a set of discussions and its relations to other sets of controversies. As indicated in connection with the characterization of the analysis as Archeology, individual arguments contained in various controversies enter into different relationships that can meaningfully be described as a structure of rules that are implemented in different variations. Both models have themselves been the subject of various discussions, but by its form they allow to analyze various conflicts not only on the basis of chronological order of their succession.

3.1 Isolation/Concentration Analysis

Individual views on the relationship (or on the category of continuity) between Russian Formalism and Czech Structuralism might be perceived as a certain figure of the double movement realized in the process of human reception. Individual interpretations intersect, as already indicated, other important debates such as discussions about (1) poetic language and the culture of language, (2) poetry or the art of literature respectively and the way how we can study both, and finally about (3) the form and character of literary history. The source of inspiration here was probably the Gestalt psychology, on the one hand, and traditional aesthetics of perception, on the other, which both coincidentally became a source for the concept, proposed by Jan Mukařovský, of mental processes of a perceiving subject in the context of the unifying principle of artistic creation [Schmid, 2011: 23–47]. The relationship of Russian Formalism and Czech Structuralism, previously suggested, becomes a secondary synecdoche of the larger controversy between representatives of structural thinking and their – speaking awkwardly – ideological opponents. The double movement lies in the application of the two-phase model to the empirical process of human perception, in which the base is the assumption that human consciousness accesses to external stimuli actively, which are the objects of perception; that means individual perceptions are actively reflected by the human consciousness. Leaving aside the historical and theoretical context of that account, the first phase is described as a particular isolation of the shaped outline in the context of other objects. The second concentration phase is focused on the already isolated scheme of shapes that is progressively re-instigated in different material variations by the consciousness, or is eventually corrected if any defect types are detected within the isolated scheme. The model of reception of the human consciousness is likely to become a model not only for Mukařovský in his consideration of rhythmic structuring of a work of art in the process of its perception but also for adjudicators in terms of the relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism.

The unified principle plays here a triple role: I. as the methodological approach to the perception of a work of art (represented by Jan Mukařovský [1948 (1928), 1982 (1929)]); II. as the method of interpretation and explication of (a) the historical relationship of Russian Formalism and Czech Structuralism,[92] and of (b) basic intellectual concepts of Czech Structuralism that are related to basic questions i. on poetic as well as ii. standard/written language, and finally iii. on the basic concepts of the whole intellectual formation (terms such as function, structure, purpose); last but not least, III. as the model for the interpretation of the historical development of Czech Structuralism which obtained appearance of the two-phase model [Schmid, 2011: 23]. In the base of such two-phase model there is an idea as follows: during the first phase the Czech Structuralism tried to isolate (1) its own relationship to the tradition of Czech Aesthetics that contains various elements (an example might be René Wellek’s different opinion on the role of Russian Formalism in the context of the development of the Czech Structuralism), as well as (2) the basic concepts of its approach to various questions about language, art, and literature respectively. By the process of isolation a certain space of the structuralist formation was allocated and then it was often modulated (concentrated) in a dialogue about basic procedures and concepts that were isolated and described during the first phase.

3.2 Form/Content Analysis

Certainly, we can agree with Zdeněk Mathauser [Mathauser, 2006: 75–77] that the basic model of the relationship of two concepts (form/content) that is central to the initial polemics, is retained well in their extreme positions: on the one hand, it appears a form [A] of the relationship containing a pair of relations: the active form (essentially Aristotelian form[93]) and the passive content (waiting to be filled), on the other hand, we find a form [B] of the relationship as a pair of the active content (imbued with the idea of aesthetics) and the passive form, whose main function is to promote the richness of the content. This model in its various embodiments includes the criterion of ‘permeability’, that means to what extent both mutual poles are/are not complementary to each other. Finally, in different historical realizations each pole is attributed to a certain norm bearing in itself a criterion of evaluation. The axiological structure of art is so firmly rooted in the ‘form/content’ relationship, therefore it cannot be substantially affected by the process of reception. The model can then be as follows:

The model represents, of course, extreme poles of the Form and Content relationship, for which we would find their historical realizations, but the essential feature of this model should be more in the nature of the relationship that would possibly have different variants.

4. The Relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism

The relationship between Czech Structuralism and the tradition of Russian Formal School became the subject of a greater number of various polemics during the thirties in Czechoslovakia; by its importance the relationship was systematically drawn into the wider context of discussions of the fundamental theses and approaches of the structural thinking. The relationship of both traditions in relation to the general picture of Formalism seems to be a central theme of all debates. The relationship is well understood and it was discussed many times, but the very fact of continuity or inspiration of ideas is not just some common factor of interpretations of the development of Czech Structuralism, but also the basis, often unexpressed explicitly, of all contemporary interpretations and polemics. The category of continuity[94] was often viewed dynamically (Russian formal method versus Czech aesthetic tradition) and was always relational in the sense of a fulfillment/non-fulfillment[95]. The category of continuity in the form of variables allowed individual users to develop their own interpretations of the relations between Russian Formal School and Czech Structuralism generally in two ways: (1) as a common response to the previous tradition of Aesthetics and art theory or (2) as the complex relationship of two important directions in thinking about literature and art in general. Both methods contain in themselves certain classification that is either considered as the status of historical analysis (in the sense of Sus’s concept of acceptance), or as theoretical considerations of the common base fulfilling various forms: most frequently of ideas or consciousness [Pospíšilová, 1933: 410]. The sketched scheme of various debates were not realized as a standard polemic, but rather as a diversity of opinions on the tradition of Russian Formal School and its impact on the Czech Structuralism. Yet we can talk about the set of polemics, often hidden or masked by the specific interest for a deeper analysis of historical influences.

In the context of various polemics or of implicit cues about the origin of the Czech Literary Structuralism, it depends on what context of the Form and Content relationship was selected by participants of those discussions. The polemic between Jan Mukařovský and Karel Svoboda is considered as the most comprehensive discussion about the topic in the retrospect view. Certainly, we should also take into consideration the fact that the mentioned discussion is topically related to more fundamental and still even more famous (also frequently mentioned) controversies during the thirties, especially to the debate about the origin of literary history; that is the debate related to Mukařovský’s attempt to analyze the development of a poetic structure of Milota Zdirad Polák’s poem Sublime of Nature. Svoboda published his texts related to the topic in the magazine of Naše věda; schematically speaking, he oscillated between a positive evaluation of the Formalism as a method, in particular he referred to Mukařovský’s extensive study Máchův Máj (1928) [Svoboda, 1931], and a criticism or negative evaluation of the Formalism as a complex attitude to questions of art. In Svoboda’s extensive overview of the Formal method (On so-called Formal Method in Literary Theory [Svoboda, 1934]), he does not only refer to other, similarly conceived text Russian Formalism published by Anna Pospíšilová in Listy pro umění a kritiku [Pospíšilová, 1933], but he also uses a similar model to describe the Russian Formalism and its intellectual influence on the Czech Structuralism. A schematic structure of discussions between Karel Svoboda and Jan Mukařovský (with a broader context of various reactions) could be as follows:

Svoboda’s studies (I–IV) were written in the period from 1931 to 1937, each of these analyses accented different elements from a complex set of concepts and practices of the Russian Formal School as well as an ideological concept of Czech Structuralism on the implicit level. The originality of Russian Formalism method and its legitimacy in relation to the tradition of Czech Structuralism are interpreted as a certain historical response (with the absence of a sufficient activity) to the absence of the influence of Renaissance humanism on Russian culture. Svoboda implicitly establishes two complaints about the Formal method: on the one hand, he accuses the formal method of an absence of totality, the complexity of view (the form A of Form – Content relationship); therefore the method is considered as a certain accentuation of the naturalistic value in the process of development of the method while on the axiological level the method is considered as an absence of the typicalness; on the other hand, he accuses the formal method of opting artwork from the social context. It is no coincidence that both complaints in general are transformed into the different controversy between the Czech Structuralism and Marxism. The basic parameter of Svoboda’s accounts represents a certain form of absence, which is within the isolation/concentration model assigned to the isolation phase, that is the moment when the Russian Formalism tries to define its relation to the contemporary tradition of thinking about literature, on the one hand, and when the Czech Structuralism tries to create a meaningful description of its relationship to the Russian Formal School, on the other. If the isolation phase consists of a certain form of the absence, therefore an incompleteness of a form, the concentration phase is necessarily tainted as well, that means a certain form of reduction is presented. It is the form of reductionism that will play an essential role in the argument against Mukařovský’s proposal of the model of structural literary history in the context of discussions between Czech Structuralism and Marxism.

Jan Mukařovský responded to Svoboda’s accounts in two different ways: on the one hand, he criticized Svoboda’s concept, within the concentration phase according to the model, of ‘acceptance’ described as the relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism without mentioning his name [Mukařovský, 1948 (1935b): 4]; on the other hand, later he put his criticism of Svoboda’s claim of lack of social context in the concept of Structuralism only in the footnote that was not included in a later edition of the study [Mukařovský, 1935a: 29]. After 1935, it seemed that the polemic had been exhausted, yet Karel Svoboda in his study [1937], devoted to Durdík’s aesthetics that was written on the occasion of the centenary of Durdík’s birth, did not forgive an ironic comment addressed essentially to the entire school of the Czech Structuralism, and to Jan Mukařovský especially. Basically, he negated the entire tradition of Czech Structuralism by his stylized declaration of the lack of any Czech aesthetic contemporary movement, which would protect (1) the autonomy of art, (2) the critical importance of an artistic form, as well as (3) the need for artistic stylization or (4) the aesthetic value of the speech. In the view of many studies or considerations published by the Prague Linguistic Circle, Svoboda’s comment might only be seen as an ironic mockery.

References

Baudrillard J. Oublier Foucault. Paris, 1977.

Bém A. L. Methodologické poznámky ke studii Jana Mukařovského “Polákova Vznešenost přírody” // Časopis pro moderní filologii. 1935. Roč. 21. № 3/4. S. 330–334.

Borecký F., Fišerová M., Švantner M., Váša O. Rozum, nerozum a přesvědčivost obrazů. Praha, 2011.

Derrida J. Násilí a metafyzika. Praha, 2002.

Foucault M. L’Archéologie du Savoir. Paris, 1969.

Foucault M. Dějiny šílenství: Hledání historických kořenů pojmu duševní choroby. Praha, 1994.

Haller J. Spisovná čeština a jazyková kultura I // Naše řeč. 1933. Roč. 17. № 1. S. 11–19.

Havránek B. K nové české práci o otázkách básnického jazyka // Naše řeč. 1930. Roč. 14. № 1. S. 1–11; № 5. S. 93–100.

Havránek B., Weingart M. (edd.). Spisovná čeština a jazyková kultura. Praha, 1932.

Jakobson R. O předpokladech pražské lingvistické školy // Index. 1934. Roč. 6. № 1. S. 6–9.

Jirsová A. K vývoji pojetí některých základních lingvistických pojmů: K pojetí systému a struktury v klasickém období české lingvistik // Slovo a slovesnost. 1988. Roč. 49. № 2. S. 155–164.

Kořenský J. Teleologie jako jeden ze základních pojmů Pražského lingvistického kroužku? // Slovo a slovesnost. 2008. Roč. 69. № 1. S. 44–48.

Kříž M. Boj o strukturalismus: Archeologie českého literárněvědného strukturalismu. Olomouc, 2014.

Mathauser Z. Básnivé nápovědi Husserlovy fenomenologie. Praha, 2006.

Mukařovský J. Máchův Máj [1928] // Mukařovský J. Kapitoly z české poetiky 3. Praha, 1948. S. 9–202.

Mukařovský J. O současné poetice [1929] // Mukařovský J. Studie z poetiky. Praha, 1982. S. 22–33.

Mukařovský J. Umělcova osobnost v zrcadle díla: Několik kritických poznámek k uměnovědné teorii i praxi // Akord 1931. IV. S. 253–263.

Mukařovský J. Poznámky k sociologii básnického jazyka // Slovo a slovesnost. 1935(a). Roč. 1. № 1. S. 29–39.

Mukařovský J. Dialektické rozpory v moderním umění [1935(b)] // Mukařovský J. Kapitoly z české poetiky 2. Praha, 1948. S. 290–307.

Mukařovský J. Kapitoly z české poetiky 1: Obecné věci básnictví. Praha, 1948.

Mukařovský J. Úvod do estetiky [1931–32] // Estetika. 1986. Roč. 23. № 5. S. 25–45.

Pospíšilová A. Ruský formalism // Listy pro umění a kritiku. 1933. Roč. 1. S. 407–412.

Sedlák J. V. O díle básnickém. Jeho podstata a výklad. Praha, 1935.

Schmid H. Struktury a funkce: Výbor ze studií 1989–2009. Praha, 2011.

Sus O. Český formalismus a český prestrukturalismus // Orientace. 1968. Roč. 3. № 5. S. 21–27.

Svoboda K. Jan Mukařovský: Máchův Máj // Naše věda. 1931. Roč. 12. S. 17–20.

Svoboda K. O tak zvané formální metodě v literární vědě // Naše věda. 1934. Roč. 15. № 2. S. 37–45.

Svoboda K. Česká estetika po Hostinském // Naše věda. 1935. Roč. 16. № 1. S. 1–8.

Svoboda K. Durdíkova estetika // Naše věda. 1937. Roč. 18. S. 203–212.

Svozilová N. K vývoji pojetí některých základních lingvistických pojmů a termínů. K vývoji pojetí funkce // Slovo a slovesnost. 1988. Roč. 49. № 1. S. 64–71.

Veyne P. Jak se píšou dějiny. Červený Kostelec, 2010.

Wellek R. Dějiny českého verše a metody literární historie // Listy pro umění a kritiku. 1934. Roč. 2. S. 437–445.

How russian formalism conquered Serbia

Aleksandar Petrov

The first texts on Russian Formalism, mainly informative in nature, appeared in Serbia and Yugoslavia in the thirties of the preceding century [Захаров, 1932; Ocvirk, 1936, 1938]. However, the first application of the theories of Russian Formalism begins in Serbia as well as in Yugoslavia with the studies on verse by Kiril Feodorovich Taranovsky. In 1937 Taranovsky initiated his research in the field of Slavic comparative metrics and in 1939 he published in Belgrade in Serbian language his work “Methods and Tasks of Contemporary Scholarship on Verse as a Discipline on the Border Between Linguistics and Literary History” [Тарановски, 1939]. That article provided a more detailed theoretical and methodological support for the principles that served as a basis for Taranovsky’s PhD dissertation Russian Disyllabic Rhythms, defended in Belgrade 1941 and published in the Serbian language as a book in Belgrade [Тарановски, 1953].

Already in the opening sentences of his book Taranovsky confronts the ideas of “new theoreticians of verse” and “modern scholarship on verse” with the views of “traditional metrics”:

The view of new theoreticians of verse is that the basis of poetic rhythm is to be found in the fact that in verse, in certain intervals we expect the repetition of some rhythmic signals which may or may not occur. ‹…› The absence of such rhythmic signals or – as termed by traditional metrics – the deviations from the metrical pattern, are not any kind of “poetic license”, or some kind of failure of poetic rhythm as assessed by traditional metrics: on the contrary, herein lies the richness and beauty of poetic rhythm [Там же: 1].

In the first footnote on the second page of the book, as well as on other pages, we find the name of Boris Tomashevsky, one of the main new theoreticians regarding verse, and a quote from his book On Verse [Томашевский, 1929], which probably serves as the main subtext of Taranovsky’s study. Taranovsky also included in his bibliography earlier works by Tomashevsky [Томашевский, 1923], as well as works by O. Brik, V. Zhirmunsky, N. Trubetzkoy the well-known works on verse by Roman Jakobson (dating from the period 1922–1952). Nonetheless, there is no mention of Russian Formalism in Taranovsky’s book, while Opojaz appears only as the publisher of Jakobson’s study [Якобсон, 1923].

Taranovsky’s new views on scholarly research were certainly also influenced by his personal encounters with the representatives of the Prague Linguistic Circle during his studies in Prague in the late thirties. Taranovsky’s encounters with Roman Jakobson in this context were very important.

Another encounter between Taranovsky and Jakobson took place during the Belgrade International Slavic Conference/Congress held in Belgrade on 15–21 September 1955. The papers delivered at the Conference dealt with the development of Slavic studies in the world from 1945 till 1955. All the papers as well as the speeches given at the opening of the conference, and as well as all the conclusions, were published in the book Belgrade International Slavic Conference [Београдски…, 1957]. The chief editor of the proceedings was Kiril Taranovsky. The papers that attracted most attention were those by V. V. Vinogradov on the study of literature and language in the Soviet Union and R. O. Jakobson on Slavic studies in America (both in Russian). Russian Formalism was not even mentioned during the conference.

However, even the presence of Roman Jakobson in Belgrade and his paper on the study of Russian literature in America, and especially everything he said about his latest works was of great significance for those who were interested to know more about the state of modern literary scholarship in the West. Especially in the early fifties, after the distancing from the socialist realism dogma had begun in Serbia and Yugoslavia and the new generation of Serbian modernist writers had begun, despite resistance, publishing their extraordinary literary works. This revival of modern literature in Serbia was followed by a growing interest not only for contemporary Western literature, but also for Russian modern and avant-garde literature of the early decades of the 20th century. At the conference Jakobson also spoke about the study of the Russian avant-garde in the first post-war decade in America.

Jakobson’s visit to Belgrade in the mid-fifties certainly influenced the publication of a book of his studies [Јакобсон, 1966]. The acquaintance with Jakobson’s works from his latest writings had to stimulate, sooner or later, the interest for his participation in Opojaz, for his significant contribution to the Russian formalist school and his relationship with its most outstanding representatives.

After World War Two, but before the appearance of Jakobson’s book, those who wrote about Russian Formalism did so in order to provide basic information. Among them were the Croatian professor from Zagreb A. Flaker [Flaker, 1954] and the Croatian critic B. Donat in Belgrade [Donat, 1964]. Stojan Subotin, professor of Polish literature, was the first who translated Shklovsky’s books Zoo or Letters Not About Love and The Third Factory with a short introduction devoted to Shklovsky both as a prose writer and the leading theoretician of the Russian formalist school [Суботин, 1966]. Some years later professor Nana Bogdanović, from Department of World Literature of Belgrade University, translated Boris Tomashevsky’s Theory of Literature with an introduction dealing with some principles of Russian Formalism [Богдановић, 1972].

The head of the above-mentioned Department of World Literature in Belgrade, Dr. Vojislav Đurić, knew about my interest for Russian Formalism and he invited me to teach a course on this school during the whole autumn semester in 1964. Students of all years as well as their professors attended the lectures. In 1966 I published a fragment from my Master’s thesis, “On the Nature of the Poetic” [Петров, 1966]. This fragment provided a review of the definitions of the poem in verse and prose as well as the term ‘poetic’, from Coleridge and Wordsworth to the representatives of New Criticism A. Tate and I. A. Richards to the views of Russian formalists Yu. Tynyanov, B. Tomashevsky, R. Jakobson and V. Shklovsky.

If in this work on the nature of the poetic dealt with a literary term of the “internal” type, my work from on literary evolution [Petrov, 1967] dealt with another, not less significant term employed by the formalist school, underlining the difference between evolution and genesis (the Marxist thesis), on the one hand, and evolution and tradition (Eliot’s view), on the other.

My book In the Space of Prose was published in Belgrade in 1968. The main part of the book was actually my Master’s thesis titled “The Poetic in Andrić’s Prose”, defended at the University of Belgrade in 1967. In the same book I published a study dealing with Eikhenbaum’s concept of skaz [Петров, 1968a].

The same year the well-known Belgrade journal Knjizevnost [‘Literature’], published in three installments my study “The Poetics of Russian Formalism” [Петров, 1968]. This long study later became the Introduction for the book with the same title that was published in Belgrade in 1970, reviewed for publication by the Zagreb professor A. Flaker. The book includes the most important texts of the Russian formalists as well [Petrov, 1970].

The introductory study first dealt with the state of Russian literary scholarship and criticism prior to the appearance of the formalists (among others A. A. Potebnya, A. N. Veselovsky, A. Bely, V. Bryusov, V. Ivanov), a detailed presentation of the representatives of the formalist school from all three of its periods (according to the periodization proposed in [Erlich, 1955]), their polemics with Marxist critics (P. N. Sakulin, A. Lunacharsky, P. Kogan, V. Polyansky, L. Trotsky), and finally the comparison with the most important linguists and literary theoreticians from Western Europe and America.

A book of selected of works by B. Eikhenbaum, the main opponent of Soviet Marxist critics in the twenties was published two years later. I selected Eikhenbaum’s works for this edition and wrote the introduction titled “Boris Eikhenbaum – Theory and History of Literature” [Петров, 1972]. The introduction details an analysis, more detailed than the previous one, of the polemics conducted between the formalists and the Marxists. I also indicated the changes that appeared after these polemics in the works of the formalists regarding the relationship between literature and literary and extra-literary facts (“series”).

The appearance of these books attracted obvious attention not only in Serbia. Thanks to the Russian professor V. N. Turbin, the Poetics of Russian Formalism reached V. Shklovsky and M. Bakhtin.

When I visited Bakhtin in 1973 he showed me the book, saying he had no difficulty in reading the Introduction written in Serbian. During our conversation, which lasted around five hours, we also discussed Russian Formalism, especially the problem of the author. His opinion was that the Russian formalists did not dedicate enough attention to this issue. Following this conversation, the Bakhtin’s distinction of external and internal author assumed special importance in my own studies, not only regarding prose, but also poetry. Even today, when I am trying to introduce an additional term regarding the author, the meta-author, it is his theses that come to mind. Even prior to my encounter with Bakhtin, Shklovsky suggested that I ask him about his role in the writing of P. N. Medvedev’s book The Formal Method in Literary Scholarship and V. N. Voloshinov’s book Marxism and the Philosophy of Language. Shklovsky said Bakhtin was not willing to discuss this sensitive issue. Shklovsky was convinced that Bakhtin was the real author of both books. During our conversation Bakhtin again circumvented this issue and told me instead about the tragic fate of his friends. However, he did provide an unambiguous answer to my question as to which 20th century Russian theoretician of literature and art he regarded as the most interesting or most significant: Father Pavel Florensky. The most interesting part of our conversation for me was about the concept of chronotope, not only in prose fiction but in poetry as well. Bakhtin was much more interested in fiction but he advised me to try to implement this concept analyzing poetry what I recently started.

The support for the application of the ideas proposed by the Russian formalists in the study of literature, especially Serbian, was not forthcoming from Serbian academic circles except for a few university professors. A substantially greater understanding was expressed by certain literary critics, publishers, and especially certain poets, including the Serbian avant-garde Odysseus Miloš Crnjanski, the one-time surrealist Oskar Davičo, and the two poets most responsible for the change towards new literary modernism in the early fifties of the 20th century: Vasko Popa and Miodrag Pavlović.

In 1968 Vasko Popa invited me to write an introduction for the revised and final edition of his groundbreaking collection of poems Bark (Kora, first edition 1953), noting that he would like me to analyze its poems and cycles in “the formalist spirit” [Петров, 1969]. Soon after his return from exile in 1965 Crnjanski gave me his just published Collected Works in ten volumes, telling me he was acquainted with my partially “formalist” criticism from the time he still lived in London. As a critic I truly endeavored to provide even the criticism published in newspapers and journals with a scholarly-objectivist potential. I felt like a disciple of Russian formalists in my close interest for contemporary literature and my effort to link criticism and scholarship, and therefore I decided to dedicate my dissertation to the study of a living poet – Crnjanski. I defended my doctoral dissertation “The Poetry of Crnjanski in the Evolution of Serbian Poetry” in Zagreb in 1971.

The book that appeared that same year [Петров, 1971], my doctoral dissertation under a slightly changed title (The Poetry of Crnjanski and Serbian Poetry) did not deal only with the constructive function, Crnjanski, to use Tynyanov’s terminology, of the elements of Crnjanski’s poetic works, but also with their literary function, i.e. the mutual ties between his works as well as with works by other authors of the same literary epoch, but also prior and subsequent epochs. This marked the transition from the study of the work as a closed whole towards the interpretation of the work in the dynamic and evolutionary substitution of canonized forms. My book also focused on the author’s poetic/critical attitude towards his own and others’ works as well as the attitude of the critics of various epochs towards Crnjanski ad his works, meaning the reception of literary works.

The poet Miodrag Pavlović, who was also an editor in Prosveta, which had published the Poetics of Russian Formalism, invited me to compile a representative anthology of Russian poetry from the 17th century to the present for Prosveta. My work on the anthology was not simply that of an anthologist, but also that of a theoretician and literary-historical challenge. Working on this project my guidelines were the ideas of Eikhenbaum on the transformation a movement into a drawing, of Eliot on the “ideal order”, of Taranovsky on references and subtext, and contemporary interpretations of intertextuality. Brezhnev personally complained to Tito when he was in Belgrade on a visit in 1976, attempting to prevent the publication of this anthology. However, Tito, after asking for and receiving from me an explanation of what this anthology was about, and the question I posed on the Yugoslav and his personal independence regarding Moscow, consented to the anthology’s publication. Needless to say, Leonid Ilyich was not concerned with the theory the anthology was based on, but with the fact that it included a substantial number of undesirable poets such as, for example, the “oberiuts”, emigrant poets and representatives of the “samizdat” from the Liazonovo group. To Brezhnev’s horror together with Pushkin in the same book!

Towards the end of the sixties and beginning of the seventies, based on formalist theories and those of structuralism as its partial scholarly heir, three scholarly and critical projects were launched: the establishment of the journal Književna istorija [‘Literary History’] in 1968, the Department for the Study of Serbian Literary Periodicals in the Institute for Literature and Art in 1971, and the publication of a book jointly authored by ten younger critics and scholars brought together by their critical attitude towards the current university and academic scholarship on literature. For these new projects, especially the journal, we owe gratitude to the poets Davičo and Popa for providing support for them from the authorities.

The Russian formalist never had his or her own journal. Nonetheless, they dedicated due attention to the problems specific to periodical publications. They were first in introducing the term “journal problems” [Эйхенбаум, 1927: 119]. At the beginning of their activities, they considered journal publications “utterly superior to academic studies and ideas coming from universities” [Eikhenbaum, same] This “journal scholarship” was comprised of works authored mainly by symbolist critics and theoreticians and was “based on certain theoretical principles and formulae supported by new artistic currents accepted by that epoch” [Eikhenbaum, same] Serbian critics of the new orientation had the same attitude towards journal criticism and scholarship of their own times, towards the traditional scholarship of mainstream university professors who mostly engaged in biographical and sociological studies, and towards the predominantly impressionistic current literary criticism.

Even later, when interest for “journal scholarship” waned due to its “subjective and tendentious character” [Эйхенбаум, 1927: 119], the interest of Russian formalists for periodicals continued. Shklovsky was probably the first to indicate that prior to the formalists periodicals were studied with neglect to their literary form. He also claimed that in the twenties a journal could exist only as “a specific literary form”. “A journal must be sustained not only by interest for its specific parts, but also by interest for their mutual relationship” [Шкловский, 1928: 116]. Tynyanov (“Journal, Critic, Reader and Writer”) also stressed that journals and almanacs began to be considered as “literary works” and “literary facts” only in his time [Тынянов, 1977: 225]. He defined criticism and polemics published in journals as a “literary necessity” of journals: “the basic life of a journal consists always of criticism and polemics” [Там же: 461]. Younger Serbian scholars in the early seventies could hardly find more inspiring predecessors for their historical and theoretical approach to literary journals than the Russian formalists. The journal Književna istorija featured an emphatically critical and polemical character during the first years of its publication, especially because it organized round table discussions on significant issues of literary theory and history.

The authors of the book New Critical Orientations [Нова…, 1973], which consisted of two parts – theoretical contributions in the first one, and applied and analytical in the second – had diverse interests and approaches ranging from phenomenology, structuralism, aestheticism to Formalism. One of the authors was Novica Petković. Already in 1970 he had published a translation of Ju. M. Lotman’s Lectures in Structural Poetics and written a Foreword for the book. In 1974 he defended his doctoral dissertation associated with Russian formalist theories on the nature of poetic language and the tasks of literary scholarship. Petković’s dissertation was published in book form in Belgrade 1975 under the title Language in the Literary Work (Variations on the Opojaz Theme) [Петковић, 1975]. Influence of Russian Formalism become definite for historians and theoreticians of literature of coming generations when Petković became professor at the Faculty of Philology in Belgrade.

Finally, here are a few reminiscences of encounters with some of the “heroes” of my article. In the spring of 1973 Roman Jakobson, who lived in the outskirts of Boston, invited me to visit him and thus I met him and his wife Christina Pomorska. They knew about my Poetics of Russian Formalism thanks to professor Taranovsky. I mentioned to Jakobson that Victor Shklovsky would be coming to Belgrade that autumn and that I was designated to accompany him during his whole stay. Jakobson then told me that Shklovsky had written critically about his and Levi Strauss’ analysis of Baudelaire’s “Cats”, criticizing them for overlooking the erotic elements of the poem. Jakobson took one of his books, dedicated it to Shklovsky and asked me to give him the book when he comes to Belgrade. In the dedication, which he showed me, Jakobson reproach Shklovsky because, as he wrote, what really motivating Shklovsky in his criticism was not their neglect of eroticism but “the Judaic fear”. And he added that Shklovsky would detect sexuality in everything, including a teapot.

My hosts invited professor Taranovsky for lunch, but he could meet with me only in the afternoon. The encounter with Jakobson and Pomorska was of course interesting, but the almost eight hour long encounter with Taranovsky turned into a two decades long friendship with him and his wife Vera, long and frequent conversations, correspondence and mutual visits in Arlington and Belgrade.

As for Shklovsky, his stay in Belgrade was extraordinary. He delivered three lectures for which I was the interpreter, I interviewed him for Belgrade television, and during more than a week, while we were touring Belgrade, he spoke to me about his life experiences, Russian avant-garde poets and formalists, very much about Bakhtin, whom he introduced to me that summer in Moscow. At the end of his visit Shklovsky asked me to give to “Romka” a brief letter he had written him and which he read to me. After thanking for the book with the dedication, Shklovsky added that Jakobson was probably unique in failing to recognize the sexual symbolism of a teapot.

I saw Jakobson and Krystyna Pomorska for the last time in Arlington, near Boston, in the home of Taranovsky, in the early spring of 1982. After dinner, Taranovsky and Jakobson suggested that the three of us withdraw to our host’s office, while our wives Vera, Krystyna and Krinka continued their conversation in the dining room. The presumed reason for this was that they didn’t want to impose on the ladies our tiresome conversation on scholarship in the late hours of the evening. The real reason was, of course, our wish to drink vodka without our wives’ worries for our health. We stayed long into the night telling stories, Jakobson and Taranovsky much more than myself. Being very lively and in a very good mood, Jakobson talked about many things, noting at one moment that without such socializing there would have been no Russian Formalism or Prague Linguistic Circle. New scholarly theories resulted from the direct exchange of views, often polemical, but always relaxed and friendly, with vodka playing an important role. Finally, when Jakobson was leaving, knowing that my wife Krinka was a specialist in Hispanic literature, he dedicated and gave her a Spanish edition of his book. Taranovsky commented on Jakobson’s courtesy as a refined apology for having broken our small company into men and women. It turned out that this was the last encounter of two friends from the long past days in Prague. Jakobson passed away that summer.

References

Donat B. Tzv. ruski formalizam // Delo. 1964. Br. 8/9. S. 1233–1256.

Erlich V. Russian Formalism: History – Doctrine. The Hague, 1955.

Flaker A. “Formalna metoda” i njezina sudbina // Pogledi 55. Zagreb, 1955.

Ocvirk А. Teorija primerjalne literarne zgodovine. Ljubljana, 1936.

Ocvirk А. Formalistična šola v literarni zgodovini // Slovenski jezik. 1938. Letnik 1. № 1/4. S. 154–161.

Petrov A. Ruski formalisti o književnoj evoluciji // Vidici. 1967. God. XV. Br. 6.

Petrov A. (ur.). Poetika ruskog formalizma. Beograd, 1970.

Београдски међународни славистички састанак (15–21. IX 1955). Београд, 1957.

Богдановић Н. Предговор // Томашевски Б. Теорија књижевности. Поетика. Београд, 1972.

Захаров Е. Формалистички правац у руској књижевности // Мисао. 1932. св. 7/8.

Јакобсон Р. Лингвистика и поетика. Београд, 1966.

Нова критичка опредељења. Београд, 1973.

Петковић Н. Језик у књижевном делу (Варијације на теме Опојаза). Београд, 1975.

Петров А. О природи поетског // Књижевне новине. 1966. Бр. 279.

Петров А. У простору прозе. Београд, 1968(a).

Петров А. Поетика руског формализма // Књижевност. 1968(b). Бр. 1–3.

Петров А. Песнички свет «Коре» // Попа В. Кора. Београд, 1969. С. 7–46.

Петров А. Поезија Црњанског и српско песништво. Београд, 1971.

Петров А. Ејхебаум – историја и теорија књижевности // Ејхенбаум Б. Књижевност. Београд, 1972.

Суботин С. О Виктору Шкловском // Шкловски В. Zoo или писма не о љубави; Трећа фабрика. Београд, 1966. С. 7–17.

Тарановски К. Методе и задаци савремене науке о стиху као дисциплине на граници лингвистике и историје књижевности // III Међународни конгрес слависта. Издања Извршног одбора, 4. Београд, 1939. С. 108–132.

Тарановски К. Руски дводелни ритмови, I–II. Београд, 1953.

Томашевский Б. Русское стихосложение. Метрика. Пг., 1923.

Томашевский Б. О стихе. Л., 1929.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Шкловский В. Журнал как литературная форма // Шкловский В. Гамбургский счет. Л., 1928. С. 112–117.

Эйхенбаум Б. Теория «формального метода» // Эйхенбаум Б. Литература. Л., 1927. С. 116–148.

Якобсон Р. О чешском стихе преимущественно в сопоставлении с русским. [Берлин], 1923.

Виктор Шкловский и Джованни Боккаччо: об истории одной малоизвестной статьи Шкловского

Стефано Гардзонио

В апреле 1972 года в Венеции при Фондационе Джорджио Чини состоялась международная конференция, посвященная восприятию Ф. М. Достоевского в современном мире. Сборник статей, под редакцией Санте Грачотти, вышел гораздо позже [Graciotti, 1981]. В венецианской конференции приняли участие итальянские писатели Карло Бо и Эуриало де Микелис, ученые из Италии (среди них Этторе Ло Гатто и Риккардо Пиккио), из Западной Европы (Жак Катто, Пьер Паскаль, Юрген Молтман), из Югославии (Александр Флакер) и из Советского Союза. Из Ленинграда приехал Михаил Алексеев, из Москвы Борис Сучков, востоковед Николай Федоренко и Виктор Шкловский. Состав советской делегации свидетельствует о культурной политике того времени. Политика кнута и пряника… Бери Шкловского и Алексеева! И вместе с ними Сучкова и Федоренко…

Приезд В. Б. Шкловского, безусловно, стал событием для итальянского литературного и научного мира. Дело в том, что в эти же годы в Италии, как и на общей мировой арене, русский формализм был в центре внимания, и не только специалистов. Благодаря итальянскому изданию книг В. Эрлиха [Erlich, 1966] и Ц. Тодорова [Todorov, 1968], многочисленным переводам работ русских формалистов[96], а также антологиям по советскому структурализму и семиотике Умберто Эко – Ремо Факкани [Faccani, Eco, 1969] и Клары Страда-Янович [Strada Janovič, 1973] влияние русского формализма, структурализма и семиотики оказалось решающим для итальянского литературоведения и культурологии тех лет, что доказывают многочисленные труды итальянских постструктуралистов, интенсивная пропаганда семиотического подхода на страницах туринского журнала «Strumenti critici» (тут стоит упомянуть деятельность таких филологов, как Д’Арко Сильвио Авалле, Чезаре Сегре и Мария Корти)[97] и проведение организованного Умберто Эко международного конгресса по семиотике в Милане в июне 1974 года (среди участников – Ролан Барт и Роман Якобсон), см. [Panorama, 1979].

Статья Виктора Шкловского, представленная как доклад на конференции по Достоевскому, называлась «Достоевский и европейская культура» и была написана в духе очерков позднего Шкловского. Сам Грачотти в предисловии к сборнику замечает, что статья Шкловского – «гениальная и визионерская». Безусловно, само выступление старого формалиста поразило всех присутствующих.

В мае 1975 года Виктор Шкловский приехал во Флоренцию на международный симпозиум, посвященный юбилею Джованни Боккаччо (26–30 мая 1975 года). Его выступление, «Размышления о десяти днях и шестистах годах», было издано в 1978 году в сборнике «Боккаччо в национальных культурах и литературах» [Šklovskij, 1978]. В статье, в присущем ему изысканном стиле, Шкловский приводит живые примеры из шедевра Боккаччо, которые дают повод для более широких размышлений о литературных, жизненных и моральных позициях Толстого, Достоевского и других писателей. В статье упомянут А. Н. Веселовский, интерес к творчеству которого стал тогда распространяться в Италии и не только в итальянистике[98].

В это время работы Шкловского о Боккаччо были уже известны в Италии – правда, в неполном варианте – благодаря переводу Александра Иванова [Šklovskij, 1969]. В этой книге представлены две части из книги Шкловского «Художественная проза» [Шкловский 1961]: первая трактует законы сюжета, вторая – создание характера (именно вторая часть полностью посвящена творчеству Дж. Боккаччо)[99].

Во время пребывания Шкловского в Тоскане среди многочисленных выступлений были и интервью. В связи с одним интервью был записан текст под названием «Divagazioni sull’arte e sullo strutturalismo» («Рассуждения об искусстве и о структурализме»), подготовленный к печати С. Синьорини и Д. Феррари-Браво. Текст должен был выйти в уже упомянутом журнале «Strumenti critici».

Ил. 1

К сожалению, русский оригинал интервью не был сохранен, и когда речь пошла об издании статьи, то меня, в то время студента-стажера в Москве, попросили показать В. Б. Шкловскому итальянский вариант текста и перевести ему обратно статью на русский для окончательного согласия на издание. В конце концов, Шкловский написал новый текст под названием «Путь из ада» с эпиграфом из «Декамерона».

В 1998 году Д. Феррари-Браво издала оба текста, первый на итальянском и второй на русском, в журнале «Europa Orientalis» [Šklovskij, 1998; Шкловский, 1998]. У меня осталась рукопись В. Б. Шкловского с пометами и комментариями к моему переводу первой статьи об искусстве и структурализме (см. ил. 1).

В данной статье я предложу некоторые размышления о концепции искусства и структурализме Шкловского и их применении, в частности, к творчеству Боккаччо. Одновременно приведу некоторые данные чисто мемуарно-биографического характера, относящиеся к этому для меня замечательному опыту «обратного переводчика» на русский язык текста Шкловского.

Я побывал у Виктора Борисовича дома в первый раз в феврале 1974 года. Я должен был передать какие-то книги от профессора Флорентийского университета Марии-Бьянки Лупорини-Галлинаро. Именно Виктор Борисович, узнав, что я занимался тогда поэтами-сатириконцами, сообщил мне телефон Н. И. Харджиева для консультации по теме «Маяковский и „Новый Сатирикон“». В течение моей стажировки с февраля 1975 года я бывал дома у Шкловского неоднократно – следует учесть, что он попросил меня перевести итальянский текст его вышеупомянутых «Divagazioni». Текст этих «Divagazioni», как уже сказано, теперь издан по-итальянски без учета следующей записки Виктора Борисовича, которую я передал тогда вместе с новым текстом профессору М. – Б. Лупорини-Галлинаро и где сказано:

Ил. 2

Вероятно я говорил устно и невнятно. Записано все было с трудом. Я написал новое выступление. Виктор Шкловский (см. ил. 2).

В результате новое выступление было издано в оригинале вместе с итальянским текстом «Divagazioni»[100]. О записке Виктора Борисовича и о том, что он не желал увидеть итальянский текст изданным, в публикации не сказано ни слова. Конечно, не исключаю, что плохое отношение к итальянскому тексту у Шкловского вызвано моим переводом студента четвертого курса. Но давайте сначала посмотрим поближе на текст «Divagazioni».

В статье выражено отношение Шкловского к современной структуралистской и семиотической критике. В частности, она касается Тартуской школы, понятия «структура», лингвистического анализа литературного текста и подлинного понимания искусства. Текст, на самом деле, представляет собой свободное чередование высказываний и цитат без очевидной упорядоченности. Вот самое начало:

Искусство можно рассматривать как в его динамизме, так и статичности. Все параболы Евангелия находятся в движении. ‹…›

Дальше о Достоевском:

Достоевский – мещанин и в то же время революционер.

И чуть ниже:

Чтобы понять Достоевского, надо понять, как всегда, когда мы приближаемся к автору, его мысль, его искусство изнутри. ‹…›

Далее следует критика структурализма:

Роман Якобсон и другие структуралисты, правда… достигли высокого уровня научной строгости, но в то же время потеряли некоторые фундаментальные ценности для понимания самого искусства. Литературу нельзя только понимать, ее надо также ощущать.

А о себе Шкловский добавляет:

Мой недостаток заключается в том, что я не академик; мое достоинство в том, что я – художник[101].

Затем идет экстравагантное размышление о Лотмане:

…вклад <апостола Павла> состоит в распространении и переводе религиозных текстов. Лотман – Павел, не Иоанн. Лотман – это остановка. ‹…›

A в противовес:

В творчестве Веселовского сосуществуют бред и искусство. Физик Ландау говорил, что время может двигаться также назад и если б это не было так, это противоречило бы природе. ‹…›

Работа Лотмана состоит в поисках ошибки, в восстановлении тех элементов, которые поверхностно, кажется, не входят в анализируемую им литературную систему. Лотман считает, – и в этом его ограниченность, – что литература, как искусство вообще, может трактоваться только как лингвистическое явление.

Отрицательное отношение к структурному подходу распространяется и на риторику:

Риторика, действительно, помогает изучению культуры. Но литературные явления не решаются только в терминах стилистики. Рассматривать «Декамерон» вне морали – это трусость[102].

И ниже:

Система теории литературы вне моральных проблем не существует. Без жизни нет искусства.

В своем антинаучном пафосе Виктор Борисович доходит до следующего утверждения: «Искусство основано на равенстве 2 + 2 = 5», явным образом комплексно отражающего известное размышление, занимавшее разных писателей – от Достоевского до Оруэлла. Такое мнение объясняет следующее высказывание:

Структуралисты живут возле искусства, а не в искусстве. Они не помогают чтению, они проскальзывают сквозь объект.

Интересно также неожиданное свидетельство:

Третьяков, член ЛЕФа, был моим другом и другом Брехта, именно он передал понятие остранения Брехту, когда был в Берлине[103].

Все больше и больше Шкловский подчеркивает близость искусства к жизни вплоть до утверждения: «Искусство – это действительность».

Вот еще о Достоевском (и затем о структуре):

Интерпретация отдельных эпизодов и поведения персонажей меняется с изменением подхода к произведению. Мне не нравится позиция структуралистов. Не существует только структура. Возьмем, например, дерево: это не только дрова. Существуют дрова и существует дерево.

Структура служит методу. Но искусство – это что-то более сложное, чем сама структура. Отождествлять его со структурой – это абсурд. Распознать структуру искусства – это важно, но недостаточно, чтобы его понять. ‹…›

Структура живет только некоторое время, герой ее меняет.

Структура, как таковая, не существует. Структура, которая мотается туда и сюда, не существует. Структуру нельзя догнать на улице и позвать: «Эй, поди-ка сюда, ты мне нужна!» Это не нос Гоголя.

Завершает он свое выступление так:

Структура представляет из себя ценность, только если связана с жизнью. Жизнь в движении и восприятии вещей. Зачем нужно искусство? Эта проблема еще не решена.

Конечно, я привел здесь только несколько цитат из очень сложного и не вполне связного текста. Именно это обстоятельство, скорее всего, и натолкнуло писателя на мысль предложить новый, полностью переработанный вариант. Интересно отметить, что рукопись моего перевода сопровождена инскрипциями, которые, очевидно, служили Шкловскому для тематического развертывания новой, второй статьи.

Новый текст носит заглавие «Путь из Ада» и открывается эпиграфом из «Декамерона»: «…я пойду вперед обратив тыл к ветру, и пусть себе дует…»[104]. В нем Шкловский повторяет некоторые высказывания, уже приведенные в «Divagazioni», но уточняет и расширяет их. Главное – он вновь подчеркивает тесные связи искусства с жизнью. О Боккаччо мы читаем:

Человечество многократно возвращается к тем же самым вопросам. Сын флорентийского купца Джованни Боккаччо до сих пор понятен. Он пишет о неоконченном.

В статье Шкловский касается двух новелл четвертого дня (первой о Салернском принце и девятой о рыцаре, убившем друга) и приходит к заключению, что «искусство признает новую нравственность, новую любовь. В искусстве будущее отбрасывает на сегодняшний день светлый отблеск». Идея динамизма искусства к будущему («Толстой, Достоевский, Чехов не только люди прошлого России, но и люди нашего времени») приводит Шкловского к полемике со структурализмом:

Старая моя дружба с Романом Якобсоном, который сейчас играет как бы роль принца среди структуралистов, для меня не прошла. Я знаю, что он лингвист, путеводитель. Но я знаю до глубины костей своих, что литература это не способ располагать слова, хотя она создана словами.

Она сталкивает эпохи.

‹…› Дело в том, что в литературе одновременно присутствует сегодняшний день и вчерашний – преодоленный.

Идея о том, что литература «сталкивает эпохи», центральна в понимании творчества Боккаччо. Именно на ней основывается выступление Шкловского на юбилее Боккаччо – «Riflessioni sui dieci giorni e sui seicento anni».

Дальше Шкловский возвращается к Лотману:

Юрий Лотман трудолюбивый писатель, умеющий так длинно растолковывать метафору, что она становится скучной, не учитывает, что этот поэтический прием всегда двухзначный. Предмет, взятый для сравнения, окрашивает сравниваемый предмет.

И еще полемичнее утверждает:

Я больше писатель, чем теоретик искусства, но я, как Дон Кихот, стоящий на страже в рыцарских доспехах, отстаиваю общую истину, общую славу искусства.

Пафос старого формалиста, направленный против неоформализма, приводит его к следующему утверждению, которое демонстрирует всю суть позднего Шкловского – критика и читателя:

Не надо распространять законы грамматики на область искусства, не надо разбирать и судить героев Достоевского по законам синтаксиса и этимологии.

Шкловский считает, что на самом деле все иначе:

По моделям искусства человечество хочет построить свое будущее. Оно по этим моделям судит настоящее.

Здесь опять явный намек на те идеи, которые Шкловский выразил в своем выступлении на юбилее Боккаччо, и, следовательно, не удивляет в конце работы опять ссылка к автору Декамерона:

У Боккаччо человечество во многих новеллах расстается с прошлым – со смехом. Это лучшее из расставаний, связанное с «наслаждением брачных соединений».

Старый формалист отказывается от анализа литературного текста на основании лингвистического подхода, уходит из «воронки ада», извлекая стихи из судьбы, из жизни, а не из законов грамматики. Именно из истории, из судьбы человечества, из динамики нравственности и человеческих отношений в чередовании эпох извлекается моделирующая сила творчества Боккаччо.

Библиография

Шкловский В. Художественная проза: Размышления и разборы. М., 1961.

Шкловский В. Путь из Ада // Europa Orientalis. 1998. Vol. 17/1. P. 247–250.

Avalle D. S. (a cura di). Veselovskij-Sade: La fanciulla perseguitata / Avalle D. S., Veselovskij A. N., Sade D. A. F. de. Milano, 1977.

Boccaccio G. Decameron. Milano, 1986. T. 1.

Erlich V. Il formalismo russo. Milano, 1966.

Faccani R., Eco U. (a cura di). I sistemi di segni e lo strutturalismo sovietico. Milano, 1969.

Ferrari Bravo D. Per un lessico della poetica šklovskiana // Strumenti critici. 1973. № 20. P. 82–105.

Ferrari Bravo D. La scienza letteraria sovietica in Italia: Saggio bibliografico, 1960–1977 // Strumenti critici. 1978. № 36/37. P. 353–417.

Ferrari Bravo D. L’“ostranenie” di Šklovskij e la “Verfremdung” di Brecht // Studi Slavistici in ricordo di Carlo Verdiani. Pisa, 1979. P. 99–105.

Graciotti S. (а cura di). Dostoevskij nella coscienza d’oggi. Firenze, 1981.

Panorama Sémiotique = A Semiotic Landscape: Proceedings of the First Congress of the International Association for Semiotic Studies, Milan, June 1974. The Hague, 1979.

Segre C. Viktor Šklovskij o le strutture della pietà // Paragone. 1966. № 200. P. 3–15.

Strada Janovič C. (a cura di). Ricerche semiotiche: Nuove tendenze delle scienze umane nell’URSS / A cura di Ju. M. Lotman e B. A. Uspenskij. Ed. italiana. Torino, 1973.

Šklovskij V. Lettura del Decameron: dal romanzo d’avventura al romanzo di carattere. Bologna, 1969.

Šklovskij V. Riflessioni sui dieci giorni e sui seicento anni // Il Boccaccio nelle culture e letterature nazionali. Firenze, 1978. P. 263–291.

Šklovskij V. Testimone di un’epoca / Conversazioni con S. Vitale. Roma, 1979.

Šklovskij V. Divagazioni sull’arte e sullo strutturalismo // Europa Orientalis. 1998. Vol. 17/1. P. 240–245.

Todorov Tz. (a cura di). I formalisti russi. Torino, 1968.

Veselovskij A. Poetica storica. Roma, 1980.

Идеи Шкловского во Франции:

перевод и восприятие (1965–2011)

Катрин Депретто

1. Под знаком структурализма. 1960–1970-е годы – первый этап восприятия наследия Шкловского-формалиста во Франции

Как известно, во Франции восприятие идей русского формализма связано с распространением структурализма в 1960-е годы[105]. Главные фигуры, которые по-разному способствовали переносу этих идей, – Роман Якобсон, Цветан Тодоров, Жерар Женетт. Именно в 1960-е годы во Франции выходят первые переводы работ Якобсона. Один из основоположников Московского, затем Пражского лингвистических кружков (МЛК и ПЛК), он – живая связь между формалистическим прошлым и структуральным настоящим, хотя этот очевидный факт был открытием для некоторых французов.

Вторая личность, которая способствовала распространению формалистического наследия во Франции, – Цветан Тодоров (р. 1939), болгарский студент, приехавший в Париж в апреле 1963 года. Благодаря Жерару Женетту (р. 1930), тогда молодому ученому, интересующемуся теорией литературы, в 1964-м он знакомится с редактором авангардного журнала Tel Quel и одноименной книжной серии Филиппом Соллерсом, на тот момент уже известным писателем. И тот и другой соглашаются с составленным Тодоровым проектом антологии текстов русских формалистов, сегодня известной под названием «Теория литературы» [Todorov, 2006]. Тодоров составил и перевел основной массив тома, ему же принадлежит краткое введение; его дополняет существенное как в содержательном, так и в символическом отношении предисловие Якобсона. Именно это издание послужит основой для ознакомления с русским формализмом во Франции. Эту роль оно играет до сих пор. Послужит оно и распространению наследия русского формализма за рубежом: три года спустя антология будет переведена на итальянский язык [Bravo, Todorov, 1968]. В 1970 году во Франции сразу двумя изданиями выходит «Морфология сказки» Владимира Проппа, способствовавшая популяризации русского формализма в той же степени, что и «Антология» Тодорова.

Это первое «прочтение», осуществленное под непосредственным авторитетом Якобсонa, представляет русский формализм полулегендарным предшественником структурализма. Создается идеальная родословная, при которой структурализм приобретает традицию, но в то же время стремится от нее дистанцироваться, чтобы прочнее утвердить собственный авторитет [Lévi-Strauss, 1973; Todorov, 1971]. Русский формализм обязан своим возрождением западноевропейским структуралистам, но в то же время понимание его роли и значения укладывается в определенные рамки – он лишь наметил то, что было должным образом развито в структурализме. Формалисты представлены как группа, разделяющая общую платформу; акцент сделан на первом этапе движения, а более поздние концептуальные попытки его членов, например Тынянова, остаются в тени. Их творчество принадлежит прошлому и считается неактуальным. Как ни парадоксально, фигура Шкловского в оценке исследователей и критиков от этого ничуть не выигрывает.

Тем не менее во Франции он наверняка остается самым известным среди формалистов. В 1984 году некрологи вышли не только в специализированной периодике, но и в газетах «Монд» [Conio, 1984], «Либерасьон» [Kristeva, 1984], «Юманите» [Frioux, 1984; Pozner, 1984]. Многие до сих пор помнят его приезд в Париж в 1967 году. Ведь Шкловский вместе с Якобсоном были последними живыми формалистами. К тому же он имел друзей и знакомых во Франции, которые старались продвинуть его творчество: Владимир Познер (1905–1992), который помнил его по Дому искусств в Петрограде и который уже в 1926 году перевел в сокращенном виде «Cентиментальное путешествие» (изд.: Simon Kra éditeur). Можно назвать также Эльзу Триоле (1896–1970), которая уже в 1948 году заинтересовалась переводом «Капитана Федотова» (проект был осуществлен только в 1968 году[106]). Шкловским интересуется также русист Леон Робель (р. 1928), происходивший из круга Луи Арагона, связанный с журналами «Тель кель» и «Шанж» [Change]. Именно он сопровождал Шкловского во время его пребывания в Париже в 1967 году, служа ему, в частности, переводчиком. Перевод статьи «Искусство как прием» открывает серию материалов о русском формализме в журнале «Тель кель» в 1965 году, а предисловие Якобсона к «Антологии» Тодорова выходит в 1966 году в коммунистической литературной газете Lettre Français (10–16 февраля, № 1118), уделявшей тогда большое внимание как русскому формализму, так и Якобсону[107].

Однако в последующие годы переводы теоретического наследия Шкловского или статьи о нем, инициированные по следам визита 1967 года, появляются все реже, тогда как активно переводятся работы Якобсона, Поливанова, Тынянова, Богатырева. Во Франции с 1970 года действует кружок по поэтике имени Е. Д. Поливанова (Centre de Poétique Comparée (Cercle Polivanov)), к которому в разные годы примыкают Жак Рубо, Жан-Клод Мильнер, Митсу Рона и другие критики.

В 1970-е годы выходят, однако, переводы «О теории прозы», «Хода коня», но в издaтельствах менее престижных, чем Seuil, – L’Âge d’homme и Champ libre [Chklovski, 1973a; 1973b]. Книга о Льве Толстом из серии «Жизнь замечательных людей» переведена в 1969–1970 годах (в 2 т., изд. Gallimard) и публикуется в серии такого же профиля – «Крупные фигуры», но не может претендовать на то, чтобы считаться полноправной теоретической работой.

Как объяснить эту ситуацию? С одной стороны, устоялось мнение, что Шкловский – отец русского формализма, но с другой стороны, за исключением «Искусства как прием», работы Шкловского фактически не комментируются. Во-первых, волна интереса к формальной школе была кратковременной. Ее достаточно быстро затмило открытие Юлией Кристевой наследия Михаила Бахтина, а также резонанс, вызванный русской семиотической школой [Kristeva, 1970]. Во-вторых, здесь играл безусловную роль и Якобсон, который в своих беседах о формализме (а во Франции они получили широкое распространение) был склонен акцентировать вклад коллег Шкловского, но не его самого. Например, Якобсон постоянно подчеркивал «гениальность» Осипа Брика и провозгласил его чуть ли не основателем Опояза. В западных переизданиях тезисов Тынянова – Якобсона 1928 года был снят последний абзац, который призывал к возрождению Опояза под председательством Шкловского. Далее, Якобсон, представил МЛК предшественником Опояза[108]. Это «отстранение» Шкловского можно наверняка объяснить их ссорой [Ронен, 1997; Галушкин 1999], но тогда этот подтекст не был широко известен во Франции и никому не приходило в голову подвергнуть версию Якобсона даже малейшей критике.

Но дело, конечно, не только в личных отношениях. Главной составляющей структурализма оставалась именно лингвистика, а Шкловский был очень далек от языкознания, да и статус его как ученого весьма сомнителен. Он одновременно и теоретик, и критик, и беллетрист, и киновед, и сценарист – даже если это разнообразие может оцениваться положительно, оно все равно порождает впечатление некоторого дилетантства. Шкловский слывет скандалистом и «enfant terrible», а не серьезным эрудитом, как характеризует его Андрей Наков в предисловии к французскому изданию «Воскрешения слова» [Chklovski, 1985: 18–19]. Вообще, в 1970-е годы Шкловский, как и Тынянов, восприняты скорее как писатели, нежели как теоретики. Диссертации о Шкловском, защищенные во Франции, ставят вопросы как раз о взаимоотношениях между разными аспектами его творчества (соотношением между теорией литературы и беллетристикой или между теорией литературы и кино: [Lalee-Waller, 1984; Posner, 1996]). Только недавно предпринята попытка осветить лингвистические моменты в его творчестве [Ourjoumtseva, 2013]. Наконец, у Шкловского небезупречная общественная репутация. Известно, что он часто менял свои позиции, каялся в формальной «ереси», присоединился к травле Пастернака в 1958 году[109].

Итак, в рецепции идей Шкловского во Франции можно выделить первый этап – 1960-е годы, которые совпадают с годами подъема структурализма и ознакомления с наследием формализма вообще. Хотя Шкловский представлен как отец русского движения, его наследие не осваивается интенсивнее, чем наследие других его соратников. На этом первом этапе им (как и русским формализмом) интересуются прежде всего критики, литературоведы и теоретики, близкие к литературному авангарду и структурализму, не слависты по образованию (за исключением Робеля). Их отношение к русскому формализму (и, следовательно, к Шкловскому) почтительное, но одновременно и несколько пренебрежительное. Когда в 1967 году в редакции Tel Quel Шкловский не вытерпел и с гневом заявил, что прежде чем его критиковать, следовало бы его прочитать, он реагировал именно на это отношение. Не исключено также, что ему было тяжело видеть возобновление интереса к поэтике, после того как он был вынужден вместе с другими формалистами от нее отказаться [Переписка, 1988: 267].

2. Второй этап (1980–2005): Шкловский и французская русистика

Начиная с рубежа 1970-х и 1980-х годов в восприятии русского формализма наступает второй этап изучения, отмеченный углублением исторического подхода. Интерес к русским формалистам переходит к русистике. В 1981 и 1983 годах в Институте славянских языков организуются международные научные конференции (избранные материалы по Тынянову и Эйхенбауму увидели свет в 1985 году в специальных номерах Revue des études slaves), пишутся диссертации. Вместо того чтобы говорить о формалистах как о группе, наблюдается более дифференциальный подход к отдельным представителям. Но нельзя сказать, что Шкловский пользуется более пристальным вниманием. За исключением перевода в 1985 году «Воскрешения слова и Литературы и кинематографа» [Chklovski, 1985], новых переводов его книг приходится ждать до 1990-х годов.

Их появление стало возможным благодаря Валери Познер (автору диссертации 1996 года о Шкловском-киноведе) и ее сотрудничеству с Полем Лекеном (Paul Lequesne), переводчиком и директором издательства L’esprit des Péninsules [Chklovski, 1997; 1998; 1999]. Усилиями той же Познер увидели свет и перевод коллективного сборника о кино [Poétique, 1996] и воспоминания Шкловского [Chklovski, 2005]. Участие русистов меняет характер работы над наследием формалистов. Во-первых, широко осваиваются достижения русских ученых, что чувствуется уже в качестве изданий. В предыдущий период из-за недоступности материалов переводы не всегда были сделаны с русского оригинала; русские источники не указывались, а редакторы изданий мало заботились о достоверности текстов. Теперь переводы делаются с филологическим тщанием – оно выражается и в сотрудничестве с русскими учеными и издателями, как, например, в случае перевода «Третьей фабрики», предпринятого по изданию, осуществленному Александром Галушкиным. Номер журнала Europe, вышедший в 2005 году, хорошо показывает эволюцию восприятия русского формализма. Если сопоставить это издание с «Антологией» Тодорова, основное вниманиe уделено теперь не семи формалистам, а «замечательной тройке»: Тынянову, Шкловскому, Эйхенбауму. К тому же большинство авторов – слависты. Самое главное, что на этих страницах происходит реабилитация Шкловского, который показан как безусловный глава русского формализма, как наиболее активный член группы и бессменный вдохновитель ее идей. Такая переоценка происходит будто сама по себе, без какой-либо согласованности между авторами. Даже работа в кино, которая могла ранее казаться чисто конъюнктурной, теперь является дополнительным доказательством его новаторства. Поэтому второй период рецепции идей Шкловского и русского формализма во Франции, на мой взгляд, закономерно завершается в 2011 году выходом книги с его 60 статьями о кино в издательстве l’Âge d’homme в переводе и с комментарием Валери Познер, которая подчеркивает значение его киноведческих занятий и предлагает интересные переводческие решения для его ключевых понятий (в первую очередь «фабула/сюжет»).

Из этого беглого обзора следует, что многие книги Шкловского еще нуждаются в переводах (например, полный вариант «Сентиментального путешествия», дважды анонсированный, но так и не осуществленный) и что его творчество достойно более глубокого изучения. Благодаря некоторым понятиям, предложенным в его работах, имя Шкловского прочно вошло в список ведущих теоретиков литературы XX века.

3. Необычные приключения «остранения»

Что остается сегодня от наследия формалистов во французских книгах по теории литературы, какие понятия русских формалистов вошли в наш лексикон? Именно «литературность» Якобсона и «остранение» Шкловского. Взаимоотношение фабулы и сюжета также унаследовано французской нарратологией, хотя под другим названием. Заявив, что термины Шкловского очень неудачны, Женетт предложил заменить их триадой «histoire/récit/narration» [Genette, 2007: 297–298; Зенкин, 2012: 377–390]. Поэтому имя Шкловского во Франции прежде всего ассоциируется с «остранением». Имеются три перевода «Искусства как прием», и в каждом из них «остранение» переведено по-разному. Тодоров в 1965 году предложил термин «singularisation»; Ги Верре (Guy Verret) в 1973-м – «représentation insolite» [Chklovski, 1973a]; Режи Гейро (Régis Gayraud) в 2008-м – «étrangisation» [Chklovski, 2008]. К этому можно добавить «défamiliarisation» из классической истории формализма [Aucouturier, 1994]. Нельзя сказать, чтобы, за исключением явно неудачного «singularisation», один из вариантов перевода был лучше других, так что в итоге французы часто употребляют русское слово «ostranenie». Разнобой переводов свидетельствует о сущности «остранения». Это не понятие в строгом смысле, даже не термин. При этом неопределенность никак не повредила актуальности, живучести, долговечности явления, раскрытого Шкловским, наоборот.

Сегодня, по крайней мере во Франции, идет как бы новая волна интереса к «остранению» [Сошкин, 2012]. Это тем примечательнее, что во время пробуждения интереса к русскому формализму в 1960-е годы об «остранении» говорили не больше, чем о других понятиях, а может быть, даже меньше. Казалось даже, что «остранение» – слабое место в наследии формализма: ведь не кто иной, как Якобсон писал о нем как о чепухе («platitudes galvaudées»; см.: [Todorov, 1965: 11]). Книга Оге Ханзен-Лёве [Hansen-Löve, 1978], сделавшая «остранение» основой русского формализма, оставалась неизвестной за пределами славистики.

Тем не менее об «остранении» не забыли. Его популярности способствовала близость по крайней мере двум другим понятиям, очень популярным в определенных кругах: почти современному ему Das Unheimliche Фрейда («жуткое» 1919) и более позднему Verfremdung (V-эффект, 1940-е) Брехта. Во французском языке первое из них, вместo «l’inquiétante étrangeté», предложенного в свое время Мари Бонапарт, теперь переводится как «défamiliarisation» (вариант перевода «остранения»). A что касается V-эффекта (по-французски «distanciation», то есть «очуждение»), то французские театроведы не сомневаются, что это то же самое, что и «остранение» Шкловского[110].

Кроме этих причин общего характера, в возобновлении интереса к «остранению» во Франции играла непосредственную роль статья итальянского историка Карла Гинзбурга (р. 1939) «Остранение: Предыстория одного литературного приема» (рус. пер.: [Гинзбург, 2006]). Статья была переведена на французский в 2001 году и опубликована в престижном сборнике издательства «Галлимар», то есть за пять лет до русского перевода. Здесь не место детально разбирать работу Гинзбурга, однако я хотела бы подчеркнуть два момента в исследовании историка.

Во-первых, Гинзбург как бы восполняет места, которые сам Шкловский оставил незаполненными, в частности разбирая генеалогию (не предысторию, а именно историю) приема, которую автор «остранения» лишь наметил. В той главе из «Теории прозы», которая посвящена «строению рассказа и романа», Шкловский высказал предположение, что «традиция этого толстовского приема идет из французской литературы, может быть, от „Гурона, по прозвищу наивный“ (Вольтер) или от описания французского двора, сделанного дикарем у Шатобриана» [Шкловский, 1929: 80][111]. В реконструкции Гинзбурга эта генеалогия восходит к стоику Марку Аврелию, потом через апокриф А. де Гевары (XVI век) переходит к Монтеню («Каннибалы»), Лабрюйеру и Вольтеру…[112] В результате вырисовывается целая история приема, который для Гинзбурга выступает средством делегитимизации, работающим на любом уровне – политическом, социальном, религиозном.

Во-вторых, Гинзбург предлагает и свое понимание «остранения» в достаточно интересном ракурсе. К 1917 году, когда была написана статья Шкловского, уже вышел первый том прустовской эпопеи «В поисках утраченного времени» – «В сторону Свана». По мнению Гинзбурга, творчество французского романиста могло пригодиться Шкловскому в качестве материала для описания «остранения». У Пруста есть и манера письма, и соображения, перекликающиеся с идеями Шкловского. В частности, во второй части цикла «Под сенью девушек в цвету» Пруст говорит об элементах Достоевского в «Письмах госпожи де Севинье», имея в виду те места, в которых «она показывает нам вещи… в порядке наших восприятий, не объясняя нам их предварительно путем причинной связи», иными словами, «вместо того, чтобы представлять нам вещи в логическом порядке, то есть начиная с причины, <она> сперва показывает следствие, создает ошеломляющее нас неверное представление. Так Достоевский показывает своих персонажей» [Гинзбург, 2006: 27].

Как известно, в своих произведениях Пруст приписывает этот ход и художнику Эльстиру, и называет он этот метод «рисовать не с того конца» – «peindre par l’autre bout». Можно ли считать «элементы Достоевского в „Письмах“ г-жи де Севинье» или технику Эльстира «остранением»? «Остранение» тут не прием делегитимизации, а способ передать импрессионистическую непосредственность ощущений. Гинзбург заключает, что у Пруста «остранение» имеет иной смысл, нежели у Толстого и, следовательно, Шкловского:

Примером остранения по Толстому мог бы служить цитированный выше фрагмент Лабрюйера о крестьянах; примером остранения по Прусту – письмо г-жи де Севинье о лунном свете, написанное всего за несколько лет до лабрюйеровского фрагмента. В обоих случаях перед нами попытка изобразить вещи как увиденные впервые. Но две эти попытки ведут к весьма различным результатам: в первом случае – к моральной и социальной критике, во втором – к импрессионистической непосредственности [Там же: 25].

Однако «импрессионистическая непосредственность» вполне применима, на мой взгляд, и к «остранению», как понимал его Шкловский и которое в этой трактовке широко практиковалось в русской литературе и в русской поэзии 1920-х годов, в частности в творчестве Пастернака. Из его письма к Павлу Медведеву от 20 августа 1929 года известно, что в русском формализме поэт ценил именно понятия «остранение», а также оппозицию «фабулы и сюжет» [Пастернак, 1971: 529]. Разнообразие привлеченного материала и глубина рассуждений Гинзбурга заставили французских читателей вновь заинтересоваться «остранением» и текстами Шкловского. Одновременно Гинзбург показал плодотворность понятия и широкий спектр его применения.

Главный интерес «остранения» заключается именно в том, что оно не подлежит строгому определению и пересекается с близкими понятиями, разрабатываемыми в других областях (в психоанализе, в теории театра), независимо от него или под его непосредственным влиянием[113]. Следовательно, его можно использовать в самых разных контекстах. В подтверждение тому можно добавить, что идея «остранения» инспирировала современных писателей, лауреатов Нобелевской премии – француза Клода Симона (1913–2005)[114] и японца Кэндзабуро Oэ (р. 1935). Остается подчеркнуть, что приток интереса к «остранению» заметен скорее в компаративистике, в теории литературы и в гуманитарных науках вообще, а не столько в славяноведении. Круг, который начал очерчиваться в 1960-е годы, как бы замыкается, но на этот раз интерес к Шкловскому приходит во Францию из Италии и из истории, а не из американской структурной лингвистики[115].

4. Заключение

Мне было важно показать, что в конечном итоге Шкловский ассоциируется с «остранением», его известность обусловлена этим понятием, которое для некоторых комментаторов оказывается своеобразным «дежавю». Установлено, что в генеалогию понятия входят многие источники[116]. В этом вопросе Шкловский, быть может, не совсем оригинален (впрочем, он и сам писал об этом [Шкловский, 1966: 298–307]). Однако «остранение» даже с одним «н» так по сей день и остается источником плодотворных размышлений и дебатов. Оно уже разменяло столетие [Цивьян, 2008: 14; Сошкин, 2012: 191; ср. также: Шкловский, 1983: 73]. Стабильный интерес к «остранению» доказывает, что в гуманитарных науках кажущаяся точность и научная строгость определений, возможно, и не лучшая гарантия их долговечности. «Остранение» принадлежит кругу понятий, допускающих широкий спектр применения, и его значение выходит далеко за пределы поэтики и даже эстетики [Гинзбург, 2006: 29].

Библиография

Брик Л., Триоле Э. Неизданная переписка (1921–1970). M., 2000.

Галушкин А. Еще раз о причинах разрыва В. Б. Шкловского и Р. О. Якобсона // Роман Якобсон: тексты, документы, исследования. М., 1999. С. 136–143.

Гинзбург K. Остранение: Предыстория одного литературного приема // НЛО. 2006. № 80. С. 9–29.

Гюнтер Г. Остранение – Брехт и Шкловский // Русская литература. 2009. № 2. С. 59–66.

Зенкин С. Работы о теории. М., 2012.

Левченко Я. Другая наука. Русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

[Пастернак, 1971] – Б. Л. Пастернак – критик формального метода» / Публ. Г. Г. Суперфина // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. Т. 5. С. 528–531.

[Переписка, 1988] – Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского / Вступ. статья Е. А. Тоддеса // Тыняновский сборник. Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 256–329.

Ронен О. Audiatur et altera pars. O причинах разрыва Романа Якобсона с Виктором Шкловским // НЛО. 1997. № 23. С. 164–168.

Светликова И. Истоки русского формализма и традиция психологизма. М., 2005.

Сошкин Е. Приемы остранения: опыт унификации // НЛО. 2012. № 114. С. 178–191.

Цивьян Ю. Жест революции, или Шкловский как путаник // НЛО. 2008. № 92. С. 10–23.

Шкловский В. О теории прозы. М., 1929.

Шкловский В. Обновление понятия // Шкловский В. Б. Повести о прозе. M., 1966. Т. 2.

Шкловский В. О теории прозы. M., 1983.

Aucouturier M. Le Formalisme russe, Que sais-je? Paris: RUF, 1994.

Boym S. (ed.) Estrangement Revisited. Part II // Poetics Today. 2006. Vol. 27. № 1.

Bravo G., Todorov T. (a cura di). Il Formalisti russi: Teoria della letteratura e metodo critico. Torino, 1968.

Chklovski V. Sur la théorie de la prose / Traduit par Guy Verret. Lausanne, 1973(a).

Chklovski V. La marche du cheval / Traduction et notes de Michel Pétris. Paris, 1973(b).

Chklovski V. Résurrection du mot / Traduit par Andrée Robel; préface Andreï Nakov. Paris, 1985.

Chklovski V. Technique du métier d’écrivain / Traduit par Paul Lequesne. Paris, 1997.

Chklovski V. Zoo. Lettres qui ne parlent pas d’amour, ou La Troisième Héloïse / Traduit par Paul Lequesne. Paris, 1998.

Chklovski V. La troisième fabrique / Traduit par Valérie Posner et Paul Lequesne. Paris: Esprit des Péninsules 1999.

Chklovski V. Il était une fois / Traduit par Macha Zonina et J. Ch. Bailly. Arles, Bouches-du-Rhône, 2005.

Chklovski V. L’art comme procédé / Traduit du russe par Régis Gayraud. Paris, 2008.

Conio G. Du formalisme au marxisme, les repentirs de Victor Chklovski // Le Monde. 1984. 21 décembre.

Frioux C. A propos de Chklovski // L’Humanité. 1984. 11 décembre.

Genette G. Discours du récit. Paris, 2007.

Günther H. Остранение, «снятие покровов» и обнажение приема // Russian Literature. 1994. Vol. 36. № 1. P. 13–27.

Hansen-Löve A. Der Russische Formalismus: methodologische Rekonstruktion seiner Entwicklung aus dem Prinzip der Verfremdung. Wien, 1978.

Jakobson R., Pomorska K. Dialogues. The Hague-Paris: Mouton, 1980.

Kristeva J. Une poétique ruinée // Bakhtine M. La Poétique de Dostoïevski. Paris, 1970. P. 5–27.

Kristeva J. Victor Chklovski un précurseur des modernes // Libération. 1984. 12 décembre.

Lachman R. Die Verfremdung und das Neue Sehen bei Viktor Šklovskij // Poetica. 1970. № 3. P. 226–249.

Lévi-Strauss C. La structure et la forme. Réflexions sur un ouvrage de Vladimir Propp // Lévi-Strauss C. Anthropologie structurale. Paris, 1973. Vol. 2. P. 139–173.

Lallée-Waller M. Les romans de Viktor Šklovskij. Etapes d’une évolution 1914–1930. Thèse de doctorat. Paris, 1984.

Matonti F. L’anneau de Mœbius: la réception en France des formalistes russes // Actes de la recherche en sciences sociales. 2009. № 176/177. P. 52–67.

Oever A. van den (ed.). Ostran(n)enie, On “Strangeness” and the Moving Image: The History, Reception, and Relevance of a Concept. Amsterdam, 2010.

Ourjoumtseva E. Viktor Šklovskij, théoricien de la littérature, théoricien de la langue. Etude de l’interface littérature-linguistique à partir du cas du formalisme russe. Thèse de doctorat. Paris, 2013.

[Poétique, 1996] – Poétique du film. Les Formalistes russes et le cinema / Traduit par Valérie Posner, etc. Paris, 1996.

Posner V. Viktor Šklovskij, scénariste et théoricien du cinéma pour les années 1919–1931. Thèse de doctorat. Paris, 1996.

Pozner Vl. En 1919 à Petrograd, recueilli par François Salvaing // L’Humanité. 1984. 11 décembre.

Robinson D. Estrangement and the Somatics of Literature: Tolstoy, Shklovsky, Brecht. Baltimore, 2008.

Simon C. Œuvres. Paris, 2006.

Sternberg M., Boym S. (ed.). Estrangement Revisited. Part I // Poetics Today. 2005. Vol. 26. № 4.

Todorov T. (éd.) Théorie de la littérature. Textes des formalistes russes. Paris, 1965.

Todorov T. L’héritage méthodologique du formalisme russe [1964] // Todorov T. Poétique de la prose. Paris, 1971. P. 9–31.

Todorov T. Devoirs et délices, une vie de passeur. Entretiens avec Catherine Portevin. Paris, 2006.

3. Русские формалисты и наследие Андрея Белого

Теория символа в трудах В. М. Жирмунского:

между Андреем Белым и Вяч. Ивановым

Дина Магомедова

Работы В. М. Жирмунского «Поэзия Александра Блока» [Жирмунский, 1921], «Валерий Брюсов и наследие Пушкина» [Жирмунский, 1922] и опубликованная только после его смерти «Метафора в поэтике русских символистов» [Жирмунский, 2001: 162–197] являются первым опытом рассмотрения теории символа за пределами символизма как направления, введения категории символа в научную поэтику.

Их появлению предшествовало бурное развитие теории символа внутри символистской школы. В истории русского символизма 1900–1910-е годы не только дали большинство важнейших художественных текстов, но и стали временем усиленной теоретической рефлексии. Начиная с 1903–1904 годов в символистских журналах систематически публикуются статьи Андрея Белого и Вяч. Иванова, в эти же годы Брюсов и Бальмонт уточняют свое представление о символе и символистском методе. В 1910-е годы у символистов выходят сборники статей, объединивших как ранее напечатанное, так и написанное специально для нового издания, – «Символизм» (1910), «Луг зеленый» (1910) и «Арабески» (1911) Андрея Белого, «По звездам» (1909), «Борозды и межи» (1916) и «Родное и вселенское» (1917) Вяч. Иванова, а также книга Эллиса «Русские символисты» (1910). Однако наибольшее значение для теории символа имели работы Вяч. Иванова и Андрея Белого.

Теоретическое осмысление категории символа в истории русского символизма началось одновременно с появлением символистских художественных текстов. Теория символа у русских символистов уже в 1890-х годах дала два равноправных альтернативных варианта.

Первый, связанный с именем Мережковского, а позднее поддержанный Андреем Белым и Вяч. Ивановым, уходит корнями в теоретические построения Гёте и Шеллинга, рассматривает символ на фоне аллегории, с одной стороны, и на фоне мифологии как нарративного аспекта символа, с другой. В символе подчеркивается его двуплановость, соотнесенность конкретного изображения и всеобщего смысла, воплощаемого в мифе. При этом символ признается универсальным феноменом мирового искусства.

Второй, представленный прежде всего в программных заявлениях Брюсова, генетически связан с теориями французских символистов, особенно – С. Малларме. Главные черты этой модели символа – поэтика недосказанности, намека, суггестии, трансформация визуального элемента в описание с утраченными звеньями, которые требуют восстановления. Эта модель характерна прежде всего для определенной школы новейшего искусства (см. краткий обзор теорий символа: [Ханзен-Лёве, 2003: 7–57]).

Гораздо меньше осознано как большинством теоретиков символизма, так и позднейшими исследователями другое, объективно существующее разделение концепций символа, также проявившееся уже в 1890-е годы и ставшее особенно явным в работах Вяч. Иванова и Андрея Белого. На первый взгляд в их теоретических построениях много общего: двуплановость символа, соединение в нем феноменального и ноуменального, трансцендентного и земного, а также представление о символе как неотъемлемом свойстве всякого истинного искусства[117], – все эти постулаты действительно совпадают у всех названных авторов. Однако между этими теориями есть и весьма существенное расхождение, касающееся и психологии творчества («жизнетворческий» аспект), и сферы текстопорождения.

Речь идет о противопоставлении диалогической и монологической моделей символа, либо учитывающих читательское участие в завершении смысла символистского текста, либо апеллирующих всецело к сознанию творящего субъекта. Диалогическое понимание символа с той или иной степенью осознанности проявляется у большинства теоретиков символизма. Последовательное раскрытие диалогической природы символа содержится в статьях Вяч. Иванова. И лишь в суждениях А. Волынского [Волынский, 1900: 316–318] и во многих статьях Андрея Белого понимание символа тяготеет к монологической модели.

Хорошо известно, что В. М. Жирмунский со студенческих лет проявлял активный интерес к символизму, пытался напечатать свои стихи в «Весах», посещал заседания Общества ревнителей художественного слова в редакции «Аполлона», внимательно изучал книги статей Вяч. Иванова и Андрея Белого[118], публиковал статьи и рецензии в близких символистам журналах («Русская мысль» и «Северные записки»). Как показывает название его первой книги, вышедшей в 1913 году (на обложке – 1914), «Немецкий романтизм и современная мистика», в сфере профессиональных занятий он оставался верен символистской культуре, постоянно прочитывая одну культуру через другую. Взаимное отражение немецкого романтизма и эпохи fin de siècle происходит в этой работе не только в небольшой завершающей главе «Романтический мистицизм в XIX веке». Это сопоставление, явно или неявно для читателя, проходит через весь ее текст, и не случайно эта книга получила беспрецедентное количество одобрительных отзывов именно у писателей-символистов[119]. Показательно, например, что характеристика романтического мистицизма в первой главе этой книги – «конкретного, живого чувства присутствия в конечном бесконечного» [Жирмунский, 1996: 9] – почти дословно совпадает с характеристикой «творческого переживания жизни» в написанных через семь лет работах «Метафора в поэтике русских символистов» и «Поэзия Александра Блока»: «живое сознание присутствия в мире бесконечного, Божественного, чудесного» [Жирмунский, 1921: 68]. Ср. также: «Романтизм, как новое жизненное (и поэтическое) сознание, основан на возрождении мистического чувства, то есть живого, непосредственного ощущения присутствия в мире Божественного и бесконечного» [Жирмунский, 2001: 165].

Еще более примечательно, что в главах «Идеализм и реализм романтического чувства» и «Мистика, мифология и религия» ученый использует дихотомию, предложенную Вяч. Ивановым в статье «Две стихии в современном символизме» (1908) для характеристики двух глубинных принципов отношения символиста к миру – реалистического и идеалистического. Художник-реалист исповедует «принцип верности вещам». Его метод – «не налагать свою волю на поверхность вещей… но прозревать и благовествовать сокровенную волю сущностей» [Иванов, 2007: 181]. Иными словами, «реализм» в терминологии Иванова вовсе не равен материализму, духовный мир для него столь же реален. Эстетический идеализм предполагает «утверждение творческой свободы в комбинации элементов… и правило верности не вещам, а постулатам личного эстетического мировосприятия» [Там же]. Синонимом реалистического текстопорождающего принципа у Иванова является «ознаменовательное», а идеалистического – «преобразовательное» начала творчества.

В. М. Жирмунский в своем описании романтических творческих принципов выделяет те же начала. Он настаивает, что «романтизм есть миросозерцание реалистическое», что «лежащее в его основе мистическое чувство испытывается как реальное, а не как фантазия. ‹…› Это такое же чувство, как и все другие пять, только более волнующее, более яркое, и так же, как и другие чувства, оно сопровождается верой в реальность этого чувства» [Жирмунский, 1996: 144]. Напротив, в основе «идеалистического» принципа мировосприятия лежит убеждение, что «мир – это наше представление» [Там же: 131]. При этом и у Вяч. Иванова, и в книге В. М. Жирмунского очевидно ценностное предпочтение реалистического принципа мировосприятия, единственно возможного для религиозного творчества. Так, по Иванову, для «идеалистического», «преобразовательного» символизма символ – «будучи только средством художественной изобразительности, не более чем сигнал, долженствующий установить общение разделенных индивидуальных сознаний… поэтическое средство взаимного заражения людей одним субъективным переживанием» [Иванов, 2007: 195]. Иванов называет метод «идеалистического» символизма «иллюзионизмом», а его порождения – «химерами» [Там же: 196], в противоположность «мифу» реалистического символизма.

Однако собственно проблеме символа как категории поэтики в книге «Немецкий романтизм и современная мистика» внимания почти не уделено. Предметом рассмотрения в ней является, по заявлению самого автора, «зарождение и развитие мистического чувства» [Жирмунский, 1996: 5], как в художественном творчестве, так и в теоретических построениях романтиков. Поэтому важнее всего для автора – топика и тематика романтического мышления, романтических текстов. Лишь в небольшой главе «Поэтика мистического чувства» сделана попытка связать «музыкальную» «импрессионистическую технику» словосочетаний со стремлением поэта-романтика «говорить намеками, полутонами», чтобы «дать нам почувствовать «иные миры, лежащие за видимым», «выразить невыразимое, в сочетаниях слов создать настроение положительного чувства бесконечного» [Там же: 33–34]. При этом Жирмунский соотносит названные формальные принципы с учением Шеллинга о «выражении бесконечного в конечном» и сочувственно приводит определение символа, сделанное К. Зольгером: «Символ не есть только образ или знак идеи, но действительная жизнь самой идеи… в нем все чувственно и действительно» [Там же: 34].

Свое понимание символа как категории поэтики В. М. Жирмунский развернул в работе «Поэзия Александра Блока», написанной в год смерти поэта и опубликованной в сборнике «Об Александре Блоке» [Жирмунский, 1921], а также, в том же году, отдельной брошюрой. Работа «Метафора в поэтике русских символистов» [Жирмунский, 2001: 162–197], в которой излагалась та же концепция символа, но на более обширном материале, осталась не опубликованной при жизни ученого[120].

Работа «Поэзия Александра Блока» отчетливо делится на две части. В первой, занимающей три раздела, речь идет о развитии мистического мироощущения на протяжении всей творческой эволюции поэта. Вторая часть (5–8 разделы) посвящена собственно поэтике Блока, как в аспекте символики, так и в аспекте метрики и ритмики. При этом Жирмунский в первой части настаивает на «реальности» мистического опыта Блока:

…без веры в реальность бывшего Блоку, как поэту, видения, стихи его покажутся фантастическим вымыслом, романтической сказкой, игрой болезненного и необузданного воображения [Жирмунский, 1921: 69].

Одновременно – и это вполне соответствует диалогической концепции символа у Вяч. Иванова – Жирмунский отмечает значимость читательского участия в смысловом завершении символического текста:

…таким<и> они казались в свое время тем первым читателям, которые отвергали в них «оригинальничанье» и «вычуру» непонятного «декадента», такими будут казаться, и притом – может быть – в недалеком будущем новым поколениям поэтов и читателей, преодолевших в себе романтический мистицизм [Там же].

Завершается обзор символики у Блока в 5-м разделе уже прямой ссылкой на теорию Вяч. Иванова:

В истории русского символизма поэзия Блока обозначает высшую ступень – наиболее утонченные приемы в пользовании метафорой и символом как способами преобразования действительности и знаменования ее привычными образами – иных реальностей («от реального к реальнейшему» – a realibus ad realiora – по слову Вяч. Иванова [Там же: 143].

Суждение о символе как текстопорождающем принципе в работе Жирмунского о Блоке – «он строит свое произведение как бы на самой границе соприкосновения двух миров – реального и сверхреального – так, что переход из мира реальностей в мир символов ускользает от читателя, и самые обычные предметы как бы просвечивают иным значением» [Там же: 80–81] – в значительной степени опирается на характеристики «преобразовательного» («ассоциативного») и «реалистического» символизма («Две стихии в современном символизме», «О поэзии Иннокентия Анненского», «Мысли о символизме»). Так, в статье «Заветы символизма» Вяч. Иванов называет в качестве основного признака «реалистического» символа

сознательно выраженный художником параллелизм феноменального и ноуменального; гармонически найденное созвучие того, что искусство изображает как действительность внешнюю (realia), и того, что оно провидит во внешнем (realiora); ознаменование соответствий и соотношений между явлением (оно же – «только подобие», «nur Gleichniss») и его умопостигаемою или мистически прозреваемою сущностью, отбрасывающею от себя тень видимого события [Иванов, 2007: 373].

Уместно напомнить, что В. М. Жирмунский не только читал названную статью, но присутствовал на заседании Общества ревнителей художественного слова, на котором обсуждался этот доклад Вяч. Иванова, и даже принимал участие в его обсуждении, см. [Кузнецова, 1990: 200–207].

В том же завершающем описание символики Блока разделе вновь утверждается необходимость читательского ответа для смыслового завершения символистского стихотворения:

В наше время установка читательского внимания на этот задний фон, известная привычка к ощущению присутствия бесконечного, сверхреального, какого-то нового измерения в художественном образе делают чтение этих поэтических иносказаний совершенно простым и привычным. Но для будущих поколений поэтов и писателей положение может измениться [Жирмунский, 1921: 143].

Однако отсылая в начале и в конце аналитического обзора символического языка Блока к теории Вяч. Иванова, Жирмунский предлагает в самом обзоре такое определение символа, которое уже не вполне совпадает с ивановской концепцией. Он называет «символом в поэзии особый тип метафоры – предмет или действие внешнего мира, обозначающие явление мира духовного или душевного по принципу сходства» [Там же: 125]. При этом особое внимание уделено процессу развертывания метафоры, ее последовательному усложнению, реализации. Так, на примере цикла «Снежная Маска» демонстрируется переход от стертых метафор «холодное сердце», «холодное забвение» – к метафорам «снега», «вьюги», к непривычным сочетаниям «снежное сердце», «снежное забвение». Усложнение метафоры может происходить и при соединении нескольких метафорических рядов, образуя катахрезы: горячее чувство – пламенная любовь – пожар души – костер – «снежный костер» (страсть, охватившая холодную душу), «пожар метели». Вино страсти – «снежное вино», «брага снежных хмелей» и т. п. Наконец, «процесс развертывания символа, его реализация в метафорическую тему целого стихотворения» [Там же: 135], а в пределах цикла «Снежная Маска» «путем постепенного развертывания метафоры-символа создается целая поэма» [Там же: 133].

В работах Вяч. Иванова подобное «метафорическое» понимание символа учитывается. В статье «Мысли о символизме» Иванов описал возможный метод создания символистских текстов – путем последовательного усложнения метафорического языка, правда, явно в этом описании ощутима ирония, не позволяющая воспринимать такого рода стихотворения как истинный символизм. Скорее, это, по Иванову, наивные «школьные» представления о символе:

После определения метафоры (мне кажется, я читаю какой-то вполне осуществимый, хотя и не осуществленный, модный учебник теории словесности), – под параграфом о метафоре воображается мне примечание для школьников: «Если метафора заключается не в одном определенном речении, но развита в целое стихотворение, то такое стихотворение принято называть символическим» [Иванов, 2007: 386].

То, что Жирмунский остается в пределах именно такого понимания символа как категории поэтики, заставляет увидеть второй важнейший для ученого теоретический источник: работы Андрея Белого 1908–1919 годов. Андрей Белый в статье «Магия слов» усматривает цель словесного творчества в том, чтобы

расширить словесное представление данного образа, сделать границы его неустойчивыми, породить новый цикл словесного творчества, т. е. дать толчок обычному представлению в слове, сообщить движение его внутренней формы [Белый, 1910: 442].

Опираясь на учение Потебни, он прослеживает изменение внутренней формы слова, которое, по Белому, происходит путем сравнения предмета по одному или нескольким признакам, в результате чего возникают такие языковые тропы, как эпитет, сравнение, метонимия, синекдоха и, наконец, высшая форма словесного творчества – метафора, которую Белый уже прямо называет символом. Так, луна (месяц) сходна по форме с рогом, порождая целый ряд эпитетов, сравнений, метонимий, аллюзий («белорогий месяц», «месячно-белый рог», «беломесячный рог» и даже «месячнорогая коза»). Метафорические преобразования превращаются, по Белому, в «мифическое творчество»:

Создание словесной метафоры (символа, т. е. соединения двух предметов в одном) есть цель творческого процесса; но как только достигается эта цель средствами изобразительности и символ создан, мы стоим на границе между поэтическим творчеством и творчеством мифическим… весь процесс обращается: цель (метафора – символ), получившая бытие, превращается в реальную действующую причину (причина из творчества: символ становится воплощением; он оживает и действует самостоятельно: белый рог месяца становится белым рогом мифического существа: символ становится мифом; месяц есть теперь внешний образ тайноскрытого от нас небесного быка или козла: мы видим рог этого мифического животного, самого же его не видим [Там же: 446–447].

Семантические операции, производимые Белым с простейшими метафорами в фольклорных текстах, В. М. Жирмунский повторяет в работах о поэтике русских символистов. При этом роль другого – читательского сознания у Белого либо вообще не учитывается, либо сводится к «разгадыванию» смысла, уже созданного автором. В работе «Поэзия Александра Блока», описывая читательское вхождение в символистский текст, Жирмунский тоже неоднократно использует слова «разгадывание», «загадка» и «отгадка». Так, о стихотворении «А под маской было звездно…» говорится, что оно «вводит нас в метафорический ряд, в последовательность иносказаний, отгадка которых не дается» [Жирмунский, 1921: 120] (выделено мной. – Д. М.). О стихотворении «Черный ворон в сумраке снежном…»: «Если даже дана „отгадка“, – логическое значение метафоры, оно обыкновенно следует после „загадки“, а не подготовляет ее, не ослабляет ее неожиданности» [Там же: 121]. О юношеских стихах: «разгадка этих символов не представляет затруднения» [Там же: 128].

Иными словами, вместо подлинного диалогического завершения в операции «разгадывания» от читателя требуется только найти путь к смыслу, который создается исключительно автором текста. Для Вяч. Иванова тексты, требующие разгадывания, – «поэтические ребусы», «ассоциативный символизм», – также не вполне соответствуют его представлениям о символистском произведении, именно в силу их закрытой структуры: «Маллармэ хочет только, чтобы наша мысль, описав широкие круги, опустилась как раз в намеченную им одну точку», – пишет он о создателе таких текстов-шифров [Иванов, 2007: 386].

Возникает законный вопрос: почему В. М. Жирмунский, воспринявший эстетические представления Вяч. Иванова о символизме, в текстообразующем аспекте учения о символе оказался последователем Андрея Белого, явно сужающего представления о символистских текстах? Ведь понимание символа как сложно организованной метафоры, указывающей на некие явления душевного или духовного мира, ограничивает круг символистских произведений почти исключительно стихотворными текстами.

Ответ, как мне представляется, заключается в том, что монологический подход к категории символа как осложненной метафоре вполне уживается с позитивистскими научными критериями: его результаты проверяемы. Диалогическая концепция символа, учитывающая роль другого сознания в смысловом завершении произведения, ставящая во главу угла открытую структуру текста, верификации поддается с трудом. И может быть, не случайно В. М. Жирмунский при повторной публикации работы о Блоке в 1928 году дал ей похожее, но принципиально другое название – «Поэтика Александра Блока» – и убрал из нее первые три раздела, описывающие духовный путь Блока как религиозную трагедию. Помимо понятных конъюнктурных соображений, можно сказать, что теория символа в ранних работах В. М. Жирмунского соединяет две тенденции, резко разошедшиеся в позднейшей науке[121]: истолкование символа как поэтического тропа, как особого феномена поэтического языка и понимание символа как неотъемлемого элемента религиозно-философского миропонимания и как указания на расширительно понятый мифологический нарратив.

Библиография

Аверинцев С. С. «Скворешниц вольный гражданин…». Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. СПб., 2001.

Белый А. Символизм: Книга статей. М., 1910.

Белый А. Критика; Эстетика; Теория символизма. М., 1994. Т. 2.

Блок А. А. Собрание сочинений. М.; Л.: 1962. Т. 6.

Волынский А. Л. Борьба за идеализм: Критические статьи. СПб., 1900.

Гаспаров М. Л. Антиномичность поэтики русского модернизма // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995. С. 286–304.

Жирмунская-Аствацатурова В. В. Поэзия и поэтика в трудах В. М. Жирмунского // Жирмунский В. М. Поэтика русской поэзии. М., 2001. С. 7–24.

Жирмунский В. М. Поэзия Александра Блока // Об Александре Блоке. Пг., 1921. С. 65–166.

Жирмунский В. М. Валерий Брюсов и наследие Пушкина: Опыт сравнительно-стилистического исследования. Пб., 1922.

Жирмунский В. М. Поэтика русской поэзии. М., 2001.

Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. М., 1996.

Иванов Вяч. И. По звездам; Борозды и межи. М., 2007.

Кузнецова О. А. Дискуссия о состоянии русского символизма в «Обществе ревнителей художественного слова» (обсуждение доклада Вяч. Иванова) // Русская литература. 1990. № 1. С. 200–207.

Лавров А. В. В. М. Жирмунский в начале пути // Лавров А. В. Русские символисты: Этюды и разыскания. М., 2007. С. 544–559.

Ханзен-Лёве А. Мифопоэтический символизм. СПб., 2003.

Поэзия и личность Александра Блока в трактовке Андрея Белого и русских формалистов

Владимир Новиков

Блок – точка скрещения множества силовых линий отечественной литературы и филологии. Исторически неизбежным было пересечение в этом пункте путей Андрея Белого и трех крупнейших деятелей Опояза. Андрей Белый, Тынянов, Шкловский и Эйхенбаум видели в Блоке прежде всего личность. Вместе с тем они уделили немалое внимание чисто формальным особенностям его поэзии. «Блоковский» дискурс этих литераторов тяготеет к универсальности, к преодолению узкоспециализированных подходов и в этом смысле особенно актуален сегодня.

Судьба поставила Андрея Белого и Блока в редчайшее соотношение. Сердечный друг, творческий единомышленник, любовный соперник, литературный критик, биограф, исследователь стихотворной техники и звуковых повторов, мемуарист… Таковы многочисленные роли, сыгранные Белым в прижизненной и посмертной судьбе Блока. К этому еще надлежит добавить насыщенную и обширную переписку, обмен стихотворными посланиями и посвящениями, аллюзии на Блока в прозе Белого. В рамках заявленной темы мы коснемся лишь того поворота от лирической субъективности к научной объективности, который определяет эволюцию блоковского дискурса Андрея Белого.

В 1906 году, находясь в Париже, Белый предпринимает попытку восстановить охладевшую дружбу, адресуя Блоку пылкое письмо, фотографию и стихотворение «А. А. Блоку» («Я помню – мне в дали холодной…»), которое впервые будет опубликовано в 1940 году. Блок отвечает сдержанным письмом, в конце которого просит адресата писать «ты» с маленькой буквы. На просьбы друга о «примирении» он реагирует следующим образом: «Для меня вопрос дальше примирения, потому что мы еще до знакомства были за чертой вражды и мира» [Белый, Блок, 2001: 297]. Иными словами, ситуацию «до знакомства» Блок считает мерой правдивости отношений.

В самом же послании Белого обратим внимание на следующую строфу:

И мы потухали, как свечи,

Как в ночь опускался закат.

Забыл ли ты прежние речи,

Мой странный, таинственный брат?

[Там же: 297]

Несмотря на столь интенсивную близость, Блок оставался для Белого «странным». И разрыв, отдаление создали в дальнейшем условия для более адекватного постижения («остранения») Андреем Белым личности «таинственного брата» и его произведений. Весьма показательна в этом смысле статья «Поэзия Блока» (впоследствии названа «А. Блок»), написанная в конце 1916 года в качестве отклика на завершение издания «Стихотворений» Блока в трех книгах в издательстве «Мусагет».

Статья написана так, как если бы автор не был знаком с анализируемым поэтом, даже с предпочтением академического «мы» личному «я»: Последний раздел начинается словами: «Александр Блок – наиболее певучий поэт…» [Белый, 1997: 441] и содержит разбор блоковской звуковой инструментовки. Разбор аллитераций тщателен и подкреплен примерами: «„Рдт-дтр“ пробегает по третьему тому стихов…» [Там же: 442], и т. п. Обратим внимание, что это написано как раз тогда, когда уже формируется Опояз.

Если Андрей Белый в своем осмыслении Блока идет от субъективности к объективности, то лидеры Опояза именно в своих работах о Блоке отдали наибольшую дань субъективизму и личностным критическим оценкам.

Отношение Юрия Тынянова к Блоку было скорее полемическим, чем апологетическим. Воплощением эстетической новизны для Тынянова являлась поэзия Хлебникова. Возможности символистской поэтики представлялись Тынянову исчерпанными. Отсюда – жесткое суждение в статье «Промежуток» (1924): «У нас нет поэтов, которые не пережили бы смены своих течений. Смерть Блока была слишком закономерной» [Тынянов, 1977: 169]. Имя Блока также встречается в разделе о Есенине, который оценивается как «необычайно схематизированный, ухудшенный Блок» [Там же: 171].

Первым тыняновским обращением к собственно блоковской теме стала статья «Блок и Гейне», опубликованная в коллективном сборнике «Об Александре Блоке» (1921) и прочитанная автором в качестве доклада в октябре 1921 года на научном заседании в ГИИИ. По мысли Тынянова, Блок и Гейне стоят на двух разных полюсах поэзии. Гейне – образец самодовлеющего словесного искусства, Блок же отнесен к подчиненному роду поэзии – эмоциональному. Статья заслуживает отдельного внимания и, в частности, стала предметом пристального разбора [Ронен, 2002].

Вывод Тынянова явно гиперболичен. Преувеличены и значение Гейне для новой поэзии, и его спорность. В свою очередь Блок оказался отнюдь не бесспорной фигурой. О «недостатке вкуса» у Блока поэты продолжают говорить до сих пор: в подобном духе высказывались, например, такие разные поэты, как Бродский и Евтушенко. В целом же попытка отнести Блока к «подчиненному роду поэзии» не сработала. Например, поэма «Двенадцать», продолжающая порождать новые интерпретации, для современного эстетического сознания является примером именно самодовлеющего словесного искусства.

Но в данном случае уместно вспомнить один тыняновский парадокс, зафиксированный в записях Лидии Гинзбург:

Тынянов говорил, что бывают исследования, которые при правильном наблюдении фактов приводят к неправильным результатам, – и бывают такие, которые при неправильном наблюдении фактов приводят к правильным результатам [Гинзбург, 1982: 351].

Готовя к печати сборник «Архаисты и новаторы» (1929), Тынянов переделывает статью и дает ей название «Блок», поясняя в предисловии: «Одна статья представляла собою искусственную параллель между одним новейшим русским поэтом и одним иностранным старым; второй член параллели я отбросил» [Тынянов, 1977: 396]. В новой редакции отчетливо обнаружились «правильные результаты». Совсем иной смысл приобретает фраза, ставшая финальной:

Эмоциональные нити, которые идут непосредственно от поэзии Блока, стремятся сосредоточиться, воплотиться и приводят к человеческому лицу за нею [Там же: 123].

Напрасно Тынянов в предисловии отказывал самому себе в наличии того качества, которое он назвал «афористический ход мысли» [Там же: 396]. Его мысль разворачивается не плоскостно, но объемно, финалы статей неизменно афористичны, в них стягиваются нити предшествовавшего размышления. В финале данной статьи «эмоции» предстают как «материал», а «человеческое лицо», личность – категории другого уровня, эстетическая реальность.

Употребляя выражение «лирический герой», Тынянов, по-видимому, не предполагал, что создает новый термин:

Блок – самая большая лирическая тема Блока. Это тема притягивает как тема романа еще новой, нерожденной (или неосознанной) формации. Об этом лирическом герое и говорят сейчас [Там же: 118].

Для Тынянова «лирический герой» соотносим с героем романным и в этом смысле конкретен. В дальнейшем же понятие лирического героя приобрело в литературоведении более широкий смысл, в частности, было ретроспективно перенесено на поэзию Лермонтова и вообще по своей семантике стало близким к тому, что имел в виду Андрей Белый под «лирическим „я“» в предисловии к сборнику «Пепел», написанному в 1928 году: «…Лирическое „я“ есть „мы“ зарисовываемых сознаний, а вовсе не „я“ Б. Н. Бугаева (Андрея Белого), в 1908 году не бегавшего по полям, но изучавшего проблемы логики и стиховедения» [Белый, 1994: 488].

У Тынянова «лирический герой» отнюдь не соотносим с «мы», это «лицо», единственное в своем роде. Конкретность этого лица даже вызывает у Тынянова (в данном случае – скорее критика-современника, чем бесстрастного исследователя) полемическое отталкивание: «…Когда говорят о его поэзии, почти всегда за поэзией подставляют человеческое лицо – и все полюбили лицо, а не искусство» [Тынянов, 1977: 118–119]. По прошествии почти столетия мы видим, что в Блоке читатели ценят прежде всего искусство, в том числе и искусство создания «человеческого лица».

Если как критик-современник Тынянов склонен был подвергать сомнению эстетическую значимость поэзии Блока, то как академический исследователь он высказал ряд бесспорных и теоретически значимых наблюдений. В той же статье «Блок» кратко и емко охарактеризована ритмическая композиция стихотворения «Незнакомка»: «синкопические пэоны» темы ресторана сменяются «стремительно ямбической темой Незнакомки» [Там же: 123]. Столь же глубоким является суждение о последней строфе «Двенадцати» с ее «высоким лирическим строем» [Там же] – Тынянов демонстрирует редкое сочетание стиховедческой пристальности с тончайшей эстетически-оценочной рефлексией. А в «Проблеме стихотворного языка» положение о сосуществовании в стиховом слове «основного» и «колеблющегося» лексических признаков подкрепляется ссылкой на стихотворение «Ты отошла – и я в пустыне…». Продолжая мысленный диалог с Тыняновым, нельзя не отметить, что блоковское творческое обращение с глаголом «отошла» имеет мало общего с «эмоциональностью».

Статья «Блок и Гейне», вышедшая в сборнике издательства «Картонный домик», вызвала темпераментную отповедь Владимира Вейдле в берлинском литературно-критическом сборнике «Завтра» (1923). Не исключено, что критика со стороны Вейдле и подвигла Тынянова к тому, чтобы отбросить в новой редакции статьи «второй член параллели». Особенно интересен следующий полемический пассаж Вейдле:

…Ю. Н. Тынянов называет поэзию Блока «эмоциональной»; мне это даже нравится, но мне никак не удается поверить в существование какой бы то ни было неэмоциональной поэзии, а она-то и противуполагается поэзии Блока [Вейдле, 2004: 381].

Думается, что здесь можно (и должно) говорить об «эмоциях» как о материале (а не «содержании») поэзии, о способах трансформации этого материала. Это теоретическая и аксиологическая проблема, которой не успели обстоятельно заняться опоязовцы и которая по-прежнему взывает к активной исследовательской рефлексии.

Вместе с Тыняновым объектом критики в статье Вейдле оказался и Эйхенбаум как автор эссе «Судьба Блока», помещенного в том же сборнике. Не очень понятно, почему Мандельштам отнес его к «работам», объединив под этим знаком Эйхенбаума с Жирмунским. «Судьба Блока» – как раз яркий пример той «лирики о лирике», что вызывала протест Мандельштама. Это своеобразный опыт перевоплощения в «культового» поэта поколения, сопереживание его трагической судьбе и гибели. Наследие Блока, как и у Тынянова, подвергается здесь испытанию сомнением:

…Для тех немногих, кому действительно дорого и нужно искусство, имя Блока стало уже отзвуком прошлого. Незачем скрывать, что одновременно с растущей модой на Блока росла и укреплялась вражда к нему. ‹…› Вражда к «властителю чувств» целого поколения – чувств, уже потерявших свою гипнотическую силу, свое поэтическое действие [Эйхенбаум, 1987: 353].

Критик-эссеист говорит с поэтом на равных. Смерть Блока творчески интерпретируется в апокалиптическом тоне – как гибель поколения, конец эпохи. Автор пользуется блоковским символом «возмездия» как собственным термином. Последние абзацы эссе напоминают свободный стих:

1910 год был для Блока годом трех смертей: Комиссаржевской, Врубеля и Толстого.

Последние годы для нас – годы смертей неисчислимых… ‹…›

Жизнь продолжается, а вместе с ней – и Возмездие Истории [Там же: 365].

В финале рукописного варианта эссе, как отмечено в примечаниях Е. А. Тоддеса к изданию 1987 года, прямо говорилось о смерти Блока и гибели Гумилева.

Эти знаковые трагические события 1921 года будут упомянуты также в эссе «Стихи и стихия», которое войдет в «Мой временник» (1929) – книгу, где Эйхенбаум представлен и как литературовед, и как критик, и как стихотворец. «Стихи и стихия» – текст на границе между филологической прозой и верлибром. Впрочем, от слова «проза» при разговоре о литературной критике Тынянова, Эйхенбаума и Шкловского, по-видимому, надлежит отказаться. Их критический дискурс граничит с поэтическим. Лирическая интонация, тяга к метафоричности, построение фразы как стиха (с присущими ему «единством и теснотой стихового ряда»). Установка на афористичность, когда многие фразы напрашиваются на запоминание и устное цитирование. Поэтическая гиперболичность в формулировании новых и непривычных положений. В случае с Блоком все это особенно наглядно. А когда о поэте говорят и пишут критики-поэты, неизбежен элемент творческого соревнования с классиком. Тем более у опоязовцев, носителей авангардного эстетического сознания.

Специальной академической работы о Блоке у Эйхенбаума нет, но строго научные суждения о поэте встречаются в работах на другие темы: «Анна Ахматова», «Некрасов». Цитируя не очень известный некрасовский отрывок «Мать» («Ты на письмо молчаньем отвечала, / Своим путем бесстрашно ты пошла»), Эйхенбаум находит здесь «зародыш романсов Блока» [Эйхенбаум, 1969: 69], вспоминает стихотворение «О доблести, о подвигах, о славе…». То есть констатирует такую перекличку, которая в более поздней филологической традиции будет отнесена к сфере интертекстуальности.

Наибольшей степенью литературности и поэтичности отмечен блоковский дискурс Виктора Шкловского. Блок для Шкловского (единственного опоязовца, имевшего с поэтом личный контакт) – прежде всего персонаж прозаического повествования. Спонтанные переходы от рассказа о Блоке-человеке к рефлексии по поводу его поэзии создают ощутимый эстетический эффект. Литератор говорит о литераторе, художник о художнике. В повествовательную ткань внедряются научно-эстетические суждения остроаналитического характера.

В первую очередь это относится к «блоковским» страницам «Сентиментального путешествия». Здесь поэтика Блока на глазах читателя словно вырастает из его биографии:

Блок принял революцию с кровью. Ему, родившемуся в здании петербургского университета, сделать это было трудно.

Говоря про признание революции, я не ссылаюсь на «Двенадцать». «Двенадцать» – ироническая вещь, как ироничен во многом Блок.

Беру здесь понятие «ирония» не как «насмешка», а как прием одновременного восприятия двух разноречивых явлений или как одновременное отнесение одного и того же явления к двум семантическим рядам [Шкловский, 2002: 233].

Слово «ирония» в употреблении Шкловского близко к тому, что позднее стало называться «амбивалентностью». До некоторой степени оно близко и к понятию «полифоничности». Во всяком случае Шкловский уже тогда выдвинул достаточно адекватную трактовку блоковской поэмы, вызывавшей долгое время бурные споры и профанированную советским литературоведением. Отчетливо противопоставляет Шкловский Блока как автора «Двенадцати» и как публициста, носителя утопических иллюзий:

«Двенадцать» – ироническая вещь. ‹…› Неожиданный конец с Христом заново освещает всю вещь. Понимаешь число «двенадцать». Но вещь остается двойственной – и рассчитана на это.

Сам же Блок принял революцию недвойственно. Шум крушения нового мира околдовал его [Там же: 233–234].

Очень непросто решает Шкловский вопрос об эстетической позиции Блока и его месте в системе «архаисты – новаторы»: «Он не был эпигоном, потому что он был канонизатором» [Там же: 233]. Это афористическое высказывание получает затем более подробную аналитическую разработку:

Но Блок не совершил до конца дела поднятия формы, прославления ее. Камень, отверженный строителями, не лег во главу угла. Он одновременно воспринимал иногда свою тему как уже претворенную и взятую, в то же время как таковую, то есть в ее обыденном значении.

На этом он построил свое искусство [Там же].

Что имеется в виду под делом «поднятия формы, прославления ее»? Вероятно, это включение эстетической манифестации в самый процесс коммуникации с читателем. В этом смысле Блок действительно скромен, он не ставил задачи поразить читателя новизной (которая объективно была присуща его стихам), не боялся выглядеть «традиционалистом», не страшился того, что его темы воспримут «в обыденном значении». Представляется, что именно отказ от акцента на «эстетику» и принес Блоку беспримерный по подлинности и продолжительности контакт с демократическим читателем. Впрочем, Шкловский это осознавал: «Этот человек не был эстетом по складу» [Там же: 232].

«Блоковский» блок (да простится нам этот каламбур), встроенный в «Сентиментальное путешествие», собственно, содержит все главное, что Шкловский имел сказать о поэте. В дальнейшем Шкловский пополняет, расширяет сказанное здесь. Имя Блока присутствует в книгах «Гамбургский счет», «О Маяковском», «Жили-были». Образ поэта вполне соответствует известной формуле «вечный спутник» и может появиться в любом месте – как в биографическом, так и в литературно-полемическом контексте. Приведем три выразительных примера. Фрагмент из книги «Жили-были»:

Пяст познакомил меня с Блоком. Спокойный, очевидно очень сильный, одетый в сюртук, всегда доверху застегнутый, Блок говорил мало, в шахматы с Пястом играл с интересом, но, кажется, не был сильным игроком. ‹…› С ним никто первым не заговаривал. Он был отдельно в толпе [Шкловский, 1973: 87].

Далее из этой же книги:

Возвращались к Неве. Опять матовое сверкание купола Исакиевского собора и резкие грани шпиля Петропавловского собора. ‹…›

Блок говорил медленно, потом спросил меня:

– Почему вы все понимаете?

Еще раз скажу: не помню, о чем говорил. Если понимал что-нибудь, то зрелость времени, его наполненность. Но понимал мало [Там же: 152].

Из эссе «Сюжет и образ» (1932):

Мне говорил Блок, что от меня первого услышал настоящий разговор о поэзии, профессиональный разговор, но то, что я говорю, хотя и верно, но поэту знать вредно [Шкловский, 1990: 454].

Авторский эгоцентризм прозы Шкловского – ее неотъемлемое стилистическое свойство. Здесь были бы неуместны претензии по поводу «нескромности» автора. Именно ситуация разговора на равных придает подлинность и парадоксальность образу Блока, создает эффект остранения. В этом смысле Шкловский смыкается с Андреем Белым.

Подведем некоторые итоги. Четыре поэта-филолога – Андрей Белый, Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум – в своих текстах о Блоке разработали особенный тип научно-художественной рефлексии.

«Жизнь и поэзия – одно», – утверждает сама поэзия. Наука же в соответствии со своей природой и функцией констатирует несовпадения жизни и поэзии, отсутствие между ними прямых тождеств.

Научно-художественный дискурс способен и призван говорить не о тождествах, не о различиях, а об эквивалентности эстетической и внеэстетической реальностей. Эквивалентность – это равносильность, равноценность. В математике для нее имеется знак более сложный и гибкий, чем знак равенства. Это ~, то есть тильда. Она означает не «равно», а «эквивалентно».

Между личностью и приемом, между поэтикой и биографией существуют еще не проясненные отношения эквивалентности. Из опыта четырех художников-ученых, понявших – каждый по-своему – человека и поэта Александра Блока, вытекают две формулы, которые могут символизировать антропологический поворот в филологии и которыми хочется завершить этот разговор:

ЛИЧНОСТЬ ~ ПРИЕМ

БИОГРАФИЯ ~ ПОЭТИКА

Библиография

Андрей Белый и Александр Блок. Переписка, 1903–1919. М., 2001.

Белый А. Собрание сочинений. Стихотворения и поэмы. М., 1994.

Белый А. О Блоке. Воспоминания. Статьи. Дневники. Речи. М., 1997.

Вейдле В. О Блоке //Александр Блок: pro et contra. СПб., 2004. C. 371–382.

Гинзбург Л. О старом и новом. Л., 1982.

Ронен О. «Блок и Гейне» // Звезда. 2002. № 11. С. 229–232.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Шкловский В. Б. Жили-были // Шкловский В. Собр. соч.: В 3 т. М., 1973. Т. 1.

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие // Шкловский В. «Еще ничего не кончилось…». М., 2002.

Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л., 1969.

Эйхенбаум Б. М. О литературе: Работы разных лет. М., 1987.

«Воскрешение слова» у Виктора Шкловского и Андрея Белого

Моника Спивак

И В. Б. Шкловский, и Андрей Белый в середине 1910-х годов оказались едины в неутешительном диагнозе современной словесности.

В статье «Воскрешение слова», изданной в 1914 году, Шкловский безапелляционно констатировал: «Сейчас слова мертвы, и язык подобен кладбищу…» [Шкловский, 1990: 36]. Этот тезис как важнейший и отправной для последующих рассуждений был вынесен им как первый пункт тезисного оглавления статьи: «Слово-образ и его окаменение» [Там же].

Андрей Белый в статье «Жезл Аарона», опубликованной в 1917 году в альманахе «Скифы», также исходил из того, что «наша речь потеряла свой смысл» [Белый, 1917: 156], что современное слово «убито» [Там же: 208]. Он буквально вторил Шкловскому, доказывая, что

слово-термин и слово-образ по существу в нас не живы. ‹…› Наша речь напоминает сухие трескучие жерди; отломанные от древа поэзии, превратились они в палочные удары сентенций; наше слово есть жезл, не процветший цветами; оно было мудрою живою змеей; но змея умерла [Там же: 157–158].

Соображениями о жизни слова и его смерти пронизаны не только названные статьи, но и другие работы 1910-х годов, выходящие из-под пера идеолога формализма Шкловского («О поэзии и заумном языке», «Искусство как прием») и идеолога символизма Белого («Иог», «Глоссолалия», «Котик Летаев», «Записки чудака»).

Оба – и Шкловский, и Белый, – исходили из того, что изначально слово имело иной смысл и иначе воспринималось. «<Т>олько что рожденное слово было живо», – писал Шкловский [Шкловский, 1990: 36]. «И в начале – оно: оно было у Бога», – повторял Белый [Белый, 1917: 163]. У обоих сравнение современного слова со словом изначальным оказывалось не в пользу современности. Оба для обнаружения живого нерва слова обращались к примерам необычного говорения, взятым из глубокой древности, из религиозной практики, из народной словесности, из детского языка, из неизвестных языков. Современное состояние слова оба описывали, сходно подчеркивая омертвение живой ткани. Шкловский переживал, что «произведения классиков» покрылись сегодня «стеклянной броней привычности», так как «теперь у нас мозоли на душе – мы их уже не переживаем» [Шкловский, 1990: 38]. Белый сокрушался, что слово покрылось «коростом отложений» [Белый, 1917: 158].

Шкловский для обозначения умершего слова чаще эксплуатировал образ камня и производные от «камня» суггестивные средства. Он показывал, как слово становится «выветрившимся», как «постоянные эпитеты сгладились» и «окаменевают», как «окаменевать могут целые положения» [Шкловский, 1990: 37, 38], а не только отдельные слова. Он проанализировал «окаменелую цитату, которая значит то же, что и окаменелый эпитет, – отсутствие переживания» [Там же: 39], и продемонстрировал (на примере чеховской «Палаты № 6»), как «окаменело целое произведение» [Там же: 40]. Для того чтобы вернуть слову жизнь, камень, согласно логике Шкловского, надо разбить, расколоть.

Белый так же порой использовал образ камня (слово таится «под каменным гробом абстракций» [Белый, 1917: 158]), но более тяготел к сравнениям с органической природой, с миром растительным: «…корень слова есть корень огромного многоветвистого древа значений, покрытого неисчислимостью листьев – позднейших движений динамики мысли…» [Там же: 160–161]; «Слово, данное нам – голый ствол, не проросший корнями, листами… [Там же: 207]. Мифологический образ «древа жизни» и библейский образ жезла, сухого, как жердь, но потом процветшего, дает ту растительную парадигму, в которой Белый строит рассуждения о природе слова, оказывающегося то засохшим, то налившимся соком и расцветшим:

Проростание короста слов мудрой змейностью корня суть цветения жерди-жезла: слово-жезл, слово-термин, как жезл Аарона, исходит цветами значений… чтоб стать древом жизни [Там же: 158].

Некоторые различия в образном ряде Шкловского и Белого кажутся не столь принципиальными, так как оба они, сокрушаясь о том, что древнее, некогда живое слово обветшало, окаменело, высохло и обессмыслилось, использовали критику современного мертвого слова лишь как введение к проповеди о необходимости вдохнуть в слово новую жизнь, возродить его[122].

Примечательно, что возвращение слову жизни и Шкловский, и Белый видели в сходной перспективе, осмысляли в религиозно-мистической терминологии. Шкловский, прозрачно намекая на божественность слова, призывал к его «воскрешению»:

Сейчас старое искусство уже умерло, новое еще не родилось; и вещи умерли. ‹…› Только создание новых форм искусства может возвратить человеку переживание мира, воскресить вещи и убить пессимизм [Шкловский, 1990: 40].

Андрей Белый ожидал не только воскресения, но и фактически второго пришествия слова, подчеркивая, что без определенного рода усилий со стороны человечества «перед нами лежащее слово воистину не восстанет из мертвых» [Белый, 1917: 207]. Однако конкретные методы реанимационных мероприятий, предложенных Шкловским и Белым, и их взгляды на перспективы развития отечественной словесности серьезно отличаются друг от друга.

Шкловский уповает на практику футуристов, отважно разбивших покрывшую слово «броню привычности» [Шкловский, 1990: 38]:

И вот теперь, сегодня, когда художнику захотелось иметь дело с живой формой и с живым, а не мертвым словом, он, желая дать ему лицо, разломал и исковеркал его. Родились «произвольные» и «производные» слова футуристов. ‹…› Созидаются новые, живые слова. Древним бриллиантам слов возвращается их былое сверкание [Там же: 40–41].

Он отдает дань символистам, сделавшим, по его мнению, некоторые шаги в нужном направлении, но считает их недостаточно последовательными, целеустремленными и радикальными:

Пути нового искусства только намечены. Не теоретики – художники пойдут по ним впереди всех. Будут ли те, которые создадут новые формы, футуристами, или другим суждено достижение, – но у поэтов-будетлян верный путь: они правильно оценили старые формы. ‹…› Осознание новых творческих приемов, которые встречались и у поэтов прошлого – например, у символистов, – но только случайно, – уже большое дело. И оно сделано будетлянами [Там же: 41–42].

Если для Шкловского недостаточно радикальны и последовательны символисты (что в принципе понятно), то для Белого, напротив, футуристы оказываются недостаточно радикальны и подготовлены к миссии воскрешения слова.

Белый в «Жезле Аарона» констатирует, что «первоначальное Слово, рожденное в Боге, убито, расщеплено» на мысль и звук [Белый, 1917: 208]. Естественно, оказываются неправы те, кто уделяет внимание только мысли, пренебрегая формой, звуком. И – столь же тупиковый путь выбрали те, кто сделал ставку на «слово как таковое», то есть футуристы. Белый призывает найти в слове «третий смысл» [Там же: 175], который – в пока еще «неявленном внутреннем Слове» (с большой буквы) [Там же: 208]. «<Е>сли Дух овладеет душой, то – связь восстановится и духовное слово вольется сквозь душу во внешнее слово; так звуки осмыслятся третьим смыслом», – наставляет он читателя [Там же: 210]. Как сделать так, чтобы «духовное слово» влилось «во внешнее слово»? Предложенный Белым рецепт кажется действительно более радикальным, чем заумь и другие рекламируемые Шкловским словесные эксперименты футуристов. Белый предлагает сделать паузу и до поры вообще отказаться от внешнего слова, в том числе (а может, и прежде всего) от бессмысленного, на его взгляд, «футуристического крика» и «скрежета футуристических мук» [Там же: 165–166]. И – замолчать[123]:

…cлишком раннее истечение звука Слов из теплицы молчания только – «выкидыш», «недоносок», такой «выкидыш» – футуризм; все убожество футуризма в его появленье на свет до истечения сроков… до времен созревания нового, третьего смысла… [Там же: 209].

Эту мысль Белый варьирует на все лады: «…духовное око в душе открывается лишь тогда, когда наша душа научится молчать» [Там же: 211]; «…изучая жизнь внутренних образов, изучали б мы тайны безмолвий» [Там же].

Для Белого, писателя необыкновенно продуктивного, а в то время еще регулярно выступающего с лекциями, призыв к молчанию выглядит не просто радикальным, но – эпатажным. И тем не менее именно идея отказа от слова в настоящем выдвигается Белым в статье «Жезл Аарона» как решающее, необходимое условие для воскрешения слова в будущем:

Выростить в себе цветок нового Слова, – значит выйти из круга коры, древесины – из круга трескучего звука, из круга корявых понятий; в тишине утопить звуки слов и содрать с себя ветхие смыслы понятий, чтоб по тонкому слою живой ткани внутренных образов приподняться до кроны.

Нужен подвиг молчания: он – ростит древо слов [Там же: 208].

Примечательно, что и Шкловский не обошел вниманием проблему поэтического молчания. Статью «О поэзии и заумном языке» он начинает с цитат из лермонтовского «Не верь себе» (1839) и из фетовского «Как мошки зарею…» (1844) («О, если б без слова / Сказаться душой было можно!»). Выбирая строки о невыразимости в слове истинного, глубинного переживания, он вроде бы соглашается с серьезностью проблемы:

Какие-то мысли без слов томятся в душе поэта и не могут высветлиться ни в образ, ни в понятие. ‹…›…перед нами признание и томление словотворцев перед созданием словесного произведения [Шкловский, 1990: 45].

Однако проблема эта, согласно концепции Шкловского, уже решена – футуристами, обратившимися к творчеству на заумном языке. Он солидаризуется с тезисом Алексея Крученых из «Декларации слова как такового»:

Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного; и с тем выходом, который Крученых предлагает: «…поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определенного значения (незастывшим), заумным» [Там же].

То есть, по Шкловскому и Крученых, язык зауми позволит поэту не тратить лишнее время на подбор слов «общего» языка для выражения «переживания вдохновенного». Иными словами, с появлением на литературной сцене футуристов проблему можно считать исчерпанной.

Белый же, видевший в футуризме «слишком раннее истечение звука Слов из теплицы молчания» [Белый, 1917: 209], с таким решением проблемы не мог согласиться. Для него «подвиг молчания» – актуальнейшая задача современности. Но откуда в статье Белого «О слове в поэзии» взялась идея отказа от слова вообще и идея отказа от слова?

Генезис этой идеи следует, на наш взгляд, искать в занятиях Белого антропософией[124]. В 1912 году он вступил на путь ученичества у Р. Штейнера, начиная с 1913 года он занимался в эзотерической школе и научился медитативной практике, позволившей созерцать ландшафты духовного мира. Именно к этому времени относится та концепция слова, которую Белый излагает в статье «Жезл Аарона». И отправной точкой в этой концепции оказывается не размышление над историей российской словесности, а собственный эзотерический опыт. Примечательно, что описывая свои переживания того времени, Белый обращается к тем же «растительным» образам, которые использует в статье «Жезл Аарона» в рассуждениях о воскрешении слова и о прорастании слова духовным смыслом. «Кто носит в душе отблеск опыта, – вспоминал он в «Записках чудака», – для того очевидно»:

Жест – корень словесного дерева; когда вызреет жест – нарождается слово: даст плод; и увядает; а жест, пробиваясь наружу, отложится в слове не скоро; и более позднее слово – значительней; немота – действо жизни. ‹…› Человек начинается там, где кончается слово; где слово свивается, – там начинается оккультизм; и мы все – оккультисты; увы, большинство заговорили в себе им оккультно открытое; где запляшет язык, там молчит оккультизм [Белый, 1997: 349].

Комплекс мистических потрясений привел Белого к убеждению, «что Св. Дух зачат в моем ветхом „я“» [Там же: 356], и имел, как кажется, непосредственное отношение к вскоре оформившимся взглядам Белого на природу слова. С одной стороны, требования к слову неимоверно возрастают. С другой – слово обыденное, внешнее для него стремительно обесценивается.

Отказ от слова в пользу молчания – постоянный лейтмотив его рассказов о перипетиях на пути посвящения.

Мне казалось: от жестов моих в эти миги зависят: и судьбы мои, и – история мира… я любовью ко всем исходил в эти миги; знакомые души людей в их неявленном облике, всеобъясняющем, – видел; и – знал, что при встречах словами не выдам им тайны, отчетливо видимой [Там же: 300].

Общение с А. А. Тургеневой, более продвинувшейся в мистической практике, также было связано с опытом молчания:

…в чистых восторгах познания мы; мимо бегущие буквы гласят, возникает нам слово:

– «Вы ждите меня».

Я подсматривал испытующий взор, обращенный ко мне: «Видишь: истина, пробегая по странам, чеканит кремнистые знаки на скалах природы; она – молчалива; умей же прочесть ее; мы должны пробираться с опасностью жизни вершинами кратера, чтобы уметь низвергаться в огонь. ‹…› Хочешь истины этого подвига?» Так – говорил мне взгляд Нэлли[125]; ответил – без слов на него [Там же: 294].

Белый неоднократно подчеркивал: Ася учила его, что об «истине», о главном «словами нельзя говорить» [Белый, 1992: 360]. В «Записках чудака» эта школа молчания преподнесена в возвышенном ключе:

…был я всем, что я видел: ветрами, деревьями, месяцем; и, заливаясь слезами, старался я что-то такое сказать моей маленькой Нэлли, но Нэлли шептала испуганно мне:

– «Затаись… и молчи»…

Мы, таяся, молчали [Белый, 1997: 303].

В «Материале к биографии» подчеркивается не столько поэтичность, сколько мучительность такой парадигмы общения с возлюбленной:

Ася объявляет мне, чтобы мы не говорили друг с другом на темы наших путей; Ася бросает меня; не говорит ничего о себе; и меня просит молчать… [Белый, 1992: 360].

Несомненно, отказ от слова (пустого, внешнего, еще не созревшего) культивировался не только Асей, но прежде всего самим Р. Штейнером и его ближайшим окружением. Не исключено, впрочем, что эта поведенческая модель наиболее жестко навязывалась именно экзальтированному, фонтанирующему словами Белому.

Сначала он был в восторге от того, что «Доктор без слов, одним иногда вскользь брошенным взглядом укрепляет» его [Там же: 359]. Или, например, от того, что на переданное Штейнеру судьбоносное письмо (в котором Белый предлагал отдать антропософии свою жизнь) учитель «словами… не ответит» именно потому, что письмо «столь важно» [Там же: 356].

Молчание Штейнера Белый воспринимал как послание, которое им, преданным учеником, должно считываться как оккультные письмена:

Я чувствую, что принят в тесное ядро посвященных; я понимаю, что это принятие не есть принятие словом; Штейнер и Сиверс все время особенно учат меня: не словами, а жестами; мне открываются теперь слова о том, что есть ученики, которые непосредственно связаны с д-ром; им нечего видаться даже с ним, ибо он в Духе посещает их, а они его… [Там же: 358].

Необходимость молчать осмысляется как тяжелое испытание на пути посвящения и одновременно – как школа овладения истинным словом:

Пытался в то время об этих моих состояньях сознания говорить с моей Нэлли – на Нэллином личике всякий раз подмечал выраженье холодности, строгости даже:

– «Да замолчи же…»

– «Молчи».

Я – молчал, но – события эпохальные крались скрытнейшими переживаньями моих чувств… да, я видел обставшую землю иными глазами, как будто бы Храм Лазурного Братства построен был; да, глава моя в те минуты казалась громаднейшим куполом, под отверстьем которого сам же я (или – сердце мое) простирал свои руки; и мне разверзалися воздухи: видел Офейру, – страну выдыхаемых светов!..

Ни разу словами о том не обмолвился с тем, кто стоял предо мною учителем [Там же: 355–356].

Штейнер, видимо, предостерегал ученика от той же роковой ошибки, которую в статье «Жезл Аарона» Белый диагностирует футуристам («излетание нового звука невнятного смысла – преждевременно в нас» [Белый, 1917: 208]):

И – плакал (не знаю о чем); и раздавались слова мне из красного воздуха:

– «Я – это Ты».

В эти дни я поймал на себе взгляд учителя: взгляд мне сказал:

– «Остановись: отступи… Преждевременно» [Белый, 1997: 303].

Невозможность полноценного вербального общения со Штейнером, как отмечено Белым в «Материале к биографии», создавала трудности не только психологического, но и оккультного характера. Слова, сказанные «преждевременно», представляли для Белого – эзотерического ученика серьезную опасность – срыв посвятительного пути:

Почему же я не обратился к доктору и не попросил у него духовного совета? ‹…›…окружающие доктора стали мне внушать, что… когда имеешь внутреннюю встречу с доктором, то он учит уже иначе: не внешней беседою, а – духовно… именно в эти месяцы мне звучало: «Боже тебя сохрани внешне спрашивать доктора о том, что он рисует перед тобою»; и я знал… если станешь добиваться свидания и разговора с доктором, то «обет молчания» будет нарушен; и ты не выдержишь испытания [Белый, 1992: 382].

Итак, Белый, первоначально испытывавший восторг от общения «без слов», оказался обречен на тяжелое испытание, на «обет молчания». Думается, что здесь речь должна идти о несоответствии слова в его обыденном бытовании высокому смыслу пережитого, о профанации идеи словом. Но прежде всего – о выработке у эзотерического ученика способности говорить не ветхим, а подлинным Словом, осмысленным и одухотворенным.

Я – молчал, но –…в себе чуял я слово, дробящее камни, но слово не мог я найти; и мой взгляд без единого слова противоречил словам, мной же сказанным; слово мое не созрело. ‹…› В голосе мудрости процветало душистое древо плодами познания; и учитель мне складывал космосы воздуха в слово, перерезая покровы природы мечом языка, передающего громы говоров Ангелов, и – вкладывая в меня светы воздетой рукой… [Белый, 1997: 356].

Чего же ожидал эзотерический ученик Штейнера Борис Бугаев от испытания молчанием? Амбициозность ожиданий очевидна из следующего признания:

…в будущем, в близком… будет надо мною сошествие Св. Духа, после которого я неимоверно вырасту; и голос Божий зазвучит из меня [Белый, 1992: 359].

В «Материале к биографии» содержится прямое указание на практиковавшуюся Белым с конца 1913 года медитативную технику молчания, способствующую выработке того внутреннего слова, которым должно говорить истинному эзотерику:

…ко мне подходит баронесса Галлен; и говорит мне: «…надо уметь произносить вам известные слова, не двигая ни губами, ни языком, ни гортанью; тогда слова опускаются в сердце; и приобретают огромную силу!». ‹…›…мне сказалось: Да, да – то смутное действие, которого я жаждал, оно мне открыто; «слова» же относятся к словам о Христе в моей медитации; и все это имеет отношение ко 2-му пришествию; с той поры я знал: когда мне надо было вооружиться Христовой Силой, надо было поступать так, как сказала бар. Галлен; я стал непрерывно вооружаться; и вооружения эти приводили меня в такое состояние, что я в бодрственном состоянии научился выходить из себя духовно, а не физиологически; с той поры я понял, что такое выходить из себя 2-м, более тонким способом (выходить – не выходя, не впадая в каталепсию) [Там же: 363].

Парадоксально, но в «Жезле Аарона», отвергая практику футуристов и предлагая в качестве альтернативы «подвиг молчания», Белый рекомендует для выработки в себе «внутреннего слова» «упражнение особого рода» [Белый, 1917: 210] – то же самое, которое ранее было испробовано им в Дорнахе по совету баронессы Галлен. Суть его в том, чтобы произносить слова молча, не двигая ни губами, ни языком, ни гортанью:

Если б мы смогли вдруг пресечь все потоки словесного звука, угашение звуков бы нам отразилось в пульсации ритмов; наше горло, слагая беззвучно слова, взрыло б нам подсознание… если б мы усилием воли остановили вибрации горла, то… музыка пресуществилась бы в нас, как в молчанье рождаемый жест: и он – образ звука [Там же: 210–211].

Таким образом, соглашаясь со Шкловским в диагнозе современной словесности и столь же страстно желая «воскрешения слова», Белый отказался признать за футуристами миссию воскресителей. В качестве альтернативного рецепта спасения он предложил теорию, основанную на собственном мистическом опыте, полученном в период эзотерического ученичества у Р. Штейнера. Футуристической зауми он противопоставил практику молчания, испробованную им в Дорнахе и способствующую рождению в человеке истинного духовного слова.

Библиография

Белый А. Жезл Аарона (О слове в поэзии) // Скифы. Пг., 1917. Вып. 1. С. 155–212.

Белый А. Материал к биографии (интимный) // Минувшее: Исторический альманах. М., 1992. Вып. 6. С. 336–415.

Белый А. Записки чудака // Белый А. Собрание сочинений. М., 1997. [Т. 6]: Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака. С. 280–494.

Спивак М. Андрей Белый в 1913 году: в поисках альтернативы слову // 1913. «Слово как таковое»: Юбилейный год русского футуризма. СПб., 2014. С. 181–193.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Cassedy S. Bely the Thinker // Andrey Bely: Spirit of Symbolism. Ithaca, N. Y.; London, 1987. P. 313–335.

Архаисты и новаторы в теоретических концепциях Юрия Тынянова и Андрея Белого

Михаил Одесский

В 1910 году Андрей Белый в специальной стиховедческой статье «Опыт характеристики русского четырехстопного ямба» пришел к революционным выводам. Анализируя использование ямбических строк с пропуском метрического ударения на второй стопе, он констатировал:

Приведенная строка весьма обычна у поэтов XVIII столетия и начала XIX до Жуковского. Начиная с Жуковского и Пушкина она встречается реже… особенно часта у Ломоносова и Державина (далее у поэтов до Жуковского), у Жуковского, Павловой, Тютчева, Блока и у меня [Белый, 2010: 219].

И далее решительно прочертил линию «Державин – Тютчев»:

У Тютчева мы наблюдаем тенденцию отчасти вернуть стих к пышности ритма XVIII века, не теряя быстроты и легкости языкового стиха. Тютчев – единственный поэт по богатству и разнообразию ритма; он соединяет особенности ритмов державинской эпохи с особенностями ритмов Пушкина и Баратынского… [Там же: 225].

Ю. Н. Тынянов в работах 1920-х годов «Тютчев и Гейне» и «Вопрос о Тютчеве» транспонировал наблюдение Андрея Белого из области стиховедения в область истории литературы: он охарактеризовал Тютчева как «канонизатора архаической ветви русской литературы, восходящей к Ломоносову и Державину» [Тынянов, 1977: 29], и продолжателя «монументального стиля XVIII века» [Там же: 42], что превращало Тютчева в «звено, связывающее „витийственную“ одическую лирику XVIII века с лирикой символистов» [Там же: 29], одновременно акцентировав принципиальное отличие Тютчева от одописцев XVIII века – пристрастие к «фрагментарности, малой форме» [Там же: 46].

Тынянов – представитель науки нового, а не традиционно академического типа – демонстративно применял единый метод к истории литературы и к актуальной словесности, идентифицируя писателей прошлого с современниками и устанавливая парадоксальные отношения двойничества. В статье «Промежуток» (1924) он объявляет Хлебникова и Маяковского наследниками Ломоносова и Державина, которые вместе с тем не продолжают линию Тютчева, но апеллируют к прошлому напрямую:

Русский футуризм был отрывом от срединной стиховой культуры XIX века. Он в своей жестокой борьбе, в своих завоеваниях сродни XVIII веку, подает ему руку через голову XIX века. Хлебников сродни Ломоносову. Маяковский сродни Державину. Геологические сдвиги XVIII века ближе к нам, чем спокойная эволюция XIX века. Но мы все-таки не XVIII век, и поэтому приходится говорить раньше о нашем Державине, а потом уже о Ломоносове [Там же: 176–177].

Подчеркнул Тынянов и тяготение поэтов-авангардистов к фрагментарности, указав, что стихия слова Маяковского «враждебна сюжетному эпосу, что своеобразие его большой формы как раз в том и состоит, что она не „эпос“, а „большая ода“» [Там же: 177–178; подробнее см.: Одесский, 2011(а): 505–516].

Кстати, акцентирование «фрагментарности» позволяет предположить, что Тынянов воспроизвел в рамках собственной концепции суждения Л. Д. Троцкого, высказанные в работе «Литература и революция» (книжное издание – 1923)[126]. Возводя фрагментарность к древнерусской традиции, революционный вождь утверждал:

Отягощенные образы Маяковского, часто прекрасные сами по себе, столь же часто разлагают целое и парализуют движение. ‹…› Думается, что самодовлеющая образность… корни свои имеет все в той же деревенской подоплеке нашей культуры. В ней неизмеримо больше от Василия Блаженного, чем от железобетонного моста. ‹…› У Маяковского каждая фраза, каждый оборот, каждый образ хочет быть максимумом, пределом, вершиной. Оттого «вещь» в целом не имеет максимума. ‹…› Части не хотят подчиняться целому. Каждая хочет быть собою [Троцкий, 1991: 120–121].

В. М. Жирмунский положительно оценил стиховедческое значение параллели между Тютчевым и Державиным [Жирмунский, 1975: 34], но историко-литературную генерализацию Андрея Белого не принял:

В области ритма «стремление вернуться к Державину» было обнаружено у Тютчева А. Белым. ‹…› В настоящее время связь Тютчева с Державиным чрезвычайно преувеличивается отнесением Тютчева к литературной группе «архаистов» (Ю. Тынянов); каковы бы ни были личные и литературные отношения Тютчева и «архаистов», в его лирике признаки «архаизма» играют совершенно второстепенную роль [Жирмунский, 1977: 378].

При мировоззренческой интерпретации романтизма, свойственной Жирмунскому [Аничков, 2001: 455–463], тыняновская методика «странных сближений» представлялась несовместимой с историей литературы как историей литературных направлений.

Л. В. Пумпянский, в отличие от Жирмунского, никакой несовместимости здесь не видел. Отмечая приоритет формалистов в том, что «имя Державина в связи с Тютчевым впервые отчетливо произнесено» [Пумпянский, 2000: 241], он пришел к заключениям именно мировоззренческого характера («Поэзия Ф. И. Тютчева», 1928). Пумпянский подробно остановился на «колоризме», пейзаже, архитектурной образности в стихотворном тексте и, наконец, сформулировал терминологический «диагноз»: «Это все поздний след целой культуры, целого мира до-пушкинской поэзии. Имя этому миру – барокко» [Там же: 249]. Параллельно Пумпянский постулировал, что поэзия Ломоносова реализовала принципы другой «культуры» – классицизма [Там же: 242], и тем самым представил оппозицию «Державин/Тютчев vs Ломоносов/Пушкин» как оппозицию различных «культур», другими словами – литературных направлений.

Напротив, Тынянов продуктивность оперирования такими категориями, как «классицизм» и «романтизм», агрессивно отрицал («Архаисты и Пушкин», 1926): «…большинство попыток определить романтизм и классицизм были не суждением о реальных направлениях литературы, а стремлением подвести под эти понятия никак не укладывавшиеся в них многообразные явления» [Тынянов, 1969: 24]. Ученый намекает: «…сквозь деление на классиков и романтиков пробивалось другое» [Там же].

В статье 1927 года «Ода как ораторский жанр» Тынянов продолжил изучение «линии» Андрея Белого, противопоставив Ломоносова/Державина (и Маяковского [Тынянов, 1977: 252]) – Сумарокову/Мерзлякову/карамзинистам. Ученый настойчиво толковал расхождения Ломоносова и Сумарокова не как борьбу литературных направлений, а как борьбу альтернативных стилистических программ – установки Ломоносова на «витийство», на высокий стиль и установки Сумарокова на ясность, на средний стиль (ср. в статье «Промежуток»: «Молчаливая борьба Хлебникова и Гумилева напоминает борьбу Ломоносова и Сумарокова» [Там же: 180]). Согласно Тынянову, история литературы постепенно трансформировалась в борьбу жанров (что, так сказать, находится «посередине» между борьбой стилистических программ и борьбой литературных направлений), а изначально это – борьба стилистических установок, борьба «архаистов» и «новаторов» [Одесский, 2011(б): 227–243].

Позицию, близкую Тынянову, неожиданно занял поздний Андрей Белый – некогда инициатор «странных сближений».

В предисловии к роману «Маски» (1933) он почти воспроизвел схему Тынянова:

…великого ученого Ломоносова… оплевывает пошляк Сумароков, как непонятного, бессмыслицы пишущего поэта; он-де пишет для звукового грохота, а не для мысли… плев продолжается весь XIX век, – вплоть до оплевывания Брюсова, Блока (в 1900–1910 годах), гогота над Маяковским (1912 год) и т. д. [Белый, 1989: 762].

Более того, поэт примерил на себя образ Ломоносова, который был нарисован в статье «Ода как ораторский жанр»: «…я, как Ломоносов, культивирую – риторику, звук, интонацию, жест…» [Там же: 763].

В монографии «Мастерство Гоголя» (1934) Андрей Белый – со ссылками на Тынянова и Опояз [Белый, 1996: 332] – разрабатывает «линию» Гоголь/русские модернисты (от символистов (включая себя) до Маяковского и футуристов):

Гоголем в нас пролился… до-классический стиль.

Есть два установленных стиля: «классический», который не так уж классичен, хотя б у Эсхила; и «азиатический», в Ницше, в Шекспире далекий от Азии. Готика и ренессанс по итогам новейших трудов коренятся в… армяно-персидском, проехавшем в Сирию, стиле; арабский стиль, Гоголю близкий, – одно из ответвлений армянского, раннего; купол же ренессанса – другой; его Персия времени Сассанидов через 1000 лет перекинула через Армению в Рим и Флоренцию; александрийское позднее риторство и не аттично, и не азаитично; не вовсе аттичен, но не азиатичен – Гомер.

Гоголь – типичнейший выявитель в России не только особенностей стиля азиатического; в нем Гомер, арабизм и барокко, и готика оригинально преломлены; оттого он влияет на ряд направлений, по-своему в каждом [Там же: 317].

Культурологические обобщения Андрея Белого восходят к идеям австрийского историка архитектуры Й. Стржиговского [Там же], но в данном случае необходимо обратить внимание на то, что писатель здесь «проговорился». Он увязал технику дерзких литературных параллелей с традиционно-риторической оппозицией «классического vs азиатического стиля» и сослался на статью выдающегося петербургского филолога Ф. Ф. Зелинского «Художественная проза и ее судьба» (1898, вошла в книгу «Из жизни идей»).

Зелинский, популяризируя и обобщая наблюдения немецкого ученого Э. Нордена о закономерностях развития прозы от античных времен до Возрождения, акцентировал извечную борьбу двух стилей – «классического» («аттицизм») и «азианского». Согласно Зелинскому, борьба «классического» и «азианского» стилей отнюдь не стала достоянием прошлого, но продолжается в современной литературе:

Отпадают лишь крайности, но классицизм, как классицизм, продолжает жить, и азианизм под различными масками – сентиментализма, романтизма, неоромантизма, модернизма – постоянно воскресает и собирает вокруг себя своих поклонников. И нет причин желать, чтобы эта борьба прекратилась: классицизм и азианизм по природе своей вечны, как вечны оба источника всякой художественной прозы: разум и фантазия [Зелинский, 1911: 283][127].

Насколько известно, Тынянов не называл статью Зелинского. Это можно объяснить как общим нежеланием формалистов сочувственно апеллировать к теоретическим трудам далеких им ученых, так и неудобной общественной позицией Зелинского, уехавшего в эмиграцию и не скрывавшего враждебного отношения к советской власти. Вместе с тем трудно вообразить, что статья «Художественная проза и ее судьба» осталась неизвестной Тынянову. Ведь Шкловский в статье «Искусство как прием» (1916) пользовался выводами Зелинского, устанавливая неожиданное сходство разновременных культурных фактов: «…употребление ряда звучных слов, выражающих одно и то же понятие, было родом общего правила в ораторской речи не только в Англии, но и в античной Греции и Риме» [Шкловский, 1990: 48].

Поразительно, но в некоторых случаях Зелинский называет «классицизм» – «архаизмом» [Зелинский, 1911: 252]. Так, он формулировал тезис о «борьбе между архаизмом и азианизмом на почве новых языков» [Там же: 281]. Использование термина «архаизм» и обозначение им стиля, который находится в вековом, метаисторическом противостоянии с оппонирующим ему другим стилем, заставляет вспомнить термины и концепции Тынянова с его техникой литературных двойников.

Речь, разумеется, не идет о плагиате или «влиянии» (в том негативном смысле термина, который придавал ему Тынянов); содержание термина «архаизм» у Зелинского и Тынянова не тождественно. Тем не менее сходство явно присутствует, помогая наконец угадать то направление филологической мысли, которому следовал создатель концепции «архаистов и новаторов». По позднейшему построению Э. Р. Курциуса (подобно Зелинскому, уважительно апеллировавшего к трудам Э. Нордена), на протяжении двадцати пяти веков – «от Гомера до Гёте» [Curtius, 1954: 22] – развитие европейской культуры определялось доминированием риторики, которое характеризовалось не столько борьбой конкретно-исторических литературных направлений вроде «барокко» и «классицизма», сколько перманентным чередованием аттицизма («классики»)/азианизма («маньеризма») [Ibid.: 235].

Получается, что в Новое время история литературы есть история литературных направлений (согласно Жирмунскому или Пумпянскому) и одновременно история противостояния «аттицизма» и «азианизма». Разновидностью последнего подхода выступает методика Тынянова и других формалистов, последовательно выделявших вечное соперничество архаистов с новаторами и чередование литературных двойников.

Так, В. Б. Шкловский – уже на закате легального существования формализма – эффектно отождествил авангард с барокко. В статье «Золотой край» (1931), связанной с мемориальными размышлениями о смерти Маяковского, он относит погибшего поэта – вместе с С. М. Эйзенштейном – к современному «барокко»:

Владимир Маяковский не случайно так трудно строил сюжет своих поэм.

Люди нашего времени, люди интенсивной детали – люди барокко.

Сергей Михайлович Эйзенштейн, автор замечательных кусков картин, вместе со мной осознал это, ввел в теорию. ‹…›

Барокко, жизнь интенсивной детали, не порок, а свойство нашего времени. Наши лучшие живые поэты борются с этим свойством [Шкловский, 1990: 443–444].

В 1932 году Шкловский развил концепцию, опираясь на анализ творчества С. М. Эйзенштейна и В. Э. Мейерхольда. Новая статья была броско озаглавлена «Конец барокко», а выводы были таковы: «Время барокко прошло. Наступает непрерывное искусство» [Там же: 449].

Подход Шкловского в обеих статьях один и тот же. Теоретик устойчиво понимает под барокко, условно говоря, монтажное искусство, «фрагментарность». Однако при общности подхода в статье 1932 года употребление термина зримо деформируется под воздействием актуальных идеологических установок: Шкловский готов зачислить Мейерхольда, Эйзенштейна, Маяковского в барокко, преодолеваемое во имя грядущего «непрерывного искусства». Учитывая, что статья была опубликована в пору формирования Союза писателей и подготовки его Первого съезда, нетрудно уловить, где Шкловский рассчитывал обрести «непрерывное искусство».

Тынянов в личном письме упрекнул Шкловского за его «барочные» статьи:

Ты требуешь, чтобы все были деловее, не писали кусками, etc., etc. (Кусками-то ты сам пишешь.) ‹…› Ты, милый, желаешь кому-то, какому-то новому времени или грядущему рококо – уступить твоих знакомых под именем барокко [Там же: 535].

Обвиняя Шкловского в конформизме, Тынянов, однако, свободно «играет» с той же концепцией литературных двойников: если Эйзенштейн, Мейерхольд, Маяковский – люди барокко, то Шкловский пропагандирует стиль, альтернативный барокко, – рококо, развратное и ничтожное искусство придворного официоза. Очевидно, барокко для Тынянова, как и ранее, соотносится не с другими литературными направлениями (типа «ренессанс – барокко – классицизм»), а со стилистической оппозицией, напоминающей идею Курциуса о «классике»/«маньеризме», то есть с оппозицией «стиль в фазе расцвета»/«стиль в фазе вырождения».

Наоборот, у Андрея Белого идея чередования стилистических установок хоть и присутствует, принимая облик головокружительных «преломлений», но явно подчинена другой его идее – видению исторического процесса как спирали (см., например: [Stahl-Schweaetzer, 2000: 357–365]). Это требует специального рассмотрения, но в порядке предварительного намека соблазнительно сказать в терминах самого Белого, ср. [Белый, 1912: 51–73], что вечное чередование – без поднимающей вверх спирали – есть «круговое движение» и дурная бесконечность. Потому и в позднем исследовании «Ритм как диалектика и „Медный всадник“» (1929) Андрей Белый занят не поиском сквозных линий и «странных сближений», а глобальной периодизацией поэзии. Чем глубже в прошлое – тем поэзия «метричней», чем ближе к современности – тем «ритмичней». Скорость эволюции возрастает. «Между отцами» (поэтами XVIII века и пушкинского «золотого века») и «поэтами 17-го столетия более метрической общности, чем между поэтами революционной эпохи» (модернистами «серебряного века») и «поэтами конца XIX века» – непосредственными предшественниками модернизма [Белый, 1929: 26–27]. Модернизм перекликается с прошлым, но с далеким прошлым: не с барокко, но с Античностью (подробнее см.: [Кацис, Одесский, 2006: 172–193]).

Как видно из письма Иванову-Разумнику (от 10 февраля 1928 года), для Андрея Белого отождествление себя с Ломоносовым не сводится к литературному двойничеству и сходству стилистических установок:

Хохоча до упаду над «дичью», я – продолжаю игру. ‹…› Микель «Анджело», Михаил «Ангел» в смысле «Ангельский»; Ломоносов – «Архангельский». Теперь гордо является «l’russe» в эту компанию. Михаил Соловьев (Михаил Ангельский, Михаил Архангельский) нарекает его Андреем Белым («Андр» – «Андж»); Белым, ибо от Белого моря пришедший… с Ломоносовым его соединяет: поэтика, поэзия (и с Мик<ель>Анджело) и стиховедение: отец «русского стиховедения», Ломоносов, передает ему свои задачи; и он – продолжает их (сам себе передал!) [Белый, Иванов-Разумник, 1998: 578].

И если Белый здесь «играет», то лишь отчасти[128].

Библиография

Аничков И. Е. Очерк советского языкознания // Сумерки лингвистики: Из истории отечественного языкознания. М., 2001.

Белый А. Круговое движение // Труды и дни. 1912. № 4/5.

Белый А. Ритм как диалектика и «Медный всадник». М., 1929.

Белый А. Маски / Сост. С. И. Тиминой. М., 1989.

Белый А. Мастерство Гоголя: Исследование. М., 1996.

Белый А. Символизм: Книга статей. М., 2010.

Белый А., Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998.

Вайскопф М. Птица тройка и колесница души: Работы 1978–2003 годов. М., 2003.

Жирмунский В. М. Теория стиха. Л., 1975.

Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977.

Зелинский Ф. Ф. Из жизни идей. СПб., 1911. Т. 2.

Зелинский Ф. Ф. Автобиография / Пер. с нем. А. И. Рубана // Древний мир и мы: Классическое наследие в Европе и России. СПб., 2012. Вып. 4.

Кацис Л. Ф., Одесский М. П. Андрей Белый: Стиховедение – историософия – барокко // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky-Hughes and Robert P. Hughes. Stanford, 2006.

Одесский М. П. Четвертое измерение литературы: Статьи о поэтике. М., 2011.

Одесский М. П. Ломоносов и Тынянов // Ломоносовский сборник. М., 2011.

Пумпянский Л. В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы. М., 2000.

Спивак М. Л. Андрей Белый – мистик и советский писатель. М., 2006.

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1991.

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Curtius E. R. Europaeische Literatur und Lateinisches Mittelalter. Bern, 1954.

Stahl-Schweaetzer H. Renaissance des Rosenkreuzerstums: Initiation in Andrej Belyjs Romanen Serebrjanyj golub’ und Peterburg // Trierer Abhandlungen zur Slavistik. Frankfurt am Main; Berlin, 2000. Bd. 3.

Русский формализм и экспериментальная автобиографическая проза Андрея Белого

Клаудиа Кривеллер

Русские теоретические работы, посвященные теме автобиографии, основываются главным образом на текстах формальной школы. Формалисты первыми обратили внимание на такие эго-документы, как переписка, дневники и воспоминания, которые они считали образцами «литературного факта» и ставили в центр литературной системы, а также на приемы автобиографической и автофикциональной прозы[129], см. [Criveller, 2011]. В XX и XXI веках на основе их работ в России начинается теоретическое осмысление в области так называемой «Life Writing». Пока что оно не так систематизировано, как аналогичные опыты американских и французских теоретиков (начиная с 1950-х), но уже весьма значительно и эффетивно, см. [Criveller, 2013]. Кроме того, как известно, некоторые формалисты писали новаторские автобиографические произведения – например, В. Шкловский или Б. Эйхенбаум.

За несколько лет до их появления Андрей Белый опубликовал цикл «Эпопея» («Котик Летаев», 1918; «Крещеный китаец», 1921; «Записки чудака», 1922), в котором экспериментировал с аналогичными художественными стратегиями, стремясь трансформировать свою жизнь в произведение искусства. Автобиографичность присуща его творчеству в целом. С первых своих произведений он был склонен к отражению своей жизни в литературном творчестве – то в виде романа, то дневника или воспоминаний, то даже в очерках и графике. Автобиографические мотивы в более или менее яркой форме присутствуют во всех его работах.

Первоначальная фаза жизнетворчества младосимволистов приобретает в произведениях Белого структурный и конкретный характер. Автор прибегает к новым формам не только саморепрезентации, но и самосочинения. Цикл «Эпопея» является вершиной его автобиографической прозы и показывает «стратегическую» роль Белого в эволюции русской автобиографической прозы XX века. В каком-то смысле это образцы «autobiografiction» (термин английского писателя Стивена Рейнольдса, который в 1911 году обозначил им автобиографический текст, в котором совмещаются действительность и вымысел). По мнению Рейнолдса, этот феномен на Западе развивается главным образом в эпоху модернизма. Термин, введенный Рейнольдсом, отражает духовный и религиозный компонент его автобиографического творчества [Saunders, 2010].

В этом смысле термин Рейнольдса эффективно описывает автобиографическую прозу Белого. С раннего творчества и до последних произведений цикла «Москва» она развивается по двум линиям: первая вытекает из духовного существа (мистики и антропософии), вторая – из формальных разысканий. Духовная линия сильно моделирует его произведения, некоторые из них можно считать настоящими «духовными автобиографами» (как «Записки чудака»), исповедями или интимными дневниками. В этом плане Белый опирается на традиции автобиографической прозы, возможно даже на «Исповедь» Августина. Линия формальных разысканий позволяет автору экспериментировать с новыми формами саморепрезентации.

Белый использует приемы литературности и литературной конструкции, чтобы не только описать, но и заново создать свою биографию. Он искал, как известно, новую форму для автобиографических произведений, которая, по крайней мере в случае «Записок чудака», не принесла удовлетворения. Новую «орнаментальную» форму, вероятно, можно интерпретировать как «остраненную». Остранение вызывают различные приемы, упомянутые Шкловским в статье «Искусство как прием». Один из них – кольцевая структура цикла. Котик Летаев является главным героем в одноименной повести и в романе «Крещеный китаец». В обоих произведениях появляются те же самые второстепенные персонажи, родители Котика и знакомые. Их речь характеризуется в обоих произведениях повторением звуковых, синтаксических и лексических единиц, тавтологиями и параллелизмами. Описываемые события «первой», то есть реальной линии биографии в обоих текстах постоянно повторяются (встречи, болезнь ребенка, скандалы в семье, воспоминания и сны и т. п.). Белый отрабатывает эти мотивы, добиваясь все более совершенного отображения мысли, переключаясь тем самым на вторую, философскую линию биографии. В «Записках чудака» фабула развивается вне семейной среды, персонажи разные, только главный герой остается прежним, только повзрослевшим. Общая для двух произведений тема – воссоздание сознания и «памяти памяти». В «Котике Летаеве» и «Крещеном китайце» описывается рождение и становление новорожденного сознания. В «Записках чудака» рождается «антропософское» сознание, принятие автором-рассказчиком концепции Штейнера. Как показано во всех трех произведениях, память о прошлом, «память памяти» восстанавливается в момент рождения сознания. Она позволяет реконструировать сколь угодно отдаленные события, проходя через эпохи. По этой линии развивается «автобиографикшен» Белого, главным образом в «Записках чудака», которые содержат существенные для духовной автобиографии элементы.

В более формальном плане интересно посмотреть, как автор связывает произведения в рамке цикла. «Записки чудака» являются, по его замыслу, введением к автобиографическому циклу «Эпопея» [Белый, Иванов Разумник, 1998: 70; Белый, 1997: 498]. Сам цикл, полагал Белый, должен был служить введением к большому роману «Моя жизнь»[130]. Оба проекта, как известно, не осуществились. Лексические, синтаксические и звуковые повторы, тавтологии и параллелизмы, формирующие ступенчатую структуру, делают ткань трех произведений плотной. Значительную роль играет паратекст, связывающий три произведения в автофикциональной перспективе.

Из паратекстуальной системы, см. [Genette, 1987], включающей предисловия, послесловия, эпиграфы, посвящение, названия произведения и подзаголовок, в данной работе будет рассмотрена система предисловий и послесловий, составляющая особый вид рамки для каждого произведения и для целого цикла. В ней Белый утверждает, что повествование реальное и что он – его автор; таким образом, текст считается автобиографическим. В других пунктах автор резко отрицает автобиографическое начало и подчеркивает элемент вымысла. Производится таким образом эффект остранения, читатель начинает читать биографию автора другими глазами.

В первом издании «Котика Летаева» Белый пишет предисловие (без подписи, с датой «октябрь 1915 года» и географическими указаниями: Гошен, Амстег, Глион, С. Мориц), где предлагает достоверную информацию: говорит, что ему 35 лет и что он находится в горах, описывает пейзаж и вводит идею «неопределенного, но знакомого взгляда» [Белый, 1997: 24–26]. Вспоминает о своем младенчестве, о том, когда ему было три года, и в исповедальном тоне размышляет о смысле и его совпадении с жизнью. Переживает свое младенчество, вспоминает свои душевные переживания. С формальной точки зрения предисловие ничего не проясняет и не добавляет к тексту романа, но то, что декларирует автор, эксплицитно указывает на автобиографизм.

Уже по-новому Белый пишет второе предисловие для издания 1917 года («Скифы» 1–2). Здесь он утверждает, что повесть – первая часть большого романа с очевидным автобиографическим названием «Моя жизнь», но к его личной жизни она не имеет никакого отношения. Некоторые факты, поясняет он, взяты из жизни как материал переживания, но не совпадают с реальными событиями. Автор отрицает, что математик Летаев – это его отец (несмотря на значительную аллитерацию в фамилии, которая напоминает фамилию Бугаев, и на черты характера, идентичные с характером его отца). В «романе» (так автор определяет жанр) отражается пережитая им эпоха, поэтому фамилии одних людей реальные, а других вымышленные. Подлинная жизнь, пишет автор, описывается на фоне романа, «все вымышленное», говорит Белый, «не маска, а вымысел». Предисловие заканчивается подписью и датой (Москва, 1917 год).

Через два года после первого издания стратегия изменилась, предисловие становится важным элементом текста. Отрицание автобиографизма сталкивается с другими очевидными автобиографическими элементами в тексте (имя, профессия и другие реальные факты жизни автора, некоторые названия и метатекстуальные пункты, то есть «пункты искренности» (в смысле [Gasparini, 2004: 231]).

В «Записки мечтателей» (1919) Белый включает текст «Вместо предисловия» с подписью «Андрей Белый» и датой «Москва, 1919 Февраль», где утверждает, что «Записки чудака» – часть огромного замысла, призванного объединить «отдельные пункты картины» и «Симфонии», «Серебряный голубь» и «Петербург». В этой работе он намеревается углубиться «в подлинное дело своей жизни». «Основная тема своей творческой жизни» требует подходящего места в крупном произведении, так как «жизнь литератора, чувствующего свое призвание к огромным монументальным полотнам, ужасна» [Белый, 1919: 11].

Паратекстуальная стратегия Белого становится все изысканнее. В издании 1922 года «Записок чудака» (Геликон, Москва) опубликовано очередное нечто «Вместо предисловия» и два послесловия. В интродуцирующем тексте (с подписью «Андрей Белый» и датой «Берлин, 2 января 1922») автор объявляет о намерении включить «Записки…» в цикл «Эпопея», в «серию мной задуманных томов, которые напишу, по всей вероятности, в ряде лет» [Белый, 1997: 280]. Он добавляет, что «Записки чудака» являются «предисловием», «прологом» к томам, снова показывает «рамку в рамке», углубляя с самого начала прием остранения. Белый убедительно отрицает автобиографизм и устанавливает с читателем «автобиографическое соглашение» (в смысле [Lejeune, 1975]). Герой пролога «Я» не имеет никакого отношения к «Я» автора, герой произведения – «Леонид Ледяной», «этим все сказано – Леонид Ледяной – не Андрей Белый» [Белый, 1997: 280]. Кроме того, сам цикл должен был составить предисловие к задуманному, но неосуществленному роману с названием «Моя жизнь». Как заметили некоторые критики (например, [Strano, 1989: 13] в связи с «Путевыми заметками»), произведения Белого часто выступают в роли прологов к последующим.

Паратекстуальная система «Записок чудака» включает в себя «Послесловие к рукописи Леонида Ледяного, написанное чьей-то рукой» без даты и подписи. Текст послесловия изолирован от текста романа: анонимный автор – не то же, что автор «Записок чудака», которого он якобы встретил. Об этой встрече рассказывается в «Послесловии». Автор заставляет читателя подумать, что Белый употребил хорошо знакомый прием найденной рукописи, хотя в других частях произведения речи об этом больше не идет. Кроме того, в тексте «Записок чудака» повествование ведется от третьего лица, и отсылки к главному герою всегда даны в третьем лице.

В «Послесловии» незнакомый автор рассказывает о встрече с автором «Записок чудака», «лысым господином, не нервным вовсе, спокойно затрагивающим какой-то вопрос современной литературы» [Белый, 1997: 492]. В этом тексте автор еще раз подсказывает идею, что произведение – это вымысел, и снова отрицает автобиографизм. Собеседник и автор «Послесловия к рукописи Леонида Ледяного» спрашивает у автора «Записок чудака», как пришла к нему идея произведения. На этот вопрос фиктивный автор романа Леонид Ледяной отвечает: «Не натолкнуло ничто: разве вы отрицаете вымысел?» Ответ нельзя назвать убедительным, он только внешне отрицает автобиографизм, но не спорит с действительностью.

Второе «Послесловие» (с датой «Берлин. Сентябрь. 1922» и подписью «Андрей Белый») открыто заявляет об автобиографизме: «Господин Критик… не понял, что здесь пишу о себе, издевался зло над событиями, болезненно прошумевшими над судьбою моею; пишу то не я, Андрей Белый, а пишет Чудак, идиот, перепутавший планы глубиннейшей внутренней жизни». Дальше добавляет: «В „Записках“ нет строчки, которую я бы не пережил сам так именно, как переживания свои изобразил. В том смысле „Записки“ – единственно правдивая моя книга; она повествует о страшной болезни, которой был болен я в 1913–1916 годах» [Там же: 493–494]. Перспектива намеренно переворачивается.

В первом издании «Крещеного китайца» («Записки мечтателей», 1919) Белый публикует предисловие с названием «Вместо предисловия», с подписью Андрея Белого и датой «1921, июль». В этом коротком тексте автор объясняет, что центральная тема романа – переходное время между детством и младенчеством, когда ребенок совершает свое первое «преступление» (первоначальное название романа, остающееся в качестве названия главы), иными словами, показывает неизменное наследство, полученное от одного из родителей. Вина ребенка, считает Белый, состоит в том, что он вырос в тени матери или отца. Основным пунктом предисловия является намек на фабулу романа как на вымысел. Ложно искать автобиографизм в произведении, объявляет автор. Искусство – результат копии действительности и фантазии. Это произведение, явно считает Белый, – роман полубиографический, полуисторический. Таким образом, оправдывается присутствие настоящих фамилий, таких исторических действующих лиц, как Усов, Коваленский, Веселовский.

Во второй части предисловия Белый возвращается к теме «первого тома» цикла «Эпопея», или «предисловию» «Записок чудака». Белый объясняет причину прекращения публикации, связанную с характером абстрактности содержания, доступного, как известно, знатокам антропософии. Цель автора – придать читателю уверенность в конкретности и читаемости последующих томов цикла, в том числе и «Крещеного китайца». В них, утверждает автор, будет аутентичная фабула и форма романа, структурированная более строго по сравнению с записками первого тома.

Первый основной пункт предисловия – отрицание автобиографизма и выделение вымысла. Как и в «Котике Летаеве» и «Записках чудака», это утверждение сталкивается с явным автобиографизмом романа, укрепленным повторением мотивов, характеризующих «Котика Летаева» и воплощающих автобиографические события.

Описываемые здесь приемы Белого неоригинальны. Как подчеркивает Женетт, уже в античную эпоху авторы представляли в предисловиях объект произведения, устанавливали свою личность, называли свое имя, полемизировали с критикой, подчеркивали свое достоинство и старались определить жанр произведения, выделяя его формальное и тематическое единство. Нередкими бывали тексты, вызывающие сомнения в правдивости событий. Правдивость и искренность, по мнению Женетта, являются общим местом, главным образом для автобиографической прозы.

«Фикциональное соглашение» – термин французского теоретика – это основной пункт в текстах предисловий и послесловий во всех трех произведениях Белого. Автор беспрерывно выделяет элемент вымысла и считает продуктом фантазии основные тексты, окруженные метатекстовыми обрамлениями. Автобиографизм постоянно отрицается, кроме предисловия 1915 года к «Котику Летаеву» и второго послесловия к «Запискам чудака», несмотря на несомненные автобиографические сведения, содержащиеся в романах, и на то, что сам автор ссылается в других произведениях[131] в качестве источников для изучения его биографии. Линия, по которой Белый создает систему предисловий и послесловий, выглядит классической, а их построение приводит к упомянутым законам традиционного (главным образом для французской и английской автобиографической прозы) «автобиографического пакта» в смысле Лежена. Такие случаи мистификации и двусмысленности, какие встречаются у Белого, в русской литературной системе почти не появляются до серебряного века. В постмодернистской литературе они получают большее распространение (самым ярким примером является, возможно, творчество Эдуарда Лимонова).

В творчестве Белого, главным образом в цикле «Эпопея», в первую очередь в «Записках чудака», паратекстуальный элемент предисловий и послесловий можно считать «доминантой» текста. В связи с ним развивается повествование, в центре которого находится автор-рассказчик – главный герой. Белый то подтверждает тексты предисловий и послесловий (особенно в плане отношения вымысла с действительностью), то отрицает их. Ярким примером служат первое и второе послесловия к «Котику Летаеву», в которых автор сначала принципиально утверждает правдивость событий, описываемых в романе, затем ее резко отрицает.

Совсем иной подход выражается в намерении Белого считать сами романы предисловиями к циклу «Эпопея» и сам цикл предисловием к роману «Моя жизнь». В этой перспективе произведения можно интерпретировать как большой автобиографический «архитекст». Они приобретают новый смысл, вытекающий из комплексной структуры связанных элементов[132].

Белый пользуется системой предисловий и послесловий, чтобы придать неопределенность автопортрета, присущую его автобиографическим произведениям. В них то отрицается автобиографизм и выделяется вымысел, то объявляется подлинность описываемых событий. С другой стороны, в произведениях показываются бесспорные автобиографические мотивы. Сложная конструкция выражает идею автобиографии как литературного факта и акта искусства. Другие автофикциональные элементы, изучаемые современными теоретиками автобиографического романа и autofiction [Gasparini, 2004; Colonna, 2004], например повествовательные инстанции, метатекст или хронотоп, у Белого не способствуют мистификации и лжи. Ядро описываемых событий зачастую реально и достоверно. Вокруг них формируется плотная ткань образов, снов, мыслей, выводящая фабулу на высший уровень, который Виктор Шкловский назвал «роем» в статье «Орнаментальная проза. Андрей Белый» (глава «Теории прозы»). Автофикциональные элементы закрепляют неопределенность автобиографического главного лица, созданную контрапунктом предисловий, послесловий и текстов. Вымысел для Белого становится методом интерпретации действительности и обработки художественного произведения. Это понятие развивается впоследствии в теоретических формулировках формалистов [Criveller, 2011] и более конкретно в автобиографической трилогии Шкловского («Сентиментальное путешествие», 1923; «ZOO, или письма не о любви или третья Элоиза», 1923; «Третья фабрика», 1926), где паратекстуальная система занимает центральное место.

Эта стратегия, как мы помним, распространена в сегодняшней autofiction. Роль формалистов в ее определении подсказал Венсан Колонна, посвятивший этой литературной практике монографию [Colonna, 2004]. Он приглашает прочитать русских формалистов, не намекая ни на какие пункты соприкосновения с теориями autofiction, но заставляя думать о возможных связях. В этом смысле, в перспективе зарождения и осмысления жанра, их работы имеют особую ценность.

Библиография

Белый А. Воспоминания о Штейнере. Paris, 1992.

Белый А. Котик Летаев // Скифы. Вып. 1. 1917. С. 9–94.

Белый А. Котик Летаев // Скифы. Вып. 2. 1917. С. 37–103.

Белый А. Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака. М., 1997.

Белый А., Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998.

Белый А. Я. Эпопея. Том 1. «Записки чудака». Часть первая Возвращение на родину // Записки мечтателей. 1919. № 1. С. 9–71; 1921. № 2/3. С. 5–95.

Кривеллер К. Эпопея Андрея Белого – теоретические аспекты и рождение жанра «автофикшн» в русской литературе // Миры Андрея Белого. Белград; М., 2011. С. 687–697.

Colonna V. Autofiction & autres mythomanies littéraires. Auch, 2004.

Criveller C. A proposito della fiction autobiografica: un inquadramento teorico sullo sfondo del formalismo russo // Uomini, opere e idee tra Occidente europeo e mondo slavo. Trento, 2011. P. 123–146.

Criveller C. Gli studi sui generi auto-biografici e memorialistici in Russia // Avtobiografiя. 2013. № 1. P. 21–48. URL: http://journals.padovauniversitypress.it/avtobiografija/sites/all/attachments/papers/01-2012-02-Criveller.pdf.

Gasparini P. Est-il je? Roman autobiographique et autofiction. Paris, 2004.

Genette G. Seuils. Paris, 1987.

Lejeune P. Le pacte autobiographique, Paris, 1975.

Saunders M. Self-Impression: Life-Writing, Autobiografiction and the Forms of Modern Literature. Oxford, 2010.

Strano G. Prefazione // Belyj A. Viaggio in Italia. Roma, 1989. P. 9–16.

Todorov T. (ed.). Théorie de la littérature. Paris, 1965.

«Эстетика как точная наука»

Статьи А. Белого 1900-х годов о русском стихе и развитие их идей в русском стиховедении XX – начала XXI века

Юрий Орлицкий

В статье 1909 года «Лирика и эксперимент» Белый несколько раз употребляет словосочетание, вынесенное в заглавие этой статьи: так, говоря об эстетике, он вопрошает: «Возможна ли она как точная наука?» и тут же сам отвечает: «Вполне возможна» [Белый, 2010: 234]. Спустя полторы страницы снова спрашивает: «Развивалась ли эстетика как точная наука?» и т. д. Наконец, спустя два десятка лет в своих мемуарах «На рубеже двух столетий» он напишет о своих студенческих годах: «…я же чувствую себя спецом в ощупи мыслей об эстетике: как точной экспериментальной науке; отражение мыслей первокурсника – статьи в „Символизме“, продуманные задолго до написания» [Белый, 1989: 384].

При этом в отличие от ряда своих современников, писавших о стихе, – Брюсова, Шенгели, Пяста, Шульговского, Альвинга, даже Северянина – Андрей Белый не оставил целостного изложения своих взглядов по его теории (кстати, все перечисленные авторы – тоже «по совместительству» поэты – в большинстве случаев создавали в основном учебники). Интересно, что в 1930-е годы эту линию продолжили уже советские стихотворцы – В. Саянов, А. Крайский, написавшие собственные «практические курсы» [Крайский, 1928–1930; Саянов, 1930]. Поэтому применительно к этому периоду вполне можно говорить о теории стиха как науке – то есть как концептуально выстроенной системе взглядов.

Это тем более важно, что именно «формалистические» стиховедческие работы А. Белого, написанные и опубликованные в 1900-е годы («Смысл искусства», «Лирика и эксперимент», «Опыт характеристики русского четырехстопного ямба», «Сравнительная морфология ритма русских лириков в ямбическом диметре» и «„Не пой, красавица, при мне…“ А. С. Пушкина (Опыт описания)») считаются сейчас первыми в традиции, они неоднократно становились объектом научно-исторической рефлексии. Им посвящены работы Б. Томашевского, М. Гаспарова, В. Холшевникова, однозначно провозгласивших их автора основоположником научного стиховедения в России. Как писал В. Жирмунский,

живые импульсы для методологических исканий в области вопросов литературной формы фактически были восприняты нами от теоретиков символизма. ‹…› На первом месте должен быть назван здесь Андрей Белый [Жирмунский, 1928: 8].

И далее:

Он сдвинул изучение русского стихосложения с мертвой точки, сосредоточив внимание исследователей не на однообразных и абстрактных метрических схемах, а на живом многообразии реального ритма русского стиха, отклоняющегося в различных направлениях от той или иной из указанных схем [Жирмунский, 1925: 33].

Тем не менее многие современники встретили «Символизм» (особенно его второй, собственно стиховедческий раздел) в штыки. Так, Брюсов в рецензии на «Символизм», появившейся сразу же после его выхода («Аполлон», 1910, № 11), сетует на то, что Белый сначала «приводит составленные им статистические таблицы, постоянно оперирует цифрами, засыпает терминами» [Брюсов, 1910: 55]. Гаспаров комментирует этот отзыв следующим образом:

Появление «Символизма» в 1910 году было событием, с которого ведет начало все современное русское стиховедение. Брюсов не мог не почувствовать обиды, что сдвинуть изучение стиха с мертвой точки пришлось не ему, а его молодому сопернику; эту обиду он излил в статье… очень несправедливой [Гаспаров, 1997: 400–401].

Особенно обидна для Брюсова претензия Белого на объективность:

Свои выводы относительно сравнительной ритмичности стиха тех и других поэтов он заканчивает заявлением, что это – «не субъективная оценка», но «беспристрастное описание». Мы, однако, склонны думать, что Андрей Белый заблуждается, что действительной научности в его статьях весьма немного и что его выводы все же остаются его «субъективными» догадками.

…о ритме стихов Андрей Белый судил не по всей совокупности тех элементов, которые образуют ритм стиха, а только по одному-единственному элементу, именно по количеству и по положению в стихах данного поэта пиррихиев [Брюсов, 1910: 55].

Это – заведомое искажение фактов, потому что даже в самих статьях (не говоря об имеющих особую ценность приложениях к ним) Белый рассматривает пиррихированность только как одну из составляющих индивидуального ритма. Но посмотрим, что следует у Брюсова за этим:

Как известно, чистых ямбов и хореев в русском стихе почти не бывает. Ударения тонические далеко не всегда совпадают с ударениями логическими, и на многих слогах, в слове, собственно говоря, не ударяемых, в стихе стоит условное ударение, называемое обычно второстепенным [Там же],

– и так далее; то есть «конкурент» излагает положения символизма на привычном для себя (без «засыпающих» терминов Белого) языке.

Спустя пять лет Валериан Чудовский публикует в том же «Аполлоне» (1915, № 8/9) собственное исследование по теории стиха, в начале которого пишет:

Андрей Белый, вдохновенный и бестолковый, в книге, столь же замечательной достоинствами своими, сколь и недостатками, не дал учения, в собственном смысле, но открыл для всех новые кругозоры и начал новую эру в явном (т. е. печатном) изучении русского стиха. Заслуга его огромна.

Книга Андрея Белого – достаточно крупное явление, чтобы к ней можно было отнестись весьма сурово. Растрепанность метода и слабость самокритики до странности умалили плоды его поистине редких проницательности, смелости и остроумия. Достаточно сказать, что он наивно доверился зрительной видимости стихов, напечатанных в книге, и построил (чисто импрессионистски!) целую систему причудливых схем, каких-то больших и малых корзин и т. п., соединяя в них стихи не по органической их связанности (об этом он и не подумал), а по типографскому их соседству! [Чудовский, 1915: 56 (в источнике разрядка)].

Оценка, как видим, хотя в целом и положительная, но очень неверная и несправедливая.

В статьях современных ученых, определяющих роль Белого в развитии научного стиховедения, главное внимание уделено прежде всего его главному положению – соотношению понятий «ритм» и «метр» и проблемам разработанной на базе этого положения методики формального описания стиха. Поэтому можно говорить именно о научном открытии Белого, суть которого особенно удачно объяснил В. Холшевников:

<П>ервым, кто положил статистический метод в основу изучения форм русского стиха и показал ритмическое богатство последнего, был Андрей Белый. Его известные статьи о русском четырехстопном ямбе при всех их недостатках были поворотным пунктом в развитии нашего стиховедения. Андрей Белый подверг статистическому исследованию те самые пропуски метрических ударений (пиррихии), на которые обратил внимание еще Чернышевский [Холшевников, 1968: 387].

Даже если названное открытие Белого носит относительно частный характер, его значения для объяснения природы русского стиха – в том числе и «живучести» и по сути дела неисчерпаемости русской силлаботоники – представляется чрезвычайно важным. С другой стороны, он открывает путь формальным, статистическим исследованиям в области теории и истории стиха, что важно не в меньшей степени; открытие Белого и его методика получили дальнейшее естественное развитие в сочинениях Томашевского, а позднее – особенно последовательно и системно – в работах К. Тарановского и М. Гаспарова. Кстати, важно и то, что автор «Символизма» не ограничился интересом к одному, пусть самому популярному русскому размеру – четырехстопному ямбу: напомним, что в приложении к статье о его метрике дается статистика пиррихиев по другому размеру – четырехстопному хорею.

Однако этим открытием вклад Белого не исчерпывается. Можно сказать, что в пяти статьях о стихе дана программа его научного изучения на весь XX век, которая до конца не выполнена и до сего дня. Посмотрим далее, какие конкретно положения и термины, вводимые Белым, оказались востребованными в последующем развитии науки о стихе.

Начнем с терминологии. Белый впервые предлагает понятие условного ударения или полуударения (на пиррихии; сейчас мы бы сказали – пропуск на сильном месте), которое потом ставит вопрос о разных по силе ударениях (в основном на служебных словах) – положение, которое ведет к методикам разметки текста Г. Ивановой-Лукьяновой и М. Гиршмана. Сам Белый при этом избегал слова пиррихии, описывает их как компонент пэанов. Обращает Белый внимание и на спондеи и их роль в русском стихе, а также вводит понятие «неправильной акцентуации» (переакцентуации, как называют это явление сейчас).

Второе важнейшее положение ритмической теории Белого, разработанной в 1900-е годы, – так называемая теория фигур, то есть разработка методики описания того, что сейчас называется профилем ударности, его описание развито в работах Тарановского и Гаспарова и дает представление о многообразии реальных форм различных строк, объединяемых в рамках «условного ямба» (тоже, кстати, термин Белого!). Сразу же после появления теории и сами фигуры, и особенно данные им Белым «бытовые» названия вызвали многочисленные возражения и даже насмешки (например, того же Чудовского), однако переоценить объективную ценность их для описания реального ритмического механизма стиха не возможно, сегодня это совершенно очевидно.

Объясняя обнаруженное А. Белым явление, К. Тарановский в 1940–1950-е годы формулирует два закона русских двухсложных размеров XVIII–XIX веков: «закон стабилизации первого икта после первого слабого времени в строке» (то есть, по мнению ученого, становится «нормой» повышенная частота ударности в четырехстопном ямбе на втором слоге, а в хорее – на первом) и «закон регрессивной (акцентной) диссимиляции», гласящий о том, что «сила икта» (частота ударности) падает от последнего (самого сильного) икта в строке – к началу строки. Позднее Гаспаров, как известно, показал наличие исторических закономерностей в выборе реальных вариантов метра в разные «времена», а также динамику распределения фигур не только смысловую (о чем тоже писал Белый), но и объективно позиционную (в зависимости от места строки в катрене).

Белому принадлежит также мысль о возможности исчислять ритм целого стихотворения. По его мнению, его можно определять как сумму ритмических характеристик фигур, составляющих текст строк. «Но разве не радостна самая возможность в принципе несравненно более точно анализировать ритмические фигуры поэтов и приводить их к числу и мере?» [Белый, 1910: 330].

По модели фигур силлаботоники Белый строит и типологию гексаметра, подхваченную и развернутую затем в работах М. Гаспарова и М. Шапира, дополнивших ее понятием дериватов классического гексаметрического стиха.

Условность метрики Белый объясняет также через обратимость силлабо-тонических метров. Это положение сформулировано в статье «Лирика и эксперимент» на материале строчки Тютчева «Как демоны глухонемые»: Белый обратил внимание, что эта строка может трактоваться и как Я4, и как Амф 3 (в первом случае – с пиррихиями на 2 и 3 стопе, во втором – с трибрахием на второй). Из этого Белый делает, правда, вывод, что это «ни ямб, ни амфибрахий» – с точки зрения современного стиховедения это, скорее, и ямб, и амфибрахий одновременно. Далее, Белый утверждает принципиальную невозможность представления текста как суммы разных стоп, особенно с применением всех античных метров (кстати, позднее в работах начала 1920-х годов сам делает именно это, отрицая различие между стихом и прозой – «проза это сложно организованная поэзия»; отсюда идут исследования ритма прозы: «метрические» – Шенгели, Пешковский и т. д. и их критика Томашевским – и принципиально иные – от Томашевского к Гиршману, а также новые чисто лингвистические методики – например, М. Красноперовой и ее учеников.

Плодотворной оказалась также выдвинутая в «Символизме» идея индивидуальной метрики: Белый проводит сопоставление общего количества (доли) полуударений у разных русских поэтов, это тоже первая попытка такого суммарного сравнения. Путем сопоставления стиха по разным параметрам можно, по мнению Белого, определить «сравнительно-морфологическую структуру любого поэта» [Там же: 342]. Развивая эту идею, Белый вводит понятие ритмической генеалогии индивидуального метра (согласно его подсчетам, стих Брюсова идет от стиха Пушкина и Жуковского, стих Сологуба – от стиха Баратынского и Фета). Выдвинул Белый и идею исторической динамики метра (ямба), определив для этого основные этапы в распределении «полуударений» (до Жуковского, от Жуковского до Тютчева, от Тютчева до модернистов), предвосхитив тем самым позднейшую периодизацию русского стиха, развернутую Гаспаровым.

Наконец, Белый намечает перспективы изучения связи пиррихированности ямба со смысловыми категориями: с тем или иным движением стиха (темпами, как он это называет), а также с жанром: так, в оде, по его наблюдениям, пиррихий чаще появляется на второй стопе, а в послании – на первой. В статье о стихотворении Пушкина Белый делает попытку «рассмотреть ритм Пушкинского ямба в связи с содержанием, выраженным ритмически» [Там же: 422]; отсюда – прямой путь к идее семантических ореолов разных метров, развиваемой Тарановским и Гаспаровым.

Важен также предлагаемый Белым критерий оценки качества стиха, непосредственно связанного, по его мнению, с богатством и разнообразием ритмики, причем в первую очередь – не с количеством пиррихиев, а с их расположением по строкам, по вертикали. Соответственно, Белый вводит понятие бедных (однообразных) ритмов и выделяет группы поэтов по этому признаку; всего их четыре, и в первой действительно оказываются разнообразные и соответственно – самые значимые для русской традиции авторы, и наоборот.

Следующая капитальная проблема, поставленная Белым, – соотношение ритма строки и словораздела; исследователь обратил внимание на то, что в зависимости от того, где проходит словораздел, строки, имеющие одинаковую структуру, звучат по-разному, и дает описание вариантов словоразделов в связи с пиррихированностью на каждой из трех стоп четырехстопного ямба. В 1970-е годы к этой проблеме возвращается сначала С. Бобров, а потом М. Гаспаров. В комментариях Белый пишет также о важной роли цезуры в разных метрах (особенно в гексаметре).

Белый говорит и о важности расположения строф в стихотворном тексте и дает примерную их типологию (12 рубрик, в том числе по разным основаниям (станс, ропалический стих, центон); можно сказать, что тем самым он заложил, параллельно с Брюсовым, основы современного строфоведения (М. Пейсахович, К. Вишневский, О. Федотов). В примечаниях к «Лирике и эксперименту» говорится также о твердых строфических формах и дается их примерная классификация.

Там же, в примечаниях к этой статье и в работе о стихотворении Пушкина находим наблюдения о стиховой фонике и ее конструктивной функции; множество наблюдений об этом разбросаны и по другим статьям и комментариям к ним. При этом Белый обращает особое внимание на важность фонетического расположения гласных и согласных в слогах, слове, группе слов (ср. современные исследования В. Баевского и Г. Векшина), а также предлагает примерную классификацию рифм, типологию аллитераций, подчеркивает важность порядка расположения звуков, говорит о значимости для аллитерирования принадлежности звуков к одной группе согласных (например, пишет о «губно-зубной инструментовке» нп, мн, вн, нп), о соотношении ритма и инструментовки. В той же статье «Лирика и эксперимент» и комментариях к ней на примере стихов Баратынского Белый отмечает важность количественного преобладания отдельных звуков, ассонансов и аллитераций (например, связывает «тяжеловесность» строк с количеством согласных).

Заходит речь в «Символизме» и о роли знаков препинания, которые, по Белому, служат в первую очередь для фиксации стиховой интонации (ученый находит шесть ее вариантов) и о неприятном впечатлении, производимом на читателя их частотой («неожиданными паузами» внутри строк).

Определяя важнейшие задачи теории стиха, Белый пишет о необходимости составить индивидуальные указатели рифм, размеров, слов, средств изобразительности и т. д. [Там же: 399]. Можно сказать, что эту задачу отчасти решили словари Дж. Т. Шоу, а также многочисленные словари языка отдельных поэтов, капитально осмысленные в монографии и диссертации Л. Шестаковой.

Кроме того что в обширных примечаниям к статье «Лирика и эксперимент» (это как раз статья, к которой Белым было дослано особенно много дополнений) дается характеристика тропов, опирающаяся на работы Потебни, причем они проецируются на категории пространства и времени, а также форм речи (то есть фигур), дается их градация и разграничение.

Номенклатура понятий и терминов метрической и строфической теории дается также в комментариях к не строго стиховедческой статье «Смысл искусства» (1907); при этом Белый опирается на Словарь Н. Остолопова и исследование Я. Денисова, но привлекает также множество иноязычных (в первую очередь – немецких) исследований – как поэзии, так и музыки в аспекте ритма. В тексте же статьи автор сопоставляет музыку и поэзию и утверждает, объясняет, что понять поэзию без музыки нельзя – в качестве примера приводится анализ ритма былин, проведенный Танеевым. О соотношении музыкального и стихотворного ритма Белый пишет также в комментариях к статье «Смысл искусства».

В примечаниях к «Лирике и эксперименту» даются наброски «учения о ритме в связи с материалом слов» [Там же: 589] – то есть современной лингвистики стиха, сложившейся в работах М. Гаспарова и Т. Скулачевой.

Наконец, нужно отметить целостный (поуровневый, как сказали бы структуралисты второй половины XX века) стиховедческий анализ отдельного стихотворения, осуществленный в работе Белого «„Не пой, красавица, при мне…“ А. С. Пушкина (опыт описания)», ставший прообразом подобных же анализов, к которым позднее неоднократно обращались Ю. Лотман в своей книге «Анализ поэтического текста» (Л., 1972), вторую половину которой составили именно разборы отдельных произведений русской классики, М. Гаспаров в серии работ, посвященных ключевым для истории русского стиха текстам серебряного века, и М. Гиршман в своих опытах интерпретации отдельных стихотворений русских поэтов золотого века. Ср. также коллективный сборник «Анализ одного стихотворения» (М., 1985).

Здесь Белым выдвинута идея уровней организации текста: это метр – «соединение стоп, строк и строф» [Там же: 396]; ритм (симметрия в отступлении от метра, то есть некоторое сложное единообразие отступлений; словесная инструментовка (сложное единство материала слов); архитектонические формы речи (то есть фигуры) и описательные формы речи (тропы). Все это плюс описание системы знаков препинания должно быть, по мнению Белого, представлено в виде таблиц. Далее в статье следует подробный разбор по уровням; при этом автор особое внимание обращает на межуровневые взаимодействия: ритма и инструментовки, ритма и слогового объема слов и словоразделов; ритма и грамматической принадлежности слов.

Наконец, в методологическом смысле работы Белого впервые показали, что для доказательства того или иного теоретического положения можно пользоваться статистическими методиками, что эстетика – по крайней мере, в отдельных случаях – действительно может быть «точной наукой».

Кстати, здесь самое время обратить внимание на ключевое слово методологии Белого 1900-х годов – «описание»: именно это действие, по мнению исследователя, должна в первую очередь осуществлять эстетика (как точная наука) по отношению к произведениям искусства, не ввергаясь в стихию субъективизма, неизбежного даже при самой корректной интерпретации.

В конце статьи о стихотворении Пушкина Белый подводит итоги:

Вычитая элементы формы (размер, ритм, инструментовку, архитектонические и описательные фигуры речи), имеем следующую картину: красивая женщина напевает стихотворцу песни грузинского народа, которые пробуждают в нем известное настроение, а это настроение рождает в стихотворце воспоминание о прошлом времени и о каком-то далеком месте; напевы эти вызывают образ далекой девы, забытой под влиянием очарования красивой женщины; но когда эта женщина начинает петь, то стихотворец думает о забытой деве.

Отсюда следует мораль: музыка вызывает воспоминание.

Вот единственная истина, возвещаемая стихотворением; эта истина есть бедное и всякому известное психологическое наблюдение [Там же: 427–428 (в источнике разрядка)].

Важным является также чисто методический на первый взгляд вопрос – о материале, который, по убеждению Белого, должен представлять собой не отдельные выразительные примеры, а тот или иной объективно выбранный массив, по возможности – достаточно большой; известно, что и это вызвало критику современников, но тем не менее в конечном итоге привело к глобализации материала у Тарановского и Гаспарова.

Отдельно хотелось бы отметить продемонстрированный в «Символизме» исследовательский интерес не только к классике, но и к современной Белому поэзии – та самая принципиальная «опора на практику», в том числе и свою собственную, о которой сочувственно писал Гаспаров. Причем здесь Белый как раз не был абсолютным новатором: на собственноручных примерах иллюстрировали положения стиховедческой теории поэты даже не от Тредиаковского и Ломоносова – от Смотрицкого и Кантемира.

Поздний Белый, как известно, отошел от провозглашенных в «Символизме» принципов объективного научного анализа, что и привело его, в частности, к печальной «революционализации» «Медного всадника» (см. работы М. Гаспарова и С. Ляпина).

Как справедливо писал Гаспаров,

<Белый> оставил не одну, а две книги по стиховедению и во второй сурово осуждал и отвергал первую. Первая называлась «Символизм» (1910), вторая – «Ритм как диалектика и „Медный всадник“» (1929).

«Символизм» в стиховедческой своей части писался очень быстро: в 1908 году – первые размеры, в 1909 году – весь основной массив, последние подсчеты досылались в уже готовую книгу и попадали не в текст, а в примечания. «Ритм как диалектика», наоборот, был продуктом очень долгого вынашивания: первые подступы в 1912 году, первые разработки в 1917 г… и окончательный вариант, написанный в 1927 году [Гаспаров, 1997: 423–424].

Важно, какое развитие получили сформулированные в ранних работах автора положения формальной теории стиха в его более поздних, «философских» сочинениях о литературе, прежде всего – в книге «Ритм как диалектика», которую многие (за исключением С. Гиндина и М. Гаспарова) рассматривают за рамками формалистического дискурса.

В «Жезле Аарона» (1917) Белый продолжает анализ стиховой фоники (аллитераций и ассонансов), стараясь еще более форсировать в нем непосредственную роль звука в смыслообразовании, предлагает арифметическую формулу для оценки ритма строф (старается выстроить вертикаль).

В статьях 1920-х годов (в том числе незавершенных, опубликованных А. Лавровым и М. Одесским) начинает развивать философский (штейнеранский) подход к ритму, сказавшийся и в работах о прозе («О художественной прозе», «О ритме»), в которых Белый делает попытку построить теорию ритма прозы, неотличимого от стиха. Позднее, в «Мастерстве Гоголя» он исследует ритм прозы – как формальный, так и содержательный – на большом количестве уровней, но при этом – с изрядной долей субъективизма. Ритмичными в этой книге оказываются практически все содержащиеся в тексте явления, в том числе цвет и т. д.

В «Ритме как диалектике» Белый исследует тонкие механизмы ритма, но они, к сожалению, приводят его к выводам идеологического толка, что компрометирует все исследование (об этом писали Гиндин, Гаспаров, Ляпин и др.). Однако Гиндин при этом показал перспективность представленной в этой книге модели Белого.

В «Глоссолалии» (поэме о звуках) делается попытка наделить каждый звук спектром смыслов. Наконец, в «Истории самосознающей души» Белый предельно генерализует – целиком в духе учения Штейнера – понятия ритма, под которым понимает теперь любую упорядоченность явлений и события.

Это, разумеется, ни в коей мере не ставит под сомнение плодотворность творческих находок, сделанных в «Символизме» – первой действительно русской научной книге, посвященной «эстетике как строгой науке».

Библиография

Белый А. Символизм: Книга статей. М., 1910.

Белый А. На рубеже двух столетий. М., 1989.

Брюсов В. Об одном вопросе ритма // Аполлон. 1910. № 11. С. 52–60.

Гаспаров М. Л. Избранные труды. М., 1997. Т. 3. С. 399–422.

Жирмунский В. Введение в метрику: Теория стиха. Л., 1925.

Жирмунский В. Вопросы теории литературы. Л., 1928.

Крайский А. Что надо знать начинающему писателю (выбор и сочетание слов). Л., 1927. 4-е изд., 1930.

Саянов В. Начала стиха. Л., 1930.

Холшевников В. Стиховедение и математика // Содружество наук и тайны творчества. М., 1968. С. 384–396.

Чудовский В. Несколько мыслей к возможному учению о стихе // Аполлон. 1915. № 8/9. С. 55–95.

Андрей Белый о формализме и поэтике пантомимы в начале 1920-х годов

Дмитрий Торшилов

Формалисты сознавали преемственность своих теоретических предпосылок и своей литературоведческой практики относительно раннего периода деятельности Андрея Белого, точнее, одной его книги – «Символизма» и в особенности ее стиховедческой части. Эта преемственность описывается исследователями как поступательное развитие [Ханзен-Лёве, 2001: 36–55, 92–95, 103–111, 121–129, 161–164] или, наоборот, как утрата радикальности и движение вспять [Дмитриев, 1993: 139, 142]. В обоих случаях речь идет о соотношении формализма с работами Белого, а не его реакции на работы школы.

Документов, прямо фиксирующих отношение Белого к формальному методу как минимум три. Это стенограмма беседы в Вольфиле 24 июня 1920 года [Белоус, 2005: 806–807], письма Иванову-Разумнику от 3 ноября 1923 года и от 9 марта 1924 года [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 249 сл.], противопоставляющие его исследовательскую стратегию формальной школе; а также киевская лекция «Ритм жизни и действительность», прочитанная в феврале 1924 года, в особенности ее неопубликованный предварительный план.

Как кажется, в 1916–1919 годах формализм, в отличие от футуризма как близкого явления в поэзии, еще не попал в круг зрения Белого. В 1920 году Вольфила проводит беседу о формальном методе; сохранился и краткий конспект выступления Белого. Приведем сохранившуюся стенограмму полностью:

А. Белый находит, что оба метода не противоположны. То, что принято в художественном произведении называть содержанием, не что иное как углубление формального элемента, и обратно: форма кристаллизации содержания. Когда мы берем произведение искусства как живую цельность, то путем анализа приходим к факту, который не можем объяснить, не прибегнув к философии. Мы устанавливаем соответствие между образом и его временным выражением. Каждое художественное произведение выносит стадию личинную, из которой выходит звуковая метафора, потом миф. Из мифа как зерна вырастает в одну сторону звукообраз, в другую – сюжет с заключенным в нем содержанием. Когда мы рассматриваем форму и содержание не как ставшее, а нечто динамическое, то можем установить некое единство, где обе проблемы пересекаются. Литературная школа символизма не могла выявить этого основного ядра. Мы стоим тут уже перед философской проблемой, и из области искусства переходим в область цельной личности. Символизм и пришел к оценке человеческого момента. История литературы – наука об индивидуальном, неразрывном и цельном. ‹…›

Художественное произведение без процесса творчества рассматриваться не может. Если биография писателя не ставится в связь с тем, что он дал, то этому виной формальный метод. Анализ разрезает живую действительность. Душевный процесс художника ищет выраженья, он болеет желаньем высказаться. И отрезать прием от того, что его породило, грех против живой литературы. Теперь научной полагают только методологию. ‹…›

Вопрос идет о том, является ли история литературы наукой гуманитарной или историей методов, благодаря которым мы разрезаем данный объект. У Иванова-Разумника методологического разрезывания не будет [Белоус, 2005: 806–807].

«Оба метода», на со– и противопоставлении которых базируется рассуждение, – это, конечно, символизм и формализм. Суммируя и интерпретируя сказанное, можно сформулировать, что Белый исходит из понимания произведения как целого, на его языке – «индивидуума», – целого, которое неотрывно от процесса его создания и от индивидуальности автора; «формальные» элементы («приемы» – Белый уже знает это формалистское слово) и «содержательные» разграничиваются в этом целом относительно и в отрыве от него бессмысленны. Каждый из трех упомянутых моментов укоренен в многолетних размышлениях: процессу создания посвящены в этот период прежде всего циклы лекций «Теория художественного слова» в Пролеткульте (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 87), «О художественном языке» в «Доме Искусств» в Петрограде (опубликована в: [Лавров, 1980: 47–51]); к видению индивидуальности как ключевого понятия именно для теории литературы приводит центральный для символистов жанр собрания лирики, лирической (авто)биографии, перерастающей в своего рода эпопею (ср. понятие «Эпопеи „Я“», как Белый в это время обозначает свою художественную задачу); теория «индивидуума» в противовес «личности» будет развита в работах последующих лет, прежде всего в «Почему я стал символистом…». Утверждение, что символизм как только литературная школа не смог осуществить своей задачи, – это отсылка к статьям периода «Трудов и дней» [Андрей Белый, 1912(а); 1912(б)]. При сравнении с ними ясно, что в понятие «школы» для Белого включается и деятельность, которую мы бы назвали исследовательской и научной, и она не вредит свободе творчества, а именно подкрепляет ее. Но даже если «формальный метод» полагает себя исключительно научным, историко-литературным, без других претензий, он подменяет свой объект самим собою. Формальному методу противопоставляется литературоведение Иванова-Разумника, вместе с которым Белый руководил Вольфилой. Имеются в виду как работы Иванова-Разумника о символистах, так и его «История русской общественной мысли» [Иванов-Разумник, 1907; 1908; 1919].

Через три года, два из которых Белый не был в России, он возвращается к разговору с того же места в письме к Иванову-Разумнику от 3 ноября 1923 года. Белый характеризует его работу как «совершенно единственную и исключительную во всей русской критике», находя в ней «изумительное сочетание интуиции, проникновения с деталями формального метода, преодоление его изнутри» [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 249]. Это письмо – ответ на работу Иванова-Разумника о «Петербурге» (вошла в [Иванов-Разумник, 1923: 89–171]). Через четыре месяца, 9 марта 1924 года, Белый пишет Иванову-Разумнику большое письмо, приуроченное к 20-летию его литературной деятельности и содержащее развернутую характеристику – точнее, панегирик – деятельности Иванова-Разумника как критика и историка литературы. В нем, в частности, говорится:

Представители так называемого формального метода хотели бы остановить действие художественных произведений на жизнь, стерилизуя их в двух измерениях и отказываясь от осмысливания и оценки; в их представлениях смысл есть нечто абстрактное, а между тем смысл – со-мыслие, содружество, сотворчество – вовлечение в творческое делание одного – многих; художественное произведение, не истолкованное, – только зерно; ценность же зерна в том, что оно превращаемо – в росток, в цветок, в плод, в множество зерен; смысл истины образа – в умножении истины в множество истин; формалисты хотели бы видеть в художественном явлении – форму; но форма – зерно; а росток из зерна, это – форма в движении: в движении образа в душе художественного истолкователя, в превращении его в этой душе в миф; художественное произведение без критика-истолкователя даже не миф, а – потенция мифа; мифом впервые оно становится в душе критика-мифотворца… [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 292].

Таким образом, множественная интерпретация обязательна для придания ценности суждениям о литературе, и только они, в силу своей мифологизированности, вписывают ее в реальность и настоящий исторический процесс, одновременно завершая ее художественную целостность. Панегирик критику-мифотворцу заставляет вспомнить не только и не столько реальную деятельность Иванова-Разумника, сколько «импрессионистическую», «декадентскую» критику самого Белого периода «Арабесок» и «Луга зеленого».

До Иванова-Разумника образцом такого критика служил для Белого М. О. Гершензон [Андрей Белый, 1916: главка 1]; результаты формального обследования – только подручный материал для него.

Следует вспомнить, что чисто научный пафос формалистов всегда оставался не вполне понятен Белому; и в «Символизме», и в «Трудах и днях» можно найти места, говорящие, что цель изучения стиха – как раз пособие критику для точной и несубъективной оценки и для лучшего понимания современной словесности[133]. Хотя Белый первый сделал знаменитые исторические выводы о развитии формы русского ямба, в изучении классической русской поэзии он стремился к пониманию и оценке автора, а не к построению отвлеченной картины развития, подменяющей историю. Пресловутая ритмическая кривая, находящаяся в центре стиховедческих работ Белого начиная с 1912 года, прельщала его как раз возможностью оценки и интерпретации конкретного стихотворения и индивидуальности автора[134]. Наконец, человек другого поколения, чем формалисты, Белый не забывал и о той цели изучения метрики, которая была очевидна для XVIII–XIX веков – размер изучают, чтоб лучше им писать. Поэтому он излагал результаты своих исследований, например, в Пролеткульте – на курсах для поэтов, а не ученых-стиховедов. В этом отношении показателен, например, разбор стихотворения Полетаева в статье «О ритме» в пролеткультовском журнале «Горн», который и является образцом того, что ритмический анализ служит для оценки, и косвенно – аргументом в пользу того, что изучение ритма полезно для пишущего [Андрей Белый, 1920: 53–54]. Лучше понимать написанное и лучше писать – эти цели остаются для формального анализа Белого само собой разумеющимися, а построение исторической картины смены вариаций размера или других литературных форм является занятным побочным эффектом; формалисты же, понятно, видели главной третью цель. Позже научный пафос формалистов вызвал к жизни обильные апелляции к биологии и эмбриологии в «Ритме как диалектике», сводящиеся к тому, что наглядные и определенные формы организмов объясняются только невидимым и гибким зародышем, из которого они возникли [Андрей Белый, 1929: 14–20], и так их и следует изучать.

Встает вопрос, в какой степени Белый был знаком с конкретными книгами формалистов. Вполне возможно, что во время беседы в Вольфиле речь шла только об общей осведомленности о модном течении, и в материалах того времени более близкое знакомство не прослеживается. Что же касается 1923–1924 годов, в архиве Белого есть составленная им библиография литературы по ритму (РГАЛИ. Ф. 53. Oп. 1. Ед. хр. 82[135]), и в ней есть книги Эйхенбаума, Шкловского, Якобсона, Томашевского, Брика. Поскольку самые поздние книги в этом списке – книги 1923 года, резонно датировать ее как раз концом 1923 – началом 1924 года, то есть временем обсуждаемых писем к Разумнику и киевской лекции. Сам Белый в это время обсчитывает трехсложники русских поэтов (подсчеты эти также сохранились: РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 42 и сл.).

Наконец, между двумя письмами к Иванову-Разумнику, в феврале 1924 года, Белый читает в Киеве лекцию «Ритм жизни и современность». Именно письма к Разумнику убеждают, что упоминаемые в ней «формализм» и «формальный метод» – это именно отсылки к конкретному литературоведческому направлению, а не просто упреки современной цивилизации в целом (хотя у них есть и этот смысл). С ними совпадает целый набор пунктов: кроме «формы» и «формализма» темы мифа, «со-мыслия», индивидуума как коллектива и др. Лекция эта сохранилась в пяти вариантах, которые все более или менее отличаются друг от друга; существует ее предварительный тезисный план, до сих пор не опубликованный, кроме того, набросок текста, начатый перед лекцией и незаконченный, затем, два конспекта, составленные двумя жившими в Киеве кузинами Белого, посетившими лекции[136]. В течение 1924 года Белый перерабатывает текст в статью [Андрей Белый, 1924]; этот вариант значительнее отличается от других (в том числе, заголовком). Основную мысль лекции можно сформулировать так: ритм – способ познания текучего, того, что еще совсем не установилось. Если сравнить с размышлениями Белого этого периода, становится ясно, что под ритмом имеется в виду мимический жест, отвечающий на какое-либо новое и непонятное явление его воспроизведением. Но из пяти вариантов самой лекции до этого логического конца мысль доведена только в первом неопубликованном плане.

В лекции слышен ответ не только формализму, но и многим другим явлениям, прежде всего ответ на новую советскую действительность, которую Белый увидел, вернувшись на родину в 1923 году. Уезжал он из России страшной и голодной, но не казавшейся бессмысленной и безнадежной. Белый остро реагирует на невозможность публичного говорения вне официального марксистского дискурса, на который до его отъезда Вольфила практически не обращала внимания. В этом тупике революционного порыва, в непонятных результатах чаемой революции Белый также винит «формализм» в широком смысле слова, формализм цивилизации, за которым стоит формализм мысли, – каковые темы подробнее даются в его цикле «Кризисов». «В каждом из нас мертвый схватил живого», – писал ему единомышленник Иванов-Разумник [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 409 (письмо от 12 ноября 1926 года)]. Формализм в мышлении о литературе есть только один из симптомов этого формализма эпохи. Для Белого ясно, что в широком смысле он является продолжением или реставрацией неокантианства (он употребляет те же фигуры речи, которые направлены против неокантианства[137]), – понятно, что сами формалисты или исследователи формализма могут этот тезис существенно уточнить или оспорить. В «Кризисе жизни» «формализм» описывается как причина мировой войны. Так или иначе, формализм – это действительность исторического масштаба, из которой приходится исходить, а не просто критиковать противников в ученом споре. Помня о трех задачах изучения ритма, Белый не только уточняет научный подход, но и ставит диагноз современности, ища в ней свой путь.

Я хотел бы остановиться именно на первом, неопубликованном наброске; в нем содержится и самая радикальная, на мой взгляд, характеристика формализма, дальше всего просчитаны собственно литературные следствия его господства. Приведем его полностью.

Ритм жизни и современность

Жизнь животных. Восстание человека на зверя. Культура огня; Прометеев огонь. Первобытная община. Трудовая культура, как биологическая необходимость в борьбе с природой. Организация и организм. Двигательное начало жизни. Синкретический период культуры. Дифференциация, интеграция, как основы метрического и ритмического отношения к жизни. Объективное, субъективное. Природа и цивилизация в культуре прошлого.

Первобытная культура: хаотическая действительность (миф). Рождение субъективной (буржуазной) действительности. Субъективизм и товарное производство. Сказ о Мидасе, породителе статики: форма. Идеология формализма. Рождение продукта, как форма движения. Продукты культуры, как формы. Со-стояние вещи в стоянии вещи: рождение рас-стояния: пафос дистанции! Вырождение формализма в иерархизм. Рас-став элементов культуры. Распад современной культуры. Природа и цивилизация в современной культуре.

Природа и цивилизация в культуре будущего. Коллективизм организации, организм коллектива; природа индивидуального. Принцип организации: ритм; природа и ритм; работа и ритм; работа и труд; метр труда; ритм работы; культура ритма. Кризис современности.

Землетрясение форм. Землетрясение в Японии. Переход от формы в стоянии к форме в движении. Восстание ритма из ритмов восстания; всеобщая пантомима.

Язык. Формы языковой пантомимы. Субъективизация языков: языки. Грамматика, как склероз языков. Апоплексический удар речи и язык языков. Современность, как песня без слов. Образование нового смыслового текста из ритма.

Песнь жизни (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 94. Л. 15).

Начиная с общей исторической картины, которую он строил много раз, подробнее всего в «Кризисе мысли» и затем в «Истории становления самосознающей души», Белый доходит до современности. Современный период, полагающий самоценность «приема» и формы, Белый упрекает в «фетишизме товарного производства» и сравнивает с царем Мидасом. Становясь золотыми, то есть эстетически ценными формами, вещи утрачивают осмысленные для жизни качества, например съедобность: приходило ли кому-нибудь в голову, что воздух вокруг царя Мидаса тоже становился золотым? Назвав эту ситуацию на марксистском языке «фетишизмом товарного производства», Белый, конечно, имеет в виду также идею отчуждения. Хотя генерированным, статическим формам Белый противопоставляет способность их генерации и динамику, они все сразу подвергаются отчуждению, «экспроприации», возможность высказывания оказывается открыта и закрыта одновременно. Отсюда образ пантомимы – бессловесного высказывания: всякое умножение производимых форм развивает пантомиму и «песню без слов», которой парадоксальным образом оказывается словесное творчество.

Лекция в целом весьма схожа с лекцией 1908 года «Песнь жизни» [Андрей Белый, 1911: 43–59][138]. По сути это пересказанное иначе то же самое рассуждение, содержащее общий краткий очерк («ракурс», как выражался Белый) истории культуры и искусства, подводящий к противоречиям современной ситуации и выводящий из нее искусство как песню; упоминается в ней и «жизненный ритм» [Там же: 158]. В чем же разница между рассуждениями 1908 и 1924 года? Иначе говоря, повлияло ли на Белого пришествие формализма, совпавшее для него с катастрофами мировой войны и несбывшейся революции? Конечно, оба определения вписываются в общий принцип поэтики символизма о примате музыкальности, но акценты смещены очень простым образом: в «песне жизни» 1909 года еще есть музыкальная и поэтическая составляющая: она – «соединение поэзии и музыки», хоть и «вне нас» [Там же: 159]; то есть в ней еще есть слова; в 1924 году речь идет о песне без слов, о пантомиме, жанре, который конституирован запретом речи. Здесь можно вспомнить статью Ольги Кук «Косноязычие в последнем десятилетии творческой деятельности Андрея Белого» [Cooke, 2005], где собраны суждения самого Белого о его неумении говорить, особенно сделанные в последние годы жизни и творчества. Белый мог и сам считать косноязычие своей личной особенностью, но в авторской поэтике Белого она проявляется постепенно (в первом периоде его деятельности такие жалобы отсутствуют).

Представление о мимическом танце укоренено в художественной практике и в теоретических рассуждениях Белого о генезисе словесного произведения; часто встречается оно именно начиная с революционных лет. Систематически описать эти случаи затруднительно хотя бы потому, что воззрения постоянно менялись. Однако пантомима неизменно занимала одно из ключевых мест. Мы обнаруживаем ее в образе языка как жестикулирующей танцовщицы в «Глоссолалии» («братство народов я понял: в мимическом танце» – глава 74), который родился в ходе исследования эвфонии Блока, то есть из формального анализа. Время работы над «Глоссолалией» Белый характеризовал: «тогда я слышал в каждом слове его пантомимический жест»[139]. В буквальном, или «формальном», смысле Белый называет «пантомимическим жестом слова» чертежи смещения артикуляции, которые он делает в это время в большом количестве. Одновременно это и способность слова откликаться предмету, живописать его звуком, способность, которую Белый так и не смог признать несуществующей. Концепция «ритмического жеста» как живой основы произведения, рождающей его «содержательные» и «формальные» элементы одновременно, – книга с таким названием писалась в революционные годы – отсылает к тому же. В лекциях революционных лет мы встречаем фигуру «мима» и постулирование «мимики» как одной из наук о слове в лекциях революционных лет (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 93) и в «Кризисе сознания» (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 80 [= Ед. хр. 64. Л. 63]). Последний курс лекций по теории слова Белый читал в конце 1927 – начале 1928 года при театре Мейерхольда (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 87; Ф. 963. Оп. 1. Ед. хр. 1340) – в них «мим» так же присутствует. Белый спорит с Томашевским в «Ритме как диалектике»: «Отсюда уже вытекает мое резкое несогласие с Томашевским: метр не есть „норма, определяющая ритмическое задание“; ритмическое задание определяет стилевая композиция тона стихотворения, или звуковой качественности внутренней интонации, где ритмика и фонетика чрез евфонию и евритмию существует в образе звуковой метафоры, связанной пантомимическим жестом; и отсюда же для меня пусто определение Томашевским ритма, как только порядка распределения количественных элементов звучания» [Андрей Белый, 1929: 263–264].

Таким образом, формальные элементы – звуковые, ритмические, образные – непременно являются выразительными жестами общей пантомимы произведения, а если они исследуются, то для того, чтобы уточнить смысл глубоко индивидуального высказывания. Причем только оно, звуча во множестве откликов, и связывает произведение с реальностью и с историей.

Если прослеживать генезис «жеста» в более ранний период, нельзя не вспомнить образы шутов и танцоров его стихов[140] и даже игру Белого в «красное домино». В 1920-е годы он уже знает, что должен писать пантомиму и делает это нарочно: цикл «Москва» писался так уже осознанно, о чем свидетельствует предисловие к «Маскам» и разбираемый набросок. Из предисловия к «Маскам»:

…Я очень много работал над жестом героев; жесты даны пантомимически; т. е. сознательно утрированы, как бывают они утрированы, когда сопровождаются музыкой. ‹…› Наконец: право автора раскрашивать душевное содержание героев предметами их быта, оговариваюсь: цвета обой, платья, краски закатов, – все это не случайные отступления от смысловой тенденции у меня, а – музыкальные лейтмотивы, кропотливо измеренные и взвешенные. Кто не примет этого во внимание, тот в самом смысле не увидит смысла, ибо я стараюсь и смысл сделать звуковым и красочным, чтобы, наоборот, звук и краска стали красноречивы [Андрей Белый, 1932: 11–12].

Это одна из формулировок тезиса о форме как выразительности. Собственно, мы еще раз убеждаемся, что идея пантомимы для Белого встроена в диалог с формалистами. Ниже еще раз: «жесту учился у пантомимы». Конечно, авторской манере Белого всегда была свойственна концентрация на жесте, позе, осанке персонажей, но отношение автора к ней было разным. В 1905 году в письме к Вячеславу Иванову (ОР РГБ. Ф. 25. К. 16. Ед. хр. 2. Л. 20) Белый характеризует действия персонажей «Возврата» как «заученную пантомиму заговорщиков, сопровождающих погулять действующее лицо». Пантомима нужна затем, чтобы погубить его в ходе ложного спасения, а спаситель Орлов есть на самом деле главный злой маг. Речь идет о какой-то изнанке авторского замысла, о смутном подозрении на грани наваждения. Этот страх Белого, что вокруг него разыгрывается пантомима, впоследствии не раз обострялся, в «Записках чудака» есть уверенное заявление: «Я с ума не сойду» [Андрей Белый, 1922: 66] – автор овладевает окружающей пантомимой. Существует сравнительный анализ хрестоматийного стихотворения «На горах» (то, которое «в небеса запустил ананасом») и его переработки периода «Зовов времен» [Флакер, 1984]. В конце статьи автор задается вопросом, как разнится смысл двух стихотворений, и отвечает, что первое изображает волшебника, а второе шута, клоуна. Добавим: не просто клоуна, но мима. Уточним, что после мучительного возвращения Белого из Дорнаха «победа шута над теургом» означала и «победу над злым колдуном».

В 1928 году Белый тем не менее пишет Иванову-Разумнику:

…живуч человек: он и со связанным ртом делается «мимом». И быть может, в будущем, еще придется выступать мне, седому и лысому, в балетных пантомимах. Ведь уже стихов не пишу, – пишу сонеты из листиков, сонеты из камушков… ‹…› Бог даст, – дойдет дело и до балета. Не выступить ли нам, дорогой друг, – в коротеньких юпочках в качестве балерин? И вместо «Вольфилы» открыть – танц-классы [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 574 (письмо от 7–10 февраля 1928 года)].

Затем Белый опять выражает восторг от пантомимических упражнений – в письме к Зайцеву 1929 года (см. ниже).

В эти годы, как вспоминала Клавдия Николаевна Бугаева, Белый показывал ей стойки животных – не только кошку и собаку, но и барсука, слона, ленивца, медведя, мартышку, белку, зайца [Бугаева, 2001: 73–74] – это распространенные упражнения обучения мима или актера, играющего в театре масок. Маска провоцирует именно животную пластику.

Примеры того, как много говорят персонажи «Москвы» жестами и позами (и как мало – словами), есть на каждой странице романа. Иногда герои представляют животных – Коробкин-гиппопотам или Коробкин и Тителев как паук с осой – примеры см.: [Шулова, 2009: 246–292]. Отметим, что, в соответствии с предисловием, в «Москве» демонстрируют осанку, жестикулируют и пейзаж («синерукий восток поднимал свою тускль» – «Маски», конец главы 4), и предметы (кресла топырятся, занавески трепыхаются, дома приседают, топорщатся, валятся и т. д.). Мимический язык должен уметь изображать не только людей и животных, но и закат, и снег, и дома, и стулья. В пантомиме заняты все элементы изобразительного ряда «Москвы».

Наконец, в качестве гротескной и несколько шокирующей детали нужно отметить, что в «Москве под ударом» овеществлена заключительная метафора последнего абзаца разбираемого нами тезисного плана. Склеротическая, давно застывшая в лживой позе жизнь профессора словесности Задопятова с Анной Павловной разбита ее апоплексическим ударом. После удара Анна Павловна теряет дар речи и изъясняется на «языке языков», «бы-бы» или «гы-гы» (к этому обычно сводится и реальная глоссолалия пятидесятников). Напротив, заботящийся о ней Задопятов чувствует себя неожиданно воскресшим к настоящей жизни («Москва под ударом», гл. 2, главка 11); ср. «образование нового смысла из ритма, песнь жизни». Раз речь идет о пантомиме языка, то павшая от удара Анна Павловна «не винительным падежом возлежала, а дательным» и даже «в падеже своем, можно сказать, совершила восстание к жизни». К концу сцены Анна Павловна, зависшая в кресле-каталке над обрывом, на грани жизни и смерти и мычащая «на языке языков», постепенно, но совершенно недвусмысленно оказывается символом поэтики символизма в постформалистскую эпоху. «Гипербола, символ!» – так с некоторой игривостью кончается главка, содержащая рассуждения об аллегории. Можно вспомнить, что Анна Павловна в первоначальных творческих замыслах была героиней отдельного произведения: «в плане будущего же стоит реалистическая драма: „Анна Павловна“», – писал Белый Иванову-Разумнику летом того же года, через полгода после киевской лекции [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 296 (письмо от 17 июля 1924 года)].

С «апоплексическим ударом речи», хотя и не только с ним, без сомнения, связано само название «Москва под ударом». Хотя Коробкин остается к положению Анны Павловны совершенно равнодушен – или поскольку сам еще не испытал душевного пробуждения, или потому что проявление сентиментальности разрушило бы дюреровскую жесткость картины (Дюрер приведен как пример произведения искусства в печатном варианте киевской лекции). Белый начал работать над первым томом «Москвы» весной того же года, по возвращении из Киева, а «Москву под ударом» дописывал летом следующего, 1925 года. Заглавие «Маски» также напоминает о миме, играющем обычно в маске или в аналогичном ей сплошном гриме.

Укажем лишь на один аспект, буквализирующий метафору «пантомимы языка» в романе. Будучи мимом, язык «Москвы» в буквальном смысле призван изображать все наглядно, из чего следует ее перегруженность описаниями, экфразами, выполненными переусложненным от стремления к точности передачи языком. Обильные неологизмы в данном случае являются стремлением языка-пантомима неповторимо изогнуться, описывая уникальное и конкретное, не оставаясь беспредметной игрой корнесловия, как у футуристов. Начало этих экспериментов было сознательным – о необходимости выработать точный язык описания говорится и в киевской лекции, и, например, в письме к Петру Зайцеву с примерами такого языка типа «над дорогой тулощатся кулачины» и «вылобилась и долбней, и дылдней перепёра» [Зайцев, 2008: 447–448 (письмо от 15 июня 1929 года)]. Эти эксперименты – не футуристические и, соответственно, не формалистские уже потому, что это почти фотографическое описание конкретного горного пейзажа. Кроме того, конечно, все его элементы заняты в пантомиме, они жестикулируют и принимают позы («тулощатся», «вылобилась»).

Таким образом, формалистов Белый считал не столько последователями или, наоборот, противниками, сколько выразителями породившей их трагической эпохи, не знающими, как ей противостоять. С Томашевским, в частности, Белый в последний год жизни очень хотел общаться, и даже выражал надежду, что тот заменит ему Иванова-Разумника – то есть идеального литературоведа и идеального собеседника в одном лице[141]. Рецензия Эйхенбаума на роман «Москва» [Эйхенбаум, 2004] кажется косвенно подтверждающей наш тезис о том, что Белый размышлял о формализме. Начав с того, что роман не найдет успеха у читателя, Эйхенбаум продолжает, что и написан он не для читателя, но по «социальному заказу» самой литературы как истории формальных достижений (каковые и перечислены с восхищением), то есть для такой литературы, как представляли ее формалисты, а точнее именно для них. Эйхенбаум признает «Москву» чем-то вроде идеального полигона для испытания формального метода, так же как когда-то Иванов-Разумник признал «Петербург» идеальным произведением для проявления своего литературно-критического метода[142]. С другой стороны, остается актуальным упрек формалистам из печатной версии «Ритма жизни и современности»:

…разложение стиля на элементы уподобляемо расстрижению гравюр Дюрера на сумму штришков, из которых она восстает; искрошите гравюру – увидите: «Меланхолия» Дюрера рассыпается на простые штришки; из них можно сложить не одну, – десять тысяч гравюр; можно еще подсчитать эту сумму штришков; и – представить огромною цифрою; можно даже подсчитать краски картины; и дать сумму цифр вместо ярких полотен любой галлереи; историю живописи очень просто свести к ряду сумм; и она упростится; зачем нам музеи картин, когда каждая заменяется суммою? – Вижу – читатель кричит на меня: «Не считайте меня дураком! Я прекрасно без вас понимаю, что тот, кто пытается подменить прелесть целого (колорита, сложения линий) системою знаков, есть труп» [Андрей Белый, 1924: 133].

В самом деле, претензии очевидны, но предположим, что дело не в них; ведь автор думает не только о споре с формалистами, то есть о научном ответе им, но и о художественном ответе. Можно вспомнить, что Белый потом и сам подсчитывал краски и в Гоголе, и в собственной «Москве». Наглядным примером взята именно гравюра одного из любимых художников Белого («Кризис сознания» начинается с уверения, что копия «Рыцаря и смерти» висит в кабинете автора наподобие черепа на столе ученого эпохи барокко [РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 1]) – именно гравюра, потому что она на самом деле состоит из конечного числа черных линий, которые исследователь-формалист может подсчитать, а программа-трассировщик может подсчитать быстрее, – и точно так же нарочитой формальной отточенностью и множественностью деталей художник провоцирует исследователя на формальный анализ и обманывает, как Белый Эйхенбаума, и обманывается и разочаровывается сам, как Коробкин в финале «Масок», который после взрыва пантомимических форм «обстания» (говоря языком «Москвы») остается в растерянности перед перспективой свободы и неизвестности. Именно так работает и сама перенасыщенная деталями «Меланхолия» Дюрера: если взять наугад литературу о ней, сначала бросятся в глаза многочисленные расшифровки отдельных элементов, подсчеты чисел в магическом квадрате, формулы и рецепты вычерчивания стоящего перед ангелом многогранника, но мало где будет сказано, на что устремлен взгляд центрального персонажа, или высказана напрашивающаяся догадка, чем он занят.

Позже описываемого времени, в «Ветре с Кавказа» [Андрей Белый, 1928: 180–181], Белый еще раз прямо говорит о «пантомиме», приписывая ее Шкловскому и «формальному методу», хотя можно показать, насколько он был причастен ей сам, и сделать это столь же подробно. «Поэтика пантомимы» как черта барочной по своей структуре, то есть антиклассической художественной системы не уникальна для Белого. О жесте как основе языка и словесного творчества говорил и Джойс, книги которого уже вполне традиционно считаются параллельным явлением в истории литературы. Упомянутый Дюрер отсылает нас прямо к эпохе барокко; существует книга о пантомиме небес в английской барочной поэзии [Lowler, 1979]; встречается муза, не поющая, а танцующая пантомиму, и в древнегреческой поэзии, у Нонна, в связи с которым часто вспоминают о «поэтике барокко» [Захарова, 2002: 14–15; D’Ippolito, 1961: 52 sqq.]. Речь шла лишь об одном воплощении этого образа и принципа, об одной его заостренной формулировке, возникшей в диалоге Андрея Белого с формальным методом.

Библиография

Андрей Белый. Арабески. М., 1911.

Андрей Белый. О символизме // Труды и дни. 1912. № 1. С. 10–24.

Андрей Белый. О символизме // Труды и дни. 1912. № 2. С. 1–7.

Андрей Белый. Пушкин, Тютчев и Баратынский в зрительном восприятьи природы // Биржевые ведомости. 26 июля 1916 года (утренний выпуск).

Андрей Белый. О ритмическом жесте / РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 59. [1917].

Андрей Белый. Кризис жизни. М., 1918.

Андрей Белый. О ритме // Горн. 1920. № 5. С. 47–54.

Андрей Белый. Записки чудака. М.; Берлин, 1922. Т. 1.

Андрей Белый. Ритм жизни и современность // Россия. 1924. № 2. С. 132–145.

Андрей Белый. Ветер с Кавказа. М., 1928.

Андрей Белый. Ритм как диалектика и «Медный всадник». М., 1929.

Андрей Белый. Маски. М., 1932.

Андрей Белый. Ритм и действительность // Культура как эстетическая проблема. М., 1985. С. 136–143.

Андрей Белый. [Рец.]: А. Черный. Сатиры и лирика. Книга вторая. Новое, дополненное издание. Книгоиздательство «Грани» в Берлине. 1922. // Europa Orientalis. 1989. Anno VIII. P. 468–470. (В составе публ.: Malmstad J. E. Andrej Belyj at Home and Abroad (1917–1923): Materials for a Biography // Ibid. P. 425–480.)

Андрей Белый. Ритм жизни и современность // Русский символизм и мировая культура. М., 2004. Вып. 2. С. 287–297.

Андрей Белый. Собрание сочинений. М., 2014. Т. 14: Ритм как диалектика и «Медный всадник».

Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб, 1998.

Белоус В. Г. Вольфила (Петроградская Вольная Философская ассоциация), 1919–1924. М., 2005. Т. 1.

Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. СПб., 2001.

Дмитриев В. В. поЭТИКА (Этюды о символизме). СПб., 1993.

Зайцев П. Н. Воспоминания. М., 2008.

Захарова А. В., Торшилов Д. О. Глобус звездного неба: Поэтическая мастерская Нонна Панополитанского. СПб., 2003.

Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли: В 2 т. СПб., 1907.

Иванов-Разумник Р. В. О смысле жизни. Ф. Сологуб, Л. Андреев, Л. Шестов. СПб., 1908 (1910).

Иванов-Разумник Р. В. Александр Блок, Андрей Белый. Сб. статей. Пг., 1919.

Иванов-Разумник Р. В. Вершины. Пг., 1923.

Колчева Т. В. Ритм как культурологическая проблема. Дис…. канд. культурологии. М., 2004.

Лавров А. В. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском доме // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1978 год. Л., 1980. С. 23–63.

Спивак М. Л. Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года / А. Белый; публ., вступ. ст., коммент. М. Л. Спивак // НЛО. 2000. № 46. С. 178–215.

Флакер А. Победа шута над теургом («На горах» и «Ананас» Андрея Белого) // Andrej Belyj: Pro et contra. Bergamo, 1984. P. 87–98.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм. Методологическая реконструкция на основе принципа остранения. М., 2001.

Шулова Я. А. «Петербург» и «Москва» А. Белого (вопросы генезиса поэтики). СПб., 2009.

Эйхенбаум Б. М. Теория формального метода // Эйхенбаум Б. М. Литература: Теория. Критика. Полемика. Л., 1927. С. 116–148.

Эйхенбаум Б. «Москва» Андрея Белого // Андрей Белый: Pro et contra. СПб., 2004. С. 755–756.

Cooke О. М. “Kosnojazychie” in the Final Decade of Andrej Belyj’s Artistic Life // Russian Literature. 2005. Vol. LVIII. № 3/4. P. 47–59.

D’ Ippolito G. Studi Nonniani: l’Epillio nelle Dionisiache. Palermo, 1961.

Lawler J. G. Celestial Pantomime: Poetic Structure of Transcendence. New Haven, 1979.

Противостояние формализму от символизма к соцреализму:

Павел Медведев, Андрей Белый и Борис Пастернак на рубеже 1930-х годов

Роберт Бёрд

По прочтении книги Павла Медведева «Формальный метод в литературоведении» 6 февраля 1929 года Андрей Белый написал автору, что с книгой он «во многом весьма согласен (например – в позиции по отношению к формализму)» [Белый, 1988: 436]. 20 августа того же года Борис Пастернак написал Медведеву, что он «целиком разделяет» изложенную в книге критику формализма [Пастернак, 1983: 709]. Этот неожиданный консенсус трех столь ярких и разных мыслителей проливает свет не только на взгляды Белого и Пастернака насчет русского формализма накануне его фактического запрета. Поскольку книга Медведева является одной из наиболее тонких разработок марксистской эстетики в России и вместе с тем одним из важнейших предвосхищений теории социалистического реализма, сочувствие Белого и Пастернака к идеям Медведева помогает понять и то, как две самобытные творческие личности, которые к тому же сформировались до октябрьской революции, могли не только принять советский эстетический режим начала 1930-х годов, но и оценить его как достойное разрешение бурных художественных споров 1920-х годов и даже, хотя бы ненадолго, как системно-теоретическое оправдание их собственных художественных практик.

В своей марксистской теории культуры Павлу Медведеву удается установить и соблюсти тонкий и устойчивый баланс между двумя императивами, которые у формалистов и многих их современников часто считались принципиально несогласуемыми: это, с одной стороны, императив идеологической осмысленности художественной формы и, с другой, императив ее суверенности. Медведев задается вопросом: «Как объединить в единстве художественной конструкции непосредственную материальную наличность единичного произведения, его здесь и теперь, с бесконечною смысловою перспективой введенных в него идеологических значений?» [Медведев, 1928: 161][143]. С одной стороны, индивидуальное осуществляется лишь в тех конкретных формах, которые предоставляет идеология:

Идеологическая среда есть осуществленное, материальное, выраженное во вне социальное сознание данного коллектива. Оно определено его экономическим бытием и, в свою очередь, определяет индивидуальное сознание каждого члена коллектива. Собственно индивидуальное сознание только и может стать сознанием, осуществляясь в этих, данных ему, формах идеологической среды: в языке, в условном жесте, в художественном образе, в мифе и т. д. [Там же: 24].

С другой стороны, идеологическая среда сама по себе – всегда лишь потенциальная, реально же она существует только в виде дискретных произведений или высказываний:

Все продукты идеологического творчества – произведения искусства, научные работы, религиозные символы и обряды и пр. – являются материальными вещами, частями окружающей человека реальной действительности. Правда, это вещи особого рода, им присуще значение, смысл, внутренняя ценность. Но все эти значения и ценности даны только в материальных вещах и действиях. Они не поддаются действительному осуществлению вне какого-либо обработанного материала [Там же: 15].

Поскольку идеологическая среда и обработанный ею материал тесно взаимообусловлены, то каждое материальное осуществление дотоле абстрактных «значений и ценностей» сдвигает параметры внутри чисто абстрактной среды потенциальных идеологических смыслов. Работая сосредоточенно над материальной формой, разрешая внутренние задачи своего замысла, художник производит новые идеологические смыслы в идеологии как таковой. Таким образом, Медведев впервые предлагает истинно диалектическую теорию о взаимодействии идеологии как среды потенциальных значений в той или иной общественной формации с ее индивидуальными проявлениями в материальной культуре.

Для Медведева новый смысл производится (и тем самым «становится историческим явлением» [Там же: 163]) в виде социальной оценки, содержащейся имплицитно в форме материального произведения и эксплицитно в его восприятии адресатами. Автор высказывания (у Медведева «поэт») работает не с «лингвистическими формами, а <c> заложенными в них оценками» [Там же: 166]: «то сопротивление материала, которое мы ощущаем в каждом поэтическом произведении, является именно сопротивлением заложенных в нем и преднаходимых поэтом социальных оценок. Именно их он и переоценивает, нюансирует, обновляет» [Там же]. Сырого материала не бывает; любой материал (не только язык и жанр, но и изобразительная или пластическая форма, композиция, цвет, фактура и т. п.) всегда уже идеологически окрашен: «нельзя, действительно, и понять конкретное высказывание, не приобщившись к его ценностной атмосфере, не поняв его оценивающей ориентации в идеологической среде» [Там же: 165]. К тому же, высказывание всегда адресовано вовне, оно всегда «социальный акт» и «понять высказывание – значит понять его в контексте его современности и нашей современности» [Там же: 163, 165]. В этом свете социальное общение – это обмен оценками о конкретных высказываниях через посредство абстрактной сферы идеологических ценностей: «Соприкасаются не произведения, а люди, но соприкасаются через медиум произведений и этим приводят и их <то есть произведения. – Р. Б.> в отраженные взаимоотношения» [Там же: 204].

Формалистско-марксистский синтез Медведева настолько тонок, что, предваряя свой проницательный разбор книги, Борис Пастернак писал ему: «Я не знал, что вы скрываете в себе такого философа» [Пастернак, 1983: 707]. Очевидно, Пастернак симпатизирует не только содержащейся в книге Медведева критике формального метода и «дешевого гибридного марксизма», но и его стремлению построить теоретическую систему, совмещающую научные достижения европейского формализма, метафизические амбиции диалектического материализма и объяснительный размах исторического материализма. Подчеркивая значительность отдельных «счастливых» и «дальнобойных» идей формалистов, таких как «остранение», Пастернак сетует на «непостижимость их замиранья на самых обещающих подъемах» [Там же]. «На их месте, – добавляет Пастернак, – я тут же, сгоряча, стал бы из этих наблюдений выводить систему эстетики» [Там же]. Можно сказать, что Медведев и Пастернак сходятся на необходимости теории в современном значении этого слова – как систематического анализа взаимоотношений между материальной культурой, идеологией и субъективностью.

В случае же Белого можно сказать еще более определенно: и Медведев, и Белый признают себя монистами и ищут диалектическое разрешение кажущегося противоречия между эстетическим и социальным рядами. Монизм Медведева наиболее четко сформулирован, как это ни странно, в его очерке о Демьяне Бедном, где он утверждает диалектический материализм как «монизм культуры» [Медведев, 1925: 8]. Искусство не чужеродно историческому бытию, но «помогает ее (жизни) организации, ее оформлению в жизни психической, точнее – эмоциональной» [Там же]. Поэтому «социально-положительные эмоции» лирической поэзии, например, «помогают революционному жизнестроительству» [Там же]. Сближение символизма и марксизма вокруг «жизнестроительной» функции искусства не столь неожиданно, если учесть то, что Вл. С. Соловьев расценил эстетику Н. Г. Чернышевского как «первый шаг к положительной эстетике». Терминологию Соловьева подхватил и А. В. Луначарский в своем «Очерке позитивной эстетики» (1904). Формализм же порождает традицию эстетики критической или, по определению Теодора Адорно, негативной (например: [Adorno, 2003]).

Оставляя в стороне вопрос о противопоставлении позитивной и негативной эстетики, а также о спорном авторстве самой книги о формальном методе, которую некоторые приписывают М. М. Бахтину, я хотел бы сосредоточить внимание на необходимости более широкого взгляда на питающую среду оригинальных идей книги Медведева. В первую очередь как критик и теоретик литературы, Медведев сформировался в эпоху заката символизма. Описывая обстоятельства их первой встречи в 1919 году, Медведев пишет, что Белый «сильно, хотя и вряд ли плодотворно, владел моею мыслью в те годы» [Медведев, 1988: 593]. Отдавая себе полный отчет в ограниченности символизма как метода и теории, Медведев в то же время последовательно ориентируется на символистский идеал положительного, действенного и даже деятельного искусства, который оказался вдруг так востребован в пореволюционной России. Еще в 1922 году Медведев называет Вяч. Иванова «крупнейшим нашим современником» [Медведев, 1922: 4]. С этих позиций Медведев и заводит спор с формалистами в своих ранних публикациях, заменяя символистские термины более приемлемыми для марксизма (и, отмечу, более точными) эквивалентами. В частности, в аргументации «Формального метода в литературоведении» «социальная оценка» выступает на месте «образа» Потебни и «символа» Белого и Иванова. Медведев не скрывает их преемственность: все три понятия указывают на «историческую актуальность, объединяющую единичную наличность высказывания с общностью и полнотой его смысла, индивидуализующую и конкретизующую смысл и осмысляющую звуковую наличность слова здесь и теперь» [Медведев, 1928: 164]. В «Формальном методе» Медведев допускает, что у символистов «понятие символа должно было удовлетворить задаче соединения конструктивной самозначимости слова с полновесной смысловой идеологической значительностью его» [Там же: 82]. Подобно «символу» у Андрея Белого или Вяч. Иванова, социальная оценка объясняет, как «действительность художественного изображения, его развертывание в реальном времени социального общения и идеологическое значение изображаемого события взаимопроникают друг в друга в единстве поэтической конструкции» [Там же: 173]. Отделяя собственно эстетику символизма от его метафизических претензий и вместе с тем вдохновляясь периодическим обращением символистов к терминологии материализма, Медведев реализует – и в то же время преображает – символизм в теорию производства материального смысла, то есть смысла постоянно материализуемого и материала, непрерывно осмысляемого. Характерно то, что, упрекая Медведева в несправедливом «касании к символизму», Белый еще раз настаивает на том, что «я всегда был: имманентистом и все проблемы трансцендентности отрицал… эмблематика смысла в центральной оси – учение о мировоззрениях… мировоззрение о мировоззрениях» [Белый, 1988: 436–437]. Учитывая диалог Медведева и Белого, можно говорить о некоем «левом символизме», объединяющем дореволюционных метафизиков и послереволюционных радикалов в культурном пространстве 1920-х годов, таких как В. М. Жирмунский и А. И. Пиотровский [Бёрд, 2006][144].

Не взирая на жесткую – а порой и жестокую – критику со стороны пролетарских группировок во время первой пятилетки (1928–1931), эта ветвь марксистской эстетики осталась одной из значительных составляющих в ранних теоретических обоснованиях социалистического реализма. Во всяком случае, Белый тепло приветствовал в апреле 1932 года постановление ЦК ВКП(б), упраздняющее фракционную борьбу и возвещающее о разработке единой эстетической системы. Он даже предположил, что новая советская эстетика восходит более всего именно к символизму: «Лозунг „творчества жизни“, когда-то выдвинутый символистами, у них – лозунг творчества социалистической жизни» [Белый, 1932: 230]. Мимолетность подобных надежд зафиксирована в письме Пастернака Белому от января 1933 года: «Я больше полугода ничего не делаю, не работается как-то мне. Это оттого вероятно, что весна принесла с собой глупый призрак относительной свободы, ложной, поверхностной и м. б. в нашей действительности неуместной. Эта ненужная иллюзия развила чувство ответственности, в наших условиях ни во что не воплотимой» [Пастернак, 1988: 704]. Пастернак же еще на первом съезде советских писателей в 1934 году приветствовал то, как «высокий поэтический язык сам собой рождается в беседе с нашей современностью», и он продолжал искать себе «ответственную» и «воплотимую» роль в системе соцреализма вплоть до 1936 года, когда заявлял о необходимости наконец совершить «перелет с позиции на позицию», то есть от поэтики модернизма к рождающейся поэтике соцреализма [Пастернак, 1991: 631, 637].

Как ни странно, даже в своих попытках разработать диалектику искусства Медведев обращался к некоторым центральным идеям символистов. В своих ранних работах он проявляет особый интерес к тому, что у символистов, и в частности у Андрея Белого, взаимодействие между личным творческим началом и историей мыслилось как диалектика лирики и эпоса. В рецензии на четыре номера издававшегося Белым журнала «Эпопея» Медведев цитирует пророчество о том, что «мы ждем от искусства огромнейших эпопей. ‹…› Не романы, не стихотворения, не поэмы копошатся теперь в подсознании человечества. Этот эпос подслушали мы» [Медведев, 1923: 8]. Медведев разочарованно заключает: «Новый Гомер может быть и зачат, но „Эпопея“ даже не повивальная бабка ему» [Там же]. Тем не менее, назвав напечатанный в журнале вариант воспоминаний Белого о Блоке «эпопеей символизма», Медведев ждал многого от воспоминаний Белого обо всем серебряном веке, которые должны были раскрыть брожение революционной культуры в искусстве и мысли символистов и которые Медведев надеялся издать в Ленинградском отделении Госиздата.

Диалектика лирического и эпического легла в основу удивительного заявления Белого в конце 1932 года о преемственности между символизмом и пролетарской литературой. Белому, как и многим другим, эпос казался наиболее перспективной формой литературы в условиях социалистического строительства: «Лирика выявляет центр сознания, как субъекта; эпос взывает к работе поэта над всею сферой сознания, понятого и в ширине, и в глубине; шириною и глубиною, не центром, сознание спаяно с объектом: с действительностью» [Белый, 1932: 233]. В качестве одного из примеров соцреализма как жизнетворчества Белый пропагандировал поэму Григория Санникова «В гостях у египтян», автор которой «разрешил принципиальную проблему пролетарского эпоса, дав „героическую поэму“ не сырьем очерков, не таблицами цифр, не риторикой лирических надстроек над ними, а показом куска жизни, сплетенного из объективных, конкретных, хорошо оформленных образов» [Там же: 230]. Для Белого произведение Санникова «доказывает: производственная поэма возможна, как героический эпос; она – не очерк; она и не дидактика „по заказу“, она нова не отрывом от традиций поэзии и не вложением вчерашних „канонов“ в наше „сегодня“; новое ее качество – химический синтез из духа времени и нужных для пролетарской поэзии элементов прошлого, добытых из переплавки и переоценки всего наследства культуры» [Там же: 233]. В итоге Медведев и Белый сходятся в высокой оценке конкретной идеологической работы, производимой «хорошо оформленными образами», порожденными в стихии лирики, но ставшими основой эпического нарратива.

В этой же точке завязан и главный узел взаимной симпатии между Медведевым и Пастернаком. В пространном анализе книги Медведева Пастернак пишет: «В своей книге Вы дали немало доказательств того, как живо и тонко Вы улавливаете случаи тождества плана творческого с социальным. ‹…› Особенно мне близко ваше пониманье историзма, социальной перспективы и других неуловимостей, на которых, пожалуй, все и держится» [Пастернак, 1983: 708]. Пастернак выделяет у Медведева то, как исторический смысл произведения искусства исходит не из интенционального жеста, обращенного вовне, а из внутренней сути формальной и образной конструкции. Отправляя Медведеву свою поэму «Спекторский», Пастернак настаивает на исторической ценности этой своей «неудачи»: «она не случайна, и в ее выяснившейся неизбежности весь интерес вещи» [Там же: 710]. Начиная поэму в середине 1920-х годов, признается Пастернак, он «ждал каких-то бытовых и общественных превращений, в результате которых была бы восстановлена возможность индивидуальной повести, то есть фабулы об отдельных лицах, репрезентивно примерной и всякому понятной в ее личной узости, а не прикладной широте» [Там же]. Однако «взорванная однородность жизни и ее пластическая очевидность» восстановлены не были, не произошел «живой рост общих нравственных сил», который «и есть единственная фабула лирического поэта» [Там же]. Поскольку его «неизбежность» не «выяснилась», то из «Спекторского», очевидно, не получилось эпоса. Но эта неизбежность неудачи сама явилась фактом эпического – то есть исторического – порядка.

Анализу этой диалектики личного и исторического – «высокой болезни» лирического поэта в эпоху большой истории – посвящено почти все зрелое творчество Пастернака. Одним из наиболее ярких примеров этого анализа является стихотворение «Ремесло», которое сохранилось лишь в альбоме Медведева в записи 1928 или 1929 года:

Когда я, кончив, кресло отодвину,

Страница вскрикнет, сон свой победя.

Одна в бреду и спит наполовину

Под властью ожиданья и дождя.

Такой не наплетешь про арлекинов.

На то поэт, чтоб сделать ей теплей.

Она забылась, корпус запрокинув,

Всей тяжестью сожженных кораблей.

Я ей внушил в часы, за жуть которых

Ручается фантазия, когда

Зима зажжет за окнами конторок

Зеленый визг заждавшегося льда.

И циферблаты банков и присутствий,

Впивая снег и уличную темь,

Зайдутся боем, вскочат, потрясутся.

Подымут стрелки и покажут семь.

В такой-то, темной памяти событий

Глубокий час, внушил странице я

Опомниться, надеть башлык и выйти

К другим, к потомкам, как из забытья.

[Пастернак, 1990: 245–246]

Сознавая историческую сонливость и даже немоту своей лирической страницы, Пастернак внушает ей «опомниться… и выйти» к истории, но также велит ей не потерять ее укорененность именно в доселе «темной <то есть немой> памяти» чувствований, интуиций. Разлитый по всему стихотворению, но единый в своем визуальном становлении, образ опоминающейся страницы не только сохраняет противоречивую динамику своего происхождения, но даже исполняет эту динамику в виде некого словесного танца. Стихотворение отрицает само различие между внешним и внутренним, выраженным и выражаемым. Как пишет Медведев по другому поводу, для Пастернака «значение совершенно неотделимо от всех деталей воплощающего его материального тела» [Медведев, 1928: 22], и поэтому «это художественное утверждение его не менее социально и идеологично, чем всякое иное – познавательное, этическое, политическое» [Там же]. Изменения в общественном строе не отражаются в произведении – в его идеях, словах, формах – но оказываются тождественны его конструкции, то есть тому изменению жанрового строя литературы, произведенному в пределах текста и в бесчисленных актах его восприятия со стороны читателей.

Таким образом, выдвигая основы положительной эстетики в советском контексте, все три обсуждаемых писателя – Павел Медведев, Андрей Белый и Борис Пастернак – сходятся на высокой оценке идеологической работы чистого образа, в котором смысл (метафизический, идеологический, социальный) высказывания неотделим от его формы. В своем наиболее конкретном виде эта установка на образ является прямым следствием стремления символистов осуществить собственную историческую работу внутри искусства, «преодолевающего» лирику в новом эпосе, и заодно залогом положительной эстетики социалистического реализма.

Библиография

Белый Андрей. Поэма о хлопке // Новый мир. 1932. № 11. С. 229–248.

Белый Андрей. Письма к П. Н. Медведеву // Взгляд: Критика. Полемика. Публикации. М., 1988. C. 430–444.

Бёрд Р. Русский символизм и развитие киноэстетики: наследие Вяч. Иванова у А. Бакши и Адр. Пиотровского // НЛО. 2006. № 81. С. 67–98.

Медведев П. Н. Рец. на: Белый А. Поэзия слова // Записки передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1922. № 42. С. 4.

Медведев П. Н. Рецензия на журнал: «Эпопея» // Записки передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1923. № 69. C. 7–8.

Медведев П. Н. Демьян Бедный: Критико-биографический очерк. Л., 1925.

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. Л., 1928.

Медведев П. Н. Из встреч с Андреем Белым // Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 592–596.

Пастернак Б. Из переписки с писателями // Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. М., 1983. С. 649–737. (Лит. наследство; Т. 93).

[Пастернак Б., Белый А.] Из переписки Бориса Пастернака с Андреем Белым // Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 686–706.

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. Л., 1990. Т. 2.

Пастернак Б. Л. Собрание сочинений: В 5 т. М., 1991. Т. 4.

Adorno T. Ästhetische Theorie [1970] // Adorno T. Gesammelte Schriften. Frankfurt am Main, 2003. Bd. 7.

Bird R. The Hermeneutic Triangle: Gustav Shpet’s Aesthetics in Context // Gustav Shpet’s Contribution to Philosophy and Cultural Theory. Lafayette (IN): Purdue University Press, 2009. P. 28–44.

4. Формализм как авангард/Авангард как формализм

Традиции игрового народного театра

и энергетический потенциал искусства в театральной практике Всеволода Мейерхольда

Ольга Буренина-Петрова

1

Традиция игрового народного театра с его интересом к цирковой пластике прослеживается в целом ряде близких формализму театральных проектов 1920-х годов. Цирковая пластика как элемент воспитания актерской пластики применялась Александром Таировым в Камерном театре. Таиров, утверждавший натуралистический характер современного ему театра, был убежден, что «физиологическое заражение» зрителя происходит только благодаря театральному актеру, черпающему сценические переживания в физиологических эмоциях акробата, для которого соприкосновение со смертью становится неотъемлемой частью представления. В «Записках режиссера» Таиров пишет об акробате как образце сценического «натурализма» на том основании, что в нем присутствует эмоция соприкосновения со смертью, которая неизбежно возникает в нем благодаря постоянной возможности падения, и она никак не слабее эмоций, обуревающих актера. С ней, на мой взгляд, еще труднее сладить, чем с подлинной эмоцией на сцене, так как она близка по своей природе к физиологическому переживанию. И тем не менее акробат не дает ей захлестнуть себя и перепутать нужные расчеты. Он подчиняет ее своей воле и при помощи своего материала – своего тела – выполняет «известный план», без чего, по справедливому замечанию Крэга, не может родиться искусство [Таиров, 1970: 130].

Таиров считал, что у театрального актера, как и у акробата, должно быть развито кинетическое чувство:

Представьте себе на минутку, что акробат в цирке, делая какой-нибудь очень сложный, эффектный номер, потерял кинетическое чувство, – наступает немедленная неминуемая катастрофа, потому что, когда он делает прыжок с одной трапеции на другую, он не может сантиметром измерить этот прыжок, тут происходит сложный, длительный процесс упражнения, автоматизация этого движения, которое уже автоматически передается в кинетическое чувство, и благодаря этому кинетическому чувству он может безошибочно это делать. И представьте себе такой момент, что акробат, который великолепно владеет этим кинетическим чувством, проделывает какой-нибудь сложный номер, получает шок – в это время кричат «Пожар!». В нем под влиянием нового стимула возникает эмоция, которая заслоняет это кинетическое чувство, и акробат теряет равновесие и падает, потому что кинетическое чувство перестает ему ясно «диктовать» автоматичность движений [Там же: 236].

Сценические эмоции и кинетическое чувство, постулируемые Таировым, были отчасти сродни «инстинкту театральности» в концепции театра Николая Евреинова. В «Театре как таковом» Евреинов рассуждает так:

Человеку присущ инстинкт, о котором, несмотря на его неиссякаемую жизненность, ни история, ни психология, ни эстетика не говорили до сих пор ни слова. – Я имею в виду инстинкт преображения, инстинкт противопоставления образам, принимаемым извне, образов, произвольно творимых человеком, инстинкт трансформации видимостей Природы, достаточно ясно раскрывающий свою сущность в понятии «театральность» [Евреинов, 2002: 43].

«Инстинкт театральности» в теории Евреинова подобен «кинетическому чувству» у Таирова. В обоих случаях задача артиста усматривается в его экстремальной миссии: стереть интервал между сценой и не-сценой посредством «физического заражения» зрителя, восстановления в нем «инстинкта театральности». Акробатическая пластика как выразительная возможность театральной техники разрабатывалась Сергеем Радловым в Театре народной комедии. На акробатической пластике народного театра строились постановки Опытно-героического театра Бориса Фердинандова и Вадима Шершеневича. Утверждая, что театр – это «искусство человеческого тела», Фердинандов строил свои ритмо-метрические постановки на основе теории метро-ритмической формы, то есть формы организованного движения. Акробатика присутствовала в тонально-пластических композициях оргтеатра Евгения Просветова, в концепции «Театра до конца» Юрия Анненкова, театральных приемах Мастерской Николая Фореггера, сценических экспериментах ФЭКС и «синеблузников».

2

Традиция игрового народного театра и в первую очередь цирковая техника были основополагающими и в театральной практике Всеволода Мейерхольда уже начиная с его студийных экспериментов. Ученица Мейерхольда Александра Смирнова-Искандер вспоминала, как еще в Студии, работавшей с 1914 по 1917 год на Бородинской улице в Петербурге, Мейерхольд требовал от начинающих актеров овладения искусством народного театра и «советовал учиться у жонглеров. Попутно он вспоминал о жонглерах французского народного театра XVII и XVIII веков, которые одновременно были и замечательными актерами» [Встречи с Мейерхольдом, 1967: 87], и утверждал:

Пантомима зажимает рот ритору, которому место на кафедре, а не в театре, а жонглер заявляет о самодовлеющем значении актерского мастерства: о выразительности жеста, о языке телодвижений не только в пляске, но во всяком сценическом положении [Мейерхольд, 1968, 1: 212].

Иными словами, студийцы должны были настолько виртуозно овладеть техникой собственного тела, чтобы превратиться в акробатов, жонглеров и мимов. Только так, по Мейерхольду, можно было приобщиться к народной карнавальной стихии и стать настоящим актером.

Первым манифестом Мейерхольда, специально посвященным актерскому искусству, стала учебная программа занятий в Студии на Бородинской. Текст был опубликован в нескольких номерах журнала «Любовь к трем апельсинам» как обоснование текущей работы Студии и начинался с описания «сценических движений» артиста во время репетиций и представления:

Упражнения в движениях ex improviso; человеческое тело в пространстве; жест как всплеск – к жизни вызванный лишь движением тела.

Родство между движениями нового актера и движениями актеров commedia dell’arte.

Завет Гульельмо: partire del terreno; умение применяться к площадке, предоставленной актеру для его игры.

Движения в круге, квадрате, прямоугольнике.

Движения в комнате или на воздухе.

Движения и музыкальный фон. Различие между музыкальными фонами: у М-сс Fuller и М-сс Дункан и их последовательниц (психологизация музыкальных произведений), в мелодраме, в цирке и варьете, в китайских и японских театрах. Ритм как опора движений. Канвой движений всегда является музыка или реально существующая в театре, или предполагаемая, как бы подпеваемая действующим актером.

Актер, с одной стороны, сроднившийся с вечно царящим музыкальным фоном, с другой стороны, научившийся владеть своим телом в пространстве и верно его помещать по закону Гульельмо, постигает прелести сценического ритма и хочет игры, как в детской. Радость становится той сферой, без которой не может жить актер, даже тогда, когда ему приходится на сцене умирать [Мейерхольд, 1914: 62].

Акробатическая ритмика движения управляет, по Мейерхольду, энергетикой психических токов, исходящих от артистов. В итальянской commedia dell’arte, народном балагане и современном ему цирке он усматривал умение актера регулировать свое поведение на сцене, подчинять движения определенному ритмическому рисунку, координировать и распределять во времени и пространстве движение не только тела, но и слова, уметь распоряжаться своими эмоциями, «актерской возбудимостью». Вслед за теорией эмоций Уильяма Джемса Мейерхольд связывает эмоции с телесными изменениями[145]. Однако без атмосферы творческой радости, вне состояния детского восторга актер, по Мейерхольду, никогда не раскроется во всей полноте. Поэтому именно anima allegra (радостная душа) ведет актера к свободному овладению техникой своего тела, благодаря способности настраиваться, подобно музыкальному инструменту:

…актер, вступающий на площадку, преображает себя, становясь произведением искусства. Новый хозяин сцены – актер – заявляет о своей радостной душе, о своей музыкальной речи и о гибком своем, как воск, теле. Движения, вызываемые необходимостью подчиняться в работе закону Гульельмо (partire del terreno), обязывают к мастерству, почти равному мастерству акробата (японский актер – акробат и танцовщик). Слово обязывает актера быть музыкантом. Пауза напоминает актеру о счете времени, обязательном для него не меньше, чем для поэта [Там же].

В отличие от идеи Джемса о первичности физической реакции по отношению к реакции эмоциональной, в теории Мейерхольда радость как одна из основных положительных эмоций человека, внутреннее чувство удовлетворения, удовольствия и счастья также является положительной внутренней мотивацией телесных изменений:

Танец, акробатическое искусство, chanson, клоунада – все это может быть или сведено к дешевому балагану, или облагорожено в сторону подлинного искусства, которое будет влиять на зрителя не менее, чем драма (подготовительные наброски к статье «Varietes, Cabaret, Uberbrettl») [Мейерхольдовский сборник, 2000: 251].

3

Внедрению биомеханики в театральную практику сопутствовала мысль Мейерхольда о создании «художественно-акробатической гимназии», высказанная им во время диспутов 1918–1919 годов о сущности циркового искусства и об инновативной роли цирка, проходивших в Художественной студии, открытой при созданном весной 1919 года Доме цирка. Во время диспутов Мейерхольд вместе с Анатолием Мариенгофом и Василием Каменским декларировал «гибель театра» и утверждал, что реанимировать его можно только посредством вмешательства цирковых актеров, применения цирковых приемов, включения в театральные постановки цирковых жанров, в особенности акробатики. Мейерхольд опирался на собственный опыт совместной с Маяковским постановки 1918 года «Мистерия-буфф».

Написанная Маяковским к первой годовщине Октябрьской революции и включенная Центральным бюро по организации празднеств в честь годовщины революции в число праздничных мероприятий, «Мистерия» сразу обратила внимание первых зрителей на сходство спектакля и его оформления с цирковым представлением. Пьеса была написана к первой годовщине революции. Ее премьера состоялась 7 ноября 1918 года. Сорежиссером Маяковского был Мейерхольд[146], а автором декораций – Казимир Малевич. Маяковский, исполняя в спектакле сразу несколько ролей – «Человека просто», Мафусаила и одного из чертей[147], в большей степени демонстрировал на сцене цирковые, нежели театральные приемы, почерпнутые им у Лазаренко, также занятого в пьесе в роли черта, и у самого Мейерхольда. Прием мгновенной перемены внешности и голоса воплощал идею трансформаций Мейерхольда, ориентированного на трансформации Леопольдо Фреголи, Уго Уччелини, Отто Франкарди, Чарли Чаплина[148].

Тремя годами позже Мейерхольд включил переработанный вариант пьесы в репертуар Первого Московского театра РСФСР[149]. Связь «Мистерии-буфф» с цирковым искусством была настолько очевидна, что в это же время режиссер Алексей Грановский поставил ее в помещении Первого государственного цирка на Цветном бульваре – специально для приехавших в Москву делегатов III Конгресса Коминтерна. Представители международного пролетариата смотрели пьесу на немецком языке в переводе Риты Райт и в исполнении владевших немецким языком актеров московских театров. В либретто, написанном для программы спектакля, Маяковский определял, что «Мистерия-буфф» – это «миниатюра мира в стенах цирка». [Маяковский, 1956: 359]. Мейерхольду постановка Грановского не понравилась, однако он был рад тому, что пьесу Маяковского снова могут увидеть зрители и что именно цирк превращается в сценическую площадку этого спектакля. В записях на программке, Мейерхольд ставит плюс возле фразы «Как использ. цирк»[150].

В 1919 году, работая над вторым изданием своей книги «О театре», Мейерхольд дополнил ее небольшим очерком-отчетом «Возрождение цирка» (1919), где высказал ряд принципиальных эстетических соображений о взаимодействии театра и цирка:

Не театр-цирк должен стать мечтой современных реформаторов цирка, а до того, как артист выберет себе один из двух путей – цирк или театр, – он должен пройти еще в раннем детстве особую школу, которая помогла бы сделать его тело и гибким, и красивым, и сильным; оно должно быть таковым не только для salto mortale, а и для любой трагической роли (вспомним Сада-Якко и Ганако).

Современный драматический артист, умирая на сцене, знает короткий, скучный, маловыразительный акт конвульсии, столь натуралистически примитивный, а какой-то китайский актер в старину умирал так: получив удар пули в сердце, актер подбрасывает свое тело в воздух, как эквилибрист, и только после этой «шутки, свойственной театру», он дает себе волю бросить себя плашмя на сценическую площадку [Творческое наследие, 1978: 34].

Упоминая имена двух японских актрис, игрой которых он восхищался, Мейерхольд показывает, что только внешняя цирковая техника может стать возбудителем внутреннего самочувствия актера. При этом режиссер в заглавии и содержании своего очерка полемизирует с теорией театра-цирка Николая Фореггера, изложенной в том же 1919 году в докладе «Возрождение цирка», прозвучавшем в Международном союзе артистов цирка. Режиссер постулировал отсутствие «грани между цирком и театром», внедрение элементов театра в цирк, а цирковых приемов в театр, и сверх того, был убежден в том, что «только деятели театра призваны реформировать представления на арене» [Там же: 111][151]. Мейерхольд, напротив, был убежден в том, что

…цирковым артистам нечему учиться ни у актеров, ни у режиссеров драмы. Если современному театру надо напитываться элементами акробатики, отсюда вовсе еще не следует, что надо сливать представления цирка и театра в зрелище нового типа, в зрелище фореггеровского театра-цирка. Чем-то любительским веет от этого предложения [Там же: 34].

Цирковая техника стала основополагающей в биомеханике Мейерхольда. Он с упоением описывал акробатическую ритмику движения и энергетику, исходящую от артистов. Он усматривал в цирке умение актера регулировать свое поведение на сцене, подчинять движения определенному ритмическому рисунку, управлять своим телом:

В цирке, когда акробат работает на трапеции, там все установлено на необычайном расчете, малейшее отклонение от расчета влечет за собой срыв. Колоссальная разница при работе акробата, играет ли музыка или не играет: когда музыка не играет, то у акробата больше шансов сорваться. Вот почему акробат, работая, заставляет обязательно играть музыку, ту, которую он сам выбрал.

Ему нужен фон, на который он хорошо опирается. Значит, там есть ритмическая точность, но музыкальной точности там нет. Он волен в своих движениях, и вполне в его власти держать в руках трапецию (вспомните литературное произведение «Четыре черта»), выпустить ее и оторваться, когда ему угодно. Он бросает ее не обязательно в сильный такт, ибо он это делает не метрически, а ритмически. Если бы совершенным аппаратом мы могли бы отметить его движения, то получили бы блестящие результаты. Ритмически все будет точно совпадать, хотя метрически это будет сделано неточно. Я привык объяснять ритм, как нечто такое, что борется и противоборствует скуке и однотонности метра. Следовательно, акробат, работая на трапеции, не служит сильному и слабому тону, он строит свою музыку движений таким образом, что она является второй партитурой, которая будучи точно отмечена, ритмически вполне совпадает, то есть здесь создается соритмия [Там же: 49–50].

В мейерхольдовской теории театральности сказались и взгляды Станиславского на цирковое искусство, усвоенные Мейерхольдом за время творческой работы в Московском художественном театре. Станиславский считал, что театральный актер должен во что бы то ни стало брать пример с танцовщиц или акробатов, поскольку те всю жизнь учатся искусству отрываться от земли и летать по воздуху, пусть даже на одно мгновение. Из цирковых жанров на первое место Станиславский ставил акробатику, совершенствующую, с его точки зрения, психотехнику актера:

Мне нужно, чтоб акробатика выработала в вас решимость.

Беда, если гимнаст перед сальто-мортале… задумается и усомнится!..

Совершенно то же необходимо делать артисту, когда он подходит к самому сильному кульминационному месту роли. В такие моменты… нельзя раздумывать, сомневаться, соображать, готовиться, проверять себя. Надо действовать, надо брать их с разбегу. ‹…› Развив в себе… волю в области телесных движений и действий, вам легче будет перенести ее на сильные моменты во внутренней области. И там вы научитесь, не думая, переходить Рубикон, отдаваться целиком и сразу во власть интуиции и вдохновения.

Кроме этого, акробатика окажет и другую услугу: она поможет вам быть ловчее, расторопнее, подвижнее на сцене при вставании, сгибаниях, поворотах, при беге и при разных трудных и быстрых движениях. Вы научитесь действовать в скором ритме и темпе, а это доступно лишь хорошо упражненному телу [Мастерство актера, 1961: 9–10].

В дальнейшем, отрицая метр во имя ритма («Об антракте и о времени на сцене», 1921), Мейерхольд утверждал, что своей игрой циркач возвращается к первоистокам, когда искусство было частью природного ритма, а не тормозящей развитие его движения метрики (неслучайно в упражнения по биомеханике им вводится «прием ди Грассо», названный по имени сицилианского трагика, демонстрировавшего на сцене виртуозные акробатические прыжки, выполнявшие сюжетную роль). Этому свойству, по Мейерхольду, должен был научиться актер новейшего театра. В качестве примера он приводит рассказ датского писателя Германа Банга «Четыре черта», по мотивам которого самим Мейерхольдом была написана пьеса «Короли воздуха и дама из ложи». Ориентируясь на практику цирковых артистов (кстати, прочувствованную им самим в роли акробата Ландовского (в пьесе Франца фон Шентана «Акробаты»), Мейерхольд сконструировал совершенно новый тип сценического действия, «переходящего из зрелища, разыгрываемого специалистами, в свободную игру трудящихся во время их отдыха». Постулирование им идеи истребления театральных зданий – это по сути превращение театральной коробки в открытую балаганную площадку [Мейерхольд, 1968, 2: 486]. В постановках пьесы Фернана Кроммелинка «Великодушный рогоносец» и Александра Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина» на основе принципов биомеханики применяется метод «циркизации театра», возвращавший, по мнению Мейерхольда, не только актеру, но и зрителю полноту ощущения возможностей тела и окружающего его сценического пространства[152]. Экономия выразительных средств, гарантирующая точность движений и исполнения артистических задач, а также «точки рефлекторной возбудимости» («Актер будущего и биомеханика», 1922) черпаются Мейерхольдом в акробатике и цирковой ритмике:

Физкультура, акробатика, танец, ритмика, бокс, фехтование – полезные предметы, но они только тогда могут принести пользу, когда будут введены, как подсобные, к курсу «биомеханики», основному предмету и необходимому для каждого актера [Там же: 489].

Биомеханика в мейерхольдовском смысле – это стремление создать и обосновать согласие между человеком и окружающим его миром через телесно-акробатическое единство всех элементов универсума[153]. При этом привносимый Мейерхольдом в театральное искусство метод тейлоризации, помогающий бороться с «жестами ради жестов», – в отличии от тейлоризованного театра Бориса Арватова или Ипполита Соколова, был направлен на создание не производственного театра в чистом виде[154], но театра будущего, обладающего энергией воздействия, притягивающей как актера, так и зрителя. Иными словами, театра, поглощающего энергетической стихией традиционную миметичность.

Библиография

Встречи с Мейерхольдом: Сборник воспоминаний. М., 1967.

Гарин Э. С Мейерхольдом. (Воспоминания). М., 1974.

Евреинов Н. Н. Демон театральности. М.; СПб., 2002.

Заламбани М. Искусство в производстве. Авангард и революция в Советской России 20-х годов. М., 2003.

Зассе С. «Мнимый здоровый». Театротерапия Николая Евреинова в контексте театральной эстетики воздействия // Русская литература и медицина: Тело, предписания, социальная практика. М., 2006. С. 209–220.

Макаров С. М. Театрализация цирка. М., 2010.

Мастерство актера в терминах и определениях К. С. Станиславского. Учебное пособие для театральных вузов. М., 1961.

Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 2.

Мейерхольд В. Э. Студия // Любовь к трем апельсинам. 1914. № 1. С. 60–62.

Мейерхольд В. Э., Бебутов В. М., Аксенов И. А. Амплуа актера. М., 1922.

Мейерхольд В. Э. Статьи. Письма. Речи. Беседы: В 2 т. М., 1968.

Мейерхольдовский сборник. М., 2000. Вып. 2: Мейерхольд и другие. Документы и материалы.

Таиров А. Я. О театре. М., 1970.

Творческое наследие В. Э. Мейерхольда. М., 1978.

Фальковский А. П. Художник в цирке. М., 1978.

Hammarstrom L. D. Cirсus Rings Around Russia. Hamden, Conn., 1983.

Идеи формализма и русский авангардный театр первой трети XX века

Синъити Мурата, Ирина Шатова

В теории раннего русского формализма 1910–1920-х годов нелегко обнаружить отчетливые и систематические методы исследования драматургии и театральных постановок.

Для того чтобы театральный язык превратился в язык как таковой, вызывающий сценическое действие и создающий гротескное пространство, авангардисты вырабатывали концепции, созвучные известным идеям формалистов. С экспериментами русского театрального авангарда первой трети XX века соприкасались такие продуктивные идеи формалистов, как разрушение автоматизма восприятия, апология условности, обоснование языкотворчества футуристов (В. Шкловский, Г. Винокур), соотношение ритма и синтаксиса (О. Брик), а также синтаксиса и поэтической интонации (Б. Эйхенбаум), произносительно-слуховая, фонологическая интерпретация художественной речи (С. Бернштейн, Р. Якобсон, Е. Поливанов) и др.

Идеи формалистов созвучны отдельным режиссерским приемам В. Мейерхольда (предпочтение условных форм, ритмичное произношение), А. Таирова (внедрение пантомимы – «представления такого масштаба, такого духовного обнажения, когда слова умирают и взамен их рождается сценическое действие» [Таиров, 1970: 91]), с теорией и практикой А. Крученых («При сильнейшей эмоции все слова – вдребезги!» [Крученых, 1923: 7]), с драматургическими приемами В. Хлебникова, С. Радлова, А. Введенского, Д. Хармса (остранение, словотворчество, предпочтение звука слову, эксцентричная речь) и т. д.

Многие деятели русского театрального искусства начала XX века отвергали жизнеподобие и отдавали предпочтение условным формам (вспомним постановки Мейерхольда, Таирова). Горячая полемика по поводу условного театра в начале XX века оказалась очень продуктивной. Разработка теории условного театра (в том числе формалистами) в дальнейшем развитии театра и искусства в целом сыграла значимую роль. Как известно, разработка современной концепции условного театра началась в лоне символизма. В дальнейшем вопросы театральной условности закономерно возникали в рамках различных эстетических направлений – преимущественно авангардистского толка: футуризма («Победа над солнцем» К. Малевича, пьесы В. Хлебникова), функционализма, абсурдизма и др. Но лишь В. Мейерхольд разрабатывал концепцию условного театра как систему – и теоретически, и практически, во всех жанрах и стилях, в которых ему доводилось работать.

Со своей стороны, Р. Якобсон в статье «О художественном реализме» (1921) отрицал косное эпигонское правдоподобие, отождествляемое с реализмом, и отстаивал условные, деформирующие приемы, затрудняющие восприятие реципиента («чтобы труднее было отгадать») [Якобсон, 1987: 387–393]. Влияние русской художественной (в том числе, театральной) практики 1910-х – начала 1920-х годов на эту идею Якобсона не вызывает сомнений.

Прием остранения, трактуемый В. Шкловским как фундаментальный принцип искусства, и «прием затрудненной формы, увеличивающей трудность и долготу восприятия, т. к. воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен» [Шкловский, 1925: 12] были фундаментальными принципами построения авангардных произведений и стали основополагающими как в футуристическом театре, так и в драме абсурда, разрабатывавшейся позднее обэриутами.

Формалисты писали об «обнажении приема» (В. Шкловский), которое можно отметить в постановках «Ревизора» Н. Евреиновым, в его пьесе «Самое главное» («театр в театре»), в режиссуре Мейерхольда, в раннем футуризме (у Хлебникова, как отметил Б. Томашевский [Томашевский, 2003: 205]) и также в театре обэриутов.

В «Теории прозы» В. Шкловский писал о роли оксюморона в развитии сюжета: «На оксюмороне основаны очень многие сюжеты, например, портной убивает великана, Давид – Голиафа, лягушки – слона, и т. д. Сюжет здесь играет роль оправдания-мотивировки и в то же время – развития оксюморона» [Шкловский, 1925: 170–171]. Действительно, на оксюмороне основаны сюжеты некоторых пьес А. Сухово-Кобылина («Смерть Тарелкина»), З. Гиппиус («Святая кровь»), Н. Тэффи («Счастливая любовь»), немного позже – В. Хлебникова и др. Очевидно влияние оксюморона на построение сюжетов обэриутов («Елка у Ивановых» А. Введенского, «Елизавета Бам» Д. Хармса и др.).

Предметом изучения формалистов была также русская пародия (например, в работах Ю. Тынянова «Архаисты и новаторы», «О пародии»; можно прибавить и статьи Б. Эйхенбаума о поэзии). К сожалению, театральная пародия долгое время находилась вне поля зрения критиков и историков театра. Между тем значение пародии в истории развития русского театра было велико и все более возрастало к началу XX века. В 1907–1917 годах театры пародий в России получили достаточно широкое распространение. Так, открытый в 1908 году театр пародий «Кривое зеркало» набирал популярность с каждым годом. Традиции драмы К. Пруткова, характерного соединения художественных задач с общественной сатирой, продолжали пародии А. Аверченко, Н. Тэффи, Н. Евреинова и др.

Вероятно, популярность театральной пародии конца ХIХ – начала XX века, в частности пародии в футуристическом театре, предопределила интерес к литературной пародии у формалистов, а уже в послереволюционные годы – в драматургии того же Н. Евреинова, В. Маяковского, М. Булгакова, обэриутов.

Идея воскрешения вещей связана с осязаемым сценическим звуком как с воплощением беспредметности. Так, в театральном конструктивизме вещи равны речи и движениям актеров и наоборот, актеры играют в соответствии с движением вещей или декорации. Важно отметить слова В. Мейерхольда о том, что предмет в руке – это продолжение руки [Гладков, 1980: 275]. Так создавался новаторский сценический ритм.

Как известно, пафос раннего формализма определяется тезисом В. Шкловского – «воскрешение слова». Авангард различает в слове прежде всего конкретность и звуковую материальность. Этот «чувственный minimum слова» формалисты хотели спасти от «полной поглощенности его тем высоким смыслом, который придавали слову символисты» [Бахтин, 2000: 239–240]. К полному овеществлению и освобождению слова от всех высоких акцентов и сводилось воскрешение слова у формалистов, именно в этом отмечают их глубокую органическую связь с футуризмом.

Положительный момент «воскрешения слова» футуристов и формалистов, по Бахтину, «заключался в тенденции извлекать новые эстетические эффекты из тех элементов слова, которые представлялись символистам слишком грубым» второстепенным «материалом», в частности из его фонетической структуры, взятой независимо от смысла. Оказалось, что и со словами как заумными звуковыми образами можно играть в эстетическую игру, создавая из них новые художественные комбинации. Практиками этой игры были футуристы, прежде всего Хлебников, ее теоретиками выступили формалисты [Там же: 240]. Бахтин также считал, что формалистов воодушевляло «не столько раскрытие новых миров и нового смысла в звуке, сколько обессмысление осмысленного в слове звука» (экспериментальная фонетика Б. де Куртене и Л. Щербы) [Там же: 241]. В. Шкловский («О поэзии и заумном языке») и Л. Якубинский («О поэтическом глоссемосочетании») писали, что звуки могут иметь в поэзии самостоятельное значение, произнесение и слушание звуков, даже бессмысленных, может доставлять удовольствие.

Смелые эксперименты с бессловесным звуком и импровизацией зауми, корреспондирующие со словесным авангардом, осуществлял в начале 1920-х годов молодой режиссер-эмоционалист Сергей Радлов. Театральное «учение» Радлова и практика его студийных занятий тех лет (статьи «О чистой стихии актерского искусства», «Слов творец или кормчий человеков?», пьеса «Убийство Арчи Брейтона», постановка «Opus № 1», построенная на бессловесном звуке, расчет на восприятие зрителей, интерес к сценическому времени и пространству, ритму и пантомиме и т. д.) перекликались, с одной стороны, с «Фонетикой театра» А. Крученых, а с другой – с фонологическими концепциями формалистов.

Радлов писал о том, что бессловесный звук человеческого голоса усиливает на сцене отказ от человеческой речи во имя более широкого внесмыслового искусства. Радлов допускал импровизацию зауми и совершенно вытравлял из произносимого актером звукоряда смысловые корни. В статье «О чистой стихии актерского искусства» молодой режиссер-новатор подвел итог: «искусство актера = чистый звук + чистое движение + чистая эмоция, – правильно расположенные во времени и пространстве» [Радлов, 1929: 109].

Оживление слов путем придания им второго смысла «двоякоумной речи» нашло интересную реализацию также в анаграмматическом потенциале художественной речи. Изучая звуковую организацию поэтической речи, внимание формалистов привлекли ее новые, прежде не осознанные формы, такие как звуковые повторы (О. Брик) и анаграммы (отмеченное повторение в тексте звуков, входящих в «ключевое» слово). Анаграмма была открыта Ф. де Соссюром в ходе изучения санскритских и древнегреческих текстов и оказалась в поле внимания Р. Якобсона («Взгляд на Вид Гельдерлина», «Из мелких вещей В. Хлебникова: Ветер – пение» и др.), а после Второй мировой войны, в русле советской семиотики – Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова.

Работы формалистов привлекли интерес к анаграмматическому методу уже после того, как бесстрашные эксперименты русских авангардистов совершили революционный прорыв за пределы традиционной звукообразности и фоносемантики.

Составление символистами и акмеистами поэтических анаграмм далеко не сразу вышло за рамки криптографических возможностей. Как известно, доктрина символизма подразумевала, что все видимое, существующее – это знаки и шифры вечных, вневременных идей; с помощью искусства происходит их интуитивное постижение сквозь внешние покровы. Форма художественного произведения, звукопись, музыка стиха призваны намекать на эту таинственную, метафизическую, иррациональную сущность природного мира, на едва уловимые связи между внешним и глубинным, сокровенным. Вероятно, из этой символистской доктрины исходило стремление поэтов-модернистов, склонных к игре, маскировке, карнавализации, вложить в свои произведения шифры – не только вечных идей, но и вполне земных, претендующих на то, чтобы стать вечными, стремление писателей скрыть под таинственными поэтическими покровами значимые, дорогие имена близких людей. Форма произведений по-прежнему призвана была намекать на скрытые, таинственные смыслы. Анаграммы и криптограммы стали игровым воплощением этой идеи.

В творчестве футуристов анаграмматизм действительно приобрел потенциал, необходимый для обновления восприятия окаменевших слов и их оживления. В 1920-е годы расцвет анаграмматического метода как средства тайнописи (например, в драматургии обэриутов) был обусловлен социополитической обстановкой в стране. Как показали недавние публикации, в театре обэриутов политически заостренная криптография во многом предопределила гротескную оболочку слов и интерес к пресловутой «реальной», «конкретной» предметности [Шатова, 2011; 2012; 2013].

Авангардисты и формалисты пропагандировали затрудненную форму; многие авангардисты воспринимали жизнь и творчество как ребус или криптограмму и были нацелены на их расшифровку. Так, Бретон писал о необходимости «расшифровки» сновидений; в повести «Надя» он отметил: «Вероятно, жизнь надо расшифровывать, как криптограмму» [Бретон, 1994: 229]. По мнению Е. Гальцовой, эта криптограмма, о которой говорил Бретон, может быть шифром таинственного и неведомого языка [Гальцова, 2012]. Г. О. Винокур примерно в то же время выразил подобную мысль: «Поэзия не слово, а криптограмма» [Винокур, 1999: 144].

Русский авангардный театр показал, что не только поэзию и прозу, но, вероятно, и пьесу и постановку можно «расшифровывать, как криптограмму». Недавние публикации И. Шатовой выдвигают гипотезу о том, что криптографические подтексты, тайнопись были очень актуальными в российском театре первой трети XX века, например в драматургии В. Хлебникова, Д. Хармса, А. Введенского, А. Платонова и др.

«Говорящими» могут быть не только созвучия, подтексты, но и жесты, мимика, даже мелкие, казалось бы, неинформативные движения. Описывая в своей «Поэтике» драматические жанры, Б. Томашевский отметил, что игра артистов слагается из речей и движений. Достаточное внимание теоретик литературы уделил движениям актеров, выразительной (мимической) игре, мимике лица, мимическим жестам, пантомиме (он отметил: «Целое сценическое представление можно построить на одной мимике (пантомима)» [Томашевский, 2003: 210–211]). Пантомима в театральном искусстве XX века тесно связана с замыслом авангардистов и формалистов творить новый театральный процесс бессловесной формы, нового ритма и нового восприятия.

В театральном искусстве пантомима несет разнообразные художественные значения. Она занимает центральное место в немой сцене, вводится вместе с музыкой или бутафорией, используется вместо диалога, монолога или реплики. Пантомима нуждается в творческом восприятии зрителя, которое всегда важно в театре и было крайне важным для формалистов.

В русском театральном искусстве конца ХIХ – начала XX века можно назвать следующие примеры пантомим: балетная, цирковая, кинематографическая (преимущественно немое кино), гротескно-стилизованная (у В. Мейерхольда), «мимодрама» А. Таирова, стоп-кадры в развязке «Ревизора» Н. Гоголя, комические жесты и движения в «Смерти Тарелкина» А. Сухово-Кобылина (в постановке Мейерхольда), быстрые порывистые движения в «Петербурге» А. Белого и т. д. В начале XX века пантомиму широко использовал авангардный театр: А. Арто, Б. Брехт, в России – В. Мейерхольд, А. Таиров, М. Чехов и др. К примеру, в 1910 году Мейерхольд ставит «Шарф Коломбины», а Таиров в 1913 году – его первоисточник, пантомиму А. Шницлера «Покрывало Пьеретты». Своим обращением к пантомиме Мейерхольд и Таиров доказывали, что средства театральной выразительности могут быть независимы от слова и театр может обходиться без произносимого текста [Рудницкий, 1987].

Режиссер и драматург С. Радлов в начале творческого пути (в 1920-е) уделял особое внимание разработке эмоциональной, экспрессионистической пантомимы. Оригинальность ранней пьесы Радлова «Убийство Арчи Брейтона» состоит в дискретном изображении, «взрыхленном» хронотопе, своеобразном театральном ритме, заданном пантомимой. Пантомимы Радлова конкретно реализуют его театральную теорию. Безусловно, они расширяют смысловой и эмоциональный диапазон, выразительность театрального действия. Они рассчитаны на соучастие зрителей: ввод пантомимы активизирует зрительскую импровизацию. Этот аспект пантомимы перекликается с замыслами театральной реконструкции А. Таирова и Н. Евреинова.

В своей статье «Слов творец или кормчий человеков?» Радлов писал, что «равноправность слова с жестом вне сомнений», «драматург создает двигающегося и говорящего человека, – человека с движениями и словами, а не слова для декламирующего актера» [Радлов, 1929: 71]. В первой пантомиме пьесы «Убийство Арчи Брейтона» напряженный диалог внезапно сменяет экспрессивная пантомима. Она демонстрирует движения персонажей, доходящие до гротескных («судорожных, фантастически быстрых» [Радлов, 2005: 370]), эмоциональных жестов. Вот описание второй пантомимы (из 8-й сцены):

(Головою к зрителям лежит убитый Арчибальд Брейтон в спокойном положении усопшего, который ждет обряда погребения. Во время слов его, которые он произносит с спокойной торжественной медлительностью.)

Пантомима: с лихорадочной быстротой в судорожной суетливости мелькают перед нами полузнакомые сцены, – грабитель нападает на Боггса, борьба их, они – сговариваются об убийстве, лица их отвратительно взволнованы, они трудятся над взломом двери, танцовщица молит их пощадить Брейтона, ее отталкивают – позорная суета жизни в их движениях.

Брейтон. Вот, я лежу убит и время мое остановилось и вокруг меня пустота, неподвижная как стеклянный куб [Там же: 372].

Контраст между «спокойной торжественной медлительностью» слов умершего, неподвижной пустотой пространства вечности вокруг него и «судорожной суетливостью», «отвратительной взволнованностью», «позорной суетой» человеческой жизни является очень важным в этой сцене. Пантомима приобретает здесь метафизический смысл, язык немого кино, кинематографическую выразительность. Для ускорения ритма сюжета, усиления емкости содержания, экспрессии и общего впечатления абсурдности жизни драматургу вместо голоса или слов необходима была творческая, лаконичная и выразительная пантомима. Авторские указания, описывающие обстановку в сцене, показывают медленный ход сценического времени (хотя и нарушаемый хронологическими перестановками). Следующая за ними пантомима резко меняет ритм пьесы, что создает яркий гротескный контраст.

Обе пантомимы в пьесе передают судорожную быстроту жестов, выражают сильные негативные эмоции и беспокойное состояние персонажей-антигероев. Они переводят пьесу из литературы в сферу театральной визуальности, демонстрируя обширные возможности бессловесных жестов, мимики, движений. Пантомима заглушает, устраняет звук и голос, сосредоточивает на себе внимание зрителя, оживляет телесные движения, уравнивая ценность телесных движений, звука и голоса. С другой стороны, беззвучный мир подчеркивает смысл звука и диалога. Пантомима персонажей пьесы «Убийство Арчи Брейтона» соединяет голос автора и зрительскую реакцию на него. В Древней Греции эту функцию выполнял хор. Можно предположить, что, возвращаясь к античному театру, Радлов возобновил своего рода «хор» пантомимой, полной смысловой нагрузки. Пантомима Радлова отнимает у жестов определенную форму и отменяет четкую границу с обыденными жестами. В результате этого рождаются жесты не стилизованные, не абстрактные, а метафизические. В этом новаторство приема драматурга. Радлов по-своему развивал театральное наследие Гоголя (театральный гротеск). Театральный текст Радлова, имея тесную связь с текстом А. Белого, предшествует пьесам обэриутов.

Шкловский писал о важности приема остранения вещей, осложняющего форму, усложняющего и удлиняющего восприятие, поскольку цель искусства – именно процесс восприятия [Шкловский, 1925: 12]. С этой точки зрения пантомима призвана эффективно активизировать творческий процесс восприятия и возвратить живое ощущение выразительных самоценных жестов и движений тела. Приведем некоторые примеры из драматургии других русских авангардистов. Так, Якобсон обнаруживал в стихах Хлебникова реализацию тропа, объективизацию литературного приема, мотив метаморфоз, реализацию обнаженного перенесения времени, широкое употребление ляпсуса в синтаксисе, обнажение сложной структуры тавтологии и т. д. [Якобсон, 1987: 289–290]. Мотив метаморфоз и реализацию обнаженного перенесения времени демонстрирует также хлебниковская пьеса «Мирсконца», в которой время течет вспять и умерший старик в финале становится младенцем. В театре технически трудно осуществить временные сюжетные перестановки [Томашевский, 2003: 215]. Однако пьесы Хлебникова и Радлова, построенные в кинематографической логике, могут разрешить эту проблему. Хлебников двигает вспять временной поток на глазах у зрителей, тем самым делая пьесу «Мирсконца» новаторской попыткой привнести в театр прием кинематографии.

В пьесе Хармса «Елизавета Бам» примечательно не только нарушение логичного развития сюжета, но и само произнесение слова, что видно из реплик Елизаветы и других персонажей. Такое пристальное внимание к слову решает дальнейший ход пьесы, отражающей абсурдность мира.

Слова иногда превращаются у Хармса в чистый звук. Когда произносят их, главным действием персонажа являются движения и жесты. Не они сопровождают речь, а речь сопровождает их.

Елизавета Бам

Ууууу-у-у-у-у-у-у-у.

Иван Иванович

В-о-о-о-лчица.

[Хармс, 2003: 561]

Или:

Елизавета Бам

(Влезая выше)

Ура! Я ничего не говорила!

Иван Иванович

(ложась на пол)

Нет, нет, ничего, ничего.

Г, г, пш, пш.

[Там же: 562]

В статье «О звуках в стихе» Б. Эйхенбаум отмечал, что важно превосходство звуковых повторов над сюжетом [Эйхенбаум, 1924: 206]. В «Елизавете Бам» повторы и их вариации, анаграммы и криптограммы становятся основой игровых диалогов, они развивают сюжет пьесы.

В речах персонажей Хармса и пантомимах пьесы Радлова очевидно усиление эмоциональности. За доминантой театрального текста Радлова – экспрессивной пантомимой – кроется усиленная эмоциональность. В пьесах Хармса эксцентричная эмоциональность (как у Радлова) соседствует с абсурдом и отчуждением, переданным жестами, звуками, движениями, словами. У абсурда есть идеологическое измерение: осознание резких изменений социально-политических условий жизни в России.

Подводя итоги, отметим: в 1920-е годы теоретики формализма и театральные практики ощущали необходимость новой драматургии (ср.: «Мы имеем новую сцену и не имеем новой драматургии» [Томашевский, 2003: 215]). В марте 1923 года сходные мысли выражал Таиров: «Мы утвердили мастерство театра, развили нашу технику, обогатили форму. Дальше задерживаться на формализме невозможно. У нас множество формальных возможностей. Нам нужно содержание, идея. Нам нужен драматург» (цит. по: [Пиотровский, 1969: 446]). Одной из задач русского авангардистского театра было управление дистанцией между персонажами и зрителями. Отвергая миметический театр, авангард первой трети XX века находился в постоянных и стремительных поисках «чистого» или «хаотичного», «элементарного», «игрового», «эмоционального», «метафизического», отражая важные тенденции искусства эпохи в целом. В частности, эта направленность хорошо видна у Хлебникова, Радлова, Хармса, тогда как многие другие деятели театра пошли по пути конструктивизма.

Библиография

Бахтин М. М. Формальный метод в литературоведении // Бахтин М. М. <sic!> Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка. Статьи. М., 2000.

Бретон А. Надя // Антология французского сюрреализма 1920-х годов. М., 1994.

[Винокур Г. О.] «Поэзия не слово, а криптограмма»: Полемические заметки Г. О. Винокура на полях книги Р. О. Якобсона / Вступ. ст., публ. и примеч. М. И. Шапира // Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования. М., 1999. С. 144–160.

Гальцова Е. Д. Сюрреализм и театр. К вопросу о театральной эстетике французского сюрреализма. М., 2012.

Гладков А. К. Театр: Воспоминания и размышления. М., 1980.

Крученых А. Фонетика театра. М., 1923.

Пиотровский А. И. Театр. Кино. Жизнь. Л., 1969.

Радлов С. Э. Десять лет в театре. Л., 1929.

Радлов С. Э. Убийство Арчи Брейтона // Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика. М., 2005. С. 367–373.

Рудницкий К. Л. Творческий путь Таирова // Режиссерское искусство А. Я. Таирова (К 100-летию со дня рождения). М., 1987. С. 7–41.

Таиров А. Я. Записки режиссера. Статьи, беседы, письма. М., 1970.

Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. М., 2003.

Хармс Д. И. Елизавета Бам // Хармс Д. И. Малое собр. соч. СПб., 2003. С. 544–581.

Шатова И. Н. Криптографический карнавал в русской литературе 1900-х – 1930-х годов // Русская литература. 2011. № 2. С. 190–203.

Шатова И. Н. Криптографический карнавал М. Кузмина, К. Вагинова, Д. Хармса: Исследования и разборы. Запорожье, 2012.

Шатова И. Н. К вопросу о метафизике предметности в поэтике Александра Введенского // Вещь. СПб., 2013. С. 182–216.

Шкловский В. Б. О теории прозы. М.; Л., 1925.

Эйхенбаум Б. М. О звуках в стихе // Эйхенбаум Б. М. Сквозь литературу. Л., 1924. С. 201–208.

Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М., 1987.

Формальная система и «Deviance» при создании алфавита тела

Николетта Мислер

Настоящая работа продолжает мои исследования Хореологической лаборатории ГАХН/РАХН [Misler, 1996; 1997]. Напомню некоторые факты из истории Лаборатории. С самого начала ее деятельности в рамках Российской/Государственной академии художественных наук (РАХН/ГАХН)[155] изучение законов движения человеческого тела оформлялось как проект, имевший целью разработку алфавита жестов и движения человеческого тела. Этот проект зародился по инициативе Василия Кандинского, в начале 1920-х годов определившего искусство движения как подлинную форму разрабатываемого им «синтетического» (или – в его специфическом понимании, «монументального») искусства. Он писал: «Необходимо установить связь между движением линий и движением человеческого тела в целом и в его частях, переводить линию в движение тела и движение тела в линию. Такие наблюдения должны записывaться как словами, так и графически. Из этих последних записей впоследcтвии образуется так называемый словарь отвлеченных движений» [Кандинский, 2001: 48].

В соответствии с задачами проекта Лаборатория получила название Хореологической. В списке от 6 апреля 1922 года с перечнем сотрудников будущей Лаборатории упоминаются философы Густав Шпет и Александр Ларионов, музыковед Леонид Сабанеев, искусствовед Алексей Сидоров. Уже в этом списке Ларионов фигурирует как директор, а Шпет, Сабанеев и Сидоров – как «члены других секций, работающие для Лаборатории»[156].

Однако вплоть до обширной выставки «Искусство движения» («L’arte del Movimento»), показанной в 1990 году в Риме и годом позже в Москве [Misler, 1999; Мислер, 2000; 2011], было невозможно связать теоретические разработки Лаборатории с визуальными доказательствами результатов экспериментов. Этот разрыв между изображениями и теорией вызвал, на мой взгляд, серьезные промахи. Во-первых, недостаточная оценка факта образования РАХН в качестве центра исследований, специально ориентированного на поиск формального языка искусств (по инициативе Кандинского и Сидорова), – причина, по которой исследования по литературе и философии были вспомогательными по отношению к искусствоведческим и со временем отделились. Вторая ошибка, совершаемая по сей день, состояла в том, что исследованиями в искусствоведении признавались не эксперименты, конкретно относящиеся к продукции Лаборатории (то есть изображения), а чисто теоретические, абстрактные построения. Конечно, формальный поиск языка движения не мог не родиться почти одновременно с научной трактовкой искусствознания, тем более что проверка на экспериментальном уровне доказала важность систематического изучения языка движений. Это сразу видно по экспонатам четырех ежегодных выставок (1925–1928) «Искусство движения», организованных Лабораторией в Колонном зале, находящемся во дворце на Пречистенке. К сожалению, каталоги выставок не включали иллюстрации. И только по общей фотографии второй выставки в 1926 году удалось идентифицировать изображения, указанные в каталоге [Искусство движения, 1926] (ил. 1).

Ил. 1. Рецензия на Вторую выставку «Искусство движения» (Известия физкультуры ВСФК. 1926. № 2. С. 10–11)

Эволюцию Лаборатории как органической части РАХН следует рассматривать в совокупности с развитием Академии, тем более что демонстрации практических экспериментов и дискуссии по теории движения тела были открыты для всех и члены Лаборатории активно участвовали в дискуссии на темы ритма, жеста и пр. Во всяком случае, если цели и задачи Хореологической лаборатории были ясны уже с 1922 года, то ее бюрократическому признанию предшествовало образование Мастерской композиции танца под началом Наталии Тиан, затем Хореографической секции под управлением Ларионова и Сидорова (одновременно ученого секретаря РАХН). Наконец, в 1923 году после широкой дискуссии Лаборатория была официально утверждена как Хореологическая (наука о хореографии) (см. точную хронологию событий в работах: [Мислер, 2011; Сироткина, 2012]).

Ил. 2. А. Ларионов. Схема и перформанс «Bырастание зерна», сопровождавшие доклад «Эксперимент в области пластики», прочитанный в Академии 1 января 1923 года (РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 2. Л. 10)

Семиологический подход наряду с попыткой систематического анализа формализации языка движения был на переднем крае авангарда. Неслучайно развитие этого союза проходило параллельно двум другим огромным амбициозным исследовательским проектам, так никогда и не реализованным. В их задачи входили составление словаря художественной терминологии (по предложению Кандинского), с подключением всей Академии, и словаря символов «Symbolarium», основной раздел которого составляла символика жестов [Флоренский, Ларионов, 1984]. На заседании, посвященном официальному основанию Хореологической лаборатории в декабре 1923 года, Ларионов зачитал доклад «Эксперимент в области пластики» [Ларионов, 1923] и представил описание нового метода символической транскрипции движения, рассматриваемого как последовательность единичных поз и жестов. Для разъяснения тезисов Ларионова доклад сопровождался перформансом «Bырастание зерна» [Там же] (ил. 2), в котором движения исполнителя соответствовали графику, представленному докладчиком. Присутствовавший на том вечере Павел Флоренский, в ту пору член РАХН, объяснял важное значение связи между графической схемой и движением. Он писал во введении к так никогда и не законченному трактату «Symbolarium»:

Более того, поскольку словарем учитываются пространственно-символические образы, постольку должны быть разрешены вопросы о соотнесении к конструктивным разделам явления пластические – например, пластическое воспроизведение идеи зерна и прорастания из него растения разрешается позой сжатого в комок тела, и затем вертикального из него восстановления, поскольку правомерно соотнесение позы «зерна» к графике «точки», а позы вертикального вырастания – графике вертикали, то по необходимости должны быть разрешены и вопросы пластической конструктивности [Флоренский, Ларионов, 1984: 105].

Ил. 3. Н. Александрова. Диаграмма ритмических движений. Середина 1920-х годов (РГАЛИ. Ф. 2748. Оп. 1. Ед. хр. 378. Л. 10)

Чтобы подчеркнуть, что хореология должна суммировать весь исторический и методологический опыт хореографии и стать формально научной дисциплиной, Сидоров настаивал на принятии названия «Хореологическая лаборатория». В феврале 1924 года этот проект принял окончательную форму, и Ларионов сообщил в президиум Академии об организации Лаборатории по изучению законов движения и Комиссии по изучению искусства кинематографии, которые вместе с сектором физкультуры и спорта должны были составить новую секцию Академии. Впоследствии с этой секцией тесно сотрудничала Ассоциация ритмистов под руководством Нины Александровой (взятая в том же году под крыло РАХН) (ил. 3). Основными направлениями поисков были утверждены: пластический танец, физкультура и ритм. Не столь однозначно были определены методология и приемы создания нового визуального алфавита формальных художественных средств (скульптура и графика) – фотография и кинематограф. Эксперименты на пленке, к сожалению, на данный момент нельзя подтвердить документально, однако увлечение Ларионова и Сидорова кинематографом и фотографией подтверждает тот факт, что одновременно с созданием Лаборатории в 1923 году была организована кинокомиссия, а для регистрации и анализа движения систематически использовалась фотокамера. Так, для систематической регистрации движения были предложены три языка: «художественный» (наиболее свободный в толковании), формальный (более-менее абстрактный) с традиционными записями движения, зафиксированными хореографами, и, наконец, регистрация движения настоящей фотографией, которая могла быть использована в двойном смысле – как средство механической регистрации (в хронофотографии) и как художественная интерпретация. Именно в последней показывается «deviance», то есть «отклонения от нормы», формальные исследования которых мы обнаруживаем не в теории, но только в изображениях. К сожалению, здесь не место для углубленного рассмотрения того, насколько «научная академичность» прикрывала другие уровни реальности, сомнительные с точки зрения цензуры, такие как психологический процесс «денегации» у Фрейда (dénégation, Vernesnung) или «остранение» формалистов.

Вся вводная часть Первой выставки «Искусство движения» 1925 года (на которую допускались исключительно специалисты и от которой сохранился только машинописный каталог) была посвящена собственно обработке новых систем записей [Сидоров, Ларионов, 1925]. В течение самой выставки Сидоров прочитал программную лекцию о системе фиксации движения. Его доклад состоял из общего обзора использованных на тот момент методов записей движения и специального анализа того способа, что был представлен на выставке. В лекции говорилось: «Настоящая выставка почти целиком посвящена проблемам фиксации движения. В этом же плане исследования лежит вопрос о конструкции и композиции движения» [Там же]. Но перечень экспонатов выставки обнаруживает более чем расширительное толкование темы. Ср., например, экспонат под номером 116 – «Вакханалия» Александра Гринберга или факт участия хореографа, танцовщика и мима Александра Румнева, принадлежащего, скорее, эпохе декадентства (РГАЛИ. Ф. 2721. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 7).

Ил. 4 (а, б). А. Ларионов. Симметрия траекторий балетных «temps» (в кн.: Мальцев Н. Теория искусства движения. Кн. 1. [Ок. 1940]. Ил. 9 к с. 24). Запись движения кадрами (Там же. Ил. 10 к с. 24. ГЦТМ. Ф. 646. Ед. хр. 1. Л. 47 и 46)

Записи научных исследований (не так уж много их осталось) утрачены в результате рассредоточения по частным коллекциям и разрушения архивов РАХН. Сохранилось несколько репродукций оригинальных рисунков записи движения того времени, которые входят в состав огромного трактата члена РАХН Николая Мальцева «Теория и запись искусства движения» [Мальцев, 1940][157]. Это был его основной труд, так и оставшийся неопубликованным. Здесь в первой главе также рассматривается история записи движения. Мальцев, принимавший участие в выставках «Искусство движения», иллюстрировал свои положения четырьмя записями Ларионова и Сидорова, фигурировавшими в обсуждениях ГАХН. В своем трактате Мальцев воспроизвел два типа разработки записей движения Ларионова: один использует отвлеченный язык (ил. 4а, 4б) и другой – запись с помощью традиционного представления ног балерины в движении. Два графических рисунка Сидорова (ил. 5а, 5б), представленные в книге Мальцева: «графическая стенограмма танца» и «образец конструктивной записи движения» – это только два примера из всей сложной разработки. В конце трактата Мальцев предлагает новую систему записи, в которой движения человеческого тела в пространстве рассматриваются не в двухмерной структуре треугольника или ромба, как было принято в экспериментах московской Лаборатории, и даже не в трехмерном икосаэдре Рудольфа фон Лабана, а в «тотальном» сферическом измерении. Эти всего несколько направлений исследований нотации движения были среди главных предметов обсуждения в Лаборатории. В ней в том числе систематически изучались «исторические» методы регистрации движений, начиная с хореографических знаков Рауля Фёйе XVIII века вплоть до первой научной системы Владимира Степанова (1866–1896).

Ил. 5 (а). А. Сидоров. Образец конструктивной записи движения (в кн.: Мальцев Н. Теория искусства движения. Кн. 1. [Ок. 1940]. Ил. 6 к с. 20)

Ил. 5 (б). А. Сидоров. Графическая стенограмма танца (Там же. Ил. 8 к с. 22. ГЦТМ. Ф. 646. Ед. хр. 1. Л. 44 и 42)

Ил. 6. W. Stepanow. Alphabet des Mouvements du Corps humain (в кн.: Stepanow W. Essai d’enregistrement des Mouvements du Corps humain aux moyen des signes musicaux. Paris: Libraire Paul Vigot, 1892. P. 22)

Ранее пройдя курс анатомии, Степанов использовал свои знания, будучи студентом Императорского театрального училища и затем артистом балета. Он отправился в Париж, чтобы учиться у профессора Жан-Мартена Шарко (Jean-Martin Charcot, 1825–1893), преподававшего патологическую анатомию в парижском психиатрическом госпитале La Salpêtrière. В 1892 году Степанов опубликовал в Париже трактат на французском языке: «Алфавит движений человеческого тела. Изучение записи движений человеческого тела через музыкальные знаки», в котором он предложил свою научную систему нотации хореографии [Stepanow, 1892] (ил. 6)[158]. Однако встреча в Париже с одним из наиболее выдающихся и противоречивых психиатров того времени, учителем великих психиатров XX века (от Зигмунда Фрейда до Эжена Блёлера), повергла позитивиста Степанова в сомнение – это относилось к предложенной им «системе», когда он встретился со случаями «deviance» или, проще говоря, с некодифицированными движениями людей с расстройствами психики. Эти сомнения позднее определяют и поиски Хореологической лаборатории, принимая форму «запроса» самого тела, отказывающегося быть застывшим в алфавите. Как для Степанова, не дожившего до тридцати лет, так и в недолго просуществовавшей Лаборатории хореологии (закрытой вместе с ГАХН) главным инструментом научного и псевдонаучного использования стали фотографии. В результате исследований, полученных при использовании фотографий, строгость формальных систем Лаборатории начинает колебаться. Параллельно зреет радикальное отклонение от оригинальной идеи Кандинского, заключавшейся в создании максимально абстрактного (отвлеченного) языка. Это очевидно при сравнении танца Грет Палукка, который Кандинский разложил на точки и линии [Kandinsky, 1926: 117] (ил. 7), с плавной декоративной линией в духе ар-нуво на нескольких серийных фотографиях Лаборатории хореологии, непереводимых на абстрактный язык.

Этот контраст между записью движения и фотозаписью вновь приводит нас к Степанову и к госпиталю La Salpêtrière, точнее, к серии томов «Iconographie photographique de la Salpêtrière» [Bourneville, Regnard, 1876–1880][159], изданных под общей редакцией Шарко и посвященных эпилепсии и истерии. Степанов, приехавший изучать анатомию, а не психические болезни, был смущен исследованиями в La Salpêtrière[160]. Присутствуя при экспериментах Шарко, Степанов интересовался возможностью алфавита патологических движений (в частности, у пациентов, страдающих хореей (гиперкинезом) и истерией)[161]. Сомнения Степанова относительно систематизации движения у душевнобольных ускользнули от внимания Лаборатории хореологии, посвятившей одну из сессий алфавиту Степанова.

Ил. 7. Kandinsky W. Tanzkurven zu der Tänzen der Palucca (в журнале: Das Kunstblatt. 1926. 10. Marz. S. 118–119)

Даже Сидоров в своих записях движения подверг самоцензуре «отклонения от научной нормы», на этот раз связанные с эротикой. Его не остановило явное присутствие эротики в хореографических заметках Касьяна Голейзовского и Льва Лукина, двух балетмейстеров, которых он высоко ценил. Одна из первых дискуссий в Лаборатории была посвящена системе танцовщицы Ольги Десмонд и ее брошюре [Desmond, 1919]. Она называла свои фигуры «Personanote». Представив наглядно «принцип скелетика» [Лисициан, 1940: 67][162] (см. ил. 9), Десмонд, по-видимому, хотела, чтобы ее представление «Вечер Красоты» (то есть наготы!), которое в 1908 году шокировало светский Петербург (ил. 10; см.: [Евреинов, 1911]), забылось как можно скорее. В своих фото– и киноэкспериментах Сидоров и Ларионов допускали трансгрессию, в частности эротические «отклонения» в научных целях, поскольку только нагое тело может наглядно передавать артикуляцию всех движений. Сидоров утверждал: «Правом на полную наготу может пользоваться только… исполнительница, в теле которой – ни одной мертвой точки, в танце которой принимает участие каждый малейший мускул» [Сидоров, 1923: 4].

Ил. 8. Nouvelle iconographie de la Salpêtrière (Paris, 1888). Титульный лист

Ил. 9. O. Desmond. Rhythmographik. Leipzig, 1919. Табл. 5

Ил. 10. О. Десмонд. Танец свечей. Oткрытка. СПб., 1908

Увлечение возможностями хронофотографии снова напоминают о Salpètrière, где за больными наблюдал Алберт Лонд (1858–1917; см.: [Londe, 1886; 1893]) – ближайший сотрудник Этьена-Жюля Маре (1830–1904). Аппаратура, которой пользовался Лонд, была снабжена большим количеством линз и восходила к хронофотографическим изобретениям Маре – необдуманные и бесконтрольные движения пациентов оказались доступны для фиксации. Контролировать безумие и определять степень его глубины через кодификацию движений было сродни сублимации эротического желания через фотографические эксперименты. Подтверждение находим на фотографиях Сидорова, которые он определял как мультипликации, изображавшие двойной симметричный образ обнаженного женского тела (ил. 11). В официальных бумагах Лаборатории или в дневниках записей экспериментов говорится о технике мультипликации, но не о предметах изображения[163]. При этом умалчивается об эротическом «отклонении», учитывая неоднозначное отношение к эротике у большей части членов Академии (ил. 12).

Ил. 11. А. Сидоров. Мультипликационная фотозапись связного движения. Фотография, авторский отпечаток. 8,8 × 6,7 см (Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва)

Имплицитная привлекательность «отклонения» проходит красной нитью через все исследования РАХН. Примером тому служат несколько сюжетов, рассказанных с помощью фотографий и называвшихся «мимодрамами». Такая имитация кино широко использовалась Лабораторией. Например, в одной из мимодрам Ларионова «Нападение» (ее четыре варианта сохранились в архиве Лаборатории) содержится эпизод насилия, зафиксированный объективом фотоаппарата (ил. 13 а, б, в). Ее яркая рельефная выразительность отсылает к немому кино и немецкому экспрессионизму. Другая мимодрама, вероятно, сделанная Сидоровым, представляет собой «лесбийскую акцию» в духе какого-нибудь берлинского перформанса 1920-х годов (ил. 14 а, б, в). В этой столице европейского декадентства, расцветшего во времена Веймарской республики, Сидоров и Ларионов были в командировке в 1927 году. Сидоров был официально командирован для изучения графики в музеях и библиотеках, а также для продолжения своих искусствоведческих исследований, начатых в Мюнхене в 1912–1913 годах. Сохранилась фотография из этой поездки, снятая художником Василием Масютиным (ил. 15), известным по циклу гравюр «Семь смертных грехов», см. [Галеев, Климов, Фомин, 2012]. Вероятно, это был последний жест свободы, который друзья и коллеги по ГАХН позволили себе перед возвращением в суровую Россию.

Ил. 12. Н. Власьевский «Мост на полупальцах». И. Пензо, авторский отпечаток. 22,5 × 17,2 см. Показан на Второй выставке «Искусство движения», 1926 год (Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва)

Ил. 13 (а, б, в). Неизвестный фотограф. Экспериментальное фотографирование движений. Пер. пол. 1920-х годов. 11,4 × 8,6 см (Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва)

Ил. 14 (а, б, в). Масютин В. Н. Мимодрама А. В. Сидорова с лесбийским сюжетом (фрагмент). Пер. пол. 1910-х годов (Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва)

Ил. 15. Сидоров и Ларионов в Берлине в 1927 году, снятые художником В. Масютиным (фрагмент) [Галеев и др., 2012: 262]

Библиография

Галеев И., Климов Г., Фомин Д. Василий Николаевич Масютин (1884–1955). Гравюра, рисунок, живопись. М., 2012.

Евреинов Н. Нагота на сцене. СПб., 1911.

Искусство движения, выставка // Известия физкультуры ВСФК. 1926. № 2. С. 10–11

Кандинский В. В. Схематическая программа Института Художественной культуры в Москве [1920] // Кандинский В. В. Избранные труды по теории искусства. М., 2001. Т. 2. С. 46–63.

Ларионов А. И. Эксперимент в области пластики [1 января 1923 года] (РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 2. Л. 10).

Ларионов A. И. Ритмография О. Десмонд. Протокол № 6 (26) открытого заседания Хореологичecкой лаборатории ГAХН от 11 ноября 1925 г. (РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 11).

Лисициан С. Запись Движения (Кинетография). М., 1940.

Мальцев Н. Я. Теория и запись искусства движения. Машинопись (РО ГЦТМ. Ф. 646. Ед. хр. 1).

Мислер Н. Хореологическая лаборатория ГАХН // Вопросы искусствознания. 1997. Т. 2 (IX). С. 61–68.

Мислер Н., Дуксина И. Человек пластический: Каталог выставки. М., 2000.

Мислер Н. В начале было тело: Ритмопластические эксперименты начала XX века. Хореологическая Лаборатория ГАXH. М., 2011.

Сидоров А. А. Борис Эрдман, художник костюма // Зрелища. 1923. № 43. С. 4–5.

Сидоров А. Система фиксации движения. Протокол № 6/14 открытого заседания Хореологической лаборатории от 10 января 1925 г. Машинопись (РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 5. Л. 5).

[Сидоров А. Ларионов А.] Каталог закрытой выставки по искусству движения, организованной Хорeологической лабораторией РАХН и Русским фотографическим обществом. Машинопись. М., 1925 (РО ГЦТМ. Ф. 517. Ед. хр. 134. Л. 35–50).

Сироткина И. Свободное движение и пластический танец в России. М., 2012.

Флоренский П., Ларионов А. Symbolarium (Словарь символов). Предисловие. Точка // Памятники культуры. Новые открытия. Л., 1984. С. 99–115.

Bourneville D. M., Regnard L. Iconographie photographique de la Salpêtrière (Service de M. Charcot). 3 vols. Paris, 1876–1880.

Desmond O. Rhythmographik: Tanznotenschrift als Grundlage zum Selbststudium des Tanzes. Leipzig, 1919.

Didi-Huberman G. Invention de l’hystérie: Charcot et l’iconographie photographique de la Salpêtrière. Paris, 1982.

Kandinsky W. Tanzkurven zu der Tänzen der Palucca // Das Kunstblatt. 1926. 10. Marz. S. 117–120.

Londe A. La photographie instantanée: théorie et pratique. Paris, 1886.

Londe A. La photographie médicale: Application aux sciences médicales et physiologiques. Paris, 1893.

Misler N. Choreological Laboratory // Experiment/Экперимент. Los Angeles, 1996. № 2. S. 169–199.

Misler N. (ed.) RAKhN. The Russian Academy of Artistic Sciences // Experiment/Экперимент. Los Angeles, 1997. № 3.

Misler N. In principio era il corpo… L’Arte del movimento a Mosca negli anni ’20. Roma, 1999.

Richer P., de La Tourette G., Londe A. Nouvelle iconographie de la Salpêtrière. Paris, 1888–1917. T. 1–28.

Stepanow W. I. Alphabet des Mouvements du Corps humain: Essai d’enregistrement des Mouvements du Corps humain aux moyen des signes musicaux. Paris, 1892.

Прагматика формализма:

к вопросу о «приеме остранения» и преодоления инерции автоматизма в русском авангарде

Денис Иоффе

Известно, что радикальная направленность на разрушение автоматизма рецепции адресата может быть рассмотрена в качестве одной из главных объективных целей авангардной прагматики как таковой. В своей книге «Теория авангарда» Питер Бюргер отмечает, что для авангарда «шокирование реципиента становится господствующим принципом художественной интенции (shocking the recipient becomes the dominant principle of artistic intent)» и «поэтому остранение фактически становится господствующей художественной техникой (defamiliarization thereby does in fact become the dominant artistic technique)» [Bürger, 1984: 18]. В несколько трансформированном виде остранение перекочевывает в художественные теории Бертольда Брехта («Verfremdungseffekt») и Ги Дебора («détournement»), усиливая перформативно-театральный контекст своего применения и приобретая характер острополитического высказывания, которое, как представляется, практически отсутствует в теории остранения Шкловского – по крайней мере, на первый взгляд. Стоит заметить, что вся «серая» область идеологического и политического оказывается de facto зоной взаимного отчуждения в футуристическом и авангардном искусстве, с одной стороны, и в формалистической науке, с другой.

Этот момент подробно обсуждает Тони Беннет, автор книги «Формализм и марксизм», отмечая известную идеологическую немотивированность литературного приема у Шкловского:

Остранение не осмыслялось как мотивируемое каким-либо соображением, помимо утверждения обновленно-заостренного внимания к действительности. Категория остранения оказывается, таким образом, наделена чисто эстетической, а не идеологической значимостью [Bennet, 2003: 18][164].

О похожих явлениях говорил в свое время Теодор В. Адорно, указывая на диалектически возникающие (и исчезающие) формы передового искусства его времени, в первую очередь экспрессионизм, сюрреализм и «новую музыку». Согласно Адорно, «все материальное», в качестве того, что мыслится как «априорный момент» искусства, постепенно развилось «посредством образования формы», и того, что вообще именуется самим «процессом формирования». Этот процесс, по мысли немецкого философа, далее переходит «в ведение» неких «формальных категорий». Категории эти, как отмечает Адорно, снова изменяются «в результате связи со своим материалом». Изменение, модификация формальной сущности искусства есть ключ к его предельному пониманию. Следовательно, уже сама категория формы имплицитно (по)рождает «изменение». И, по сути, «формировать» = «создавать форму – это значит правильно осуществлять» изменение подобного рода и типа. Вопрос формы, как полагает Адорно, перекликаясь с (малознакомыми ему) русскими формалистами, ведет к вычленению важнейшего понятия «диалектики в искусстве», позволяющего осуществлять «анализ формы произведения искусства» и искать «ответа на вопрос, чем является форма для него самого» (этот вопрос, в свою очередь, имеет смысл лишь относительно его <то есть произведения. – Д. И.> конкретного материала») [Адорно, 2001: 415].

В противоположность этому революционная прагматика практически любого из мировых авангардов направлена среди прочего и на откровенно политические цели. Разговор об идеологии авангарда уведет нас в сторону, см. [Ioffe, 2012], поэтому ограничимся лишь констатацией такой «точки не-пересечения» между интересами формализма и международного авангарда.

Уходя от политики, важно подчеркнуть, что феномен того, что составляет функциональный смысл устройства искусства в его операционной ипостаси, равным образом вдохновлял как авангардистов, так и теоретиков формализма, заинтересованных в изучении знаковой работы, направленной на преодоление инерции автоматизма художественного восприятия. При осмыслении семиотической основы русского футуризма можно сделать упор на открыто акцентируемую им прагматику действия, на восприятие авангарда как некоего особого шокирующего праксиса и прежде всего на сложный дейксис авангардного жеста. Подобный указательный дейксис оказывается как бы ориентирован на внеязыковую реальность действительности, находящую свое воплощение в непосредственно-смысловом поле жеста художественного высказывания.

Перефразируя Карла Бюлера, можно заключить, что авангардный дейксис реализуется в «вещественном поле указания», являя собой особый подвид парадигматического дейксиса, который расширяет поле речевого акта до бóльших пределов в плане трансгрессивной актуализации участвующих субъектов происходящего речевого события. Авангардный дейксис актуализирует доселе пассивно-безмолвных участников-воспринимателей того или иного авангардистского публичного предприятия. Максимальная актуализация художественного языка (в функциональном аспекте, как считал Мукаржовский) является центральным свойством успешной поэтики как таковой. Подобное особое использование специальных средств выражения, направленных на усиление необычности в остраняющей функции, ведет к главной цели рецепционистской деавтоматизации. Такого рода актуализация ведет к тому, что иногда называют «оживлением» всего текстуального универсума. Причем актуализация здесь распространяется не только на средства собственно языка, но и на пространство «за текстом», на внеязыковую реальность, которая всякий раз сопутствует той или иной авангардной прагматике высказывания.

В случае авангардисткой эстетики художественный текст функционирует как бы в двух ипостасях: 1) в более традиционном варианте – в рамках самогó текста, если пространство его восприятия сформировано лишь читателем и его глазами, и 2) преодолевая границы вербальной, страничной и книжной текстуальности в момент восприятия этого текста на том или ином авангардном перформансе, когда поэтический текст декламируется автором в ходе того или иного публичного события, в рамках которого происходит вовлечение публики – реципиентов, превращаемых в актантов совершающегося хеппенинга.

Мы не будем углубляться в примеры подобных событий: они довольно многочисленны и широко известны историкам футуризма. Двигаясь по вектору хронологии дальше – в сторону финальной фазы первого русского авангарда, мы приходим к описаниям знаменитого вечера «Три левых часа», состоявшегося в 1928 году[165]. Очевидно что устные выступления являлись одной из важнейших форм публичного существования русских авангардистов от футуризма к Обэриу. Одной из доминантных черт этих выступлений неизменно была установка на определенную трансгрессивность высказывания и разрушения традиционных форм литературного рутинно-ожидаемого бытования и соответственно зрительских, слушательских и читательских ожиданий, основанных на знакомых формах миметической эстетики. Одной из очевидных установок русских авангардистов стало намерение разрушения всего того, что «знакомо», и вовлечения аудитории в ту или иную сферу беззаконно-незнакомого опыта-переживания (experience). Незнакомость остранения выходит здесь на передний план, как бы подтверждая слова Юрия Штридтера о том, что для Шкловского любое настоящее искусство – это всегда остранение par exclellence [Striedter, 1989: 39–41].

Как следует из определения Питера Бюргера, одним из главных вопросов понимания авангардной шокотерапии является понятие интенции. Существует обширная критическая дискуссия на тему того, что можно считать художественной интенцией. Как представляется, авангардная интенция шокового остранения напрямую связана с комплексом авангардной прагматики действия. Ведь уже само этиологическое определение прагматики отсылает непосредственно к актанту, к акционной репрезентативности языковой работы. В самом обобщенном виде можно заметить, что прагматика изучает возможные свойства всякой данной знаковой системы посредством выявления и обнажения, казалось бы, невыразимых контекстуально – поведенческих моментов ее многосложной символической работы.

Обобщая, можно заметить, что русский формализм синхронно с футуризмом проповедовал прямое воздействие произведения на воспринимающего, причем указанная «прямота» становилась буквальной, то есть порой трансгрессивно выходящей за пределы текстуального знака как такового. Футуристическая семантика обрастала, таким образом, жизнетворческой соматикой. Теоретический базис этой работы был во многом параллельно заложен в работах раннего формализма. Интенция деформации нарративизируемой действительности, способствующая обнажению художественного приема, кажется имплицитно востребованной ранним русским формализмом (в первую очередь формализмом Шкловского) – что выступает как основополагающая авангардная концепция, общая для чуть ли не всех изводов экспериментального искусства первых десятилетий XX века. Принципиальный отход от строго-миметического способа художественной репрезентации также может быть обозначен в качестве фундаментального аспекта сущности авангардного искусства как такового.

Программа революционизирования искусства в русском футуризме и русском формализме влилась в единый хронотоп творческой и научной событийности, группировавшейся вокруг драматических событий русских революций 1917 года. Особый психофизический континуум русского трансгрессивно-жизнетворческого авангарда обнаруживает своеобразный параллелизм воззрениями раннего Шкловского на природу искусства как такового. Русские (кубо)футуристы могут быть представлены в качестве некого идеального материала, воплощавшего сокровенные воззрения формализма на принципиальную природу искусства как особого средства познания реальности. Авангардное высказывание и способы осмысления его построения и функций могут выступить как важный элемент в построении актуализированной семиотики Авангарда, сфокусированной на известных настройках системы/вектора «жест → смысл», предполагая далее партисипаторное восприятие слушателя или читателя. Рассуждая о постформалистских структуралистских теориях нарратива в литературе и драматургии (в основном на материале концепций Ф. Водички и Я. Мукаржовского), Штридтер, в частности, следующим образом определяет их узловые постулаты:

Структуралисты третьего поколения, в частности, продемонстрировали, как конструирование значения в литературном произведении происходит в непрерывном процессе языкового развертывания этого произведения и восприятия такого развертывания. С этой точки зрения они определяли и описывали произведение как «процесс означивания» [Striedter, 1989: 135][166].

Полагание новых смыслов и их эффективная «коммуникация» адресатам становятся, таким образом, центральной задачей в деле создания новой науки о литературе, как ее постигали наследники формалистов – чешские структуралисты. Говоря далее о весьма важной в нашем контексте структуралистской топике осмысления драматургических текстов, Штридтер справедливо подмечает:

С другой стороны, жанрово обусловленное отсутствие повествователя и жанрово обусловленное наличие внеязыковых средств выражения (миметических, жестикуляционных, сценических и т. д.) позволили разработать новые системные подходы к структуралистским теориям драмы на основе эстетической теории Мукаржовского и проверить ее посредством семантического анализа пьес [Ibid.][167].

Семиотическую жестуальность, как и все прочие релевантные экстралингвистические способы передачи информации, в данной связи трудно переоценить [Иоффе, 2014 (2012)].

Вилем Матезиус определяет высказывания в узком смысле как «конкретные результаты отдельных речевых актов» [Hausenblas, 1990: 215]. Более специфические типы высказываний Матезиус обозначает как «функциональный объект», тем самым как бы устраняя ограниченно-вербальную составляющую и делая упор на достижении определенных функциональных целей всего процесса знакопорождения и смыслополагания. В смысловом, семантическом плане Матезиус различает такие составляющие, как «предметное содержание», «ситуационную перспективу», но особенно – отношение говорящего к действительности, которую само высказывание отображает и выражает, с особым вниманием к отношению говорящего к слушателю. Способ применения всех этих моментов в высказывании Матезиус удачно называет «смысловым построением высказывания» [Ibid.]. Наследующие русскому формализму чешские структуралисты оказываются de facto вовлеченными все в ту же проблематику осмысления семиотического статуса всякого данного остраняющего высказывания с особым упором на мотивику его производства.

Сам разговор о природе успешного восприятия того или иного искусства выводит на утвердившееся в русском формализме и чешском структурализме понятие семантического жеста. У Мукаржовского семантический жест представлен в прагматике ответственности за возбуждение сопротивления при восприятии текста и далее также имплицитно рассчитан на подготовку процессов изменения эстетических привычек и навыков воспринимающего.

Как указывает Кис Меркс, «семантический жест» предполагает разговор о том, каким образом автор умышленно выбирает элементы построения и объединяет их в смысловое дискурсивное целое, для обозначения которого Мукаржовский пользуется гуссерлианским понятием «семантическая интенция» [Mercks, 1986: 384, 389–392]. Воспринимающий, как подчеркивает Мукаржовский, зачастую может сам изменять конечный семантический жест рассматриваемого текста в соответствии со своей позицией как зрителя и в соответствии с градусом возможной преднамеренности. Таким образом, смысловой жест может возникать на диалектическом средоточии как бы двух неочевидных преднамеренностей – автора и воспринимающего.

Что касается «семантического жеста», Мукаржовский полагает, что это, по преимуществу, явление «семантической сущности», при этом «оно в плане содержания не специфи<ци>ровано, формально» [Hausenblas, 1990: 214–215]. В этом контексте становится понятно, что описываемое явление – не исключительно семантическое. Семантический жест входит в широкий понятийный универсум общего стиля, будучи частью интегративного принципа, который – и это нужно подчеркнуть особо – проявляется не только в самóм языке, но и в той реальности, которая этот язык окружает и порождает [Mercks, 1986].

Стоит повторить, что эстетическая провокация авангарда отличается усиленной актуализацией интенциональности жестового приема. Как отмечает Александар Флакер, семантический жест всецело определяет, например, семантику жанра базисного авангардного манифеста как умышленного вызова [Flaker, 1988]. И эта умышленность прямо коррелирует с тем, что Мукаржовский называл вопросом преднамеренного в искусстве. Помимо манифестов русского авангарда, это особенно актуально и для итальянского футуризма Маринетти, чьи провокационные суждения и поныне вызывают активное читательское сопротивление, создавая тем самым особый момент деавтоматизации восприятия. Как справедливо замечает Виктор Эрлих, «Акт творческой деформации возвращает остроту нашему восприятию, создавая „фактуру“ окружающего мира» [Эрлих, 1996: 175]. Можно развить эту мысль, продолжив линию экспериментальной деформации как основы авангардной эстетики, стержневой в аспекте ее установки на прагматику удивления и провокационного возбуждения.

Художественная форма в авангарде в пределе стремится к особо заостренному жесту, она деформируется и редуцируется. Как отмечает Ежи Фарыно [Faryno, 1991: 108], в авангардной коммуникации само текстуальное «произведение-посредник устраняется, устанавливается непосредственный контакт между обеими общающимися сторонами» – то есть между авангардистом и его аудиторией. Авангардный автор стремится ошеломить воспринимающего, всячески нарушив его эстетические и даже просто жизненные ожидания. Авангардист умышленно устраивает «внешний энергетический взрыв», направленный на аудиторию [Тырышкина, 2003: 66]. В дискурсивном мире авангарда полномочный актор создает «еще один объект, еще одно произведение – шокированного адресата» [Там же]. Авангардный жест как бы энергетически отбрасывает читателя за текстовые границы произведения. При этом – в русле диалектики всего процесса рецепции – и сам авангардный текст приобретает новые свойства и как бы «втягивает» адресата в свое надреальное пространство [Там же: 67].

В заключение отметим следующее. Следуя Ю. М. Лотману и А. М. Пятигорскому, размышлявшим о дополнительной надъязыковой организованности текстов и полагавшим, что «культура есть совокупность текстов или сложно построенный текст» [Лотман, Пятигорский, 2001: 436], мы можем выделить в авангардной культуре два типа текстов – вербальные и поведенческие. В них реализуется одна и та же установка на максимальное удивление воспринимающего от смыслопостигаемого феномена. Реципиент, воспринимающий художественный акт в его вербальном и перформативном аспектах, как бы сам уподобляется творцу. Лев Толстой в своем трактате «Что такое искусство?» писал о некоем особом чувстве, которое, судя по всему, в свой черед легло в основу формалистской теории и авангардной практики:

Главная особенность этого чувства в том, что воспринимающий до такой степени сливается с художником, что ему кажется, что воспринимаемый им предмет сделан не кем-либо другим, а им самим, и что все то, что выражается этим предметом, есть то самое, что так давно уже ему хотелось выразить. Настоящее произведение искусства делает то, что в сознании воспринимающего уничтожается разделение между ним и художником (курсив мой. – Д. И.).

Таким – отчасти провокативным – сближением Льва Толстого с перформансом авангарда мне бы и хотелось завершить эти краткие заметки.

Библиография

Адорно Т. Эстетическая теория. М., 2001.

Иоффе Д. Прагматика и жизнетворчество: (Еще раз о концепции авангарда у М. И. Шапира) // Philologica. 2012. Т. 9. № 21/23. 405–421. Републ. в кн.: Res Philologica: Сборник статей памяти М. И. Шапира. Amsterdam, 2014. С. 487–507.

Лотман Ю. М., Пятигорский А. М. Текст и функция // Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2001. С. 434–442.

Тырышкина Е. Декаданс – авангард – постмодернизм: трансформация эстетического дискурса // Litteraria Humanitas. XII: Moderna – avantgarda – postmoderna. Brno, 2003. P. 63–68.

Шубинский В. Даниил Хармс: Жизнь человека на ветру. СПб., 2008.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996.

Bennet T. Formalism and Marxism. London, 2003.

Bürger P. Theory of the Avant-garde. Minneapolis, 1984.

Hausenblas K. Концепция высказывания в трудах «Пражской школы» классического периода // Revue des études slaves. 1990. Vol. 62. № 1/2. P. 211–217.

Ioffe D. The notion ‘ideology’ in the context of the Russian avant-garde // Cultura. 2012. Vol. 9. № 1. P. 135–154.

Faryno J. Введение в литературоведение. Warszawa, 1991.

Flaker А. Эстетический вызов и эстетическая провокация // Russian Literature. 1988. Vol. 23. № 2. P. 89–100.

Mercks K. Introductory Observations on the Concept of “Semantic Gesture” // Russian Literature. 1986. Vol. 20. № 4. P. 381–422.

Striedter J. Literary structure, evolution, and value: Russian formalism and Czech structuralism reconsidered. Cambridge, Mass., 1989.

Русские формалисты и наука об авангарде: Истоки «Солидарного чтения»

Лада Панова

О «солидарном чтении» (англ. co-opted reading) в авангардоведении и об участии формалистов в его формировании мне уже доводилось писать [Панова, 2009(а); Panova, 2010]. В настоящей заметке я постараюсь суммировать сделанные ранее наблюдения, а также расставить теоретические точки над «i».

«Солидарное чтение» неизбежно возникает в «-ведениях», посвященных тем писателям-модернистам, которые, во-первых, были заняты жизнетворчеством наравне с просто творчеством и, во-вторых, с этих жизнетворческих позиций навязывали правила восприятия своих произведений. Жизнетворчество уже само по себе является художественным вымыслом. Это – артистическая надстройка над биографической «правдой», долженствующая покорить аудиторию и обратить ее в ту эстетическую или идеологическую веру, которую автор пропагандирует как свое откровение. Когда же автор-жизнетворец создает подобные артистические надстройки еще и над своими текстами, в виде манифестов, выступлений-спектаклей или – проще – метатекстуальных отступлений во все тех же текстах, то тем самым он пытается придать своей художественной продукции больше осмысленности, броскости, привлекательности или же таинственности, чем у нее есть в запасе. Тут напрашивается параллель с рекламой: она не столько описывает свойства товара, сколько разжигает в нас покупательские аппетиты. Другая параллель из мира, на сей раз постороннего литературе, – роскошная обертка для, например, конфет, воздействующая на (под)сознание потребителя, но семиотически со вкусом конфеты не связанная. Таким образом, заведомо мифогенным осмыслением своей художественной продукции писатели-жизнетворцы не столько объясняют ее, сколько продвигают в читательские массы. Или, как в случае солидарного чтения, в сознание критиков и литературоведов.

Рассуждая о рекламно-оберточных автометаописаниях модернистов-жизнетворцев (а вместе с ними – и автометаописаниях модернистов без жизнетворческих претензий), стоит также иметь в виду, что авторский взгляд на себя, по определению внутренний, лишь в единичных случаях может совпасть с внешним, в идеале – объективным, ибо незаинтересованным. Соответственно, когда «-ведения», занятые Хлебниковым, Маяковским, Хармсом и – шире – литературным авангардом, широко практиковавшими жизнетворчество, полагаются на их саморепрезентацию, не подвергая ее предварительной критической проверке, то налицо отказ от независимой внешней экспертизы. А где нет экспертизы, там существует наука, лучше или хуже собирающая архив писателя и комментирующая его биографию и его художественные практики, но не дорастающая до подлинно интеллектуального осмысления его творчества.

Перефразируя Тютчева, «солидарное чтение» рождается в результате того, что писатель просит не мерить его аршином общим, но верить ему, а литературовед уступает этим настояниям. Соответственно, над произведениями этого писателя не производится тот набор аналитических процедур, который принят в профессиональном литературоведении, а изобретаются новые. Часто можно видеть, как ученый «солидарной» формации изымает произведения своего подопечного из привычного для них контекста и сосредотачивается не столько на их реальных свойствах, сколько на мнимых – и все это в порядке следования тому своду правил восприятия себя, который писатель установил в расчете на своих адептов. Интерпретируемое ангажированным ученым произведение выходит интереснее (например, семантически богаче, замысловатее, таинственнее…), чем оно есть на самом деле – или даже чем художественный текст бывает в принципе.

Практика «солидарного чтения» порочна не одной лишь подменой внешней и независимой экспертизы самооценкой писателя-жизнетворца. Порочна она и почти религиозным пиететом по отношению к «своему» автору, не терпящим, чтобы ему (или же ученому как его наместнику) возражали. Это неминуемо ведет к тому, что в дисциплинах, зараженных «солидарным» подходом, «несолидарному» академическому высказыванию отказывается в статусе научного. В лучшем случае его игнорируют, а в худшем навешивают на него ярлыки типа «журналистика» или «непрофессионализм». Подобные настроения в авангардоведении привели к тому, что солидарная ветвь все сто лет его существования была и остается магистральной, несолидарная же – исчезающе малой[168].

«Солидарным чтением» заражено не одно только авангардоведение, но и, например, ахматоведение. Между авангардистами и Ахматовой имеется то общее, что они были гениями прагматики. И Ахматова, и кубофутуристы, и обэриуты сделали максимально сильный прагматический ход: в согласии с ницшеанскими модами своего времени стали преподносить себя, путем скрытой рекламы или же вполне настойчиво и откровенно, сверх-людьми, а свою продукцию – сверх-литературой. По такой логике сверх-литература, или тексты вроде «Так говорил Заратустра», «Зангези», «Лапы», несущие человечеству поразительные истины вроде секрета прекращения войн, меру мира, «тайну тайн» и т. д., – настолько сверхценны, что литературоведческому анализу их даже как-то неудобно подвергать. Любопытно, что семиотические механизмы возникновения солидарного чтения и время их установления в авангардо– и ахматоведении разнятся. В авангардоведении солидарное чтение сложилось сразу по стопам трех формалистов, Шкловского, Якобсона и Тынянова, во многом – благодаря их авторитету. И наоборот, в ахматоведении Эйхенбаум, еще один формалист, а также Виноградов и Жирмунский, избравшие путь эклектики, изучали поэтессу каждый по-своему, чем заложили основы разностороннего развития этой субдисциплины. Ахматова всячески пыталась приструнить посвященную ей область, для чего, например, демонстративно рассорилась с Эйхенбаумом и объявила себя «ахматоведом номер один», с которым все должны считаться. Результаты ее незаконного вмешательство в развитие ахматоведения сказались только после ее смерти и смерти Жирмунского, см. [Панова, 2012].

Формалистам я обязана очень многим. Мои разборы литературных произведений, особенно выполненные в жанре монографического анализа, во многом наследуют заданному ими формату. Где я чувствую несогласие с ними, это в пункте об авангарде. Формалисты анализировали поэтику кубофутуристов, особенно Хлебникова и Маяковского, в ключе их манифестов. Удивительно, но тот мощнейший теоретический инструментарий, который ученые пополняли год от года, как, впрочем, и их потрясающая интуиция, в их авангардоведческих работах не всегда обнаруживается.

Что формалистская критика была ведóма кубофутуристическими манифестами, кажется, первым заметил Бенедикт Лившиц в «Полутораглазом стрельце» – воспоминаниях о бурной кубофутуристической юности:

Шкловский прочел… свой первый доклад: «Место футуризма в истории языка». Он говорил о словообразе и его окаменении, об эпитете как средстве подновления слова, о «рыночном» искусстве, о смерти вещей и об остранении как способе их воскрешения. На этом он основывал теорию сдвига и в возвращении человеку утраченной остроты восприятия мира видел главную задачу футуризма. ‹…› Во всем этом для гилейцев [протокубофутуристского объединения. – Л. П.] было мало нового. Каждый из нас только тем и занимался, что «воскрешал вещи», сдвигая омертвевшие языковые пласты, причем пытался достигнуть этого не одним лишь «остранением эпитета», но и более сложными способами: взрывом синтаксической структуры, коренною ломкой традиционной композиции и т. д. Разве теперь, когда отшумели опоязовские бури в стакане воды, уже не стоило бы, положа руку но сердце, признаться, что пресловутая формула «искусство – совокупность стилистических приемов» заключена in nuce в определении поэзии, данном вступительной статьей к «Дохлой Луне»? ‹…› Новым… было лишь то, что Шкловский пришел к нам… как филолог и теоретик. ‹…› Нам оставалось только поздравить себя с таким союзником.

«Полутораглазый стрелец» подводит нас вплотную к проблеме, поставленной Бурдье в рамках его социологии: как и за счет чего писатели продвигаются в поле литературы. Выход кубофутуристов на литературную арену, предполагавший воинственное вытеснение писателей прошлого и настоящего под тем лозунгом, что вновь пришедшие – «Новое Первое Неожиданное» и – шире – Будущее русской литературы, сразу получило признание в стане ученых, правда, молодых, которым завоевание поля филологии еще только предстояло. Сакральный жест признания Хлебникова, Маяковского и кубофутуризма в целом как «новых форм в искусстве» осуществили Шкловский и Якобсон, разделявшие их левые взгляды и влившиеся в футуристическое движение. В дальнейшем эта квазиобъективная установка нашла поддержку у еще одного формалиста – «беспартийного» Тынянова.

Солидаризация формалистов с объектом своего изучения была, разумеется, умеренной и культового характера не носила. Шкловский, Якобсон и Тынянов ввели в научный обиход те положения из кубофутуристских манифестов, что отвечали их программным интересам в науке. Вот, например, кубофутуристский манифест «Садок судей II» (1913), где Хлебникову как новатору поэтической метрики приданы черты городского поэта, воспроизводящего разговорную речь:

Нами сокрушены ритмы. Хлебников выдвинул поэтический размер – живого разговорного слова[169]. Мы перестали искать размеры в учебниках – всякое движение: – рождает свободный ритм поэту.

А вот предисловие Тынянова к собранию сочинений Хлебникова 1928 года и соображение Якобсона в «Новейшей русской поэзии» (1919, опубл. 1921):

Хлебниковская стиховая речь… – это интимная речь современного человека, как бы подслушанная со стороны, во всей ее внезапности… в инфантилизме городского жителя;

Значительная часть творений Хлебникова написана на языке, для которого отправной точкой послужил язык разговорный.

Положениям Тынянова и Якобсона противоречит тот лингвистический факт, что Хлебников использовал – и сталкивал – разные стилистические ресурсы. Наряду с разговорной речью это, например, значительное количество литературных клише, нередко измененных его врожденным косноязычием. Вообще, было бы заманчиво составить «двуязычный» словарь для идиолекта Хлебникова: с одной стороны – примеры из его поэзии, а с другой – использованные в них речевые штампы и литературные прецеденты.

Иногда высказывания формалистов шли вразрез с установками кубофутуристов. Самый интересный из таких примеров – «Улля, улля, марсиане!» (опубл. 1919), в котором Шкловский отговаривает футуристов вступать на руководящие посты Наркомпросса по искусству:

Наиболее тяжелой ошибкой… я считаю… уравнение между социальной революцией и революцией форм искусства. ‹…›

Новые формы в искусстве являются не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старые формы, переставшие быть художественными. ‹…›

А мы, футуристы, связываем свое творчество с Третьим Интернационалом. ‹…›

Товарищи, ведь это же сдача всех позиций! ‹…›

Футуризм был одним из чистейших достижений человеческого гения. Он был меткой, – как высоко поднялось понимание законов свободы творчества. И – неужели просто не режет глаза тот шуршащий хвост из газетной передовицы, который сейчас ему приделывают?

Мнение Шкловского и Хлебниковым, и тем более Маяковским было проигнорировано: они, не переставая, предлагали большевикам свои услуги и, как показал Борис Гройс, свой дизайн будущего. Другой пример независимости формалистов от кубофутуристов – «Промежуток» Тынянова (1924). Исходя из своих представлений о том, что в литературе есть архаисты и есть новаторы и что «дети» наследуют не «отцам», но «дедам», ученый описал стилистику Хлебникова и Маяковского, а также стих Маяковского как созвучные «дедам», Ломоносову и Державину и, соответственно, как перебивающие стилистическую и стиховую практику «отцов», творивших в XIX веке. Напомню в этой связи, что сами кубофутуристы не числили в предках никого, выдавая себя за абсолютных новаторов.

Симбиоз нового движения в литературе и нового движения в филологии для представителей последнего, особенно Шкловского и Якобсона, не мог не создать конфликта интересов. Думается, тут и коренится их ограниченность в осмыслении авангарда[170].

В самом деле в 1910–1920-х годах формалисты засвидетельствовали, что кубофутуристы и были «Новым Первым Неожиданным», за которое себя выдавали. Кубофутуристы в своих манифестах настаивали на том, что главное для них – новый язык и новый взгляд на вещи, а формалисты вторили им, то произнося по их поводу термин «остранение», то утверждая, что, например, Хлебников был «новым зрением», а Маяковский – не только новым зрением, но и «новой волей»[171].

Рассмотрим возникновение и распространение мифологемы «новейшая поэзия». 20 ноября 1912 года в Петербурге Маяковский прочел доклад «О новейшей русской поэзии», постулаты которого дошли до нас благодаря тому, что были напечатаны на афише-программе. Тот же смысл заключала в себе формула «Новое Первое Неожиданное», которой открывается «Пощечина общественному вкусу». Дальше прилагательное «новейшая» применительно к Хлебникову перекочевало в название якобсоновской брошюры «Новейшая русская поэзия» (1919, опубл. 1921). В 1922 году Маяковский в мемуарном эссе «В. В. Хлебников» продолжал настаивать на абсолютной новизне кубофутуристов:

Для так называемой новой поэзии (наша новейшая), особенно для символистов, слово – материал для писания стихов (выражения чувств и мыслей), материал, строение, сопротивление, обработка которого были неизвестны. ‹…›

Для Хлебникова слово – самостоятельная сила, организующая материал чувств и мыслей. Отсюда углубление в корни, в источник слова, во время, когда название соответствовало вещи. <и т. д.>

В дальнейшем маркированное прилагательное новое, причем в контексте слов и вещей, появилось в тыняновское эссе «О Хлебникове» (1928):

Хлебников был новым зрением;

Новое зрение… оказалось новым строем слов и вещей.

Повысив акции кубофутуристов в том числе за счет мифологемы «новейшая поэзия», формалисты, в свою очередь, получили и повышение собственных, как сделавшие ставку на наиболее прогрессивное, поистине новаторское направление. Так образовался порочный круг: престиж авангарда продолжает повышаться благодаря освящению со стороны все новых поколений авангардоведов; в свою очередь, акции авангардоведения идут вверх благодаря тому, что оно занято «правильными» писателями. В этот круг – но тут уже не по собственной воле, а в силу обстоятельств – во второй половине XX века, посмертно, влились Хармс и другие обэриуты. В реальности обэриуты пришли на смену футуристам, адаптировав часть их тематики и поэтики и перифразировав кубофутуристический лозунг «Новое Первое Неожиданное» в письмо «с чистого листа» и взгляд на мир «голыми глазами». При солидарном анализе это второе поколение первого русского авангарда, в целом ряде отношений скопировавшее достижения и прагматические стратегии первого, парадоксальным образом описывается как полностью и безусловно новаторское.

Вообще, кто из русских писателей-модернистов был и кто не был по-настоящему новаторами, – серьезнейшая проблема. Считается, что она уже решена, причем в пользу авангарда. Тут, однако, имеется некоторая неувязка. Лавры безусловных новаторов авангарду присудил не весь цех исследователей русского модернизма, но солидарное авангардоведение, уверовавшее в его рекламу себя как «Нового Первого Неожиданного». Но что если в эпоху модернизма были ничуть не меньшие новаторы, которые не разменивались на манифесты и жизнетворческие пассажи, будучи поглощенными своим непосредственным писательским делом, а мы их вклад не учитываем (или же учитываем частично), потому что они не догадались себя разрекламировать?

Однозначно решить обсуждаемую проблему, тем более в рамках настоящей заметки, не представляется реальным, потому что измерение новаций всецело зависит от эстетической и идеологической платформы исследователя. Для меня решение – разумеется, одно из возможных – состояло бы в том, чтобы проанализировать много авангардных текстов и практик, в том числе под интертекстуальным углом зрения, который в авангардоведении едва представлен, причем сделать это на общих основаниях, то есть так, как анализируются другие модернисты – полагаясь на тот набор процедур, которые используются, например, для символистов, Мандельштама, Пастернака и др.

Мои разборы некоторых произведений Хлебникова, от «Заклятия смехом» до «Зангези», его нумерологии, а также «Лапы» Хармса, выполненные на тех самых общих основаниях, не подтверждают ни того, что Хлебников – это «Новое Первое Неожиданное», ни того, что Хармс – это письмо с «чистого листа» и взгляд на мир «голыми глазами» [Панова, 2006; 2008(а); 2008(б); 2009(б); 2010; 2014]. Демонстрируют же они другое: Хлебников и Хармс взяли у предшественников и современников очень многое, присвоили его, а факт заимствования задрапировали одеждами ницшеанского пророка, явившегося человечеству, дабы преподнести ему поразительные истины. Интересный феномен для обсуждения здесь такой. При отсутствии приличного образования и, соответственно, минимуме литературной рефлексии, и Хлебников, и Хармс не отдавали себе отчета в том, что работают в традиции, и – шире – что литература насквозь интертекстуальна. Подсознательно заимствуя материал и приемы, они распоряжались ими, как правило, без специальной концептуальной переработки (если, конечно, этой переработкой не был намеренный подрыв), а как умели. Умели же они с точки зрения классической русской литературы, не очень, а с точки зрения авангардной – замечательно оригинально. Поскольку Хлебников страдал косноязычием, а Хармс – дислексией, то эти дефекты наложили на их работу с традицией нетривиальный отпечаток: примитивного письма с налетом откровенного графоманства[172]. Если угодно, применительно к Хлебникову можно говорить об эффекте речи горожанина 1910–1920-х годов, которая, как мы видели, в связи с Хлебниковым занимала формалистов.

Теперь, на новом витке, вернемся к тому, что формалисты запортретировали кубофутуристов в согласии с одной из силовых линий их творчества, а не с «пучком» этих линий. В частности, они просмотрели жизнетворчество, саморекламу и вообще работу с массовой аудиторией – стратегии, которые, собственно говоря, и вызвали к жизни нигилистические приемы (остранение, обнажение приема), словотворчество в виде ломки естественного языка и т. д. Они также закрыли глаза на самую общую тактику футуризма – подчинить себе все и вся: язык, читателя, критика, судьбы России и всего человечества[173]. Или, как об этом сказал Маяковский в «Капле дегтя»,

Сегодня все футуристы. Народ футурист.

Футуризм мертвой хваткой ВЗЯЛ Россию.

…во всех вас он разлит наводнением.

На эти претензии к формалистам в принципе можно было бы возразить, что большое видится по прошествии времени, если бы современная кубофутуристам критика, включая писателей-конкурентов, не подметила того, что несолидарному взгляду видно из сегодняшнего далека. Так, уже в 1914 году Чуковский в «Образцах футурлитературы» отрефлектировал истинную стихию футуристического творчества – прагматику, точнее саморекламу, оказывающую наиболее действенное влияние на аудиторию:

…у футурпоэтов чуть не вся их энергия уходит на это <эпатирование буржуа. – Л. П.>… совсем как иная американская фирма, которая девяносто процентов тратит на рекламы… и только десять – на самое создание ценностей. Такая эволюция естественна: чем больше к искусству привлекается лиц, тем яростнее между ними конкуренция, тем… <н>ужно навязчивее закричать о себе: это я! Нужно вбить хоть молотком свое имя в череп равнодушного прохожего, и вот из года в год все сюжеты и темы неслыханнее, заглавия все сногсшибательнее, и… даже даровитым художникам приходится… размалевывать себе краскою лица и шествовать в таком клоунском виде по улицам. ‹…› Право, я не вижу здесь ужасного. ‹…› Нужно только, изучая… творения футурписателей, тщательнее отделять от их опусов те черты… которые исключительно вызваны желанием ошеломить обывателя.

Что касается новаторства, например Хлебникова, которое не может быть абсолютным, ибо никакого абсолютного новаторства в литературе не бывает, то об этом высказался Кузмин в рецензии 1917 года на «Ошибку смерти»:

По мере того, как выясняется поэтический образ Хлебникова, делается более понятной и его родословная (как это ни досадно, может быть, для футуриста, но она всегда существует). Это – южнорусские летописи, Слово о полку Игореве, малороссийские повести Гоголя и особенно стихи Пушкина. Разумеется, это неожиданное и блестящее родство нисколько не убавляет индивидуальных особенностей и личного таланта Хлебникова.

В других отзывах на новинки Хлебникова, в частности в «Письме в Пекин» (опубл. 1922), Кузмина занимали его сильные и слабые стороны:

Это был гений и человек больших прозрений. Органическая косноязычность, марка «футуриста» и выдавание исключительно филологических (хотя и блестящих) опытов за поэтические произведения, сделают надолго его непонятным, но Вы давно уже оценили его опьянение русским языком и южно-русской природой, его лирико-эпическую силу, детскую нежность под шершавой корой и, наконец, его способность проникать в самую глубь, сердцевину творчеств русских сил и предвидения. «Ночь в окопах» и «Зангези» – произведения длительного и неослабевающего дыхания. <и т. д.>

Как можно видеть, Кузмин следил за своим бывшим учеником сочувственно, но в то же время не отказываясь от здравого смысла. Беспощадного оппонента и Хлебников, и Маяковский нашли в лице Ходасевича. В обзоре «Русская поэзия» (1914) он затронул итальянский генезис кубо– и эгофутуризма, его индивидуализм и осуществляемый им подрыв такой безусловной ценности, каковой является язык:

Эстетические и иные верования обеих футуристических фракций общеизвестны. Общеизвестно и то, что настоящая родина футуристов – Италия. Ни московский, ни петербургский футуризм в наиболее существенных чертах не могут претендовать ни на оригинальность, ни на новизну. Проповедь крайнего индивидуализма, некогда лежавшая в основе петербургского эго-футуризма, стара, как индивидуализм. «Непреодолимая ненависть» к существующему языку, чем преимущественно отличаются москвичи от петербуржцев, – кроме того, что выводит их поэзию за пределы критики, – также не нова: она целиком заимствована у футуристов западных.

В эссе эмигрантского времени «О Маяковском» (1930) Ходасевич безжалостно раскритиковал программу «самовитого слова» кубофутуризма:

Хлебниковско-Крученовская группа базировалась на резком отделении формы от содержания. Вопросы формы ей представлялись не только главными, но и единственно существенными в поэзии. ‹…› <С>амовитое слово… было объявлено единственным, законным материалом поэзии. Тут футуризм подошел к последнему логическому выводу – к так называемому «заумному слову», отцом которого был Крученых. ‹…› Обессмысленные словосочетания по существу ничем друг от друга не разнились. После того, как было написано классическое «Дыр бул щыл», писать уже было нечего и не к чему: все дальнейшее было бы лишь повторением. К концу 1912 или к началу 1913 г. весь путь футуризма был пройден.

Из-под пера Ходасевича также вышел посмертный портрет Маяковского, выполненный красками из палитры одной только прагматики, естественно, как врага старой России и гуманистических ценностей. К слову, позиция Ходасевича сближается с теми предостережениями, которые Шкловский адресовал футуристам в «Улля, улля, марсиане!», а также с опасениями Тынянова, высказанными в «Промежутке», а именно что Маяковский советского периода начал изменять себе. Ср.:

Маяковский быстро сообразил, что заумная поэзия – белка в колесе. Практическому и жадному дикарю, каким он был, в отличие от полуумного визионера Хлебникова (которого кто-то прозвал гениальным кретином, ибо черты гениальности в нем, действительно, были, хотя кретинических было больше), от тупого теоретика и доктринера Крученых, от несчастного шута Бурлюка, – в зауми делать было, конечно, нечего. И вот, не высказываясь открыто, не споря с главарями партии, Маяковский… подменил борьбу с содержанием… – огрублением содержания. ‹…› Маяковский пошел хуже, чем на соглашательство: не на компромисс, а на капитуляцию. ‹…› Он уничтожил все, во имя чего ими было выкинуто знамя переворота, но, так сказать, переведя капитал футуризма, его рекламу, на свое имя, сохранил славу новатора и революционера в поэзии.

Как можно видеть, Чуковский, Кузмин и Ходасевич лучше уловили силовые линии, по которым шло творчество кубофутуризма, чем формалисты, несмотря на то что последние имели в своем распоряжении подлинно научный инструментарий и вообще прекрасно умели вскрывать приемы, содержание, сюжеты, пародийный характер произведений, особенности литературного быта, а в случае Тынянова – еще и функционирование того, что Бурдье спустя десятилетия назвал «полем литературы».

Итак, авангардоведение, как оно сложилось после Опояза и МЛК, в советской России и за ее пределами, стояло перед выбором. Оно могло идти по пути дальнейшей солидаризации с авангардом, но могло действовать и независимо, вплоть до ходасевичевской беспощадности. Оно также могло найти некий компромисс между двумя крайностями или же – и это был бы лучший выход – стать не одно-, но многопартийным. Выбор был, однако, сделан в пользу присяги авангарду на верность. Ситуация с присягой, существующая и по сей день, говорит не столько о силе авангардной рекламы и не столько об авторитете формалистов; говорит она исключительно о нас самих. Положение дел в нашей профессии, связанной с русской литературой и русским языком, таково, что мы не всегда отваживаемся на независимые мнения – например, такие, которые принесли славу формалистам в их трудах, посвященных неавангардным писателям.

Библиография

Жолковский А. К. Графоманство как прием. Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие // Жолковский А. К. Блуждающие сны. М., 1994. С. 54–68.

Левченко Я. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Панова Л. Г. «Ка» Велимира Хлебникова: сюжет как жизнетворчество // Материалы международной научной конференции «Художественный текст как динамическая система», посвященной 80-летию В. П. Григорьева, 19–22 мая 2005 г. М., 2006. С. 535–551.

Панова Л. «Лапа» Даниила Хармса, или абсурд в квадрате. Статья 1. Общий дизайн пьесы // Die Welt der Slaven. 2008(a). Bd. LIII. H. 2. S. 301–316.

Панова Л. Г. Всматриваясь в числа: Хлебников и нумерология Серебряного века // Велимир Хлебников и «Доски судьбы»: Текст и контексты. М., 2008(б). С. 393–455.

Панова Л. Г. Наука об авангарде: между солидарным и несолидарным чтением // Поэтика и эстетика слова: Сборник научных статей памяти Виктора Петровича Григорьева. М., 2009(а). С. 119–133.

Панова Л. «Лапа» Даниила Хармса, или абсурд в квадрате. Статья 2. В технике коллажа // Авангард и идеология: русские примеры. Белград, 2009(б). С. 413–451.

Панова Л. Футуристы в работе над сюжетом: «Заклятие смехом» и «Мирсконца» Хлебникова // Метаморфозы русской литературы: Сборник памяти Миливое Йовановича. Белград, 2010. С. 221–239.

Панова Л. И всюду клевета…: Ахматова, (по)читатели, ахматоведы // Russian Literature. 2012. Vol. 72. № 3/4. P. 425–502.

Панова Л. Г. «Also Sprach Zarathustra» – così parlò Mafarka il futurista – так говорил и Хлебников // Десятая международная летняя школа по русской литературе. СПб., 2014. С. 74–98.

Смирнов И. П. Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., 1994.

Panova L. Marketing the Avant-garde: Co-opted Scholarship? // Russian Literature. 2010. Vol. 68. № 3/4. P. 345–368.

«Реальное искусство» Даниила Хармса и формальный метод

Дмитрий Токарев

1 октября 1929 года Хармс написал стихотворение «Ванна Архимеда», в игровой форме обозначив свое отношение к одноименному сборнику, куда должны были войти как произведения обэриутов, так и тексты формалистов[174]. Согласно плану сборника, составленного Хармсом в мае того же года [Хармс, 2002, 1: 287; см. также: Хармс, 2002, 2: 167], он должен был состоять из четырех разделов: стихи, проза, критика, драматургия (сюда вошла только пьеса Хармса «Елизавета Бам»). Каждый раздел должен был курироваться соответственно Введенским, Кавериным, Виктором Гофманом и Хармсом. В разделе «Стихи» должны были быть напечатаны произведения Заболоцкого, Введенского, Хлебникова, Тихонова, Хармса; в разделе «Проза» – Каверина, Введенского, Добычина, Тынянова, Шкловского, Олеши, Хармса; в разделе «Критика» – статьи Степанова, Гофмана, Гинзбург, Бухштаба, Коварского, Шкловского, Тынянова, Эйхенбаума. Хармс, таким образом, включил себя в три из четырех разделов, не решившись выступить только в качестве критика.

В стихотворении «Ванна Архимеда» в уста греческого философа вложены такие строчки: «Я загажен именами знаменитейших особ / и скажу тебе меж нами / формалистами в особь. Но и проза подкачала…» [Хармс, 1997, 1: 104]. В черновиках о формалистах сказано еще более жестко: «я загажен именами / формалистов, белых вшей / и скажу тебе меж нами / к ним искусство не пришей» [Там же: 365]. Александр Кобринский полагает, что слова «проза подкачала» объясняются, возможно, «экспансией» филологов в область прозы, особенно очевидной, по его мнению, в той заявке, которую Эйхенбаум подал в октябре 1929 года в Издательство писателей в Ленинграде [Кобринский, 2009: 182]. Однако простое сравнение списочного состава авторов раздела «Проза» в варианте Хармса и в варианте Эйхенбаума показывает, что никаких принципиальных изменений он не претерпел. В нем по-прежнему значатся Шкловский, Тынянов, Олеша, Добычин, Каверин и добавлены Николай Коварский и Юрий Владимиров. Поскольку Владимиров филологом не был, могло ли включение в список прозаиков одного Коварского, упомянутого Хармсом среди критиков, радикально изменить мнение Хармса о качестве этого раздела? Очевидно, нет. Это значит, что слова «проза подкачала» могут относиться не только к формалистам, но и к другим авторам, заявленным в списке Хармса, включая его самого[175]. В любом случае использование противительной конструкции с «но» в стихотворении «Ванна Архимеда» указывает на то, что Хармса не устраивает ни критический отдел, представленный формалистами, ни отдел прозаический, в котором они совсем не доминируют. При этом в новый план сборника под тем же названием, составленный в январе 1930 года, формалисты уже не попали. Хармс ограничился Заболоцким, Введенским, Олейниковым, Е. Шварцем и собой [Хармс, 2002, 1: 321][176].

Но и формалисты, видимо, были не слишком удовлетворены качеством представленного в сборнике материала. Вряд ли случайно Лидия Гинзбург, говоря о развале сборника, использует слово «халтура»:

Главными обидами осени 1929-го были отказ ГИЗа от сборника по современной поэзии и наш собственный отказ от «Ванны Архимеда» (с обэриутами). Сборник о поэзии получался средний. С «Ванной» получалось и того хуже. В этом по замыслу боевом, молодом, несколько вызывающем, вообще ответственном сборнике исторический смысл имели только стихи – Заболоцкий, Введенский, Хармс; остальное оказывалось довеском, частью доброкачественным, частью же прямо халтурным [Гинзбург, 1989: 107–108].

«Остальное» – скорее всего, именно проза. О том, что с прозой дела обстоят неважно, пишет и Каверин в письме к Гинзбург от 1 мая 1929 года [Там же: 369].

Любопытно также, что Эйхенбаум в своей заявке не упоминает «Елизавету Бам», что наводит на мысль о том, что пьесу он мог оценить не слишком высоко. Хармс между тем планировал пригласить Эйхенбаума на «Три левых часа» (24 января 1928 года), в рамках которых была поставлена пьеса. При этом другие старшие формалисты в списке приглашенных не значатся, и это понятно, ведь Хармс, считая Эйхенбаума наиболее близким себе из формалистов [Хармс, 2002, 1: 283], явным образом надеялся, что на диспуте тот выступит в поддержку ОБЭРИУ и «Елизаветы Бам».

Впрочем, личный опыт общения Хармса с Эйхенбаумом вступал в противоречие с таким оптимистическим сценарием. Так, еще весной 1927 года на встрече профессоров Института истории искусств – Тынянова, Томашевского, Эйхенбаума, Щербы и Шкловского – с пятью членами «Левого фланга» – Хармсом, Введенским, Заболоцким, Вагиновым и Бахтеревым – наивысшую оценку получили стихи Введенского, см. [Бахтерев, 1991: 441–445]. Ситуация повторилась в декабре 1928 года, когда Хармс с друзьями читал на квартире Эйхенбаума. Хармс записывает в книжку: «Обо мне и говорить не будут. Заболоцкий читает Семьсот верст. Эйхенбауму понравился Заболоцкий, может быть Введенский, но я никак ему не понравился. Это истина» [Хармс, 2002, 1: 278].

Симпатия, таким образом, взаимной не была. Парадоксально, что Хармс, тяготея именно к Эйхенбауму, прочел, если верить опубликованным записным книжкам, лишь один его текст, а именно «Мелодику русского лирического стиха», упомянутую в записях за 1925 год [Там же: 36]. В то же время труды Шкловского, Тынянова и Томашевского упоминаются в книжках чаще, причем прослеживается следующая динамика чтения: в 1925 году начинающий поэт предпочитает стиховедческие труды формалистов («Русское стихосложение: метрика» Томашевского; «Проблема стихотворного языка» Тынянова), а также изучает «Развертывание сюжета» Шкловского в частности и «Сборники по теории поэтического языка» в целом [Там же]. Следующий всплеск интереса к трудам формалистов происходит в середине 1930-х годов, когда Хармс не только читает книгу Томашевского «Теория литературы. Поэтика», но и обращается к собственно литературной продукции Тынянова («Кюхля», «Малолетний Витушишников») и Шкловского («Сентиментальное путешествие», «Капитан Федотов»[177]) [Хармс, 2002, 2: 121, 149, 185, 188][178].

Это не означает, что между 1925 и 1935 годами, когда формировались базовые принципы «реального искусства», Хармс не обращался к трудам формалистов. Так, летом 1927 года Хармс фиксирует в книжке размышления о смене литературных этапов и о литературных «стержнях», выдержанные в формалистском духе. Однако та конспективная форма, в которую они облечены, свидетельствует об их несамостоятельности. Скорее всего, Хармс сделал эти записи во время занятий в Институте истории искусств, куда поступил в сентябре 1926 года на открывшееся киноотделение Высших государственных курсов искусствоведения. Сохранилась таблица с расписанием занятий, на которых присутствовал Хармс [Хармс, 2002, 1: 83, 85]. Он слушал в основном лекции по теории и истории кино (курсы Трауберга, Радецкого, Державина, Козинцева, Леонидова, а также курс «Теория зрелищ» Н. П. Извекова). В таблице зачеркнута запись «Тынянов. Фабула», которая, по-видимому, отсылает к планировавшемуся Тыняновым курсу под названием «Сюжет и фабула в кино» [Тынянов, 1977: 552]. Из собственно литературоведческих курсов упомянут лишь курс Эйхенбаума (без детализации), указаны также курсы А. С. Гущина «Теория и социология искусства» и А. А. Гвоздева «Европейский театр XIX и XX вв.».

В первой «формалистской» записи Хармс воспроизводит схему смены литературных этапов:

1. Контраст (предыдущего этапа). 2. Элемент простоты и живой действительности. 3. Возникновение приемов. 4. Локализация приемов. 5. Словесная абстракция. 6. Выработка стиля. 7. Усложнение. 8. Стилизация. 9. Декаданс. 10. Возникновение контраста и т. д. [Хармс, 2002, 1: 163].

Хармс, преодолевший к этому времени искус зауми à la Туфанов и приступивший к разработке собственного поэтического метода, был особенно чувствителен к вопросу о поэтической филиации.

Характерно в данном смысле предисловие к планировавшемуся в начале 1927 года сборнику стихов «Управление вещей. Стихи малодоступные». Сначала Хармс обращается к читателю, сразу предупреждая его, что тот не поймет его стихов:

Ты бы их понял, – продолжает он, – если бы знакомился с ними постепенно, хотя бы различными журналами. Но у тебя не было такой возможности, и я с болью на сердце издаю свой первый сборник стихов.

Затем поэт адресуется к потенциальному рецензенту:

Во-первых – прежде чем сказать что-либо о формальных недочетах в моих стихах, прочти «Управление Вещей» от корки до корки. Во-вторых – прежде чем отнести меня к футуристам прошлого десятилетия, перечти их, а потом меня вторично [Там же: 122–123].

Читателя и рецензента Хармс представляет по-разному. Читатель не обладает достаточным культурным кругозором, чтобы понять сложный текст; при этом Хармс подчеркивает, что в принципе стихи понять можно, если воспринимать их не как непосредственно данную «словесную абстракцию», а как пример постепенного развертывания приемов. Другими словами, процесс «идеального» чтения подразумевает последовательное овладение текстом, работу с ним, чему, однако, не благоприятствует литературный быт эпохи, когда поэт не имеет возможности публиковаться в журналах. Рецензент, в отличие от читателя, способен встроить произведение в литературный контекст, но может допустить досадную ошибку, расценив рецензируемый текст либо как относящийся к некой литературной эпохе (в данном случае к футуризму), либо как построенный на контрасте с этой эпохой. Хармс не хочет ни того, чтобы его стихи воспринимались как футуристские, ни того, чтобы они воспринимались как контрастные по отношению к футуризму. Он уверен, что его поэзия уже достаточно эмансипировалась от различных влияний, уже достаточно оригинальна с точки зрения используемых приемов, чтобы можно было говорить об особом обэриутском стиле, присущем этим «малодоступным» стихам.

Понятно негодование Заболоцкого, возмущающегося в декларации ОБЭРИУ теми, кто продолжает называть обэриутов «заумниками». Они действуют так же, как хармсовский воображаемый рецензент, не отделяя одного литературного этапа от другого. Но Заболоцкий в пылу полемики выстраивает схему «заумь – анти-заумь», тем самым концентрируясь на первой стадии нового литературного этапа – контрасте. Хармсу же важно прежде всего отвести упреки в формальных просчетах при создании стихов, и лишь затем он предлагает сопоставить их со стихами футуристов.

Во второй «формалистской» записи даются примеры «литературных стержней»:

1 стержень: [Контраста] действительности, простоты и скрытие приема; логика. Пример: Человек сидит в комнате. Он встал и вышел за дверь. Дается мотивировка. Причина или вне комнаты или в комнате. 2 стержень: Усложнение, стилизация и словесная абстрактность. Пример: человек сидит в комнате. Он встал и вышел за дверь. Дается его движение к двери, переживание, предметное и беспредметное ощущение. Мотивировка не дается. 3 стержень: Конкретность, упрощение относительно II-го стержня, порой вскрытие приема, мотивировка нелогическая, нарушение смыслового ряда. Пример: человек сидит в комнате. Он встал и вышел за двери. Причина опущена. Вторжение по несхожести. Нарушение смыслового ряда. Конкретная подача [Там же: 164].

Нетрудно заметить, что многие прозаические тексты Хармса построены именно по третьему «стержню». Ср. начало «Синфонии № 2» (1941): «Антон Михайлович плюнул, сказал „эх“, опять плюнул, опять сказал „эх“, опять плюнул, опять сказал „эх“ и ушел. И Бог с ним. Расскажу лучше про Илью Павловича» [Хармс, 1997, 1: 159]. Перед нами типичный хармсовский абсурдный текст, сводящийся к перечислению немотивированных действий.

Но запись Хармса датируется 1927 годом, когда ставка делалась не на абсурд, который манифестирует себя как минус-прием (то есть отсутствие мотивировки или нелогическая мотивировка), а скорее на алогизм, трансцендирующий оппозицию «логическое – нелогическое», «мотивировка – отсутствие мотивировки». В алогической перспективе действие «встал и вышел за двери» вообще не может оцениваться как «нарушение смыслового ряда», поскольку существует как бы вне смысла: просто встал и просто вышел, никакой мотивировки не требуется. Вот, например, как начинается знаменитое стихотворение 1930 года «звонитьлететь (третья цисфинитная логика)»: «Вот и дом полетел. / Вот и собака полетела. / Вот и сон полетел. / Вот и мать полетела» [Там же: 175]. Почему полетел дом, и как мог полететь сон – такие вопросы не ставятся. Это именно область третьей логики, которая не является ни логикой (первой), ни анти-логикой (второй).

Знаменательно, что Хармса особенно интересует третий стержень, поскольку именно здесь он находит понятие, вполне отвечающее его поэтической установке – «конкретная подача». Хармс пишет:

Один из характерных приемов III-го случая – это «демонстративное явление». Такого рода явление, несмотря на [слож] отвлеченность и [далекого] удаленность смыслового расстояния, должен [так! – Д. Т.] восприниматься буквально. Описываемое таким образом какое-либо действие обладает наибольшей конкретностью. Описание перестает быть описанием и становится самим действием, таким, под которым можно приклеить односложный этикет. Отсюда и название приема: «Действие с этикетом» (то же – демонстративное действие)[179] [Хармс, 2002, 1: 164].

Переход описания в действие происходит и в алогическом стихотворении «звонитьлететь», и в абсурдной «Синфонии № 2» (1941), но понятно, что именно в первом случае с наибольшей полнотой реализуется установка на конкретность, реальность действия, которая доминирует в характеристике поэтики Хармса из декларации ОБЭРИУ:

Даниил Хармс – поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях. В момент действия предмет принимает новые конкретные очертания, полные действительного смысла. Действие, перелицованное на новый лад, хранит в себе «классический» отпечаток и в то же время представляет широкий размах обэриутского мироощущения [Хармс, 2000: 449].

Транспозиция столкновения предметного ряда в словесную область приводит к «нарушению смыслового ряда», о чем Хармс подробно пишет в трактате «Предметы и фигуры, открытые Даниилом Ивановичем Хармсом», написанном спустя несколько недель после анализируемой «формалистской» записи (8 августа 1927 года): «Переводя этот <предметный. – Д. Т.> ряд в другую систему, мы получим словесный ряд человечески БЕССМЫСЛЕННЫЙ» [Хармс, 1997, 2: 307]. Например, сочетание «сон полетел» будет таким бессмысленным словесным рядом.

Что же касается сочетания «Антон Михайлович плюнул, сказал „эх“ и ушел», такой ряд является продуктом вырождения поставленного во главу угла поэтического приема: бессмысленность здесь образуется не в столкновении словесных смыслов, а за счет банализации самого приема. Введенский сказал об этом так:

Про человека, который раньше надевал шапку и выходил на улицу, мы говорили: он вышел на улицу. Это было бессмысленно. Слово вышел, непонятное слово. А теперь: он надел шапку, и начало светать, и (синее) небо взлетело как орел» [Чинари, 1998: 544–545].

Выйти из комнаты – это демонстративное, конкретное действие, но оно бессмысленно, поскольку банально и механистично в своей детерминированности; альтернативой является выстраивание нового ряда действий и соответствующего ему смыслового ряда, где действия (надевание шапки, начало рассвета, «взлет» неба) не детерминируют друг друга, но при этом сохраняют свою конкретность.

Если начинал Хармс как заумник, ориентируясь на звуковой состав слова и придавая особое значение декламаторским приемам, то по мере отхода от зауми на первый план в поэтике Хармса выходит принцип визуальности: слово трактуется им как предмет, как объективная вещь и, следовательно, важнейшую роль начинает играть именно визуальное восприятие этого объекта[180]. О визуальном восприятии слова говорится и в декларации ОБЭРИУ:

Посмотрите на предмет голыми глазами и вы увидите его впервые очищенным от ветхой литературной позолоты [Хармс, 2000: 447].

Здесь, вполне вероятно, имплицитно цитируется Шкловский, который в «Искусстве как прием» писал о видении в оппозиции узнаванию и необходимости продления процесса восприятия за счет затрудненной формы[181]. В декларации фактически говорится о том же самом, когда утверждается, что

мы поражаемся красотой нарисованной женщины, несмотря на то что, вопреки анатомической логике, художник вывернул лопатку своей героини и отвел ее в сторону. У искусства своя логика, и она не разрушает предмет, но помогает его познать [Там же].

То есть искусство помогает познать вещь, «остраняя» ее: женщина с вывернутой лопаткой остается женщиной, но процесс ее восприятия в качестве таковой затруднен за счет приема деформации.

Возможно, определенную роль в визуальном «повороте» Хармса сыграла его учеба на киноотделении ГИИИ. Отношение Хармса к формальным поискам в кино было тем не менее критическим: об этом свидетельствует, например, его разбор двух фильмов американского режиссера Фреда Нибло (Niblo) (осень 1926) [Хармс, 2002, 1: 102]. Сначала Хармс формулирует два закона кинематографа: первый закон – кинематограф «может путем крупного плана дать ближе эмоции автора»; второй закон – монтаж позволяет компоновать «пьесу с большими возможностями». Далее Хармс обращается к двум фильмам Нибло – «Женщина горных вершин» («Thy Name Is Woman», 1924) и «Потомки пиратов» («Strangers of the Night», 1923):

Мне, дилетанту, все достижения сих режиссеров кажутся убожеством. «Потомки пиратов» построено на неожиданных и быстрых темпах. «Женщина с гор. верш.» наоборот построена на [замедлённых] темпах (затянутом). Уклон Фрейд Нибло к гротеску. Нибло – формалист [Там же].

Хармс по сути критикует Нибло за то же, за что ранний Шкловский в «Литературе и кинематографе» критиковал кино в целом, отмечая, что «кинематограф может иметь дело только с движением – знаком. Движением смысловым. ‹…› Кино-поэтика – это поэтика чистого сюжета» [Шкловский, 1923: 12]. Оге Ханзен-Лёве заключает, что «раннеформалистская теория сюжета очень подходит именно для… редуцированных технических условий немого кино», где сюжет «может восприниматься в обнаженном виде и быть выделенным быстрой сменой мотивов (монтаж)» [Ханзен-Лёве, 2001: 328].

Итак, Нибло – формалист и плохой режиссер. Как тут не вспомнить рифму из черновика «Ванны Архимеда»: «формалистов – белых вшей», «к ним искусства не пришей». И у Шкловского: «Кинематограф в самой основе своей вне искусства» [Шкловский, 1923: 12].

Хармс не меняет своего мнения и в 1933 году, когда в письме к Клавдии Пугачевой заявляет, что ленинградский ТЮЗ, «хоть и засорен театральной наукой, „конструкциями“ и „левизной“ (не забывайте, что меня самого причисляют к самым „крайне левым поэтам“), – все же чище других театров» [Хармс, 2001: 76]. «Конструкции», сделанные «по науке», так же засоряют предмет, как и пресловутая «литературная и обиходная шелуха», порицаемая в декларации ОБЭРИУ. Не называя их прямо, Хармс метит здесь в тех же формалистов с их претензией на научность. «Чистый» театр – значит не научный, не формальный и не левый. Но это вряд ли означает, что такой театр будет «театром наиболее архаических форм» [Там же].

Хармс развивает понятие чистоты в другом письме к Пугачевой от 16 октября 1933 года, представляющем собой ars poetica Хармса. Он пытается обозначить некий новый поэтический ориентир, когда самым главным кажется «не идея, не содержание и не форма, и не туманное понятие „качество“, а нечто еще более туманное и непонятное рационалистическому уму… – чистота порядка» [Там же: 79].

Примером такой чистоты служат для него строчки Пушкина «Сквозь волнистые туманы / Пробирается луна». И эти же строчки, в которых «учтено все: и точность изображения, и движение смысла, и сила звука, и напряжение голоса», Хармс приводит на дискуссии о формализме в апреле 1936 года, противопоставляя им слишком «импрессионистические» строчки Лермонтова «Волна на волну набегала, / Волна погоняла волну» («Тамара»). «Строчки, которые хочется читать с закрытыми глазами, вдохновленным голосом», – поясняет Хармс [Кобринский, 1996: 334]. Стихи Лермонтова больше связаны со слуховым восприятием, чем стихи Пушкина, которые в письме к Пугачевой Хармс назвал вещью, «такой же реальною, как хрустальный пузырек для чернил, стоящий передо мной на столе. Кажется, эти стихи, ставшие вещью, можно снять с бумаги и бросить их в окно, и окно разобьется» [Хармс, 2001: 80].

В начале 1930-х годов Хармс довольно часто употребляет в своих текстах понятие «чистота», которое, с одной стороны, связывается им с понятием «силы», «энергии», а с другой, актуализирует важнейшее для его поэтики понятие «конкретности», «предметности». В стихах Пушкина, говорит Хармс на дискуссии о формализме, «в каждой строчке чувствуется страшное напряжение и страшная энергия» (цит. по: [Кобринский, 1996: 334])[182].

В то же время «каждое слово служит определенной цели» [Там же], то есть каждое слово предстает как отдельный предмет, как самостоятельная «вещь». Чистота – это по сути дела энергия, вырабатывающаяся при столкновении слов-предметов, расставленных в «правильном» порядке[183]. Идея о правильном порядке слов отсылает к формуле Кольриджа, процитированной Гумилевым в статье «Анатомия стихотворения»: «Поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке» [Гумилев, 2006: 240]. В 1947 году эмигрантский поэт Юрий Одарченко также прибегнул к этой формуле: «Я расставлю слова / В наилучшем и строгом порядке. / Это будут слова, / От которых бегут без оглядки» [Одарченко, 2001: 61]. Одарченко особенно близок здесь Хармсу: у обоих правильный порядок слов генерирует энергию действия.

Часто цитируемое размышление Хармса о силе слов, относящееся к 1931 году, содержит в себе в концентрированном виде то, что будет развернуто в письме к Пугачевой:

Сила, заложенная в словах, должна быть освобождена. Есть такие сочетания из слов, при которых становится заметней действие силы. Нехорошо думать, что эта сила заставит двигаться предметы. Я уверен, что сила слов может сделать и это. Но самое ценное действие силы почти неопределимо. Грубое представление этой силы мы получаем из ритмов ритмических стихов. Те сложные пути, как помощь метрических стихов при двигании каким-либо членом тела, тоже не должны считаться вымыслом[184]. Эти грубейшие действия этой силы вряд ли доступны нашему рассудительному пониманию. Если можно думать о методе исследования этих сил, то этот метод должен быть совершенно иным, чем методы, применяемые до сих пор в науке. Тут раньше всего доказательством не может служить факт или опыт. Я ХЫ затрудняюсь сказать, чем придется доказывать и проверять сказанное. Пока известно мне четыре вида словесных машин: стихи, молитвы, песни и заговоры. Эти машины построены не путем вычисления или рассуждения, а иным путем, название которого АЛФАВИТЪ [Хармс, 2002, 2: 174].

Обратим внимание, что, по утверждению Хармса, метод исследования этих сил не имеет ничего общего с до сих пор применявшимися, в том числе, по-видимому, и с формальным[185]. Ни факт, ни опыт, ни «рассудительное понимание» здесь не работают. Иной путь – путь АЛФАВИТа – вероятно, отсылает к каббалистическим штудиям Хармса[186].

Интересно, что на дискуссии о формализме Хармс также использует слово «сила», но в негативном контексте, говоря о модернизме. Надо сказать, что Хармс ловко подменяет критику формализма, ради которой писатели и были собраны, критикой импрессионизма в широком смысле этого слова. Импрессионизм для него – это уклон в эстетизм, внимание к форме, подмена смысла «остротой положения». Левое искусство, как говорит Хармс, казалось ему противовесом импрессионизму, и только в 1930 году он понял, что «все это одного корня». «Мне стало ненавистно всякое, даже незначительное присутствие импрессионизма, всякое бесцельное украшение, всякий никчемный левый выверт» (цит. по: [Кобринский, 1996: 336]). И здесь Хармс приводит имена трех модернистов – Джойса, Шёнберга и Брака, – которые к собственно импрессионизму не имеют никакого отношения, но, согласно своеобразной логике Хармса, несут ответственность за тупик, в который попало искусство. «Это никчемное, бессильное мастерство, – декларирует бывший обэриут. – Да и не мастерство это. Это ловкий фокус заполнения слабой силой небольшой поверхности. Это пример силы блохи, которая может перепрыгнуть через дом. Если декаденты и футуристы давно уже отлетели в сторону и перестали влиять на наше искусство, то Джойсы, Браки и Шёнберги[187] были вполне законными образцами для подражания» [Там же].

Итак, модернисты (они же импрессионисты) занимаются манипулированием слабой силой, в то время как Пушкин обладает страшной энергией. При этом слабая сила есть не ослабление силы, а изначальная ее, этой силы, нехватка[188]. В известном тексте «Разные примеры небольшой погрешности» (середина 1930-х) Хармс приводит пример, связанный как раз с понятием силы: «Хор Ник. Вас. Свечникова, где все идет повышаясь и усиливая звук. И на самом высоком месте, когда слушатель ждет страшной силы звука, вдруг неожиданно полнейшее pianissimo» [Хармс, 2001: 17]. Речь здесь идет о преодолении автоматизации восприятия, о которой писал Шкловский, но нам особенно интересно то, что полнейшее pianissimo не является демонстрацией слабой силы, напротив, оно обладает той же страшной энергией, что и строчки Пушкина. Pianissimo выполняет в сущности ту же функцию, что и эквиваленты текста у Пушкина, под которыми Тынянов подразумевал все частичные пропуски текста, а также частичную его замену графическими элементами. Тынянов, анализируя в прочитанной Хармсом «Проблеме стихотворного языка» стихотворение «К морю», подчеркивает «огромную смысловую силу эквивалента»:

…момент такой частичной неизвестности заполняется как бы максимальным напряжением недостающих элементов – данных в потенции – и сильнее всего динамизирует развивающуюся форму. Вот почему явление эквивалентов означает не понижение, не ослабление, а, напротив, нажим, напряжение нерастраченных динамических элементов. При этом ясно отличие от паузы: пауза – гомогенный элемент речи, ничьего места, кроме своего, не заступающий, между тем как в эквиваленте мы имеем дело с элементом гетерогенным, отличающимся по самым своим функциям от элементов, в которые он внедрен [Тынянов, 2007: 28].

Отметим, во-первых, что Тынянов использует, как и Хармс в своем высказывании о Пушкине, слово «напряжение», и, во-вторых, что полнейшее pianissimo является не паузой, а именно внедренным в музыкальный текст гетерогенным элементом, «погрешностью».

Понятие небольшой погрешности, нарушающей «некоторое равновесие», было введено философом Яковом Друскиным, который датировал его рождение 1933 годом, когда им был написан трактат «Разговоры вестников». Однако если Друскина первоначально интересовали прежде всего религиозные коннотации этого понятия, то Хармс переводит его в сферу эстетического. Из пяти примеров небольшой погрешности, которые дает Хармс, только один напрямую не связан с искусством, и то Павла I поэт воспринимает прежде всего как творческую личность. Остальные примеры связаны с языком, скульптурой, архитектурой, прикладным искусством, геральдикой и музыкой.

В 1939 году Хармс вновь использует это понятие для анализа художественного произведения, на этот раз – музыки в исполнении Эмиля Гилельса[189]. Очевидно, что формула, найденная Друскиным, удачно встроилась в тот ряд определений искусства, который был разработан самим Хармсом и другими обэриутами; например, когда в декларации ОБЭРИУ говорится о действии, перелицованном на новый лад, но хранящем в себе классический отпечаток, речь идет о том же нарушении равновесия, которое позволяет создать гениальное произведение. Точно так же термин «чистота порядка» подразумевает не формальную симметрию и единообразие, а, напротив, некую погрешность в симметрии, которая, однако, не приводит к беспорядку и хаосу.

Любопытно, что наиболее развернутый пример небольшой погрешности берется Хармсом из области архитектуры. Мне кажется, что этот феномен поддается анализу в литературоведческой перспективе, обозначенной Жирмунским в предисловии к сборнику «Проблемы литературной формы» (1928). В частности, отмечается, что Оскар Вальцель подходит к вопросам литературной формы иначе, чем русские формалисты:

В истории русского формализма существенную роль играло сближение поэтики с лингвистикой. Вальцель, напротив, подходит к решению художественно-исторических проблем, опираясь на общее искусствознание и эстетику, или стремится использовать при изучении словесных искусств методологические выводы, полученные на материале искусств изобразительных и музыки, которые, будучи более дифференцированными в техническом отношении, чем словесное искусство, подсказывают исследователю поэтических произведений систему понятий и терминов, вполне пригодную для его специальных задач [Жирмунский, 1928: IV–V].

Хотя Хармс не упоминает ни данного сборника, ни трудов Генриха Вёльфлина (в том числе вышедшего в 1930 году в русском переводе классического труда «Основные понятия истории искусств»)[190], к которым апеллирует Вальцель, фактически он приводит такие примеры небольшой погрешности, которые явным образом отсылают к понятию атектонической формы, конститутивным принципом которой является асимметрия. Вальцель говорит в данной связи о рельефной копии «Диспута» Рафаэля, где «художник барокко смещает центр строго симметричного образца и укорачивает одну половину» [Вальцель, 1928: 56]. Ср. формулировки Хармса: «отклонение от симметрии. Avertorum[191] 4»; «нарушение симметрии перевернутым смещением»; «нарушение горизонтальной симметрии перевернутым смещением»; «нарушение горизонтальной симметрии деталями». Или в другом примере: «Античная мраморная статуя Венеры с прекрасно сделанной мраморной бородавкой на прекрасной ноге» [Хармс, 2001: 17–18, 20]. Вёльфлин приводит похожий пример с гробницей папы Урбана, на которую Бернини «посадил» несколько пчел [Вёльфлин, 1994: 263], а Гильдербандт, повлиявший на Вёльфлина, говорит о слишком короткой ноге Фавна у Праксителя [Гильдебрандт, 1914: 25].

Более того, понятие «текучести», занимающее важное место в поэтике Хармса в 1920-х – начале 1930-х годов, используется Вёльфлином в контексте его рассуждений об атектоническом стиле в архитектуре: «Нет надобности совсем исключать прямую линию и прямой угол, достаточно то там, то здесь выпятить фриз, изогнуть крюк» [Вёльфлин, 1994: 260], чтобы застывшая форма превратилась в текучую.

Таким образом, можно сделать вывод, что формальный метод представляет интерес для Хармса не только в период формирования и расцвета его «алогической» поэтики, но и тогда, когда, по общепринятому мнению, в его творчестве происходит радикальный перелом, и певец «бессмыслицы» становится автором «абсурдной» прозы. Не стоит поэтому принимать на веру заявление Хармса на дискуссии о формализме о том, что он понял несостоятельность левого искусства еще в 1929, самое позднее, в 1930 году. Конечно, отношение Хармса к формальному методу всегда было критичным (о чем свидетельствует, в частности, его неприятие формализма в кино), но при этом «реальное искусство» мыслилось им не как антитеза формализму, а скорее как его конкурент. Даже на дискуссии о формализме в 1936 году Хармс избегает прямо критиковать формалистов и обрушивается вместо них на импрессионизм, декадентство и символизм. Уловка, по-видимому, сработала: исследователи трактуют Хармса как «преодолевшего левизну» поклонника «классической чистоты искусства Моцарта и Пушкина, которые всегда были для него критерием высшего творчества» [Кобринский, 1996: 330]. Разумеется, Хармс высоко ставил и Моцарта, и Пушкина, но стихи русского классика он анализирует на той же дискуссии, а также в письме к Пугачевой именно в формальной перспективе! Хармсу важен не столько смысл стихотворения Пушкина, сколько то, как оно «работает»[192]. К тому же чистота и чистота порядка для Хармса означают не классическую симметрию и упорядоченность, а, наоборот, наличие того «незначительного отклонения», или «небольшой погрешности», которая и делает произведение гениальным. По сути, Хармс остался сторонником, по терминологии Вёльфлина, атектонического стиля в искусстве; об этом свидетельствуют и его письма к Пугачевой 1933 года, и «Разные примеры небольшой погрешности», созданные, по-видимому, в середине 1930-х годов, и записи 1935 и 1940 годов о чтении формалистов, и статья о выступлении Гилельса, написанная в 1939 году. И – что самое интересное – его «абсурдные» прозаические тексты, в которых происходит «стабилизация» «потекшей» формы: то, что должно было быть деталью (фриз или крюк у Вёльфлина), смещающей восприятие целого, стало единственной реальностью, вытеснившей целое.

Библиография

Бахтерев И. В. Встречи с В. Б. Шкловским // Ванна Архимеда. Л., 1991. С. 441–446.

Блюмбаум А. Б., Морев Г. А. «Ванна Архимеда»: к истории несостоявшегося издания // Wiener Slawistischer Almanach. 1991. Bd. 28. S. 263–269.

Вёльфлин Г. Основные понятия истории искусств. Проблема эволюции стиля в новом искусстве. СПб., 1994.

Гильдебранд А. Проблема формы в изобразительном искусстве. М., 1914.

Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом. Л., 1989.

Гумилев Н. С. Полн. собр. соч. М., 2006. Т. 7.

Дмитриева Е. Е. Генрих Вёльфлин в России: открытие Италии, барокко или формального метода в гуманитарных науках? // Европейский контекст русского формализма. М., 2009. С. 98–131.

Друскин Я. С. Дневники. СПб., 1999.

Зенкин С. Н. Вещь, форма и энергия (русские формалисты и Дюркгейм) // Европейский контекст русского формализма. М., 2009. С. 41–54.

Кацис Л. О трех особых типах текста и подтекста у Даниила Хармса (стиховедение, эрос, иудаика) // Хармс-авангард. Белград, 2006. С. 261–272.

Кобринский А. А. Даниил Хармс и Николай Олейников на дискуссии о формализме 1936 года // Russian studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 1996 (1998). Т. II. № 4. С. 328–352.

Кобринский А. А. Даниил Хармс. М., 2009.

Мароши В. К генезису нарратива абсурда: Л. Н. Толстой и Д. Хармс // Критика и семиотика. 2006. Вып. 10. С. 98–112.

Одарченко Ю. Сочинения. М.; СПб., 2001.

[Чинари, 1998] – «…Сборище друзей, оставленных судьбою». «Чинари» в текстах, документах и исследованиях. М., 1998.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. М., 2007.

Ханзен-Лёве О. Русский формализм. Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения М., 2001.

Хармс Д. Полн. собр. соч. СПб., 1997. Т. 1–2.

Хармс Д. Жизнь человека на ветру. СПб., 2000.

Хармс Д. Полн. собр. соч. Неизданное. Трактаты и статьи. Письма. СПб., 2001.

Хармс Д. Полн. собр. соч. Записные книжки. Дневник. СПб., 2002. Кн. 1–2.

Шкловский В. Б. Искусство как прием // Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 101–114.

Шкловский В. Б. Литература и кинематограф. Берлин, 1923.

Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя // Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 151–165.

Ямпольский М. Б. Беспамятство как исток. Читая Хармса. М., 1998.

«Поэзия и живопись»: Случай Обэриутов

Михаил Мейлах

В начале этих заметок уместно упомянуть, что в годы становления ОБЭРИУ (1926–1929) его будущие участники не могли не соприкасаться, в той или иной мере, с идеями формальной школы и ее представителями[193]. Из ключевых моментов напомним, что списки книг в записных книжках Хармса 1925 года включают труды Шкловского, Тынянова, Эйхенбаума; в следующем году он посещал лекции на Высших курсах искусствознания (ВГКИ) при Институте истории искусств (кстати, соседствующих с ИНХУКом (Институтом художественной культуры), с которым обэриуты были тесно связаны и где проходили репетиции предобэриутского театра «Радикс», см. ниже); напомним также, что в 1927 году обэриуты (тогда еще – будущие) встречались в том же Институте истории искусств с формалистами и читали им свои произведения; наконец, в 1929 году планировалось издание сборника «Ванна Архимеда» с участием тех и других. Хармс особенно ценил отношения с Б. М. Эйхенбаумом – именно последний был, наряду с Хармсом, инициатором этого несостоявшегося издания; его имя, вместе с именем Н. Л. Степанова, мы встречаем в списке приглашенных на обэриутский вечер «Три левых часа» (1928). Идеи, общие с теорией и поэтикой формализма, легко отыскать в «Манифесте ОБЭРИУ», но они, что называется, давно уже «носились в воздухе». Перейдем, однако, непосредственно к теме этих заметок[194].

1

Представляется, что, наряду с другими формами первобытного синкретизма (Веселовский, Фрейденберг), связи поэтического слова с изображением восходят к глубокой архаике: их следует постулировать по поводу древнейших наскальных и скульптурных изображений (40–50 тыс. лет до Р. Х.) как магическую реализацию словесного ритуала. Красноречивым свидетельством подобных связей служат космогонические изображения на шаманских бубнах и множество фактов из области музыкального фольклора[195]. В историческое время эти связи уже реально прослеживаются начиная со старейших образцов древневосточного искусства, от развернутых пластических иллюстраций к древневосточным эпосам, или живописных – к египетским ритуальным текстам и до средневековых фресковых росписей на евангельские тексты или акафисты. Те же связи, в сущности, лежат в основе всех письменностей, развивавшихся из пиктографии до иероглифики, а впоследствии и алфавита. Собственно же мотив соотношения поэзии и изобразительного искусства был осмыслен в Античности. Плутарх цитирует в «Моралиях» высказывание лирического поэта Симонида Кеосского (первая половина V века), сочинявшего, в частности, дифирамбические гимны для дионисийских празднеств: «живопись – это молчащая поэзия, поэзия – говорящая живопись» (Plut. Moralia 25, «De Gloria Atheniensium», III, 346f–347c), отсюда ренессансные формулы pictura loquens и muta poesis. Лукиан Самосатский называет Гомера «лучшим из всех художников» (Luc. Sam. Imagines, 8), а формула Ut pictura poesis («поэзия как картина») из «Поэтического искусства» Горация (Hor. Ars Poetica, V, 361–365) оставалась популярной с эпохи Возрождения и до Эзры Паунда. В более конкретном смысле, еще в Античности зарождается жанр экфрасиса.

2

Известен ключевой тезис феноменального знатока русского и мирового авангарда XX века Н. И. Харджиева, согласно которому поэзия футуризма вышла из живописи [Харджиев, 1940; Тренин, Харджиев, 1970; Харджиев, 1976; 1997; 2006]. В данном контексте наше упоминание архаических корней соотношения между словесным и изобразительными искусствами приобретает значение в связи с тем, что искусство авангарда имеет тенденцию обнажать и актуализировать древнейшие модели, которые поэзия в свернутом виде хранит тысячелетиями. Вслед за Хлебниковым и Каменским, Терентьевым и Ильяздом обэриуты прибегают к зауми, порождение которой следует механизмам, общим с заклинаниями, магическими или шаманскими текстами, raison d’être которых – поиски остраненных способов выражения, отличающих их от повседневной речи как условия для общения с потусторонним. На заумном (фонетически стилизованном под древнееврейский) языке у Хармса выражается Бог («Месть», ср. «Боги» Хлебникова), говорят мистические персонажи («История сдыгр апрр»), а длинное заумное заклинание (под прозаически советизированным названием «Главнабор», тоже в своем роде «заумным») возвращает персонажа драмы-мистерии «Лапа» с неба обратно на землю. Мифопоэтическими мотивами насыщена поэзия Введенского [Мейлах, 1990], а в рамках первого объединения, куда он вместе с Хармсом входил в 1925 году (еще в составе возглавлявшегося Александром Туфановым «Ордена заумников DSO», см. ниже), они называют себя чинарями, едва ли, впрочем, понимая, что этимология этого слова та же, что и слова поэзия. Сегодня сравнение заумной поэзии с беспредметной живописью звучит трюизмом, однако отнюдь не тривиально звучало описание поэзии обэриутов в выдержанной во враждебных тонах статье по поводу их вечера в Доме печати осенью 1927 года: «бессмысленные строки, интонационно ритмические, орнаментальные пятна звукового супрематизма, понять которые – невозможно в силу их заумного задания» [Толмачев, 1927, перепечатано: Введенский, 1993, 2: 144]; ср., в обратной перспективе, мазков бесцельное собрание в экфрастическом стихотворении Бахтерева «Знакомый художник» (1935?), которое отталкивается от живописи Малевича и его учеников.

Даже если упомянутый тезис Н. И. Харджиева, согласно которому поэзия футуризма вышла из живописи, относится преимущественно к периоду становления русского футуризма, то и в постфутуристическом творчестве обэриутов, начиная еще с дообэриутского времени, также наблюдается множество живых связей c изобразительным искусством. Так, Введенский еще в 1923 году сотрудничал с группой художников в фонологической лаборатории при ГИНХУКе (Институте художественной культуры), руководимой поэтом-заумником старшего поколения Игорем Терентьевым, вместе с которым они читали художникам заумные «ряды слов», стараясь установить соответствие между текстами и их живописным выражением (возможно, какое-то отношение к этому имеет несколько более поздняя запись в записных книжках Даниила Хармса: «писали вещь – ряды»). Итогом подобных опытов явились, по-видимому, «таблицы речезвуков» Бориса Эндера, вошедшие в книгу А. Туфанова «К зауми» [Туфанов, 1924], которые, в свою очередь, следует соотносить с таблицами М. В. Матюшина, иллюстрирующими цветовые изменения в русле его идеи «органической культуры».

Творческими установками Михаила Матюшина и его школы «Зорвед» (теория расширенного до 360° восприятия пространства, «затылочного зрения» [Харджиев, 1976: 159–187]; ср. заумное стихотворение Хармса того времени «Полька затылки» и позднейший мотив окна, открывающегося на голове персонажей, – «Хню», «На смерть Казимира Малевича») была в большой мере инспирирована разрабатывавшаяся Туфановым программа упомянутого «Ордена заумников DSO»[196]. На «соприкосновения» «Ордена заумников» с группой «Зорвед» через художника Бориса Эндера указывал сам Туфанов в том же, только что цитированном письме. Эндер и Матюшин также сотрудничали с ГИНХУКом, где последний возглавлял Отдел органической культуры. Как и Малевич и Мансуров, Эндер сам писал заумные стихи.

Ил. 1. Павел Мансуров. Американский житель. Середина 1920-х. Русский музей, Санкт-Петербург

3

Особо следует сказать о биографических и творческих связях обэриутов с «классиками авангарда» – прежде всего с Малевичем (см. ниже), его учениками и соратниками разных поколений, в том числе с Верой Ермолаевой и, в меньшей степени, с Львом Юдиным (о чем ниже в связи с плакатом ОБЭРИУ). Хармс был дружен с заведовавшим Экспериментальным отделом ГИНХУКа П. Мансуровым (1896–1983): описывая интерьер комнаты Хармса, Вс. Петров вспоминает его «отличный портрет… написанный Мансуровым, старинную литографию, изображающую усатого полковника времен Николая I, и беспредметную картину в духе Малевича, черную с красным, про которую Хармс говорил, что она выражает суть жизни. Эта картина была написана тоже Мансуровым» [Петров, 1993: 193] – речь идет, несомненно, о его картине «Американский житель» (ныне в Русском музее, ил. 1)[197]. После конфликта Мансурова с властью, подвергшей ГИНХУК разгрому, в 1929 году ему удалось под предлогом сопровождения выставки уехать в Италию, потом во Францию, увезя с собой произведения обэриутов, перечисленные в записных книжках Хармса: «один печатный лист текстов Введенского, один – Дойвбера Левина, один – Вагинова и Заболоцкого и два – Бахтерева и Хармса», однако они не сохранились. Из Франции он по очевидным причинам уже не вернулся. В Париже Мансуров по совету Маяковского познакомился и сблизился с Робером и Соней Делоне, однако всю жизнь продолжал разрабатывать собственный стиль беспредметной живописи на вертикальных липовых досках. В архиве Мансурова, хранящемся в галерее Сапоне в Ницце, есть наше двухтомное издание Введенского с пометками художника. В 1995 году в Музее современного искусства Ниццы, затем в петербургском Русском музее состоялась большая ретроспективная выставка этого художника с каталогом.

Из «филоновцев» обэриуты в особенности дружили с Татьяной Глебовой и Алисой Порет, написавшей о Хармсе воспоминания в присущем ей стиле causerie mondaine, несколько неадекватно отвергнутые его близкими [Порет, 1980; 1989; 2012; 2013: 46–50, 62]; о Порет у Хармса имеется множество дневниковых записей (выдержки: [Порет, 2013: 88–94]). Та и другая написали портреты Хармса – Глебова в 1930-е годы, Порет, по фотографиям и, конечно, по памяти, уже после войны. В начале 1930-х годов несколько фотографов – П. Моккиевский, А. Великанов, А. Шретер – снимали серии фотографий с участием Глебовой и Порет в старинном жанре «живых картин» по мотивам произведений живописи, а также театральных спектаклей и фильмов; в нескольких из них участвовал Хармс [Порет, 2013: 39–90] (ил. 2–3). Единственный полномасштабный обэриутский вечер проходил 24 января 1928 года в Доме печати одновременно с выставкой работ мастерской Филонова (МАИ – Мастерская аналитического искусства); сохранился, в частности, гигантский совместный диптих, разрезанный самими художницами на две половины при переезде Алисы Порет в Москву по окончании войны: «Тюрьма», или «Мопр», Глебовой и «Люмпен-пролетариат» (название Филонова), или «Нищие и беспризорники», – Порет (первая – в музее Тиссен-Борнемисса, Мадрид; вторая, пройдя через несколько аукционов, осела, насколько известно, в московском частном собрании – ил. 4)[198]. В 1932 году вместе с филоновцем Соломоном Гершовым (до того прошедшим «витебскую школу», а в поздние годы замечательно разрабатывавшим библейские мотивы) и двумя другими молодыми художниками, Еленой Сафоновой и Борисом Эрбштейном (оба – ученики Петрова-Водкина; Эрбштейн проведет остаток жизни в лагерях и в изгнании), Введенский и Хармс были в курской ссылке (рассказ С. М. Гершова об этом записан: [Гершов, 2006]). Еще один филоновец – Павел Кондратьев – стал адресатом и персонажем стихов Хармса – пародийной басни «Однажды господин Кондратьев / попал в американский шкап для платьев» и стихотворения «Знак при помощи глаза» (1933). Глубоко оригинальный художник, в поздние годы Кондратьев некоторое время сотрудничал с так называемой «новопетергофской школой» (по месту жительства художников Владимира Стерлигова и его жены, соученицы Кондратьева по МАИ – Глебовой), противопоставившей супрематизму – принцип кривой, а квадрату Малевича – купол и чашу. Художники этого круга иллюстрировали детские книги обэриутов, которыми и те и другие зарабатывали на жизнь. Наряду с именами Эндера, Юдина и самого мэтра, имя Стерлигова названо в упоминавшемся выше экфрастическом стихотворении Игоря Бахтерева «Знакомый художник», посвященном живописным работам Малевича и его школы (ил. 5):

Ил. 2. Неравный брак. Даниил Хармс и Татьяна Глебова (фрагмент). Галеев-галерея, Москва

Ил. 3. Неравный брак. Даниил Хармс и Алиса Порет (фрагмент). Галеев-галерея, Москва

Ил. 4. Слева: Алиса Порет. Люмпен-пролетариат (Нищие и беспризорники) (фрагмент). Местонахождение неизвестно. Справа: Татьяна Глебова. Тюрьма (Мопр) (фрагмент). 1927. Музей Тиссен-Борнемисса, Мадрид (реконструкция)

в несмелой охре распластав ладони,

садовник пятился давно.

…………………..

Передо мной сидит бревенчатый Малевич

с вытянутыми руками

…………..

Ил. 5. Казимир Малевич. Садовник (фрагмент). 1911. Стеделик-музеум, Амстердам

Теперь со мною рядом

велосипедисты на кривых колесах,

рыбак с черной рыбой за спиной…

И опять предо мной садовник.

Что же касается Филонова, отношение к нему Хармса лучше всего выражено в строках его позднейшего стихотворения «Скажу тебе по совести, как делается наша мысль…» (28 июня 1931 года):

Ученые наблюдают из года в год

Пути и влияния циклонов,

До сих пор не смея гадать, будет ли к вечеру дождь.

И я полагаю, что даже Павел Николаевич Филонов

Имеет больше власти над тучами.

Конечно, обэриуты были знакомы c В. В. Лебедевым (1891–1967), в 1910-е годы участвовавшим в авангардном «Союзе молодежи», а в начале 1920-х – в «Объединении новых течений в искусстве»; до 1933 года он был художественным редактором Детского сектора Госиздата, где печатались обэриуты. Но имя «худ. Лебедева», наряду с «худ. Акимовым» и «палеховскими мастерами», стоит в известном списке Хармса из его записных книжек, озаглавленном «Вот что плохо» (<1935>); Лебедева он мог не любить за вторичность его живописи, Акимова – за стилизаторство и излом.

Среди художников – друзей Хармса назовем также художницу по фарфору Рене О’Коннель-Михайловскую (1891–1981), по происхождению – ирландку, парижанку, ученицу, а с 1912 по 1917 год вторую жену Ивана Билибина; в записных книжках Хармса она фигурирует как Frau Réné [Мейлах, 2006; О’Коннель-Михайловская, 1970].

Буквально каждый из обэриутов (кроме Введенского) посвятил по стихотворению всеми любимому Петру Соколову, а Хармс и Заболоцкий даже воспели его в своих стихах[199]. 16 марта 1931 года Хармс отметил в записной книжке: «Сидел у П. И. Соколова, он писал с меня портрет». К тому же времени относится стихотворение Хармса «Короткая молния пролетела над кучей снега»:

Тут же открылось окно

и выглянул Хармс

а Николай Макарович и Соколов

прошли разговаривая о волшебных цветах и числах.

Тут же прошел дух бревна Заболоцкий

читая книгу Сковороды…

……………

а Соколов молчал давно

уйдя вперед фигурой.

А Николай Макарыч хмурый

писал вопросы на бумаге

а Заболоцкий ехал в колымаге…

Если в этом стихотворении рядом упоминаются Соколов, Заболоцкий и «Николай Макарович/Макарыч» Олейников, то «красавец Соколов» присутствует также в вариантах небольшой поэмы Заболоцкого, герой которых носит имя Лодейников (имя персонажа не только навеяно именем Олейникова – обоих поэтов объединял интерес к, условно говоря, «натурфилософии жестокости», столь ярко выразившейся в этой поэме). Высказывалось соображение, что Хню – персонаж индивидуальной мифологии Хармса, героиня двух его стихотворений («Хню» и «Вода и Хню», оба того же 1931 года), навеян висевшей у него картиной Соколова «Лесная дева», но это может относиться и к мифологии хармсоведения. Небольшая поэма «Лесная дева» есть у Хлебникова, но так или иначе, образность и мотивы «Хню» близки к «Лодейникову» Заболоцкого. Вероятно, к Соколову обращены и строки Хармса «милый мой человек по имени Петр» и «отойди от меня Петр, отойди от меня человек по имени Петр, отойди от меня мастер Петр» из позднейшего стихотворения Хармса «Колесо радости жена» (1933).

Оперирование понятиями, относящимися к изобразительному ряду, в высшей степени характерно для Заболоцкого, чья поэзия обнаруживает влияние различных художественных школ, прежде всего любимых им Филонова и Брейгеля, а в поздние годы – русского портрета XVIII века. Стихотворение «Офорт» из «Столбцов» (1927) – своеобразная вариация на тему известной строки А. К. Толстого «Князь Курбский от царского гнева бежал» – как бы «описывает» некий рисунок в духе Шагала. Столь же живописно и изображение бегущего коня с удвоенным числом ног («Движение»), чтó напоминает картины Бурлюка японского цикла, запечатлевающего серию последовательных движений персонажа в пространстве («Жница»). Любопытно, что и в своих теоретических построениях, вошедших в обэриутскую декларацию, Заболоцкий пользуется художественной терминологией, обычно применяемой по отношению к кубистической живописи или к филоновскому аналитизму. Так, он говорит о разбрасывании Введенским предмета – на части, действия – на составные, а о его лирике как о средстве «сдвинуть предмет в поле нового художественного восприятия». В особенности же это относится к его автометаописанию: «Н. Заболоцкий – поэт голых конкретных фигур, придвинутых вплотную к глазам зрителя. Слушать и читать его следует более глазами и пальцами, нежели ушами». Это перекликается с упоминавшимся самоименованием Хармса заумного периода как «чинарь-взиральник», направления же, объединившего его с Введенским, – как «Взирь Зáумь», «Школа Чинарей Взирь Зауми» (таковы титульные названия тетрадей стихов, поданных Хармсом для вступления в Союз поэтов в 1925–1926 годах [Jaccard, Устинов, 1991]).

Ил. 6. Дедикация Малевича Хармсу на его книге «Бог не скинут». РО РНБ, Санкт-Петербург

Связи поэзии Заболоцкого с живописью изучались еще в 1960-е годы В. Альфонсовым [Альфонсов, 1966; 2006], а совсем недавно появилась интересная публикация И. Лощилова с воспроизведением книжечки, содержащей одиннадцать «ксений» – шуточных экспромтов Заболоцкого, посвященных Г. Д. Левитиной и иллюстрированных тем же Петром Соколовым [Соколов, 2013: 138–146].

4

Но важнейшим для обэриутов и в особенности для Хармса было сближение с Малевичем, восходящее к 1926 году. Их отношения продолжались до самой смерти художника, а на его похоронах Хармс прочитал свое стихотворение «На смерть Казимира Малевича», которое было затем возложено на его «супрематический гроб». Обширные материалы об отношениях обэриутов с художником содержатся в изданном нами Собрании сочинений Введенского [Введенский, 1991, 1: 19–22], в том числе в специально тому посвященном «Приложении VI» [Введенский, 1991, 2: 127–134]. Это последнее Приложение, целиком посвященное истории организованного чинарями театра «Радикс», включает, в частности, рассказы участников об обращении к Малевичу с просьбой предоставить им в ГИНХУКе помещение для репетиций коллективной пьесы «Моя мама вся в часах», каковую просьбу Малевич удовлетворил, и различные документы, в частности, поданное Малевичу заявление-коллаж «в супрематическом стиле»[200], а также протокол заседания, на котором оно рассматривалось.

Еще в 1980 году нами была опубликована, а в 1988, затем в 1999 годах воспроизведена дарственная надпись Малевича на подаренной 16 февраля 1927 года Хармсу и сохранившейся в его архиве книге художника «Бог не скинут» [Малевич, 1922]: «Д. И. Хармсу К. Малевич. 18 ф<евраля> 27. Идите и останавливайте прогресс» [Введенский, 1980, 1: XXХ, примеч. 50; Хармс, 1988, 4: 225; 1999: 30], см. ил. 6 (в скобках заметим, что весной 2004 года обэриутским спектаклем с этим названием Театр на Таганке отметил свой сорокалетний юбилей). Тогда дедикация представлялась лишь одним из парадоксов Малевича, и только публикация в новом веке его теоретических сочинений прояснила его глубинное значение. В трактате «Искусство» Малевич пишет:

…благо на земле можно достигнуть лишь при одном условии – это остановить мысль, остановить прогресс, остановить культуру. Только при этих условиях мы преградим дорогу уходящему каждый день от нас будущему, мы остановим появление вождей, собирающихся вести народ в обетованные земли, через прогресс или по обещанию Бога и его указаниям [Малевич, 2001: 255].

В примечании к этому пассажу – части сложного философского, социального и эстетического построения – А. Шатских приводит и приведенную дедикацию Хармсу, и подобную же, но более развернутую, сделанную пятью годами раньше (в апреле 1922 года в Витебске) дарственную надпись Илье Чашнику, художнику, учившемуся у Шагала и немного у Эль Лисицкого, но ставшему одним из наиболее последовательных супрематистов: «Идите и останавливайте культуру. И. Чашнику. Культуре как верблюду трудно перелезть через ушко иголки, ибо она стремится умом, разумом и смыслом пройти в то, что не имеет ни разума ни смысла ни ума. Разумный или умный не войдет в безумного. К. Малевич. Витебск апрель 1922 г.» [Там же, примеч. 57]. Спустя два дня после полученного подарка Хармс пишет посвященное Малевичу стихотворение «Искушение», своего рода «сборный» экфрасис живописи Малевича: героини, напоминающие крестьянок великого художника и наделенные многогранными руками, существуют в перспективе, точнее в нескольких измерениях, в одном из которых, периодически исчезая, они передвигаются в пограничном пространстве между интерьером и улицей.

На протяжении всех этих лет Хармс буквально одержим идеей создания союза, который объединил бы все левые силы искусства в Ленинграде, и он, конечно, не мог недооценивать значения участия Малевича в таком союзе. Не оставляет он мысли об объединении «всех левых сил в искусстве» и после закрытия ГИНХУКа в 1926 году, сигналом к которому явилась напечатанная в «Ленинградской правде» от 10 июня погромная статья автора с «говорящей фамилией» Серый, с не менее красноречивым названием «Монастырь на госснабжении». Несмотря на катастрофические события, Хармс вместе со своими товарищами ведет переговоры с Малевичем, который, согласно его же записи в декабре того же года под заголовком «Беседа с К. С. Малевичем», дает «абсолютное согласие на вступление в нашу организацию». «Протокол» этих переговоров в тех же записных книжках Хармса отличается странной смесью бюрократизма (обсуждение количества членов в каждом из трех разрядов или оснований для членства во втором из них, и одновременно – вопрос о «верховной власти») и игрового начала (в самом начале – обмен абсурдными фразами: «Сколько очков под Зайцем?» – «мы: граммофон плавает некрасиво») [Введенский, 1991, 2: 140].

Год спустя в тех же записных книжках Хармса мы находим «Повестку дня» заседания обэриутов в Доме печати 23 ноября 1927 года, включающую «доклад о текущих делах» (по-видимому, его собственный), первый пункт которого гласит: «1) Выработка принципов, объединяющих поэтов и художников». А в первой же фразе «Манифеста ОБЭРИУ», напечатанного в «Афишах Дома Печати» в январе 1928 года (№ 2) утверждается:

ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства), работающее при Доме Печати, объединяет работников всех видов искусства, принимающих его художественную программу и осуществляющих ее в своем творчестве. ОБЭРИУ делится на 4 секции: литературную, изобразительную, театральную и кино.

Видимо, потому, что группы художников с их непримиримыми противоречиями вовсе не стремились объединяться, пришлось добавить следующую, спасительную, фразу:

Изобразительная секция ведет работу экспериментальным путем, остальные секции демонстрируются на вечерах, постановках и в печати.

Далее говорится, что «в настоящее время ОБЭРИУ ведет работу по организации музыкальной секции» (с этой последней дело обстояло еще хуже, хотя через Я. С. Друскина обэриуты имели связь с хорошо осведомленным М. С. Друскиным, его братом, секретарем Ленинградской ассоциации современной музыки, просуществовавшей, однако, всего два года – с 1926 по 1928). По крайней мере, для спектакля «Моя мама вся в часах» Друскин предложил использовать музыку композиторов французской «Шестерки», а музыку для спектакля «Елизавета Бам» сочинил его соученик по Петершуле – Павел Вульфиус). В списках приглашенных на вечер «Три левых часа» – имена Малевича, Матюшина, Мансурова и Филонова. Наряду с ними и ранее упомянутыми Ермолаевой и Юдиным, списки также включают имена Лебедева, Соколова, Суетина, Стерлигова [Мейлах, 1987: 189].

Наконец, упоминавшийся в начале настоящей статьи проект сборника «Ванна Архимеда» с участием формалистов также включал материалы о живописи (в том числе учеников Малевича из ГИНХУКа) и графике (Филонов и Заболоцкий), а рубрика «Об искусстве» – «западные корреспонденции Малевича», который в то время совершал поездку в Польшу и Германию. Тем временем Малевич пишет К. И. Рождественскому из Варшавы «Дорогой Рождественский, необходимо Вам найти чинарей и сказать им, чтобы они собрали свои стихотворения. Я хочу связать их с польскими поэтами…»[201] А 22 ноября 1932 года, вскоре после возвращении из ссылки, Хармс записывает:

Ил. 7. Даниил Хармс. Каллиграмма стихотворения «Ноты вижу вижу мрак». РО РНБ, Санкт-Петербург

В воскресенье я был утром с Введенским на выставке всех художников[202]. Я там уже второй раз, и по-прежнему нравится мне только Малевич. И так отвратительны круговцы![203]

5

Хармс, Бахтерев и Заболоцкий, который некоторое время учился у Филонова (известен его небольшой карандашный портрет Хармса), были хорошими рисовальщиками (именно Бахтерев был автором «супрематического» коллажа на упоминавшемся заявлении Малевичу). Существует множество рисунков Хармса – от наиболее ранних, сопровождавшихся экфрастическими подписями на немецком языке, выполненными готическим шрифтом, и до позднейших – сегодня они изданы отдельной книгой в сопровождении целого ряда статей [Рисунки Хармса, 2006]. О любопытных опытах совместного или по крайней мере инспирировавшегося Хармсом рисования рассказывает Алиса Порет [Порет, 1980: 357; Ершов, 2006].

Заболоцкий, по восходящим к концу 1920-х годов воспоминаниям М. Синельникова, ему однажды заявил, что «свои стихи следует уважать. Переписывать их красиво», подкрепив свое утверждение демонстрацией нескольких «аккуратно сшитых им тетрадей. Хорошая бумага. Каллиграфический почерк. Все написано не чернилами, а тушью – текст черной, а начальные буквы красной. Это напоминало старинные рукописи» [Синельников, 1984: 106]. Хармс украшал свои рукописи шрифтовыми каллиграммами в традиции футуристов, какие мы находим в их изданиях (например, книги Василия Каменского, Ильязда, Игоря Тереньтева) или на кубистических полотнах Ивана Пуни или Малевича; одна из таких хармсовских каллиграмм – стихотворение «Ноты вижу вижу мрак» (ил. 7, ср. ил. 8) – стояла за стеклом в книжном шкафу, в котором Я. С. Друскин хранил обэриутский архив.

В той же футуристической традиции исполнена печатная афиша вечера ОБЭРИУ «Три левых часа» в Доме печати, состоявшегося 24 января 1928 года (афиша эта, сохранившаяся в семье С. Цимбала, ныне хранится в петербургском Музее Ахматовой, ил. 9). О том, как готовилась афиша, вспоминает участник ОБЭРИУ, поэт Игорь Бахтерев:

Если бы не слаженные действия квартета: 3aбoлоцкий – Xapмc – Paзумовский – Бaхтepeв, печатная афиша, да еще выпущенная двойным тиражом, вообще бы не появилась на рекламных стендах. Вместе с типографщиками мы, к их удивлению, выбирали вышедшие из употребления, однако красивые шрифты, вместе размещали текст, даже вмешивались в дела расклейщиков: по предложению Николая, помещали по две афиши рядом – одна как полагается, другая – перевернутая [Бахтерев, 1984: 93].

Ил. 8. Даниил Хармс. Каллиграмма стихотворения «На сиянии дня месяца июня». РО РНБ, Санкт-Петербург

Ил. 9. Афиша обэриутского спектакля «Три левых часа» в Доме печати 28 января 1928 года (фрагмент). Музей Ахматовой, Санкт-Петербург

В записных книжках Хармса содержится перечень адресатов, которым была отправлена (или, скорее, должна была быть отправлена) афиша: Госиздат, Публичная библиотека, университет, книжные магазины, Филармония, редакции, клубы и издательства, Союз поэтов; Промбанк, Севзапторг, Северсоюз, Губфин (последние – в поисках меценатов?). Сокращенный текст афиши был дважды опубликован в «Красной газете» (вечерний выпуск): № 21 и 23, соответственно 22 и 24 января 1928 года (второй раз в перевернутом виде).

Помимо афиши, был также сделан недошедший до нас – словами того же Бахтерева – «впечатляющий плакат, сделанный по просьбе Заблоцкого художниками ГИНХУКа Верой Ермолаевой и Юдиным». Тот и другая – соратники и ученики Малевича с витебских времен, участники УНОВИСа – «Утвердителей нового искусства»; первая, находясь в Карлаге, была приговорена в 1937 году к расстрелу и, по рассказу художника В. В. Стерлигова, вместе с партией заключенных была погружена «на баржу, плывшую по Аральскому морю, и всех высадили на каком-то песчаном острове» [Авангард, 1989: s. p.]; второй погиб в 1941 году в первом же бою под Ленинградом. Тот и другая были приглашены Хармсом на заседание ОБЭРИУ, намеченное еще на 24 декабря, однако сам плакат, по-видимому, по настоянию Заболоцкого, которому Юдин симпатизировал, был сделан перед самым вечером «Три левых часа». Вот как описывает работу над плакатом в своем дневнике Лев Юдин:

23 января 1928. ‹…› В это воскресенье <20 января. – М. М.> не поехал <в Сосновку. – И. Карасик> из-за плаката Обэриу.

Вот это событие! Впервые моя форма, моя собственная форма, которая была дана не по обязанности, а с любовью – вошла в жизнь и оказалась на высоте.

Очень приятно.

Приятно то, что сделали вещь просто, без мук и выдумывания. Опустили руку в карман, вытащили монетку и заплатили.

Белый снег.

Вчера показывал Бахтереву. ‹…› Куда тебе уловить хоть сотую часть того, что в этих листочках есть.

Того, что из них будет.

‹…› Приятно работать с ВМ <В. М. Ермолаевой. – М. М.>. Она отличный работник. Быстро, спокойно, без шума и драм. Полная противоположность мне.

Мы с ней хорошо сработались и понимаем друг друга с полуслова. ‹…›

Завтра вечер Обэриу.

Жду с нетерпением – пойду с удовольствием – уйду?

В Заболоцкого я влюбляюсь. Приятный малый. Он надежнее всех их.

P. S. Сегодня специально по морозу и ветру бегал смотреть, как выглядит наш плакат.

Оказывается, эти черти еще не выспались его поставить.

Отзыв Терентьева:

– «Культурно и нагло.

То, что надо».

В точку. Но это со стороны зрителя. А делался так же просто и радостно, как и все[204].

Плакат этот был установлен в день спектакля близ Дома печати, помещавшегося в Шуваловском дворце на Фонтанке – на Аничковом мосту, на углу набережной Фонтанки и Невского. «Причина всеобщего внимания к нему объяснялась не изыском шрифта, а блестящей композиционной находкой», – продолжает Бахтерев.

Плакат выглядел небольшой вырезкой из огромного, вернее сказать, исполинского плаката. Естественно, что на такую «вырезку» могли попасть только отдельные буквы-великаны, только обрывки многометровых слов. Они-то и служили фоном для наших афиш, казавшихся крохотными листочками [Бахтерев, 1984: 93].

И. Карасик комментирует, что «подобный прием „невмещающихся слов“ использован в шрифтовом листе Юдина, хранящемся в ГТГ (РС-5764)» и что «Рождественский писал позднее, что плакат Юдина был сделан в „кубистических“ традициях» [Рождественский, 2006: 124]. По поводу же упоминаемого Юдиным несохранившегося «Белого снега» И. Карасик цитирует письмо К. И. Рождественского М. А. Гороховой от 9 августа 1962 года:

Я вспоминаю его плакаты. У него есть книжка – называется, кажется, «Белый снег». Она не издана. Это станковая книжка. Это серия гуашей размером книж<ным>. Там есть листы «Белый снег» или ритм букв на черном фоне – белые буквы даны, кажется, наклонно. Лев увеличил эту страницу до метров 4 и на их фоне наклеил афишу – о спектакле, кажется, Терентьева.

Здесь Рождественский ошибся – видимо, потому что незадолго до вечера «Три левых часа» (в апреле 1927 года) в том же Доме печати Игорь Терентьев осуществил скандальную постановку «Ревизора» с декорациями учеников филоновской школы. Добавим, что на обэриутском вечере использовались знаменитые шкафы из этого спектакля (на одном из них восседал Хармс, читая стихи). Заметим попутно, что не столько, как считается, театр Мейерхольда, сколько именно эта постановка, показанная в Москве в новой редакции в 1928 году, послужила материалом для пародийного описания спектакля «Женитьба» в романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев».

В письме Заболоцкого Юдину от 28 июня 1929 года тот просит его сделать обложку к его «Столбцам» в духе описанного плаката к обэриутскому вечеру, с пояснением: «С виду будто бы ничего особенного, а приглядишься – и открывается совершенно новое дело» [Заболоцкий, 1984: 307]. По воспоминаниям Рождественского, «обложка Юдина была сделана в том же принципе: на белом поле стояло короткое, плотное, как из камня, монолитное слово „Столбцы“» [Рождественский, 2006: 124]. Однако обложка Юдина не была принята издательством, как и проект Ермолаевой, в отличие от юдинского, сохраненный Т. Б. Казанской (Русский музей, РС-12356, см. воспроизведение [Ермолаева, 2008: 91, кат. № 168]): «здесь основной упор был сделан не на шрифт, а на воплощение образа города, который служил бы фоном поэзии Заболоцкого» [Рождественский, 2006: 124]. Об отношении Заболоцкого к проекту Юдина красноречиво свидетельствуют воспоминания того же Рождественского: «Заболоцкий подарил Юдину книгу с надписью: „Да здравствуют Столбцы № 1!“» [Там же], возможно, тем самым обозначая свое – авторское – отношение к обложке изданного сборника, сделанной художником М. А. Кирнарским [Лощилов, Галеев, 2013: 155]. Самому же Рождественскому принадлежит карандашный портрет Введенского конца 1920-х годов, хранящийся в семье художника [Рождественский, 2006: 530].

Наконец, Клементий Минц, кратковременный участник ОБЭРИУ, где он вместе с Александром Разумовским представлял эфемерную киносекцию, говорит в своих воспоминаниях еще об одной акции:

В один из вечеров на Невском проспекте, по соседству с Хармсом, прогуливался и автор этих строк, в ту пору встретивший еще только свою двадцатую весну. Он гулял в качестве живой рекламы. На нем было надето пальто – треугольник из холста на деревянных распорках, исписанного – вдоль и поперек – надписями… Все это привлекало внимание любопытных. Они старались прочесть все, что было написано на рекламном пальто. Я сейчас не помню всего, но кое-что осталось в памяти:

2 × 2 = 5

Обэриуты – новый отряд революционного искусства!

Мы вам не пироги!

Придя в наш театр, забудьте все то, что вы привыкли видеть

во всех театрах!

Поэзия – это не манная каша!

Кино – это десятая муза, а не паразит литературы и живописи!

Мы не паразиты литературы и живописи!

Мы обэриуты, а не писатели-сезонники!

Не поставщики сезонной литературы!

И еще раз на углу пальто, красными буквами: 2 × 2 = 5! [Минц, 2001: 279][205]

Сценическое же оформление поставленной для этого вечера пьесы Хармса «Елизавета Бам» первоначально должен был делать художник Анатолий Каплан, чьи воспоминания об этом были посмертно опубликованы лишь в 1990-м, затем в 2003 году [Сурис, 2003: 120–125], однако осуществил его Бахтерев с помощниками [Мейлах, 1987: 181–183], возможно, лишь продолжив работу, начатую Капланом: академические мэтры, по-видимому, Г. С. Верейский или А. А. Рылов, не рекомендовали молодому художнику участвовать в левом начинании. До этого, в 1926 году, Бахтерев, согласно тем же его воспоминаниям, «делал эскизы будущего оформления» предобэриутского спектакля театра «Радикс» «Моя мама вся в часах» [Бахтерев, 1984: 68]. Что же касается Каплана, то много позже он вспоминал: «позднее, в своей работе художника-графика, я всегда ощущал… „дыхание“ условно-реального искусства моих друзей-обэриутов, в частности, своеобразного поэтического мира стихов Д. Хармса, Н. Заболоцкого, А. Введенского» [Сурис, 2003: 123–124].

* * *

В этой статье мы могли лишь кратко коснуться некоторых аспектов и фактов отношений обэриутов с художниками. Здесь нет возможности специально остановиться ни на сравнении обэриутской поэтики с художественными тенденциями современного им изобразительного искусства, ни, например, – более частный случай – на обэриутских экфразисах (выше упоминались преимущественно стихотворения Хармса и Бахтерева как метаописания живописи Малевича). Заметим только, что и здесь обэриуты имели предшественников в традиции русского футуризма, как, например, Хлебникова с его стихотворением «Татлин, тайновидец лопастей» (1916), восходящим к контррельефам художника.

Библиография

Авангард, остановленный на бегу. Л., 1989.

Альфонсов В. Н. Слова и краски. Очерки из истории творческих связей поэтов и художников. М., 1966; 2‐е изд. СПб., 2006.

Бахтерев И. Когда мы были молодыми: (Невыдуманный рассказ) // Воспоминания о Заболоцком. Изд. 2‐е, доп. М., 1984. С. 57–100.

Введенский А. Полное собрание сочинений. Анн Арбор, 1980–1984. T. 1–2.

Введенский А. Полное собрание произведений: В 2 т. М., 1993.

Гершов С. «Быт у нас был жалкий…» // Новый мир. 2006. № 2. С. 121–122. (Электрон. ресурс, http://www.d-harms.ru/library/vot-kakoy-harms-vzglyad-sovremennikov4.html).

Ермакова Л. М. Слово и музыка // Ермакова Л. М. Речи богов и песни людей: Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики. М., 1995. С. 185–202.

[Ермолаева В.] Вера Ермолаева. Государственный Русский музей: Каталог выставки / Автор ст. А. Н. Заинчковская. СПб., 2008.

[Ермолаева В.] Вера Ермолаева, 1893–1937 / Текст и коммент. А. Н. Заинчковской. М., 2009.

Ершов Г. Хармс и Порет: «Опыт с магдебургскими полушариями» // Рисунки Хармса. СПб., 2006. С. 262–283.

Заболоцкий Н. А. Собр. соч.: В 3 т. М., 1984. Т. 3.

Ичин К. Поэт и художник: книги для детей А. Введенского // Визуализации литературы. Белград, 2012. С. 152–191.

Карасик И. Лев Юдин: разноцветные истории // Русский комикс: [Сб. ст.]. М., 2010. С. 229–248.

Кобринский A. А. Даниил Хармс. М., 2008; [изд. 2-е, испр. и доп.] М., 2009.

Лощилов И., Галеев И. Стихотворение Николая Заболоцкого «Дума» (1926): текст и контексты // Новый мир. 2013. № 6. С. 153–159.

Малевич К. Бог не скинут. Искусство, церковь, фабрика. Витебск, 1922.

Малевич К. Черный квадрат: Трактаты и теоретические сочинения. СПб., 2001.

Мейлах М. «Елизавета Бам» Даниила Хармса: Предыстория, постановка, текст // Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. P. 163–246.

Мейлах М. Б. (Mytho)poesis oberiutiana // Пятые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 36–38.

Мейлах М. Б. Обэриуты и живопись (заметки к теме) // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 44–48.

Мейлах М. Б. «Дверь в поэзию открыта…» // Введенский. 1993. Т. 1. С. 10–39.

Мейлах М. Даниил Хармс: последний петербургский «денди» (заметки к теме) // Хармс-авангард: Материалы международной научной конференции «Даниил Хармс: авангард в действии и в отмирании. К 100-летию со дня рождения поэта». Белград, 2006. С. 7–29. То же // Russian Literature. 2006. Vol. 60. № 3/4. P. 411–439.

Минц К. Обэриуты // Вопросы литературы. 2001. № 1. С. 277–294.

Музыка и ритуал: структура, семантика, специфика: Материалы международной научной конференции. Новосибирск, 2004.

Никольская Т. Л. Орден Заумников // Russian Literature. 1987. Vol. 22. № 1. P. 85–96 (ошибочно под именем С. Сигея).

О’Коннель-Михайловская Р. Художник и человек // Иван Яковлевич Билибин. Л., 1970. С. 149–159.

Петров В. Н. Воспоминания о Хармсе // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 189–199.

Порет А. Воспоминания о Данииле Хармсе // Панорама искусств. М., 1980. Вып. 3. С. 345–359.

[Порет А.] Алиса Порет рассказывает и рисует: Из альбома художника // Панорама искусств. М., 1989. Вып. 12. С. 392–408.

Порет А. Записки; Рисунки; Воспоминания. М., 2012.

[Порет А.] Алиса Ивановна Порет (1902–1984). Живопись, графика, фотоархив, воспоминания. М., 2013.

Рисунки Хармса. СПб., 2006.

[Рождественский К. И.] Константин Рождественский. К 100-летию со дня рождения. М., 2006.

Синельников М. Молодой Заболоцкий // Воспоминания о Заболоцком. Изд. 2‐е, доп. М., 1984. С. 101–120.

[Соколов П. И.] Петр Иванович Соколов (1892–1937). Материалы к биографии, живопись, графика, сценография. М., 2013.

[Сурис Б.] Борис Сурис: [Сб. ст.]. СПб., 2003.

Толмачев Д. Дадаисты в Ленинграде // Жизнь искусства. 1927. 1 ноября. № 44. С. 14.

Тренин В. В., Харджиев Н. И. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970.

Туфанов А. «К зауми»: Фоническая музыка и функции согласных фонем. Пг., 1924.

Туфанов А. Заумный орден // Туфанов А. Ушкуйники. Berkeley, 1991. С. 176–177.

Харджиев Н. И. Маяковский и живопись. М., 1940.

Харджиев Н. И. К истории русского авангарда. The Russian avant-garde / Послесловие Р. Якобсона. Stockholm, [1976].

Харджиев Н. И. Статьи об авангарде: В 2 т. М., 1997.

Харджиев Н. И. От Маяковского до Крученых: Избранные работы о русском футуризме. М., 2006.

Хармс Д. Собрание произведений. Bremen, 1978–1988. Кн. 1–4.

Хармс Д. Дней катыбр: Избранные стихотворения; Поэмы; Драматические произведения. М.; Кайенна, 1999.

Шубинский В. Другая жизнь других обэриутов // Русская жизнь. 2013. 13 февраля. То же: Новая камера хранения. Электрон. ресурс, http://newkamera.de/shubinskij/vsh_o50.html.

Jaccard J. – P., Устинов А. Б. Заумник Даниил Хармс: Начало пути // Wiener Slawistischer Almanach. 1991. Bd. 27. S. 159–228.

5. Формалистическое искусствознание

Василий Кандинский и формальный метод

Джон Э. Боулт

Поиск следов изобразительного формализма в русской культуре не дает значительных результатов, по крайней мере на первый взгляд, и, возможно, кроме Николая Тарабукина, а также, в значительной степени, Николая Пунина, не было других искусствоведов, причастных формализму, подобно Борису Эйхенбауму, Виктору Шкловскому и Юрию Тынянову и, конечно, не существовало ничего подобного «Обществу изучения живописного языка». Более того, исследуя эту малоизвестную область, мы обнаружим, что именно художники, а не критики сыграли важную роль в познании формализма в искусстве, если не в его создании, и в первую очередь это Василий Кандинский.

Увидев картины Кандинского в 1919 году, Пунин заявил: «Я протестую самым решительным образом против искусства Кандинского. ‹…› Все его чувства, его краски одинокие, безродные и напоминают уродов. Нет, нет! Долой Кандинского! Долой его!» [Пунин, 1919: 3]. Как раз в этот период Пунин заинтересовался формальным методом и был непреклонен в своем настойчивом требовании точного, аналитического подхода к художественному творчеству и к его восприятию, и в результате его выводы оказались диаметрально противоположны взглядам Кандинского, для которого было важно субъективное, духовное и оккультное в искусстве. Выступая с лекциями в Москве в 1919 году, Пунин даже заявил: «Мы формальны! Да! Мы гордимся своим формализмом» [Пунин, 1920: 58].

В настоящей статье затрагивается именно эта якобы бинарная оппозиция разума и интуиции, воплощенная в мировоззрениях Пунина и Кандинского, но заодно попытаемся доказать, что все-таки эти полюса имеют общие точки соприкосновения, и что Кандинский, вероятно, гораздо ближе к лагерю формалистов, чем это можно было бы представить. Итак, Кандинский, как наблюдатель и аналитик, а не как художник, занимает центральное место в этой статье.

Немногие из художников русского авангарда могли бы претендовать на звание ученого или «формалиста», несмотря на их высказывания о системе, разуме и науке, в особенности в 1910-х и 1920-х годах, хотя Алексей Ган, Любовь Попова и Николай Тарабукин, в частности, были увлечены возможностью восприятия искусства как точной эстетики. Парадоксально, Кандинский, с его весьма субъективными таблицами цвета-формы, также стремился к определению стандартов для создания и понимания искусства, о чем свидетельствуют исследования, которые он проводил с особой энергией в Инхуке, затем в РАХН, а потом в Баухаузе, и мы вернемся к этому коренному вопросу чуть позже, после обзора состояния художественной критики относительно радикальных направлений в искусстве век назад.

Достаточно сказать, что лишь немногие критики в рядах авангарда, обладая интеллектуальной проницательностью и широкой эстетической терпимостью, признали и оценили быстрый переход от содержания к форме в живописи, например, Александры Экстер, Кандинского, Казимира Малевича и Ольги Розановой, а рядовой зритель видел в их аналитических экспериментах скорее символы культурной деградации, чем основу новой системы художественных идей. Одним из последствий Октябрьской революции стало выдвижение на первый план группы молодых критиков, настаивавших на переоценке художественных ценностей. Признавая прогресс науки и техники, они ощущали себя заодно с минимализмом Малевича, Наума Габо и Владимира Татлина. Пропагандисты нового и революционного эстетического критерия, цвет этого поколения, такие искусствоведы, как Борис Арватов, Николай Чужак, Эрик Голлербах и, прежде всего, Пунин и Тарабукин, заслуживают того, чтобы стоять в одном ряду с их более известными литературными коллегами.

Заявление Пунина в 1919 году о том, что художественная критика должна быть научной, а не литературной, как ранее [Там же: 54], стало вызовом устаревшей практике эмпирического искусствоведения. Его призыв создания «общей формы, на которую современное художественное мировоззрение может опираться» [Там же], отразил его стремление создать точную теоретическую предпосылку для рассмотрения любого произведения искусства, дело, в котором ему помогали, в частности, Осип Брик и Чужак. Главным мотивом, лежащим в основе этого поиска новой эстетики, стало общее понимание того, что многие художественные традиции устарели и, как утверждал Арватов в 1923 году: «Художественная школа умерла вместе с обществом, которое родило его» [Арватов, 1923: 3]. Было отмечено, что дореволюционные школы живописи и скульптуры являлись отражением индивидуальности художника и именно по этой причине теперь чужды современному коллективному обществу. Стало очевидно, что общество, основанное на «тектонике, текстуре, конструкции» [Ган, 1922: 56], нуждается в разумном построении художественной формы и, следовательно, в научной критике искусства. Путем поиска и распространения точных законов научной эстетики искусство станет массовым явлением, понятным всем, и это было прогрессивным шагом, который, кстати, Кандинский тоже приветствовал.

Этот социологический фактор указывает на принципиальное различие между литературными и живописными формалистами. Для сторонников формализма в литературе, особенно для Шкловского и позднего Андрея Белого, разбор литературного произведения на элементы или композиционные приемы был в некотором смысле игрой, которая имела мало общего с идеологическими или материалистическими причинами. Другими словами, поэтическое или прозаическое произведение не рассматривалось как продукт индивидуального творческого процесса и, следовательно, как нечто социально неприемлемое, и хотя литературные формалисты обычно умаляли значимость автора, они делали это по литературным причинам, а не по марксистским или социологическим. Однако художественные критики, особенно Арватов, Чужак и Пунин, поставили под сомнение актуальность личности художника не только для эстетической, но и для социологической ценности произведения искусства. Во всяком случае, в отличие от Пунина и его коллег, внимание литературных формалистов, как правило, сосредоточивалось на классических произведениях литературы или на примитивных литературных формах и лишь изредка обращалось к проблемам современной литературы. Тогда как художественные формалисты обычно изучали работы современных художников (например, Павла Филонова, Кандинского, Михаила Ларионова, Казимира Малевича) и были едины в своих подозрениях о «буржуазности» искусства прошлого, произведения которого, по их мнению, часто были следствием эгоцентрических, обрядовых или коммерческих целей. Произведение искусства, созданное в единственном экземпляре, часто входило во владение одного лица и превращалось в предмет купли-продажи – такие условия являлись чуждыми коренным принципам коммунистической и конструктивистской доктрин. В то же время традиционные представления о самовыражении и частные истолкования препятствовали не только коллективной оценке, но и использованию произведения искусства в массовом производстве. Искусство (единственное число), как утверждалось, было отделено от промышленного дизайна (множественное число), так же как ремесленник традиционно был отделен от студии художника или скульптора. Это разделение стало наиболее очевидным в конце XIX века, когда, несмотря на движение «Arts and Crafts» и утверждение вагнеровского Gesamtkunstwerk, редко пересекались высокое и низкое, элитарное и популярное искусство. Кандинский много писал об этой исторической лакуне.

Возможно, самая большая услуга, которую оказали художники-конструктивисты и критики-формалисты, – это подрыв такого разграничения и, к примеру, выдвижение технического дизайна в область искусства, при котором массово произведенный автомобиль был бы столь же «красивым», как произведение Рембрандта. Арватов, Ган и Тарабукин, в частности, считали, что предыдущие функции произведения искусства являлись чувствительными, интроспективными или по крайней мере нарративными и что новое искусство обязано покинуть студию и выйти на общественное пространство, став практическим, объективным и утилитарным.

Одним из результатов перехода конструктивистов от композиции к конструкции был отказ не только от обычной, повествовательной цели произведения искусства, но и от традиционных средств, которые определяли повествование, включая цвет как ассоциативное средство. Поэтому полное отсутствие или полное присутствие цвета, то есть черно-белое, стало важным компонентом творчества авангарда, тому пример Малевич с его «Черным квадратом», «Черным кругом, и «Черным крестом» или Александр Родченко с его циклом 1918 года «Черное на черном» до его перехода в область черно-белой фотографии. Как Кандинский объяснял в своих теоретических комментариях на тему черного и белого:

Как черное и белое расположены вне цветового круга, так и горизонтали и вертикали занимают особое место среди линий, в центральном положении они неповторимы и поэтому одиноки. Если мы черное и белое рассмотрим с точки зрения температуры, то скорее белое, а не черное, является теплым, а абсолютно черное внутренне будет непременно холодным. Не случайно горизонтальная цветовая шкала проходит от белого цвета к черному[206].

На первый взгляд вопрос о Кандинском и формальном методе, казалось бы, противоречив. Он известен как автор лирических абстракций, импровизаций, «бесформенных» композиций и как художник, который способствовал продвижению духовного в искусстве и интуитивной или субъективной грани произведения искусства, и настаивавал на «содержании» – качестве, которое вызвало едкое опровержение его искусства Пуниным. С другой стороны, Кандинский постоянно занимался тем, что, по его мнению, является основными элементами формы (Die Grundelementen der Form – то есть цвет, плоскость, объем, пространство, звук, время, движение, слово) при любом объективном анализе живописи, литературы, музыки и т. д.[207] Его неоднократные высказывания на эту тему легли в основу того, что он считал «развивающейся наукой об искусстве» («Точка и линия на плоскости») [Кандинский, 2001, 2: 99]. В данном случае он имел в виду, конечно, теорию Kunstwissenschaft, которую он хорошо знал и с которой он ассоциировал работы Генриха Вёльфлина и Вильгельма Воррингера того времени, когда век назад стала развиваться новая теория истории искусства (искусствоведение). К его аналитическому подходу к произведению искусства присоединились другие художники авангарда и, не в последнюю очередь, Давид Бурлюк, Николай Кульбин и Ольга Розанова, каждый из которых разрабатывал искусствоведческие критерии, основанные на формальных «элементах», лишенных истории, морали или идеологии, и все они были знакомы с теоретическими идеями Кандинского и порою пересекались с ними в своих выводах.

Кандинский знал Бурлюка как члена группы «Синий всадник» в Мюнхене и стал его сообщником при составлении сборника «Пощечина общественному вкусу» (1912)[208], в котором Бурлюк опубликовал два своих эссе о свойствах текстуры (фактуры) и кубизма. Они довольно бессистемны в организации и капризны в пунктуации, тем не менее эссе «Кубизм (поверхность – плоскость)» – является одним из самых ранних в России «формальных» анализов живописного движения, и в его выводах есть много общего с мыслями Kандинского о современном искусстве, особенно с его краткими анализами линии, фактуры, плоскости, дисгармонии и т. д.:

Живопись цветное пространство.

Точка, линия и поверхность суть элементы

пространственных форм.

порядок в котором они помещены возникает

из их генетической связи.

простейший элемент пространства есть точка.

след ее – есть линия.

след линии поверхность.

этими 3-мя элементами исчерпываются все

пространственные формы.

след прямой линии есть плоскость

[Бурлюк, 1912: 95].

Мимоходом следует отметить, что второе эссе Бурлюка в «Пощечине» – «Фактура» – также перефразирует слова Kандинского относительно качества текстур – «гладкая, шероховатая, ровная, пластичная» («Точка и линия на плоскости») [Кандинский, 2001, 2: 131].

Кульбин, который прочел иллюстрированную русскую версию фундаментального трактата Кандинского «О духовном в искусстве» на Всероссийском съезде художников в Санкт-Петербурге в декабре 1911 года, может также рассматриваться как пионер «формализации» искусствоведения в России. Опираясь на идеи Кандинского, Кульбин смешивал ссылки на нирвану со структурой «кристалла, цвета и красивого животного» и считал внутреннюю необходимость диктатором формы. Он утверждал, например, что крылья орла действуют не регулярно, но в соответствии со строгими законами, а Кандинский заявил, что «рыбы, обитающие на больших глубинах, лишены глаз» («К вопросу о форме») [Кандинский, 2001, 1: 212]).

Кандинский уделил особое внимание таким идеям, разрабатывая программу изобразительного искусства для РАХН осенью 1921 года. В сотрудничестве с другими рахновцами, изучавшими историю искусства, такими как Александр Габричевский, Алексей Сидоров и Сергей Скрябин, Кандинский управлял так называемым физико-психологическим отделением, где он занимался решением основных вопросов создания и восприятия произведения искусства через форму, пространство, цвет и время и писал статьи об основных элементах искусства. Хотя литературные формалисты, кажется, были далеки от этой деятельности и редко цитировались в литературе РАХН, работа Кандинского и других сотрудников физико-психологического отделения может рассматриваться как надежная платформа, на которой новая русская наука об искусстве родилась и процветала в 1920-х годах (см. подробнее: [Pogodin, 1997]).

Наряду с Пуниным (который выступил с лекцией в РАХН) и Тарабукиным (который был его членом), Кандинский осудил искусствоведение XIX века как разновидность дилетантской литературы или как грубое навязывание личного вкуса (без сомнения, он имел в виду таких критиков, как Виссарион Белинский и Владимир Стасов). Из этого следует, что подход Кандинского к произведению искусства был не исключительно познавательным или спонтанным, как можно подумать, судя по его импровизациям, и что он чувствовал все большее влечение к системным, кодифицированным и даже численным оценкам[209], что стало особенно проявляться во время его работы в РАХН, а затем в Баухаузе в 1920-х и 1930-х годах. Например, его «Тезисы к докладу „План работ секции изобразительных искусств“» (1921), которые он составил для РАХН, содержат сорок пунктов, расположенных по четырем рубрикам.

С другой стороны, Kандинского мало привлекали понятия «живопись как таковая» или «слово как таковое», так как, по его мнению, простое упражнение в пиротехнике привело к украшательству, лишенному содержания: «Без содержания никакое произведение существовать не может», – утверждал он в 1913 году («Живопись как чистое искусство» [Кандинский, 2001, 1: 261]; «фактура не должна действовать как самоцель, она обязана, так же как любой другой элемент (средство), служить композиции (цели)», – продолжал он («Точка и линия на плоскости») [Там же, 2: 134].

Даже беглый взгляд на историю русского авангарда отметит его не случайное внимание к математическим формулам и уравнениям. Как будто вняв интересам Кандинского, Велимир Хлебников разработал сложные теории чисел, Эль Лисицкий ввел ссылки на высшую математику в свои композиции, Малевич назвал одну из своих книжных иллюстраций «Aрифметикой» и вместе с Ксенией Богуславской и Иваном Пуни использовал математические координаты «0.10» для обозначения первого публичного показа супрематизма, а Пунин даже свел художественный процесс до математического уравнения – к нему мы еще вернемся позже.

С учетом таких важных свидетельств есть основание говорить о «формальном методе» Кандинского, даже если его непосредственные контакты с литературными формалистами или его ссылки на формализм, кажется, были минимальными, тем более что он уехал из Москвы в Германию в декабре 1921 года. В то же время, разрабатывая свою теорию искусства, Кандинский признавал и применял такие понятия, как «формальные изыскания», «повторение» (ср. «Повтор»), «фактура», и им были составлены диаграммы и статистические таблицы, приблизительно так, как это делали литературные формалисты.

Если Кандинский, по-видимому, поддерживал символистские выводы Белого о пирамидальном строении искусства, в соответствии с которым музыка находится на вершине (как наиболее абстрактное и экономичное искусство), а архитектура в основании (как наиболее материальное искусство), он также обладал особым интересом к литературе. Одаренный писатель в области экспериментальной художественной прозы (см. его рассказы в «Пощечине общественному вкусу»), плодотворный теоретик, комментатор и любитель писать письма, Кандинский обладал разнообразными талантами и мог облачиться в одежды художника, поэта и композитора, стать зрителем или читателем в любой момент.

В своих трактатах о точке («О точке», 1919 и 1926), например, Kандинский даже утверждал, что точка в конце предложения должна читаться, в то время как точка или точки, расположенные произвольно в середине страницы или холста, становятся оптической проблемой, которая, следовательно, требует зрителя (как в случае с его собственными картинами) [Там же, 2: 12]. Точка, таким образом, – «высшая и единственная связь молчания и слова» [Там же, 2: 106], взаимодействующее напряжение между автором и читателем, – наиболее важна для Кандинского, даже если, в конечном счете, он считал канонический литературный текст тяжеловесным и вводящим в заблуждение, предпочитая заумь Розановой и Варвары Степановой прозе романистов XIX века, и даже если он признавал, что «вопрос возможностей и границ абстрактной поэзии очень сложен» [Там же, 2: 105]. В своем анализе точки он ссылался на ее первоочередное значение в трех вариантах:

Сегодня я иду в кино.

Сегодня я иду. В кино

Сегодня я. Иду в кино

Ясно, что во втором предложении еще можно перемещение точки воспринимать как целесообразное подчеркивание цели. ‹…›

В третьем предложении чистая форма алогична по отношению к смыслу происходящего… [Там же, 2: 108].

Приведем веские доказательства, свидетельствующие о близости Кандинского к формалистам, и попытаемся развеять сомнения Пунина, хотя бы и ретроспективно. К счастью, в своих текстах Кандинский искренне и ясно представлял и определял искусство как точный процесс, и мы можем найти доказательства этому, в частности, в его статьях «К вопросу о форме» и «Tочка и линия на плоскости». Правда, хотя Кандинский потратил много времени и сил на разработку того, что он считал основными элементами формы, оценивая произведение искусства, он редко применял на практике свои или любые другие формальные критерии. Даже его отзывы, например, о Пауле Клее и Франце Марке касались больше его дружбы с ними и их образа жизни, чем живописно-эстетического анализа их работ. Вместе с тем Кандинский постоянно пытался выявить универсальные законы художественного творчества, чему его большие статьи о точке – сильные свидетельства. Для Кандинского точка была всем, строительным блоком не только изобразительного искусства, но и танца, в котором он видел движение тела в виде последовательности точек и музыки (нотные такты и станы) и который описывал как поступательное движение точек. В свою очередь, из точки выходила линия, передавая энергию статичному предмету: «Она – след движyщейся точки. ‹…› Здесь совершается прыжок из статического состoяния в динамическое» («Точка и линия на плоскости») [Там же, 2: 135].

Как бы то ни было, есть достаточно оснований для того, чтобы связать Кандинского с формальными критиками, несмотря на его утверждение, что «художественная критика – страшнейший враг искусства» («К вопросу о форме») [Там же, 1: 224]. Он знал, что искусство начала XX века претерпевает фундаментальные изменения в его познании и восприятии, и, как отец абстрактной живописи (а также как современник передвижников), признавал, что традиционной функции повествования, то есть роли живописи как метафорического окна на пейзаж (физический или психологический), теперь противостоит неповествовательная, беспредметная среда, то есть абстрактная живопись или то, что он назвал «чистой» или «абсолютной» живописью («Кельнская лекция», 1914) [Там же, 1: 318], которая опирается на искусное управление приемами (формой, цветом, весом, ритмом, фактурой, даже температурой) для успешной передачи внутреннего или духовного измерения, тайного видения художника или содержания. Важно помнить однако, что Кандинский не полностью отверг нарратив XIX столетия, так как он считал свое собственное время временем Великой Абстракции и Великого Реализма («К вопросу о форме») [Там же, 1: 217–218], которые указали верный путь к одной и той же цели. Призывая художников «заменить предметное конструктивным» («Живопись как чистое искусство») [Там же, 1: 266], Кандинский имел в виду Позитивистское произведение искусства, которое отражало и утверждало мир внешних явлений и конкретных предметов.

Действительно, то, что беспокоило Кандинского и русских формалистов в целом, – это было не содержание или фабула живописи или романа как таковых, а, скорее, цель или целесообразность, то есть «полезность» того или иного произведения искусства. Даже если Пунин, как Кандинский, считал предыдущих критиков пространственных искусств литераторами-неудачниками, все-таки он тоже признавал «содержание». Возможно, Кандинский не заходил так далеко, чтобы отделить произведение от временного и территориального контекстов (как, возможно, мог бы сделать Тынянов) или полностью игнорировать замысел художника, но он согласился, что цель, полезность и выгода не имеют значения для подлинного содержания и что произведение искусства независимо. По словам Кандинского, «внешняя целесообразность и практическое значение… закрыли плотной завесой внутреннюю сущность» («О точке», 1919) [Там же, 2: 10].

Другими словами, если для Кандинского содержание было синтагматическим и неизменным оправданием произведения искусства (его «необходимостью»), формальные элементы все же могут быть проанализированы, определены и систематизированы в соответствии с четкими таблицами их постоянных свойств. Началом и концом была точка, звуковое качество тишины, горизонтальная линия была холодная, вертикальные линии теплые, линии создали плоскости и т. д. В общем, «картина есть явление, воздействующее на зрителя внутренним содержанием через сумму внешних выражений – форму» («Тезисы к докладу „Основные элементы живописи“», 1921) [Там же, 2: 75].

Так же как литературные формалисты, Кандинский выступал за включение позитивных наук в арсенал культурной критики и часто обращался к научным фактам для подтверждения своих выводов. В своем трактате о точке, например, он упомянул кристаллографию, отслеживая точки (возможно, сегодня мы бы назвали их фракталы) в созвездии Геракла и в образовании нитратов. Кандинский признавал также параллели между ботаникой и танцем не только в органических и вечных движениях, присущих обеим дисциплинам, но и в понятиях веса, опоры и освобождения.

Kандинский похвалил попытки художников овладеть эмпирическим знанием инженера-строителя, которое касалось веса, сопротивления и артикуляции[210], и применить – или злоупотребить – его к живописи, и создать некоторые из своих импровизаций в соответствии с распределением веса, равновесия и дисбаланса. Последний, дисбаланс или синкопы, представляет особый интерес, так как он относится к другой биологической аналогии Кандинского, то есть к тому, что он назвал «скачкообразным развитием искусства»[211], в результате чего прямые дарвиновские линии эволюции внезапно прерываются скачкообразными изменениями, такими как появление урода или деформация. Иногда Кандинский распространял эту аналогию на свои абстрактные картины, вставляя гротескное красное пятно или смелую черную диагональ в то, что в ином случае казалось бы логическим живописным развитием.

Все это сказано, чтобы показать, что, по-видимому, Кандинский сочувствовал формальному методу, особенно его отказу от целесообразности и сравнительному применению научных данных. Однако, если по Эйхенбауму, Шкловскому и Тынянову произведение искусства является лишь обособленной и самодостаточной игрой приемов, для Кандинского это было «материализацией духовных ценностей»[212] – определение, которое, как это ни парадоксально, возвращает нас к формальной методологии.

Кандинский интересовался научным анализом с самого начала разработки им темы «духовного в искусстве», со времени написания новаторской лекции «О Духовном в искусстве», прочитанной в Санкт-Петербурге в декабре 1911 года. Даже его повторяющаяся тема – трезвучие и три геометрических элемента: треугольник, квадрат и круг – указывала на связи с точными науками. Кандинский считал себя не только художественным творцом с помощью вдохновения и интуиции, но и химиком при содействии статистического знания и расчета, даже если творец и химик могут столкнуться с «неизвестным законом, неясное лицо которого вызывает замешательство» («Точка и линия на плоскости») [Там же, 2: 152].

На протяжении всего своего творчества Кандинский утверждал, что форма без содержания невозможна, что внешнее (форма) выражает внутреннее (содержание) и что «рассуждая абстрактно: в принципе нет вопроса формы» («К вопросу о форме») [Там же, 1: 223]. Другими словами, критик может разобрать произведение искусства на его составные части (фактуру, цвет, звук и т. д.), оценить их и ссылаться на их неизменную структуру, когда это необходимо, имея в виду, однако, что содержание (Духовное) никогда не может быть определено или описано. Следовательно, содержание есть тот «другой», «неизвестный закон» или неразрешенная септима в общей октаве – основной фактор, определяющий произведение искусства, которое, в соответствии с Кандинским, должно передавать «чувство парения» зрителю – верный признак художественного достижения («Точка и линия на плоскости») [Там же, 2: 218].

Естественно, в музыке неразрешенную септиму, например, в ноте b в гамме c, хочется решить в возвращении к с и, конечно же, большинство традиционных композиторов признают это, удовлетворяя и успокаивая своих слушателей. Современные композиторы, однако, все чаще стали оставлять септиму неразрешенной, и, наряду с синкопами, параллельными квинтами, интенсивным хроматизмом и диссонансом, использовать ее в качестве основного оружия в своем арсенале звуков (например, Шёнберг). Как и живопись Кандинского для Шёнберга, музыка Шёнберга, в частности, казалось бы, имела крайне важное значение для Кандинского (он перевел отрывок из фундаментального сочинения Шёнберга «Параллели в октавах и квинтах» и вступил в оживленную переписку с этим практиком пятитональной гаммы). Для Шёнберга, как и для Кандинского, сочинение часто основывалось на притяжении к неразрешенной септиме, к тому «X», который Малевич, кстати, также называл «добавочным элементом»[213].

Атеисты и рационалисты по склонности, литературные формалисты игнорировали «духовное» (ни один из них, кажется, не дал оценки живописи Кандинского) так же, как они игнорировали «романтику» повествования (были ли Эйхенбаум или Борис Томашевский когда-либо тронуты самоубийством Анны?). В то же время можно было бы утверждать, что, уходя от эмоционального ответа на рассказ, литературные формалисты фактически «отчуждали» его и мистифицировали повествование, превращая его в загадочную, если не мистическую материю, как Кандинский в «духовную». Последователи футуризма и сыновья Октябрьской революции, Эйхенбаум и его коллеги не соглашались со взглядами символистов, в том числе Кандинского, и им не трудно было избегать таких насыщенных терминов, как «духовное» и «божественное», и все же их буйное отчуждение от фабулы близко к заявлению Кандинского о духовной и внутренней необходимости.

Однако обратное утверждение также применимо: понимание Кандинским внутреннего содержания как «X» или как необъяснимого качества (в отличие от его внешней, понятной формы) также может рассматриваться как формальный элемент или прием. Такой подход к Кандинскому сближал бы его с Пуниным, поборником формального метода в искусствоведении и критиком творчества Кандинского. Имеется в виду знаменитое художественное уравнение Пунина, а именно:

S (Pi + Pii + Piii +… Pπ) Y = T,

где S равно сумме принципов (P), Y равно интуиции и T равно художественному творчеству [Пунин, 1920: 98]. Рассуждая в контексте, что значительно, паровых машин, Пунин вывел формулу путем открытия принципа главной мотивации, которая лежит в основе каждого изобретения, например для парового двигателя принцип или мотивация состоит в том, что вода нагревается до температуры кипения, пар собирают и его давление прилагают к поршню. Пунин продолжал утверждать, что единственный способ, благодаря которому художник может создать новую художественную ценность (оригинальное произведение искусства), – применить его интуицию не к системе (или конструкции) уже известной, а к механическим, техническим и эстетическим принципам, которые лежат в основе любого изобретения. Даже если Кандинский называл формулы «креслами», то есть местами бездействия, он, кажется, имел в виду то же самое взаимодействие, утверждая, что «анализ художественных элементов есть мост к внутренней пульсации произведения» («Точка и линия на плоскости») [Там же, 2: 111–112, 101].

В свете вышеизложенного уравнения X (или внутренняя пульсация) Кандинского можно считать еще одним ингредиентом или элементом, предсказуемым и узнаваемым именно как еще одно качество или прием произведения искусства. Хотя Пунин называет его интуицией (Y), а не «духовным», это не изменяет основного значения уравнения Пунина, так же как переименование Кандинским Y на «духовное» не меняет его определения произведения искусства[214]. Используя аналогию Кандинского, можно сказать, что и он, и Пунин были поварами, которые искали необходимые ингредиенты в одной и той же кладовой («К вопросу о форме», 1912) [Там же, 1: 210].

Итак, после проверки всего этого сложного оружия, можем ли мы назвать Кандинского формалистом? Наверное, нет – и в основном потому, что Кандинский не развил систему ценностей, то есть, хотя он и вывел четкие и ясные определения, которые могли войти в терминологический словарь или в педагогическую программу[215], он редко применял их как критическую систему. На самом деле, несмотря на его интерес к изучению искусства, сам он редко выступал как искусствовед (за исключением его обзоров для журналов «Мир искусства» и «Аполлон»). Он выражал свои пристрастия (Левитан, Матисс, Скрябин, Вагнер и др.) с сильной убежденностью и самоуверенностью, но редко объяснял, почему конкретная работа является «хорошей» или «плохой». В итоге, как он утверждал в своей «Автохарактеристике» 1919 года, «теории Кандинского основываются на принципе „внутренней необходимости“. ‹…› Его анализ линейной и колористической формы основывается на психическом эффекте, который производится личностью. Однако он отвергает… попытки чисто формального решения» («Selbstcharakteristik», 1919) [Там же, 2: 20]. Таким образом, перефразируя Пунина, мы можем закончить предположением, что Кандинский, будучи формальным, не был формалистом и что в конце концов его формула скомпрометировала и перевернула формулу его оппонента:

S Y (Pi + Pii + Piii +… Pπ) = T,

где Y, интуиция, теперь обладает первенством над принципами и содержание побеждает форму.

Библиография

Арватов Б. Искусство и классы. М., 1923.

Бурлюк Д. Кубизм (Поверхность – плоскость) // Бурлюк Д. и др. Пощечина общественному вкусу. М., [1912]. С. 95–101.

Ган А. Конструктивизм. Тверь, 1922.

Кандинский В. В. Избранные труды по истории искусства. М., 2001. Т. 1–2.

Пунин Н. О книгах // Искусство коммуны. Пг., 1919. 2 февр. № 9. С. 3.

Пунин Н. Н. Первый цикл лекций, читанных на краткосрочных курсах для учителей рисования. Современное искусство. Пг., 1920.

Andersen T. Malevich. Amsterdam: Stedelijk Musuem, 1970.

Pogodin F. Towards a New Science of Art // Experiment/Экперимент. Los Angeles, 1997. № 3. P. 40–49.

Формальный метод в искусствознании и междисциплинарные границы

(Генрих Вёльфлин – Йозеф Стржиговский – Федор Шмит)

Марина Дмитриева

В статье «Теория „формального метода“» Борис Эйхенбаум писал, что метод возник благодаря отрыву как от «эстетики сверху», так и от всех «готовых или считающих себя такими общих теорий». У истоков такого понимания стояла, по представлению Эйхенбаума, немецкая школа искусствознания, «которая не только заняла центральное место среди всех теоретических дисциплин, но и стала влиять на другие дисциплины» [Эйхенбаум, 1987: 377]. Говоря так, Эйхенбаум называет прежде всего Вёльфлина с его книгой «Основные понятия истории искусств. Проблема эволюции стиля в новом искусстве» [Wöllflin, 1915][216]. Эту книгу он изучал еще в 1919 году и размышлял о том, как разработать основные категории искусств применительно к литературоведению, см. [Дмитриев, Левченко, 2001].

Формальный метод Вёльфлина

Самая влиятельная книга швейцарского историка искусств Генриха Вёльфлина (1964–1945), вышедшая первым изданием в разгар Первой мировой войны, была результатом его лекций в Берлинском и Мюнхенском университетах. Она выросла из метода параллельной проекции диапозитивов, которую он одним из первых начал использовать в преподавании. Опираясь на сравнительный анализ, Вёльфлин разработал тезис о дихотомии классического и барочного типа формообразования. Его материал – европейское искусство от Ренессанса до рубежа XVIII и XIX столетий.

Основной постулат Вёльфлина, возникший под воздействием психологии и теории восприятия, сводился к тому, что созерцание не есть неизменное зеркало, оно имеет свою внутреннюю историю. Каждый художник, по его определению, находит свои «оптические возможности». Стиль имеет двойную основу. С одной стороны, это темперамент художника, школа, страна, раса[217]. С другой же – имманентное развитие изобразительных оптических приемов, или форм. Это не зависит от имитации предмета изображения. Для сравнительного анализа Вёльфлин разработал пять пар понятий: развитие идет от линейного к живописному, от плоскостного к глубинному, от замкнутой к открытой форме, от множественного к единству, от абсолютной к относительной ясности предметной среды. Хотя в каждую эпоху определенное видение преобладает, но оно никак не может быть единичным. Существует множественность оптических возможностей, а в старой форме уже содержится новая, подобно тому как «около увядающих листьев уже есть новая завязь» [Вёльфлин, 2004: 400].

Помимо структурного подхода, важным для русских формалистов должно было быть наблюдение, что «в истории изобразительного искусства действие картины на картину, в качестве фактора стиля, гораздо значительнее, чем результаты непосредственного наблюдения природы» [Там же: 391–392].

Параллельно с Вёльфлином, и тоже с ориентацией на современную психологию, историк искусства и специалист по истории и теории охраны памятников Алоис Ригль, создавал в Вене свою систему анализа изобразительного искусства на основе парных моделей: оптическое – гаптическое, близкое – далекое, органическое – кристаллическое. Подобно Вёльфлину, Ригль выдвинул тезис об имманентном развитии искусств, в основе которого лежит «художественная воля» (Kunstwollen). Анахронизм и антиципация, элементы случайности, пересечения и параллельное существование различных моделей обогащают его теоретический подход по сравнению с вёльфлиновским. Кроме того, Ригль интересовался не только «высоким» искусством, но и массовой художественной продукцией [Riegl, 1893; 1901].

Книга Генриха Вёльфлина в свое время вызвала критику в научном сообществе как не учитывающая исторический контекст и культурологический аспект истории искусств, что, однако, не помешало ее исключительной популярности. Абстрагирование от исторической реальности было вызвано, как считал Мартин Варнке, принципиальным нежеланием вовлекаться в политику, впадать в патриотический угар, которым была охвачена Германия в начале войны [Warnke, 1989]. Тем не менее ни тогда, ни позже Вёльфлин не избежал рассуждений о национальном глазе и духе, хотя и подчеркивал, что общечеловеческое сильнее различий. Уже находясь в Цюрихе, куда он переехал из Мюнхена в 1924 году, Вёльфлин написал свою книгу «Искусство Италии и германское чувство формы» [Wölfflin, 1931], где он в духе времени анализировал национальные «константы» формообразования.

Ил. 1

Ил. 2

Представляется, что, помимо Эйхенбаума, вряд ли многие русские формалисты могли опираться на саму книгу Вёльфлина, скорее на множество ссылок на нее. Иначе они не ссылались бы на нее как на «историю искусства без имен»: книги Вёльфлина как раз строятся на анализе конкретных произведений искусства отдельных выдающихся мастеров. Сам Вёльфлин пытался дистанцироваться от штампа «формалист». В отличие от русских формалистов, которые неоднократно подчеркивали свою «уличность» и связь своего подхода с современностью, прежде всего с футуризмом, он не претендовал на распространение анализа за границы университетского курса классического искусства Запада. К тому же Вёльфлин ограничивался областью визуальности – живописью, рисунком и архитектурой внутри истории искусств. Современное искусство никак не входило в систему его рассмотрения, хотя в рассуждениях о живописном способе видения, несомненно, отражается интерес к импрессионизму.

Федор Шмит и Вёльфлин

В России непосредственное развитие формальный метод Вёльфлина получил в трудах историка искусства – Федора Ивановича Шмита (1877–1937). Когда в 1924 году византинист и теоретик искусства Федор Шмит стал, по рекомендации В. П. Зубова и при посредничестве Луначарского [Сыченкова, 2013: 810], директором «твердыни формализма», Государственного института истории искусств, он и сам имел прочную репутацию формалиста.

Книга «Искусство. Его психология, его стилистика, его эволюция» [Шмит, 1919] была издана в Харькове и возвестила о рождении украинского искусствознания. Как и книга Вёльфлина, она выросла из лекций перед студентами и широкой публикой. Часть жизни Шмит провел за границей – в Германии, в Риме и в Константинополе в качестве сотрудника Российского археологического университета. Опыт путешествий помог усвоить «демократические идеалы Запада» [Сыченкова, 2013: 806]. Следы изучения Вёльфлина очень заметны у Шмита в концепции циклического развития искусств, филогенеза художественного творчества, в его описании неравномерности развития народов и поколений (теории диапазона и перемещения центра). По Шмиту, в искусстве есть шесть «художественно-пластических» опорных точек, представленных им в виде шестиугольника [Шмит, 1925] (см. ил. 1, 2). Это – ритм, форма, концепция, движение, пространство и свет. Эти точки проходят через циклически повторяющиеся фазы: ирреализм, идеализм, натурализм, реализм, иллюзионизм, импрессионизм. Причем каждый из циклов преимущественно решает одну проблему: ирреализм – проблему ритма, идеализм – проблему формы, и т. д. Когда цикл закончен, он начинается снова – но не по кругу, а по спирали, то есть на новом витке. Эта схема предназначалась для всех искусств, хотя ориентировался ее автор прежде всего на изобразительное и народно-декоративное искусство, а также на архитектуру.

Федор Шмит известен был прежде всего как византинист, автор монографии о церкви монастыря Спасителя в Хоре (или Карие Джами), но интересы его выходили далеко за границы дисциплины. Он исследовал теорию и практику музейного дела, исламский Восток, психологию детского творчества, теорию визуальной пропаганды, фотографию и гендерную проблематику (роль женщины в Византии и на Востоке). Вернувшись в Россию из-за границы во время Первой мировой войны, он создал кафедру истории искусства в Харьковском университете, изучал Софийский собор в Киеве и занимался охраной его памятников в Киеве [Шмит, 1919]. Работая на Украине, Шмит изучал украинский язык, хотя, как известно по переписке с Н. Я. Марром, не разделял националистические устремления многих своих коллег:

Тут есть много людей, искренне верящих в возможность и необходимость самостоятельной украинской не только народности, но и национальной культуры. Я не судья украинцам. Сам я не украинец, чувствовать то, что они чувствуют, не умею, потому что судьба сделала меня космополитом, а не националистом. Но теоретически я не вижу оснований, почему украинцам не иметь право на то же, что и чехам, сербам и др. [Сыченкова, 2013: 808].

Последние годы активной работы, после увольнения из ГИИИ и перед арестом по обвинению в поддержке украинского сепаратизма в целях присоединения Украины к Германии, Шмит проработал в Академии истории материальной культуры под руководством Н. Я. Марра, где внес важный вклад в изучение византийских памятников Крыма – в частности, города Эски-Кермен.

Главными оппонентами Шмита, впрочем, как и Вёльфлина, были приверженцы социологического метода. Годы директорства Шмита и пришлись на полемику и борьбу с социологами, из которой Шмит не смог выйти победителем. Его работа о социологии искусства была подвергнута разрушительной критике. Пытаясь лавировать в попытках спасти институт, Шмит считал, что нужно «не противопоставлять, а сопоставлять формальный и социологический методы в одном искусствоведческом методе, направляя к социальным целям формально-стилистический анализ» [Кумпан, 2011: 365].

В желании объединить подходы Шмит преследовал не только тактические цели. Он стремился расширить границы отдельных дисциплин – истории искусства, этнографии, археологии и даже зоологии. В отличие от Вёльфлина, в его искусствоведческих работах и в самом деле нет имен, как нет и ссылок на источники, что он объяснял спешкой и сложными условиями работы. Речь в его трудах идет исключительно об имманентном развитии форм. Он принципиально отказался от разделения на «высокое» и «массовое» искусство, на профессиональное и любительское творчество. Как и литературоведы, Шмит интересовался теорией пропаганды и формами массовых действий, изучал психологию влияния искусства на массы в целях их воспитания.

Если в структурном подходе к истории искусства влияние Вёльфлина на Шмита неоспоримо, то широта научных интересов и анонимизация художественного процесса, равно как интерес к древним культурам Востока и ранневизантийского времени были связаны с влиянием другого историка искусства, в свое время обладавшего даже большей известностью, чем Вёльфлин. Это Йозеф Стржиговский.

В журнале «Печать и революция» Алексей Федоров-Давыдов называет его самым выдающимся искусствоведом Запада, хотя и «формалистом, увлекающимся абстрактными теориями». Статья Стржиговского «Обществоведение и пространственные искусства» была написана специально для журнала «Печать и революция». Среди прочего, Федоров-Давыдов называет Шмита «прямым учеником Стржиговского», см. [Стржиговский, 1928: 77–80].

Йозеф Стржиговский и Россия

В истории немецкоязычного искусствознания нет фигуры более противоречивой, чем Йозеф Стржиговский (1862–1941). Сын фабриканта тканей из польско-австрийского города Бьяла, он стал не капиталистом, а историком искусства[218]. Его книга «Восток или Рим?» [Strzygowski, 1901], где он настаивал на восточном происхождении эллинистического и раннехристианского искусства, вызвала бурю среди коллег и была в кругу византинистов не менее знаменитой, чем «Основные понятия» Вёльфлина. Его назначение директором так называемого Первого института истории искусств в Вене привело к расколу кафедры и возникновению Второго института во главе с Максом Дворжаком. Представители этого второго института считали себя Первым и просто не причисляли Стржиговского к кругу Венской школы искусствознания. Во многом вдохновляясь опытом сравнительного языкознания, он разработал метод сравнительного изучения искусства разных стран и даже континентов, опираясь исключительно на их формы и определяя пути их глобального трансферта. Полемика с Риглем велась вокруг общего предмета исследований (поздней Античности), но разными методами и разной стратегией организации научной деятельности [Olin, 2000; Vasold, 2008].

Стржиговский был харизматическим лектором, привлекавшим своими эффектными теориями широкую публику. Его ученики в Финляндии, США и даже Индии распространяли идеи своего учителя и развивали искусствознание как науку. Стржиговский обращал внимание на неевропейские культуры – переднеазиатский Восток и особенно Кавказ, изучал искусство кочевых народов, включал народное и декоративно-прикладное искусство, а также фотографию в поле своего рассмотрения. Он не интересовался произведениями искусства как творениями личности, а только как артефактами. Это было в большей степени, чем у Вёльфлина, искусство без имен.

Вполне в духе влиятельного направления в искусствознании 1920–1930-х годов, называемого художественной географией, активно использовавшегося нацистской идеологией [Dmitrieva, 2004; DaCosta Kaufmann, 2004], Стржиговский разработал теорию географических поясов. По его представлению, средиземноморский пояс, определивший европейский культурный круг, является вредоносным и пассивным, создающим «властное искусство» (Machtkunst) [Strzygowski, 1941]. «Антигуманизм» Стржиговского вызывал резкий отпор со стороны коллег из Второго института, занимавшихся классическим искусством Запада. Подлинный носитель культуры, по Стржиговскому, – северный пояс, охватывающий нордические народы и имеющий арийские истоки из Азии. Поэтому он особенно интересовался бродячими формами, вроде звериного стиля, народным искусством Скандинавии, а также Восточной Европы, сохранившим, как он полагал, исконное «арийское» начало. Классическая история искусств, по мнению Стржиговского, оказалась непригодной для анализа доисторического и внеевропейского искусства и должна быть заменена новой наукой об искусстве, использующей методы других дисциплин – языкознания, археологии, этнологии [Strzygowski, 1923; 1938].

Ключевые моменты в теориях Стржиговского – мифологизация Севера, геополитический мистицизм и воинственный детерминизм. Последняя опорная точка теорий Стржиговского часто игнорируется его сторонниками. Его глобальная карта мирового искусства – карта завоевания Александра Македонского, но повернутого назад: из Азии в Европу. Не Греция колыбель человечества, а арийское начало, якобы идущее из глубин Азии. Памятники служили для него носителями расовых, этнических формальных импульсов. В этом его позиция отличается от критического формализма Венской школы, более тонко определяющего понятия национального и этнического. По мнению византиниста Вейцмана, он «превратил искусство в политику» [Weitzmann, 1994: 39–40]. Спорность идей Стржиговского усиливалась его антисемитизмом. Евреи («вечный жид», «Агасфер») для него – воплощение властного средиземноморского зла, «осквернившего» античную культуру. Это не мешало ему поддерживать аспирантов еврейского происхождения и стимулировать их к изучению еврейского искусства. Его радикальные теории арийского происхождения культуры показались странными даже нацистам. В результате его не приняли в партию, и он вынужден был уйти с кафедры. Последний период жизни он провел на острове Раб в Хорватии, где занимался творчеством скульптора Ивана Мештровича и, в частности, доказывал, что хорваты в своем качестве носителей архаичных форм – это армяне Средиземноморья.

По мнению одних исследователей, Стржиговский – манипулятор и выскочка, занимавший позицию «ученика реального училища против выпускников гимназий, варвара против гуманистов». Его глобализм происходит из универсализма и колониального империализма XIX века. Выход Стржиговского за дисциплинарные границы обнаруживает его дилетантизм [Eberlein, 2010: 93; Wood, 2004] – ведь артефакты не функционируют как язык, у них нет грамматики и синтаксиса, их невозможно рассматривать как систему в отрыве от контекста. Другие считают его предвестником культурной антропологии, расширившим границы искусствоведения, а также первым, кто выступил против европоцентризма гуманистической науки [Marchand, 1994]. Выставка, проходившая в 2013 году в музее Боде в Берлине, показала, какой вклад он внес, благодаря своему знаточескому глазу и тяге к путешествиям в экзотические страны, в создание коллекции византийского и позднеэллинистического искусства [Ausstellung, 2012].

Особый интерес Стржиговского к России был вызван той ролью, которую эта страна играла в его системе координат. Это была Россия Евразии, а не Европы. Недаром у него были крепкие связи с евразийским движением, да и его представители интересовались теориями Стржиговского. «Европеизацию» России после окончания монгольского завоевания он считал началом упадка, гротескного соединения Запада и Востока и пагубной ориентации на Европу.

В книге «Изобразительное искусство Востока», написанной во время Первой мировой войны, он описывал свою версию воссоздания «планетарного искусства Евразии» с помощью немецкой геополитики [Strzygowski, 1916: 26]. Позже он возлагал подобные надежды на советский империализм: «В области искусствознания необходимо рассматривать Восточную Европу вместе с Северной Азией. Это должно быть задачей культурной политики Советского Союза» [Strzygowski, 1929: 223]. Он внимательно и благосклонно следил за поворотом советской культурной политики в конце 1920-х годов к идеологическому монизму и репрессиям.

Главный ориентир Стржиговского в дореволюционной России – это археологическая комиссия в Петербурге [Императорская археологическая комиссия, 2009]. Он следил за публикациями комиссии, цитировал труды по византинистике, античному искусству южнорусских областей, искусству кочевых народов. С трудами Никодима Кондакова он познакомился еще будучи в Риме и, возможно, видел его за год до смерти в Праге, где посещал «Seminarium Kondakovianum». Но главным контактом Стржиговского в России был Николай Марр, с которым они встречались в Петербурге весной 1914 года. Марр, руководивший по заданию Комиссии раскопками в древней армянской столице Ани, дал Стржиговскому разрешение пользоваться своими материалами. В сентябре 1913 года Стржиговский вывез своих венских студентов в российскую Армению. В результате этой поездки и на основе материалов армянского архитектора Тороса Тораманяна был издан объемистый двухтомник «Строительное искусство армян и Европа» [Strzygowski, 1918]. В этой книге, вобравшей огромный материал, были впервые представлены в связном виде исследовательский метод и концепция Стржиговского. Согласно этой концепции, развитие европейской средневековой архитектуры было вызвано борьбой двух начал: форм, принесенных народами Азии, армянами и иранцами, и упадочнической культурой Средиземноморья. При этом культура Причерноморья выступает в его системе координат против средиземноморской цивилизации. Еще одним связующим звеном азиатского, арийского и европейского была для Стржиговского деревянная церковная архитектура его родных мест – Галиции (Польши) и Буковины, а также Скандинавии.

Несмотря на то что в дальнейшем было доказано, что купольная система была разработана в VII–IX веках как инвариант имперской константинопольской архитектуры от Сирии до Равенны, включая весь кавказский ареал, а не только Армению, тезисы Стржиговского все же находят сторонников и в начале XXI века.

Особый интерес представляет содержательная связь методов Стржиговского и Марра. Поиски праязыка были для Марра тем же, чем для венского ученого – индогерманские (арийские) праформы. Равно близки обоим и антиклассический пафос, стремление подчеркнуть самобытность и первенство в древности черноморского региона по сравнению со средиземноморским. Теория «третьего этнического элемента» Марра вызвана была, как и у Стржиговского, желанием включить Кавказ в картину мировой культуры в качестве своеобразной смысловой оси [Marr, 1923]. Интерес Марра к материальной культуре при изучении «палеонтологии языка» заставлял его, как и Стржиговского, расширять дисциплинарные границы. И наконец, сравнительный метод: оба ученых сравнивали, как говорили их критики, «все со всем» (Стржиговский – культуру американских индейцев с финской народной культурой, Марр – грузинский язык с языком басков) [Slezkine, 1996; Алпатов, 2004]. Даже наивный марксизм Марра (язык элиты и народных масс) находил отголосок в теориях Стржиговского: народное искусство как носитель древних смыслов, запечатленных в традиционных формах, противопоставляется декадентским элитам. Путаный, маловразумительный стиль изложения, который часто затуманивает интересные мысли и подходы, также сближает обоих.

По-настоящему принят был Стржиговский российскими социологами-марксистами. Как указывал Федоров-Давыдов в уже цитированном предисловии к переводу статьи Стржиговского, его тезисы нужно лишь «перевести с языка идеализма на язык материализма» и они окажутся «совпадающими с нашими» [Стржиговский, 1928: 77]. Близка им была и теория двух культур – элитарной и народной, выступления против насилия «высокого искусства», критика гуманистической традиции и евроцентризма.

Сохранившиеся в архиве ИИМК Академии наук протоколы совместного заседания разряда археологии и христианского искусства и византийского и средневекового искусства от 5 мая 1929 года фиксируют доклад Ф. И. Шмита о только что вышедшей книге Стржиговского «Древнеславянское искусство» [Strzygowski, 1929; Шмит, 1929][219]. Там же – неопубликованная рецензия Шмита на эту книгу. При всей критичности отношения к некоторым взглядам австрийского ученого («замена восточного миража» «северным миражем»), становится ясна близость их позиций относительно имманентного развития форм: «Есть нечто более прочное, чем дерево и даже камень или металл, – художественная форма и технический прием, та традиция, которая держится веками и веками в толще художественного быта» [Шмит, 1929: 50].

Система Шмита несет в себе явные следы изучения немецкого формального искусствознания – Ригля, Стржиговского и Вёльфлина. Его представления о циклическом, развивающемся по спирали и повторяющемся на новом уровне развития искусстве основывались на идее отказа от уникальных имен и европоцентризма. Как и Стржиговский, Шмит интересовался народным искусством, в котором видел реликты ушедших культур. В работах украинского периода он занимался деревянной архитектурой Карпат и видел в ней сходство с «системами Индии и Китая» [Шмит, 1919]. Особое внимание уделял он художественному быту как носителю значений более ранних художественных систем. Связи с палеонтологическим языкознанием Марра очевидны: к памятникам он призывал подходить с палеонтологическим методом. Теория искусства «не должна быть построена на началах индивидуализма – она должна быть коллективистской» [Шмит, 1925]. Этим он также близок Стржиговскому. При всем сходстве подходов различие ученых – в отсутствии у Шмита агрессивного идеологизма в продвижении своих тезисов и в отношении к оппонентам, а также в общей гуманистической установке его научной деятельности.

За исключением Вёльфлина, дистанцировавшегося от своих «Основных понятий», остальные представленные мной «формалисты» относились к своему методу очень серьезно. Все они имели претензии на создание универсальной теории искусств, обладающей точностью науки и дающей объективные критерии анализа. Все они выходили за рамки своих специальных областей знания. Артефакты в этом искусстве без имен были абстрактными носителями значений, а форма бралась в ее имманентном значении, вне конкретного исторического контекста. Критика всех формалистов – и Шмита тоже – касалась именно абстрактного характера этих построений.

Можно ли сейчас этим пользоваться, скажем, так, как формальным анализом литературного текста? Осторожность, с которой ученые в свое время относились к «формализму» Вёльфлина[220], а особенно – к методу сравнительного анализа форм Стржиговского, вызвана разными причинами.

Современное немецкое искусствознание, в значительной степени травмированное нацизмом (Вильгельм Пиндер, Ганс Зедльмайр, Дагоберт Фрай и многие другие известные историки искусства разделяли национал-социалистическую идеологию), с недоверием относится как к глобальным теориям, так и к поискам национальных и уж тем более расовых констант. Историки искусств интересуются конкретными условиями создания памятника или его передвижениями в духе культурного трансферта, а не географическими поясами или национальными особенностями. Англо-саксонские историки искусств, напротив, охотно обращаются и к географическому методу, и к системе Стржиговского, часто вынимая отдельные элементы этого метода и игнорируя его контекст. Это связано как с актуальной в науке критикой европоцентризма, впервые предпринятой Стржиговским (пусть и в несколько странной форме), так и с расширением понятия истории искусств, подключением визуальных теорий (Visual Culture Studies), в чем он также может служить предтечей.

У метода глобального сравнительного анализа форм есть две стороны, которые делают его амбивалентным и проблематичным для современной науки. Во-первых, он требует от своих адептов универсализма, который позволял бы на одинаково высоком уровне проводить параллели из разных дисциплин и эпох. Этот универсализм в условиях высокой специализированности современной науки недостижим. Претендующие на него ученые легко впадают в дилетантизм в смежных областях, чем дискредитируют и сам сравнительный метод. С другой стороны, велика угроза создания вместо научных теорий идеологических химер (ср. евразийство). В отличие от приверженцев формального метода в литературоведении, искусствоведы вроде Стржиговского и Шмита и лингвисты масштаба Марра выходили в своих глобальных концепциях далеко за пределы науки вообще.

Определяющую роль для понимания места этих концепций в науке играли околонаучные факторы. Стржиговский сам себя поставил вне науки, занявшись геополитическими конструктами. Шмит, хотя и занимался теорией пропаганды и пытался соединить марксизм с формализмом, пал жертвой режима. Подверглись репрессиям после смерти Н. Я. Марра многие его ученики.

Библиография

Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. Изд. 2-е, доп. М., 2004.

Вёльфлин Г. Основные понятия истории искусств. Проблема эволюции стиля в новом искусстве. СПб., 1994.

Дмитриев А., Левченко Я. Наука как прием: еще раз о методологическом наследии русского формализма // НЛО. 2001. № 50. С. 195–245.

Императорская археологическая комиссия (1859–1917): В 2 т. / Сост. Е. Н. Носов и А. Е. Мусин. СПб., 2009.

Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920-х – 1930-х гг. // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам. СПб., 2011. С. 540–635. Электрон. изд., режим доступа: http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10460, свободный.

Маханкова В. А. Николай Яковлевич Марр. Л., 1948.

Стржиговский Й. Обществоведение и пространственные искусства / Предисл. (с. 77–80) А. И. Федорова-Давыдова // Печать и революция. 1928. Кн. 4. С. 77–89.

Сыченкова Л. А. Федор Иванович Шмит: культурно-историческое прочтение биографии и его теории циклического развития науки // Шмит Ф. И. Избранное. Искусство: Проблемы теории и истории. СПб., 2013. С. 789–898.

Шмит Ф. И. Искусство – его психология, его стилистика, его эволюция. Харьков, 1919.

Шмит Ф. И. Искусство Древней Руси, Украины. Харьков, 1919.

Шмит Ф. И. Искусство. Основные проблемы теории и истории. Л., 1925.

Шмит Ф. И. Предмет и границы социологического искусствоведения. Л., 1928.

Шмит Ф. И. Дело разряда археологии и искусства раннехристианского и византийского. Протоколы. 4.01–5.10.1929 (Архив ИИМК АН. Д. 21. Л. 42, 45–58).

Шмит Ф. И. Избранное. Искусство: Проблемы теории и истории. СПб., 2013.

Эйхенбаум Б. Теория формального метода [1925] // Эйхенбаум Б. О литературе: Работы разных лет. Л., 1987. С. 375–408.

Ausstellung. Josef Strzygowski und die Berliner Museen, Bode-Musseen, Staatliche Museen zu Berlin, 19 Oktober 2012 – 20 Januar 2013. Berlin, 2012.

DaCosta Kaufmann T. Towards a Geography of Art. Chicago; London, 2004.

Dmitrieva M. Gibt es eine Landschaft Ostmitteleuropa? Forschungsprobleme der Kunstgeographie // Die Kunsthistoriographien in Ostmitteleuropa und der nationale Diskurs. Berlin, 2004. S. 121–137.

Eberlein J. K. Josef Strzygowski // De re artificiosa. Regensburg, 2010. S. 81–93.

Marchand L. S. The Rhetoric of artifacts and the decline of classical humanism: the case of Josef Strzygowski // History and Theory. 1994. Theme Issue 33. P. 106–130.

Marr N. Der japhetische Kaukasus und das dritte ethnische Element im Bildungsprozess der mittelländischen Kultur. Berlin; Stuttgart; Leipzig, 1923.

Olin M. Art History and Ideology: Alois Riegl and Josef Strzygowski // Cultural Visions: Essays in the History of Culture. Amsterdam, 2000. P. 151–170.

Riegl A. Stilfragen: Grundlegungen zu einer Geschichte der Ornamentik. Wien, 1893.

Riegl A. Spätrömische Kunstindustrie. Wien, 1901.

Slezkine Yu. N. Ia. Marr and the National Origins of Soviet Ethnogenetics // Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 157–164.

Strzygowski J. Orient oder Rom? Beiträge zur Geschichte der Spätantiken und frühchristlichen Kunst. Leipzig, 1901.

Strzygowski J. Die bildende Kunst des Ostens. Leipzig, 1916.

Strzygowski J. Die Baukunst der Armenier und Europa. Wien, 1918. Bde. I–II.

Strzygowski J. Die altslavische Kunst: Ein Versuch ihres Nachweises. Augsburg, 1929.

Strzygowski J. Europas Machtkunst im Rahmen des Erdkreises. Wien, 1941.

Strzygowski J. Geistige Umkehr: Indogermanische Gegenwartsstreitzüge eines Kunstforschers. Heidelberg, 1938.

Vasold G. Riegl, Strzygowski und die Entwicklung der Kunst // ARS. 2008. T. 41. № 1. S. 95–109.

Weitzmann K. Sailing with Byzantium from Europe to America. Memoirs of an Art Historian. Munich, 1994.

Warnke M. On Heinrich Wölfflin // Representations. 1989. № 27. P. 172–187.

Wölfflin H. Kunstgeschichtliche Grundbegriffe. Das Problem der Stilentwicklung in der neuen Kunst. München, 1915.

Wölfflin H. Italien und das deutsche Formgefühl. München, 1931.

Wood C. Strzygowski und Riegl in den Vereinigten Staaten // Wiener Schule: Erinnerung und Perspektiven. Wien, 2004. S. 217–234 (Wiener Jahrbuch für Kunstgeschichte; 53).

«Жест» и «Фактура» А. Г. Габричевского в зеркале живописи поставангарда

Наталия Злыднева

В данной статье предложен взгляд на теоретические суждения Александра Георгиевича Габричевского из перспективы историка искусства. Речь пойдет прежде всего о понятиях жест и фактура, их функции в предложенной ученым общей морфологии искусства и о том, как эти понятия соотносятся с поэтикой поставангарда советской живописи конца 1920-х – начала 1930-х годов, в частности экспрессионизма.

В своих трудах А. Г. Габричевский отстаивал необходимость построения теории искусства, имманентной своему предмету. В этом вопросе наблюдается полный параллелизм русского ученого с позицией основателя Венской школы искусствознания Алоиза Ригля, решительно противопоставляющего эстетику теории искусства [Riegl, 1966]. Известно, что среди всех искусствоведов 1920-х годов формалистического (в широком смысле, то есть включая и феноменологическое) направления А. Г. Габричевский отличается своей особой близостью к традициям Венской школы, и в частности – к А. Риглю. Габричевский посвятил Риглю одну из своих главных статей в «Словаре терминов», подготовленных в ГАХН; имя Ригля намного чаще других встречается на страницах статей и книг Габричевского; кроме того, ученым широко используется лексика венского искусствоведа, его понятийный аппарат: по страницам книг и статей разбросаны такие узнаваемые понятия Ригля, как художественная воля, оптическое, далевое зрение в связи с проблемой плоскости/пространства, постоянно обсуждается соотношение статических и динамических форм и даже упоминается излюбленная Риглем (в связи с его идеей о состязательности искусства с природой, определяющей сущность первого) кристаллическая форма (иногда, правда, как проговорка, потому что контекстом она часто не оправдана – например, кристалл упоминается не в смысле Ригля – как признак неживой, статической природы с ее тяготением к полной симметрии, а в связи с геометрической формой обработанного ствола дерева[221]). Главное же их credo – рассмотрение искусства как имманентной сущности, обладающей самоорганизацией в процессе структурирования формы/мотива. Конечно, разъединяет Габричевского с Риглем еще больше. Так, художественная воля, центральная категория понятийного аппарата Ригля, сила, руководящая циклической сменой форм и оптики, имеет мало отношения к понятию творческой воли Габричевского, лежащей в плоскости философии жизни и указывающей на проявление тесной связи органической и неорганической материи в искусстве.

Но есть одно, на первый взгляд внешнее по отношению к теории искусства, сходство, располагающее к тому, чтобы рассматривать пространство идей и мнений каждого из теоретиков как своего рода «текст», обладающий относительной автономностью по отношению к буквальному содержанию высказываний и потому высвечивающий некоторые на первый взгляд не очевидные механизмы порождения смыслов. А именно не трудно заметить, что и тот и другой мыслитель критически оценивал современную им художественную практику. Для Ригля история искусства остановилась на импрессионизме, а для Габричевского – на экспрессионизме конца 1920-х, одном из наиболее ярких ответвлений фигуративной живописи поставангарда. Между тем это отношение к современности как негативный слепок отражает – в каждом случае по-разному – некоторые важные основания их построений и потому заслуживает специального разговора.

Неприятие импрессионизма носило у Ригля парадоксальный характер. Ведь нетрудно заметить, что далевая оптика в трактовке венского искусствоведа как нельзя более полно соответствовала принципу импрессионистической живописи, в которой целое, составленное из рядоположенных мазков открытого цвета, образовывалось при условии зрительного восприятия издалека, то есть при условии того самого удаленного зрения. Свет как категория пространства обуславливал выраженность отношений между элементами формы. Переходность современной ему эпохи в искусстве Риглем четко осознавалась, но прямого перенесения, например, открытой им фундаментальной особенности формы в позднеримском портрете, основанной на совмещении оптического и тактильного принципа построения формы, не возникало.

Нельзя утверждать, что отношение Габричевского к современной ему живописи было совершенно негативным. Однако то, что попадало в поле его внимания, свидетельствовало в пользу симпатий исключительно к классической традиции. Отдельная статья посвящена, как известно, творчеству Константина Богаевского, которое было близко Габричевскому прежде всего в перспективе интереса к Мантенье, которому художник посвятил одну из своих лучших картин. Правда, среди вскользь упоминаемых в работах Габричевского современных стилистических направлений – экспрессионизм и конструктивизм, а среди имен – Н. Альтман, В. Татлин, но это не меняет сути дела. Что имеется в виду под экспрессионизмом в данном случае, не всегда ясно. В осуждении Габричевским атомистической, описательной морфологии современной науки об искусстве, разрушающей взгляд на целое, «которое и есть первичное», слышится полемика прежде всего с венским мэтром [Габричевский, 2002: 97]. Между тем, указывая на значимость вклада в науку Ригля, во многом преодолевшего начальный формализм, Габричевский отмечает выход его идей в пространство явлений культуры, именуемых «экспрессионизмом» [Там же: 30]. В целом же Габричевским современность по меньшей мере игнорируется, а часто и осуждается – это касается «вещизма» исторического авангарда (который Габричевский относит по ведомству тупиковых путей истории искусства). Явления современной ему живописи 1920-х годов не попадают в сферу его интереса. Между тем рассмотренные на метатекстовом уровне, идеи Габричевского обнаруживают как раз соответствия теории и практике той актуальной направленности искусства, в частности экспрессионистического толка, которую он не приемлет, а зачастую опережают их. К ним относится весь комплекс философии жизни и идей витализма, исполненности художественного творчества спонтанной стихией жизни и органического начала.

Следует, однако, пояснить, что имеется в виду под экспрессионизмом применительно к отечественному искусству тех лет. Понятие экспрессии формы широко употребляется в трудах ученого. Оно опирается на характерный лексикон сотрудников ГАХН, где это понятие разрабатывалось в рамках феноменологии Г. Шпета, а также общих проблем формы с точки зрения механизмов ее восприятия[222]. В сборнике ГАХН 1927 года «Искусство портрета» экспрессия отнесена к субъективности плана выражения, занимая там противоположный полюс по отношению к изобразительности как объективности референциальной отсылки к предмету (в данном случае – с портретируемым) [Гидини, 2010]. Таким образом, за понятием экспрессии в той среде, где в середине 1920-х активно трудился Габричевский, закреплен комплекс значений, отсылающих к личностному, подвижному, процессуальному началу формообразования и формовосприятия. Это само по себе важно. Следует, однако, рассмотреть не столько понятие экспрессии, сколько то, что стоит за термином, определяющим собственно стилевое направление.

В плане живого художественного процесса Габричевский, будучи знакомым с ситуацией в культуре Германии в целом, очевидно, не мог обойти стороной немецкий экспрессионизм 1910-х годов. В своем «Введении в морфологию искусств» он так характеризует современность: это – «наши дни агонии кубизма и бурного цветения экспрессионизма» [Габричевский, 2002: 144]. Однако вряд ли речь шла об отечественном опыте. В России экспрессионизм, как известно, не получил полноценного развития (ни тогда, ни позже) – отчасти по социально-политическим причинам, отчасти по причинам особенностей ускоренного художественного развития России в XX веке. Конец 1920-х годов в советской живописи ознаменовался возвращением к фигурации, предметности изображения, в одном из сегментов которой проявилась насыщенность экстатической динамикой, концентрация негативной топики (усеченное страдающее тело, апокалипсическая семантика, мотивы катастрофы, инфернальные персонажи). Если мотивы страха и ужаса восходят к позднему символизму, а также его новому витку в 1920-е годы, очерчивая как бы противофазу исторического авангарда, то первое, несомненно, направлено на восстановление утраченной связи с традициями довоенной Европы. Рваный контур, продолговатый динамичный и пастозный мазок, атектоничное, круглящееся пространство композиции и повышенная роль субъективного, оценочного начала в изображении (то есть акцентированная модальность) – все это признаки позднего экспрессионизма, которому не суждено было в России тех лет созреть в полную меру. Однако и то, что состоялось, позволяет отнести это явление к числу самых значительных в культуре России первой половины XX века, наряду с авангардом 1910-х годов. Среди мастеров, ориентировавшихся на экспрессию, – А. Древин, Р. Семашкевич, Г. Рублев, А. Глускин, Б. Голополосов. В этом же ряду можно рассмотреть – несмотря на отсутствие в ней собственно экспрессивного компонента – и эхо позднего символизма в живописи К. Петрова-Водкина, особенно его круглящуюся перспективу, задающую органичность острому динамизму композиции и уподобляющую пространство живому развивающемуся во времени существу.

Область корреляции с экспрессионистской художественной практикой следует искать в двух связанных между собой и характерных понятиях фактуры и жеста у Габричевского. Оба эти понятия функционируют в работах ученого близко к термину Шкловского «остранение», однако включены в иную систему значений, определяющих то, что ученый называет морфологией художественного организма: они переводят стрелку смыслов с языка формы на язык ее телесного переживания.

Жесту уделяется большое внимание во всех работах Габричевского. Это вообще понятие, излюбленное временем: оно лежит в контексте и формализма, и феноменологии ГАХНа (вспомним Тарабукина и Жинкина, см. [Гидини, 2010], а также исследования по театру и хореографии), и теории кино конца 1920-х годов (и А. Толстого – по наблюдениям Ю. Цивьяна [Цивьян, 2008]). Отталкиваясь от известного определения Ю. Кристевой («жест есть не столько… сообщение, сколько процесс его выработки» [Кристева, 2004: 116]), можно сказать, что у Габричевского жест имеет отношение к «тексту» пространства как сообщения, он выступает знаковой системой, маркирующей процесс выработки значения на границе пространственной формы и ее временнóго становления. Ученый близок к утверждению о дословесном происхождении жеста: «Рассматриваемый в своем временном аспекте художественно-творческий акт есть… рефлекторный жест» [Габричевский, 2002: 331]. Таким образом, жест у Габричевского выступает в функции дифференциально-аналитической, как единица описания движения в изображении применительно к телесному опыту, а также в функции указательной, как знак-индекс пространства/времени в их первоначальном синкретизме. В роли знака жест обладает граничностью (будучи прежде всего отношением), сопряжением полярностей. Здесь опять вспоминается Ригль с его разграничением статического и динамического начал в историческом развитии пластической формы. Жест у Габричевского выступает маркером поэтической функции изобразительного «высказывания», он сопричастен самому акту творчества в соединении с органическим природным началом: «…художественная модель имеет дело с живыми качественными жестами организма» [Там же: 245]. Понятие жеста у Габричевского располагается в области чувственного постижения мира посредством осязания и относится к одной из трех основных частей его описательной онтологии, к эротическому постижению пространства и плоскости (см. классификацию: [Гаврюшин, 1994]). Таким образом, по мысли Габричевского, жест выступает в функции остранения процесса овладения изобразительным пространством в формообразовательном механизме художественного творчества. На первый план при этом выдвигается антропоцентрическое личностное начало – своей телесностью, динамически становящейся в пространстве изнутри, субъект очерчивает пространство – физическое и смысловое – центрируя собственное Я.

Отзвук идей Ригля можно заметить в том, как жест у Габричевского определяется телесным началом художественного пространства, хотя исследователь по-иному – в сравнении с венским искусствоведом – расставляет акценты в дуализме зрительного и осязательного начал. Посредством жеста Габричевский реконструирует формообразовательную модель прямой перспективы, в которой пространство изображается с точки зрения человека, идущего по прямой линии и смотрящего строго в одну точку. При этом возникает «жест переступания через пределы наших осязающих вытянутых рук», а слои пространства «символизируют эту среду как сумму наших жестов» [Там же: 248]. «Предел осязаемости при неподвижном теле и есть… граница между близким и далеким зрением» [Там же: 248–249]. Ссылаясь на Шпенглера, Габричевский называет ренессансную модель прямой перспективы специфическим жестом фаустовского человека, тем самым вводя личностный момент в процесс восприятия формы и механизма ее порождения. Но есть и другие типы перспективы, и другой жест в истории искусства: он формирует «пространство, заключенное в сфере нашего осязания». Это жест, образуемый размахом рук нашего Я. Это «часть внутренней поверхности шара». Это уже, продолжает Габричевский, Дальний Восток, это движение, совершаемое «по каким-то эллиптическим закономерностям» [Там же: 251]. Вогнутая плоскость внутренней поверхности шара выступает как субъектная проекция пространства изнутри (идея, противопоставленная позиции Ригля, который закреплял субъектное преимущественно за далевой оптикой и германским – целостным – типом восприятия формы [Riegl, 1966]).

Жест как условное движение в поле конвенциональных значений находит развитие в диалектике статических и динамических форм искусства. В книге «Введение в морфологию искусства» Габричевский, развивая мысль о параллельности мира природы миру искусства, уделяет большое внимание взаимодействию статического и динамического начал художественной формы как двух равновесных сил [Габричевский, 2002: 83–218]. Однако динамике он все же отдает явное предпочтение, она доминирует над статикой: ощутима захваченность исследователя стихией органического в материи (и материале), возможностью развития формы изнутри, от ядра (в том числе и смысла), его увлеченность идеей становления, которым проникнута авторская «речь» художника, субъективная составляющая произведения: «Динамическое пространство… есть движение… оно есть начало активное, формообразующее. ‹…› Пространство статическое вторично, пусто и отрицательно», оно «есть лишь остаток от формообразования» [Там же: 156–157]. Для него динамическое пространство качественно, «внемерно (или многомерно) и политропно, то есть дано как направление», в то время как статическое – количественно, «трехмерно (resp. четырехмерно) и изотропно» [Там же: 159]. Так же как и Ригля, Габричевского привлекают динамические сдвиги в истории искусства, переходные фигуры – поэтому в законченном опусе ученого так значимы статьи о Мантенье (с его еще связанностью формы в рамках раннего ренессанса) и Тинторетто (для которого характерна уже несвязанная форма в преддверии барокко). Пограничностью обладает и творчество К. Богаевского. В этом живописце Киммерии его привлекает проникновение динамической органики в статическую массу горной породы, реализация принципа космического движения жизни, объединяющего природное и индивидуально-творческое начала.

Прямая аналогия такого рода пониманию жеста в связи с динамикой формы обнаруживается в художественной практике, в поэтике русского постсимволизма и экспрессионизма. Жест возникает в живописи конца 1920-х – начала 1930-х годов как опредмеченный символ: так, в центре экспрессивной композиции К. Редько «Восстание» (1926), глубинно воспроизводящей традиционную иконографическую схему «Спаса в силах», помещено портретное изображение экстатически жестикулирующего Ленина. Пролетарский вождь уподоблен уличному регулировщику, волевым усилием (творческой волей по Габричевскому!) активизирующему движение народных масс (военных оркестрантов, митингующих рабочих, отрядов вооруженных рабочих и пр.), расположенных по краям ромбообразной фигуры – внутренней рамы картины, ср. [Злыднева, 2008: 263–274]. Жест семантически значим и в портретах позднего К. Малевича. В указанных композициях имеет место скорее не жест, а его репрезентация, жестикуляция внешняя по отношению к языку живописи.

Но есть и другого рода жест: он выступает как составная часть самой живописной материи в действии. Дугообразный взмах руки, которым у Габричевского описывается внутреннее, наиболее насыщенное глубинным Я пространство шара, соответствует ямочной кривизне пространства в экспрессивных композициях А. Древина, где скругленная почва и вторящий ей смазанный контур предметов и персонажей описывают эллипсис, словно повинуясь волевому импульсу, динамическому субъектному началу, преображающему пейзаж изнутри. Аналогично картинам А. Древина, Р. Семашкевич на полотне «Пейзаж с автомобилем» и Г. Рублев в портрете Сталина («Сталин, читающий газету „Правда“», 1933) кладут в основу композиции принцип раскачивания формы, отказавшейся от кристалличности статического камня: движение автомобиля по неровной проселочной дороге и овал кресла-качалки, очерчивающий фигуру вождя, следуют за изгибами природного ландшафта или тела, его маятникообразными колебаниями в пространстве. Здесь не схематичное или/или Ригля – а витальное и/и Габричевского. Если у Ригля доминирует идея цикличности искусства, здесь – бесконечное перетекание форм как неизбывное состояние живой материи и условие жизни художественного организма. Стихия Габричевского – вода и камень как изменчивое/постоянное, мягкое/твердое, дробное/сплошное, формирующее пространство изнутри/снаружи. Сферические композиции К. Петрова-Водкина (например, «Смерть комиссара», 1928), напротив, соответствуют описанной Габричевским модели формирования внешнего пространства, отграничивающего напор массы снаружи, что задает волевое натяжение поверхности. Космологические смыслы, которыми проникнуто пространство в живописи Петрова-Водкина, рождаются в переживании зрителем временнóй протяженности круглящейся Вселенной в каждой точке человеческого обитания. Мир Петрова-Водкина по-своему кристалличен, однако насыщен энергией синтеза органических начал.

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что в понимании Габричевским жеста проявляется его близость к экспрессионистичности живописи поставангарда.

От жеста путь лежит к фактуре, которая напрямую связывается Габричевским с актуальным искусством: «…слово фактура – любимый термин наших художников» [Там же: 230]. Фактура как граничный феномен формы эксплицирует (читай: остраняет) поверхность посредством ее нарушения и в контексте опять же витализма: «искусство… готово в поверхности любой вещи видеть ее фактуру, то есть трепет казалось бы навсегда умерщвленной жизни» [Там же]. В использовании понятия фактура очевидна перекличка с русскими формалистами. Разумеется, Габричевский далек от его перенесения в план поэтики, однако некоторое сходство с аналогичным термином В. Шкловского можно наметить. Искусствовед рассматривает фактуру, «привязанную» к художественному объекту, в связи с поверхностью материала, ее художественным осмыслением с точки зрения массы и пространства, а значит, с точки зрения «речи» материала, его автономного плана выражения. Перекличка со Шкловским очевидна и в совпадении имен художников (Альтман и Татлин), которые упоминаются обоими теоретиками, причем Шкловским – в связи как раз с проблемами фактуры [Шкловский, 1990]. Фактура связана не только с материалом, но и с переживанием пограничности формы, внутренней и внешней границы пространства и массы, а также их статического и динамического состояния, а тем самым – с жестом. Так, в статье «Поверхность и плоскость» констатируется, что временнáя стихия, порождающая жест, проявляется, в частности, в «мазке и фактуре» как «двигательных аналогиях выразительной линии» [Габричевский, 2002: 332]. Экспрессия жеста непосредственно передается экспрессии фактуры, вибрирующей поверхности, отсылая к практике экспрессионизма.

Но главное – это укорененность фактуры в наиболее глубинных слоях чувственного переживания формы, отсылающих к осязанию, которое филогенетически предшествовало зрению. В этом, разумеется, проявилась преданность Габричевского науке о праформах Гёте, его склонность к анализу инволюционных механизмов восприятия. В идее доминанты гаптического над оптическим в исторической перспективе слышится и внутренний диалог с Риглем, с жесткой схематичностью мышления венского теоретика, оспаривание тезиса Ригля о преимущественной оптичности далевого зрения. Однако важен и художественный контекст.

Габричевский прямо указывает на источник своего интереса к этому понятию в художественной практике: «Роль… фактурного слоя», «особенно в наши дни», «самоочевидна» [Там же: 246–247]; ср. также: «…гарантией для современной живописи является по большей части фактурно-экспрессивное единство обработки» [Там же: 252]. Очевидно, имеется в виду опыт и авангарда с его – парафразируя Маяковского – «шершавым языком» материала, то есть внутренне ориентирован как раз на тот художественный контекст, который дал импульс теории формализма. Однако следует учитывать и совсем ему современный контекст: «новейший экспрессионизм настойчиво выдвигает творческие моменты экспрессии и фактуры» [Там же: 259]. Пастозная манера А. Глускина, длинный динамичный мазок А. Древина, живописные рельефы Р. Фалька, драматические пейзажи Р. Барто, кровавые сцены боя у Б. Голополосова – все это тот фон, на котором разворачиваются аналитические практики исследователя, а также его предвидения.

В свете сказанного о жесте и фактуре как способах остранения художественной материи особенное значение приобретает понятие воли в теории искусства Габричевского. Идея художественной воли (понимаемой Риглем и Габричевским, как указывалось выше, совершенно различно) тем не менее проявилась как след в разной мере осознанной обращенности к художественной действительности в обеих теориях. Оба понятия близки русскому формализму, опирающемуся на опыт авангарда (особенно в живописи). Но если импрессионизм в какой-то мере способствовал порождению теории Ригля, то экспрессионизм поставангарда был в известной мере предвосхищен Габричевским (учитывая, что описываемое состояние искусства пришлось на поздние 1920-е – начало 1930-х годов, когда основные труды им уже были написаны). То, что тенденция живописи, принесшая такие замечательные плоды, не реализовалась в полной мере – вина обстоятельств, далеких от логики теории искусства.

Библиография

Габричевский А. Г. Морфология искусства. М., 2002.

Гаврюшин Н. К. Эрос пространственности: А. Г. Габричевский и русская эстетика 1920-х годов // Вопросы философии. 1994. № 3. С. 148–154.

Гидини М. К. «Формы жизни» – поступок, портрет и жест – в теоретических размышлениях ученых ГАХН // Логос. 2010. № 2 (75). С. 52–67.

Злыднева Н. В. Изображение и слово в риторике русской культуры XX века. М., 2008.

Кристева Ю. Жест: практика или коммуникация // Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. М., 2004. С. 114–135.

Цивьян Ю. Жест и монтаж: еще раз о русском стиле в раннем кино // Киноведческие записки. 2008. № 88. С. 65–78.

Шкловский В. О фактуре и контррельефах [1920] // Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990. С. 98–100.

Riegl A. Historische Grammatik der bildenden Kunste. Graz; Köln, 1966.

6. Формалистическая фольклористика

«Формальная школа» и фольклористика в стенах Российского института истории искусств

Татьяна Иванова

Российский институт истории искусств, как известно, в 1920-е годы был «твердыней формализма». Идеи «формальной школы», ярко заявленные в литературоведческих исследованиях, сказались также и на фольклористическом сегменте РИИИ. Однако развитие формального метода в трудах фольклористов Института шло своим путем – не синхронным с развитием формализма в работах литературоведов.

Напомним основные вехи существования «формальной школы» в РИИИ (см. [Shapovaloff, 1972]). Первоначально, с основанием в 1912 году графом В. П. Зубовым, Институт занимался изучением и преподаванием истории изобразительных искусств. Лишь в 1920 году были одновременно созданы три новых Отдела: истории музыки, истории театра и истории словесных искусств. С этого времени Институт и превращается в оплот формализма. Среди профессорского коллектива были авторы трудов, ставших к 1920 году лицом «формальной школы»: В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, В. М. Жирмунский и др. Первая половина 1920-х годов – это самый плодотворный период для «формальной школы» в стенах РИИИ. В область же фольклористики формальный метод не проникает: фольклористического сегмента в научной структуре РИИИ все еще не существует.

В 1923 году, напомним, со стороны большевистской власти раздался первый предостерегающий окрик – имеется в виду известная статья Л. Д. Троцкого «Формальная школа поэзии и марксизм» [Троцкий, 1923]. В начале зимы 1924/25 года, как показывают новейшие исследования (в частности, [Кумпан, 2013]), над Институтом нависла реальная угроза закрытия. В. П. Зубов в конце 1924 года оставил пост директора; вскоре новым директором был назначен Ф. И. Шмит, который будет вынужден постоянно идти на компромиссы, выстраивая отношения Института с властями. 6 февраля 1925 года в РИИИ появилось новое подразделение – Комитет по социологическому изучению искусств (Соцком), в задачи которого входило внедрение социологического метода в исследования всех научных подразделений [Кумпан, 2009]. Сотрудники РИИИ начали получать указания насчет идеологически «правильных» тем. Но фольклористики это не касалось все по той же причине – ее в РИИИ не было.

Фольклористические интересы в Институте начали оформляться лишь во второй половине 1925 года, когда при Соцкоме была организована Секция изучения крестьянского искусства (или Крестьянская секция). Секция ставила задачу изучения всех видов крестьянского искусства – материальных, театральных, вербальных и вербально-музыкальных. Руководителем Крестьянской секции стал К. К. Романов, известный специалист в области древнерусского зодчества. 1926 год – это время, когда Соцком уже активно развернул свою работу, оказывая идеологическое давление на все отделы Института. Создание Крестьянской секции, в которой в первой половине 1926 года еще только зарождается фольклористическая составляющая, отвечало социологическим задачам, решение которых вменялось Институту. Предметом изучения здесь становилось искусство одного из угнетенных социальных слоев – крестьянства. Крестьянская секция, напомним, была организована в связи с готовящейся экспедицией на Русский Север. Социологический метод предполагал, как правильно указывает К. А. Кумпан, сдвиг из сферы теоретического изучения материала в область его собирания. В активе Крестьянской секции, как известно, имеются знаменитые комплексные экспедиции на Русский Север: в Заонежье (1926), на Пинегу (1927), Мезень (1928), Печору (1929). Как это ни парадоксально, Соцком, бывший дамокловым мечом для всех творческих секций РИИИ, для Крестьянской секции становится Комитетом-покровителем, позволяющим развернуть научную работу. В 1926 году, таким образом, положение старых секций РИИИ и новой Крестьянской секции оказалось асимметричным.

1927 год в РИИИ прошел под знаком противостояния старого (формального) и нового (социологического) методов. 6 марта, напомним, состоялся диспут формалистов с марксистами [Устинов, 2001(а); Тиханов, 2001], закончившийся, как считали формалисты, их победой. А через три недели, 29 марта, Институт торжественно отметил свое 15-летие, которое, благодаря докладам В. М. Жирмунского, Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова, С. И. Бернштейна, стало триумфом формалистов. 1927 год оказался важен и для становления фольклористики в стенах РИИИ. Успех первой (Заонежской) экспедиции 1926 года заставил руководство РИИИ внести важные коррективы в структуру Института. В январе 1927 года в рамках Словесного отдела было создано новое научное подразделение – Секция художественного фольклора (первоначально председатель – В. Н. Перетц, вскоре – В. П. Адрианова-Перетц; секретарь – Н. П. Колпакова). В секцию вошли сотрудники РИИИ – видные в будущем фольклористы-филологи А. М. Астахова и И. В. Карнаухова, а также этномузыковеды Е. В. Гиппиус и З. В. Эвальд. Работали в ней и нештатные сотрудники – В. Я. Пропп и А. И. Никифоров. Так фольклористика нашла официальную прописку в РИИИ. 1927 год, как видим, синхронизировал творческую атмосферу старых научных секций и новой Секции художественного фольклора.

1928 и 1929 годы стали временем разгрома РИИИ, а следовательно, и «формальной школы» внутри этого учреждения. 26 января 1928 года была дана официальная негативная оценка работы Института со стороны властей. В 1929 году произошли кардинальные кадровые изменения, была осуществлена хаотичная структурная перестройка РИИИ, развернута травля Института в прессе. Секция художественного фольклора, в отличие от других научных подразделений Института, пережила этот период достаточно благополучно, сохранив творческую атмосферу и почти не деформируя научные темы под идеологические задачи. В 1928 и 1929 годах были осуществлены успешные летние экспедиции на Мезень и Печору, а в зимние месяцы проходили регулярные заседания секции с докладами.

В 1930 году Государственный (Российский) институт истории искусств прекратил свое существование в том виде, каковым он был на протяжении 1920-х годов. Идеологические давление теперь напрямую касалось и Секции художественного фольклора. Кабинет крестьянского фольклора был преобразован в Кабинет изучения фольклора города и деревни, а главным направлением работы намечалось изучение устной поэзии города и городских окраин, причем это должно было делаться с «правильными» идеологическими акцентами. В 1931 году в преобразованной из ГИИИ Государственной академии искусствознания (ГАИс) фольклористическое направление было закрыто.

На фоне идеологического давления на «формальную школу» внутри РИИИ/ГИИИ разворачивался внутренний кризис формализма, характерный на определенных этапах для любого научного направления. Исследователи считают, что первый период истории формального метода закончился в 1922–1924 годах. «Поздний формализм», определяемый прежде всего деятельностью «младоформалистов», участников студенческого семинария Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова, работавшего в 1924–1926 годах (В. А. Гофман, Н. Л. Степанов, Б. Я. Бухштаб, Л. Я. Гинзбург и др.), все в большей степени обнаруживал ограниченность формального метода. Руководители семинария в трудах своих учеников видели следы эпигонства; ученики, пройдя школу ученичества, каждый уклонялся в свою сторону [Устинов, 2001(б)].

Из прописанной хронологической канвы следует, что фольклористическая мысль в РИИИ развивалась в период, когда «формальная школа» в России уже находилась под идеологическим ударом большевиков и одновременно переживала внутренний кризис. Проявление формалистических методов в фольклористике в стенах РИИИ запаздывало по сравнению с литературоведением. Специфика фольклора как художественного явления диктовала свои законы во взаимоотношении фольклористики с «формальной школой». Появившееся в 1925–1926 годах в РИИИ новое фольклористическое направление, с одной стороны, неизбежно должно было реагировать на общеинститутские формалистические искания (тем более что в 1927 году казалось, что «формальная школа» одержала победу над социологическим методом). Однако полевой (экспедиционный) опыт, постепенно накапливавшийся у членов Секции художественного фольклора, столь же неизбежно заставлял их сопрягать бытование того или иного устно-поэтического жанра с этнографическим контекстом, с крестьянским бытом, то есть продолжать ту линию развития фольклористики, которая определилась еще во второй половине XIX века. Новая же идеологическая ситуация и существование в РИИИ Соцкома вносили в работу фольклористов еще один вектор – социологический. Сочетание названных трех векторов – этнографического, социологического и формалистического – и составляло поле научных размышлений фольклористов РИИИ в 1926–1930 годах.

Наиболее ярко установки «формальной школы», без сомнения, сказались в работе нештатного сотрудника Отдела художественного фольклора В. Я. Проппа. Однако следует подчеркнуть, что формалистические (структурные) искания ученого сформировались до его прихода в РИИИ, когда он еще находился вне научного сообщества. В Институте он нашел площадку для полноценного интеллектуального общения, возможности донести до заинтересованной аудитории свои гипотезы в области устно-поэтических сказочных жанров. 21 февраля 1927 года В. Я. Пропп сделал в РИИИ доклад «Методы сравнительного изучения волшебных сказок». Это было одно из его первых изложений основных положений практически уже готовой «Морфологии сказки». Доклад В. Я. Проппа вызвал явно благожелательный интерес. Однако звучало в высказываниях слушателей и некоторое недоверие к выводам автора. Так, А. И. Никифоров, «приветствуя доклад и соглашаясь с тем, что сказка, по мнению докладчика, может быть разделена на 4 подтипа, выражает сомнение в том, возможно ли существование идеальной сказки со всеми теми 27-ю функциями, о которых говорил докладчик»[223]. Вторил А. И. Никифорову и В. М. Жирмунский: «27 функций не возникли ли путем проекции в одной плоскости, создавая таким образом идеальную сказку лишь для удобства исследователя»[224]. В. Н. Перетц также отмечал, что «абстрактная схема хороша лишь как методологический прием, но что по существу сказка вряд ли так механистична»[225]. В. Н. Перетц сожалеет также о том, что «докладчик не касался вопросов генетических»[226]. Критические замечания В. Н. Перетца вполне ожидаемы: в науке он был приверженцем до-формалистических методов. Сомнения же А. И. Никифорова и В. М. Жирмунского, каждый из которых явно был склонен к формалистическим исканиям в своих областях научных исследований, по всей вероятности, связаны не только с новизной пропповского взгляда на сказку, но и с подспудно назревавшим кризисом внутри «формальной школы». Научная формула «форма и только форма» в изучении произведений искусства в 1927 году уже не удовлетворяла тех, кто представлял формализм или сочувствовал ему.

Заседания Секции художественного фольклора явились школой и для А. М. Астаховой, начавшей свой путь в науке с 1921 года в стенах РИИИ. Проблемы формы в ее внешнем аспекте доминируют в первой былиноведческой статье А. М. Астаховой – «Былина в Заонежье» [Астахова, 1927], написанной по материалам экспедиции 1926 года. Логично было бы ожидать, что статья типологически будет близкой к вступительным статьям собирателей в сборниках П. Н. Рыбникова, А. В. Маркова, А. Д. Григорьева, Н. Е. Ончукова, где все внимание ученых было сосредоточено на описании быта северян и связи этого быта с былинной традицией, на характеристике местного репертуара и сказителей, на описании обстоятельств знакомства с исполнителями и записи от них былин и т. д. Однако перечисленные проблемы в статье А. М. Астаховой лишь обозначены; они остаются на периферии исследования. Главный пафос заключается в другом. Констатируя легко прогнозируемый факт постепенного исчезновения былинной традиции, фольклористка сосредоточивает свое внимание на том, как, в какой форме былина забывается. Не становление формы, не описание зрелой формы того или иного художественного явления, а разрушение формы – такая проблематика, без сомнения, могла возникнуть прежде всего в фольклорном (а не литературном) материале. А. М. Астахова описывает тип сказителя, не просто забывающего былину, «но ее разрушающего, лишающего ее привычной строгой формы и вводящего в нее ряд моментов, дисгармонирующих с былинным стилем» [Там же: 86 (в источнике на месте полужирного шрифта разрядка)]. Таковым, по мнению собирательницы, был П. Г. Горшков, который хорошо владел эпическим сюжетом, помнил все эпизоды, правильно трактовал образы героев, но тем не менее, считала А. М. Астахова, в творчестве этого сказителя «при очень уверенной передаче происходит полное разложение былины» [Там же].

Участие в северных экспедициях раскрыло перед А. М. Астаховой не только новые области художественного творчества (фольклор), но и новые стороны художественных произведений (этнографический контекст), что сказалось в ее докладах. Например, 24 и 31 января 1928 года исследовательница сделала большой доклад, состоявший из двух частей, на тему «Заговорное искусство на р. Пинеге» [Астахова, 1928]. Первая часть сообщения была посвящена этнографическим аспектам бытования заклинаний; во второй части собирательница говорила о «морфологии заговоров»[227]. Термин «морфология» был очень популярен в 1920-е годы, но, судя по протоколу заседания, в отличие от пропповских разработок в области сказок, морфологическое изучение заговоров, проведенное А. М. Астаховой, оставило слушателей неудовлетворенными. 28 января 1929 года состоялся доклад А. М. Астаховой «Мезенский похоронный обряд и похоронные причеты», построенный точно так же, как и сообщение о заговорах: этнографическое описание местного обряда (вызвавшее оживленный интерес слушателей) и проблемы формы причетов как жанра (формулы, общие места, вариации и т. д.)[228]. Для А. М. Астаховой, как видим, выход за пределы формы означал обращение к этнографическому контексту бытования фольклорных жанров.

Следует сказать, что старые кадры Института, приверженцы «формального метода», склонны были постоянно напоминать фольклористам о необходимости изучения именно формы, а не других сторон народной художественной культуры. Весьма выразителен в связи с этим один из эпизодов заседания Секции художественного фольклора. 30 января 1930 года Н. П. Колпакова сделала доклад «Свадебный обряд на р. Печоре» – по материалам экспедиции 1929 года. Сообщение, очевидно, имело этнографический характер, что вызвало замечание В. Н. Всеволодского-Гернгросса. С явными нотками критического неудовольствия им было сказано: «…доклад скорее построен с этнографическим уклоном, чем с искусствоведческим»[229]. Другой слушатель, С. С. Писарев, высказал пожелание, чтобы сообщение Н. П. Колпаковой имело продолжение с анализом чисто литературного материала песен и свадебных причетов, то есть предлагалось от этнографического описания перейти к формалистическим методам. В работе Н. П. Колпаковой сказались также попытки реализовать установки социологического метода. 3 октября 1927 года исследовательница сделала доклад «Свадебный обряд на р. Пинеге» [Колпакова, 1928], где ставилась проблема сравнительного анализа обряда в двух социальных слоях: город Пинега и крестьянские деревни Карпогорского района[230]. Выбор объектов для социологического анализа был более чем сомнителен (г. Пинега жил традиционным крестьянским укладом), но требование Соцкома в данном случае было старательно соблюдено.

Любопытны векторы научных интересов А. И. Никифорова, с 1926 года бывшего нештатным сотрудником РИИИ (основное его место работы – Толстовский музей). 19 марта 1928 года он делает доклад «Народная детская сказка драматического жанра» (протокол № 21, л. 40), ср. [Никифоров, 1928], 26 ноября 1928 года – «Русская докучная сказка» (протокол № 29, л. 53), ср. [Никифоров, 1932], 31 октября 1929 года – «Важнейшие стилевые линии в северной сказке» (протокол № 42, л. 71) [Никифоров, 1934]. В этих работах, без сомнения, сказываются установки «формальной школы».

Однако участие в северных экспедициях заставляло А. И. Никифорова задуматься и над другими проблемами, связанными со сказкой. 14 февраля 1927 года на втором заседании Секции художественного фольклора А. И. Никифоров прочитал сообщение «Сказочники современного Заонежья», основанное на экспедиционных материалах. Доклад свидетельствует, что с самого начала своей научной деятельности А. И. Никифоров противостоял такому авторитетному в русской науке направлению, как изучение фигуры сказителя. Работа в поле выводит исследователя на проблему бытования сказки в крестьянской среде (проблема функционирования) и одновременно на ряд проблем, близких социологическому методу (статистическое изучение сказки, распределение ее по возрастам, по полам и пр.).

«Формальная школа» в целом и в частности ее ветвь, развивавшаяся в стенах РИИИ, без сомнения, сыграли выдающуюся роль в формировании фольклористических идей, пусть развитие многих из них и было прервано, сломано, искорежено в 1930–1950-е годы. Совокупность течений и направлений, определявших фольклористику 1920-х годов, привела к научной формуле, не существовавшей до 1920-х годов в науке о «живой старине»: содержание – генезис – форма – функция. Фольклористика XIX века, подчеркнем, была сосредоточена на первых двух составляющих этой формулы: содержание – генезис. Форма и функция, ставшие для фольклористики актуальными в 1920-е годы, пройдя период идеологического запрета, вернулись в научное сознание в 1960-е годы. Названная формула, на наш взгляд, остается актуальной для фольклористики и в настоящее время.

Библиография

Астахова А. М. Былина в Заонежье // Искусство Севера: Заонежье. Л., 1927. С. 104–120. (Крестьянское искусство СССР: Сборник Секции крестьянского искусства Комитета социологического изучения искусств; 1).

Астахова А. М. Заговорное искусство на реке Пинеге // Искусство Севера: Пинежско-Мезенская экспедиция. Л., 1928. С. 33–76. (Крестьянское искусство СССР: Сборник…; 2).

Колпакова Н. П. Свадебный обряд на р. Пинеге // Искусство Севера: Пинежско-Мезенская экспедиция. Л., 1928. С. 117–176. (Крестьянское искусство СССР: Сборник…; 2).

Кумпан К. А. К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств (Еще раз о Жирмунском и формалистах) // На рубеже двух столетий: Сборник в честь 60-летия Александра Васильевича Лаврова. М., 2009. С. 345–360.

Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920-х – 1930-х гг. // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам. СПб., 2011. С. 540–635. Электрон. изд., режим доступа: http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10460, свободный.

Никифоров А. И. Народная детская сказка драматического жанра // Сказочная комиссия в 1927 г.: Обзор работ. Л., 1928. С. 49–63.

Нiкiфоров О. I. Росийська докучна казка // Етнографичнiй вiсник. 1932. Кн. 10. С. 47–103.

Никифоров А. И. Важнейшие стилевые линии в тексте северной русской сказки // Slavia. 1934. Roč. 13. Č. 1. S. 52–69.

Тиханов Г. Заметки о диспуте формалистов и марксистов 1927 года // НЛО. 2001. № 50. С. 279–286.

Троцкий Л. Формальная школа поэзии и марксизм // Правда. 1923. 26 июня. № 166.

[Устинов Д.] Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 г. / Публ., подг. текста, сопровод. заметки и примеч. Д. Устинова // НЛО. 2001(а). № 50. С. 247–278.

Устинов Д. Формализм и младоформалисты. Статья первая: Постановка проблемы // НЛО. 2001(б). № 50. С. 296–321.

Shapovaloff L. The Russian State Institute of Art History: Its contributions to literary scholarship and its liquidation // Записки русской академической группы в США. New York, 1972. Т. 6. P. 115–159.

Идеи формальной школы и концепция фольклорного театра П. Г. Богатырева

Светлана Сорокина

Роман Якобсон в воспоминаниях о Петре Богатыреве писал о его страстном увлечении театром и о юношеском желании стать актером [Якобсон, 1999: 66]. Отказавшись от артистической карьеры и отдав предпочтение фольклористике, Богатырев тем не менее в значительной степени формировался как ученый, работая с материалами по народному театру, которому посвящены его первые исследования [Богатырев, 1923(а); 1923(б)]. В то же время научное становление Богатырева как одного из основателей Московского лингвистического кружка самым непосредственным образом влияло на развитие русского формализма. Без преувеличения можно сказать, что в ранних исследованиях Богатырева его концепция фольклорного театра разрабатывается синхронно с принципами формальной школы. Они взаимодействуют и находятся в отношениях дополнительности. Особенно показательна в этом смысле книга «Чешский кукольный и русский народный театр».

Труд вышел в 1923 году в Берлине в опоязовском издании «Сборники по теории поэтического языка» (выпуск VI). Первый очерк книги – «Чешский кукольный театр» (с. 11–18) и третий – «Общность стилистических приемов в чешском и русском народном театре» (с. 29–90) принадлежат П. Г. Богатыреву. Второй очерк («Народный русский театр», с. 19–28) и «Программа по собиранию сведений о народном театре» (с. 91–121) были написаны Богатыревым в соавторстве с Якобсоном и являлись частью их совместной «неоконченной большой работы о русском народном театре»[231], о чем Петр Григорьевич сообщает в «Предисловии автора» [Богатырев, 1923(б): 9]. По-видимому, ту же работу о народном театре имеет в виду Р. О. Якобсон, датируя ее 1919 годом и называя «учебником по русскому народному театру» [Якобсон, 1999: 73]. Таким образом, в значительной степени идеи, заложенные в книге, принадлежат обоим исследователям. Расхождения в процессе работы, по-видимому, также возникали. Об одном из них вспоминает Якобсон: «Следует отметить, что этот новый взгляд <на фольклор как коллективное творчество, на роль цензуры коллектива. – С. С.> настолько расходился с господствующими воззрениями, что даже Богатырев, печатая в 1922 году в Берлине подготовленную еще в Москве 1919 года нами обоими „Программу изучения народного театра“, вычеркнул из корректуры пункт о коллективном творчестве и этим побудил меня изъять из печати ссылку на мое участие в подготовке нашей программы» [Якобсон, Поморска, 1982: 14].

Наиболее общие методологические новации в исследовании фольклора излагаются во втором очерке книги (написан совместно с Якобсоном). Здесь по сути формулируется задача синхронного (хотя этот термин еще не употребляется[232]) изучения народного творчества, тесно связанная с характерным для МЛК продвижением идей современной лингвистики в область поэтики и фольклора, а также с установкой на анализ, по словам В. Б. Шкловского, «определенного момента развития художественной формы» [Шкловский, 1964: 138].

В начале очерка Богатырев и Якобсон дают характеристику прежних фольклористических школ, подчеркивая, что все они воспринимали фольклор как «фрагменты некогда целостной, от начала до конца логичной, осмысленной и мотивированной поэзии» [Богатырев, 1923(б): 20] и именно эти «окаменелости», «выносимый за скобки Х, оставшийся в наличии на протяжении всех кочевий», ученые пытались в нем обнаружить или реконструировать. Задачу нового метода Богатырев и Якобсон видят в том, чтобы изучать каждое фольклорное произведение как самодостаточное, «замкнутое художественное целое» [Там же: 23], функционирующее «здесь и сейчас» и удовлетворяющее запросам его потребителей. Эта методологическая установка, по мнению исследователей, наилучшим образом реализуется на таком фольклорном материале, который находится в стадии активного бытования и развития, который сами исполнители не воспринимают «как остатки прошлого» [Там же]. Именно такой материал и дает народная драма, поскольку она «не окружена никаким пиететом и в силу этого легко трансформируется, отвечая художественным запросам дня, ибо только эстетические требования момента обусловливают ее существование» [Там же]. Как видим, общая идея – переключение фольклористических интересов с поиска праформ к изучению реально существующей здесь и сейчас «текучей» [Там же: 22] фольклорной формы – и задача изучения фольклорного театра как бы прорастают друг в друга, так что сложно сказать, какая из граней этого двуединства первична.

Попутно заметим, что обращение к народному театру в значительной мере обусловило некоторый «социологизм» подхода Богатырева и Якобсона к изучению художественного творчества вообще – социологизм, неизбежный при работе с фольклорным материалом, столь зависимым от ситуации исполнения, от «заказа» потребителя. Подробно эта особенность фольклора будет освещена учеными позже, в широко известной статье [Bogatyrev, Jakobson, 1929] (рус. пер. [Богатырев, Якобсон, 1971]). Однако возможно, именно углубленное знакомство с фольклором позволило Богатыреву и Якобсону уже в этот ранний формалистский период понять «необходимость социологического обоснования истории развития художественных форм» [Богатырев, Якобсон, 1923: 31], тогда как их коллеги в Опоязе настаивали на полной автономии художественной формы. Интересно в то же время, что Богатырев и Якобсон в цитируемой статье охарактеризовали это расхождение как расхождение москвичей и петроградцев, упомнив полемику Виктора Шкловского и московского искусствоведа, близкого к кругу футуристов, Николая Пунина, развернувшуюся в № 17 газеты «Искусство коммуны».

Общую идею изучения формы фольклорного произведения в том ее виде, в каком она функционирует в настоящее время, П. Г. Богатырев воплощает в третьем очерке книги «Чешский кукольный и русский народный театр», представляющем собой систематизированное описание основных общих приемов чешского кукольного и русского народного театра. Не используя термина «структура», он тем не менее уже в этой работе выделяет такие структурные компоненты театра, как речь, репертуар, композиция, костюмы, публика. В последующем, в наиболее крупной работе Богатырева о фольклорном театре – «Lidové divadlo české a slovenské» [Bogatyrev, 1940] (рус. пер. [Богатырев, 1971]) – набор этих компонентов будет расширен, добавятся сценическая площадка и зрительный зал, декорации, театральное освещение, коллективное творчество актеров, режиссер, движение, декламация; к театральному костюму прибавится маска. Характерно, что, описывая структурные компоненты фольклорного театра, Богатыреву действительно в полной мере удается уйти от каких-либо реконструкций или историко-культурных толкований. Новизна его методологического подхода особенно бросается в глаза на фоне работы о театре другого представителя формальной школы, Виктора Шкловского.

3 октября 1919 года в «Студии всемирной литературы» А. М. Ремизов прочел свою обработку народной драмы «Царь Максимилиан»[233]. 14 октября 1919 года в газете «Жизнь искусства» появилась небольшая статья В. Шкловского «„Царь Максимилиан“ Ремизова». Помимо достаточно критической оценки ремизовской обработки фольклорной пьесы, Шкловский поставил перед собой цель «в несколько строк вписать историю текста „Царя Максимилиана“», которую он видит следующим образом:

Самые старые и притом рукописные тексты наименее причудливы, в них логически развивается действие, само действие серьезно, каламбуры типа доктор-дохлый, черти-черви почти не встречаются, мало развита и мотивировка их глухотой. ‹…› Текст воспринимается потом, как сценарий, к разным местам его, пользуясь самой разнообразной мотивировкой, пристраиваются вне его развившиеся мотивы. ‹…› Иногда они вставляются в «Царя Максимилиана» без всякой мотивировки так, как пастушеские сцены в «Дон Кихоте» или стихи в «1001 ночи», иногда же они, и я думаю, что это более позднее явление, вставляются мотивируясь. ‹…› Раньше вошел в текст эпизод Аника и Смерть, может быть, это произошло в том тексте, который попал впервые в деревню и который мы можем для простоты неправильно называть первоначальным. Гораздо позже вошел эпизод шуточных отпеваний, который тоже известен вне этой комедии. Во многих случаях новые эпизоды, а особенно словесные игры, т. е. нагромождение омонимов, мотивированное глухотой, так пышно разрослось, что совершенно вытеснило Максимилиана, он остался только как предлог начинать комедию. Путь от первоначального «Царя Максимилиана», может быть близкого к западной школьной драме, до позднего текста, разрушившегося в каламбурах, развивающегося по совершенно другому принципу, не короче, чем путь от Державина до Андрея Белого[234].

Хотя предложенная Шкловским «история текста» «Царя Максимилиана» значительно отличается от традиционных подходов прежних фольклористических школ – прежде всего тем, что Шкловского сюжеты интересуют не в содержательном плане, а в том, каковы возможности «развертывания» сюжетных схем, как менялись способы их объединения в целое, – тем не менее акцент на гипотетической реконструкции историко-фольклорного процесса в его рассуждениях остается весьма значительным. Совершенно иначе подходит к анализу композиции фольклорных пьес Богатырев. От каких-либо реконструкций он принципиально отказывается. В частности, «прошлое» «Царя Максимилиана» Богатырев характеризует всего одной фразой: «Правда, предполагают, что «Царь Максимилиан» возник из школьной драмы, но мы видим, что в дальнейшем своем развитии «Царь Максимилиан» сильно отошел от композиционных приемов школьной драмы и пошел по самостоятельному пути [Богатырев, 1923(б): 78]. Исследовательский интерес Богатырева направлен главным образом на выяснение обусловленности композиции структурно-функциональными особенностями фольклорного театра. Например, рассматривая чешские кукольные представления, он обращает внимание на то, что кукольники, переделывая для своих нужд пьесы, не предназначавшиеся изначально для кукольного театра, отказываются от частой смены реплик между персонажами и заменяют вопросно-ответную форму монологической из-за того, что одному человеку, озвучивающему все персонажи, сложно часто менять голос. Управление кукол одним человеком предопределяет и такую особенность построения действия в народном кукольном театре, как участие в одной мизансцене не более двух персонажей. Таким образом, Богатырев в русле понимания функциональной поэтики Московским лингвистическим кружком (а оно, как упоминалось выше, несколько отличалось от петроградского Опояза) пытается выявить взаимозависимость элементов театрального феномена и специфических условий его функционирования – в данном случае фольклорного кукольного театра. Такой принцип синхронного описания художественной структуры фольклорного театра сохранится и в уже упоминавшейся работе Богатырева – «Народный театр чехов и словаков».

Не близка Богатыреву-формалисту и формулировка Шкловского о «разрушившемся в каламбурах» позднем тексте «Максимилиана». Напротив, если мы обратимся к другой работе Богатырева, связанной с народным театром, – «Стихотворение Пушкина „Гусар“, его источники и его влияние на народную словесность», то обнаружим противоположную позицию. В общем плане Богатырев высказывает мысль о важности «в методическом отношении» «сличения» фольклорных произведений литературного происхождения «с подлинниками», что помогло бы «выяснить законы собственно «народной поэзии» [Богатырев, 1923(a): 165]. Далее, комментируя весьма кардинальные изменения, произошедшие со стихотворением, оказавшимся эпизодом народной драмы «Царь Максимилиан», Богатырев говорит о закономерности этих изменений, о естественной и необходимой переработке (а не разрушении) сюжета и поэтики пушкинского произведения в соответствии с народными художественными представлениями, в данном случае с формами ярмарочной культуры.

Возвратимся к книге «Чешский кукольный и русский народный театр». Бросается в глаза тот факт, что из всех выделенных Богатыревым структурных элементов фольклорного театра подробнее всего исследователь останавливается на описании речевых приемов: им посвящена почти половина всей работы. Но значит ли это, что Богатырев считает фольклорный театр театром слова? Такая мысль высказывается в краткой вступительной статье, предваряющей книгу: «Анализ русского народного и чешского кукольного театра, развивавшихся совершенно независимо один от другого, показывает нам, что народная аудитория тяготеет именно к восприятию чисто словесных построений. Сюжет отступает в народном театре на второй план и часто служит только мотивировкой словесных игр. Народный театр – театр слова, как такового» [Богатырев, 1923(б): 8]. Однако вряд ли автором этой статьи был сам Богатырев, поскольку под ней стоит подпись «Опояз», а предисловие автора (то есть Богатырева) следует далее. На наш взгляд, статья и, соответственно, высказанная в ней точка зрения скорее всего принадлежат Борису Шкловскому. Как известно, Шкловский принимал активное участие в издании опоязовских сборников, а в своем предисловии к книге Богатырев, среди прочих, адресует Шкловскому благодарность за помощь в работе над ней. Более того, взгляд на фольклорный театр как театр слова Шкловский в начале 1920-х годов высказывал неоднократно. Так, в статье «Крыжёвенное варенье» он пишет: «Народная драма же вся основана на слове, как на материале, на игре со словами, на игре слов» [Шкловский, 1923(а): 50]. Сходную мысль находим в статье «Дополненный Толстой»: «В народной же драме основной текст часто стирается почти до основания, и на первый план выступает „слово“. Игра в слова, каламбуры. Народная драма в этом смысле – театр слова» [Шкловский, 1923(б): 132]. Обратим внимание, что последнее предложение почти дословно совпадает с фразой из вступительной статьи к книге Богатырева.

Сам Богатырев, хотя и считает речь одним из важнейших компонентов народной драмы, не утверждает ее преимущественного положения в фольклорном представлении. Значительное место, которое уделено в книге описанию речевых стилистических приемов, связано скорее с гораздо лучшей разработанностью в то время теории лингвистического анализа по сравнению с теорией театра, а также с тем, что подход МЛК к анализу поэтики был преимущественно лингвистическим. Именно лингвистическая конструкция приема и кладется Богатыревым в основу систематизации комических речевых средств фольклорного театра в книге «Чешский кукольный и русский народный театр». Логическое, смысловое основание комической ситуации оказывается вторичным. Например, глухота как основание комической ситуации не выдвигается Богатыревым в качестве классификационного признака, а напротив, речевые реализации этого мотива оказываются одним из проявлений, «частным случаем» приема омонимии и используются Богатыревым в качестве иллюстраций неполной омонимии [Богатырев, 1923(б): 45–54].

Что же касается исследования других структурных компонентов фольклорного театра, которые выделяет Богатырев (а это репертуар, композиция пьес, костюмы, публика), то в их изучении он оказался во многом первопроходцем, с чем связана некоторая поверхностность анализа. Понимания структуры театра, языка описания элементов, составляющих эту структуру, в 1920-е годы еще не было. В значительной мере это исследовательское направление было инициировано работами самих деятелей театра начала XX века (В. Э. Мейерхольда, С. М. Эйзенштейна, А. И. Таирова и др.) и собственно формалистов. В первую очередь, кроме Богатырева, здесь следует назвать чрезвычайно важные теоретические работы Г. Г. Шпета [Шпет, 1921; 1922]. Представление же о том, какой виделась Богатыреву и Якобсону структура фольклорного театра и, соответственно, что должно быть объектом изучения в нем, дает уже упоминавшаяся «Программа по собиранию сведений о народном театре», опубликованная в книге «Чешский кукольный и русский народный театр». Всего программа включает 220 вопросов, которые распределены по четырем разделам: 1. Как записывать народные игры драматического характера; 2. Как записывать народные пьесы; 3. Театр для народа с литературным репертуаром; 4. Специальные вопросы по балагану. Все вопросы условно можно разделить на две большие группы. Первая – сведения о специфике бытования театрально-игровых явлений (социальная среда, в которой бытует тот или иной феномен народной театральной культуры, наличие прочных контактов исполнителей с другими социальными группами; степень активности бытования в настоящее время, приуроченность исполнения к определенному моменту времени, поло-возрастной состав участников и т. д.). Вторая группа вопросов нацелена на то, чтобы получить целостное описание самого театрально-игрового феномена. Авторы, помимо текста, предлагают описывать несловесные выразительные средства и «уровни» представления: жесты, мимику, сценическое движение, организацию мизансцен, оформление представления, костюмы; фиксировать сведения о взаимодействии актеров и зрителей, импровизации, способах выделения пространства, на котором разыгрывается представление, репетиционном процессе, а также об изменениях исполнительского и зрительского отношения во времени и в зависимости от ситуации исполнения. Очевидно, что сбор материала по этому вопроснику как раз и позволял описать театр как систему взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов. Но такой материал еще предстояло собрать, чем с энтузиазмом и занимался Богатырев еще почти двадцать лет после выхода книги «Чешский кукольный и русский народный театр». Итогом этой работы стала книга «Народный театр чехов и словаков», вышедшая в Праге в 1940 году, в которой сохранятся наиболее плодотворные идеи формализма. В то же время в анализе фольклорного театра будут использованы ранние структурно-семиотические подходы, с которыми П. Г. Богатырев выступал в Чехословакии, участвуя в работе Пражского лингвистического кружка.

Библиография

Богатырев П. Г. Стихотворение Пушкина «Гусар», его источники и его влияние на народную словесность // Очерки по поэтике Пушкина. Берлин, 1923(а). С. 147–196.

Богатырев П. Г. Чешский кукольный и русский народный театр. Берлин, 1923(б).

Богатырев П. Г. Этнографические поездки в Подкарпатскую Русь: (Опыт статического исследования) // Sborník I. Sjezdu slovanských geografů a etnografů v Praze 1924. Praha, 1926. S. 293–296.

Богатырев П. Г. Этнологическая география и синхронический метод // Pamiętnik II. Zjazdu Slowiańskich geografów w Polsce w r. 1927. Kraków, 1930. T. II. S. 174–175.

Богатырев П. Г. Народный театр чехов и словаков // Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 11–166.

Богатырев П. Г., Якобсон Р. О. Славянская филология в России за годы войны и революции. Берлин, 1923.

Богатырев П. Г., Якобсон Р. О. Фольклор как особая форма творчества // Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971. С. 369–383.

Шкловский В. Крыжёвенное варенье // Шкловский В. Ход коня. М.; Берлин, 1923(а). С. 46–50.

Шкловский В. Дополненный Толстой // Шкловский В. Ход коня. М.; Берлин, 1923(б). С. 126–132.

Шкловский В. Б. Жили-были. М., 1964.

Шпет Г. Г. Дифференциация постановки театрального представления // Культура театра. 1921. № 7/8. С. 31–33.

Шпет Г. Г. Театр как искусство // Мастерство театра. 1922. № 1. С. 31–56.

Якобсон Р., Поморска К. Беседы. Иерусалим, 1982.

Якобсон Р. О. Петр Богатырев (29.I.1893–18.VIII.1971): мастер перевоплощений // Роман Якобсон: Тексты. Документы. Исследования. М., 1999. С. 65–74.

Bogatyrev P., Jakobson R. Die Folklore als eine besondere Form des Schaffens // Donum natalicum Schrijnen. Nijmegen; Utrecht, 1929. S. 900–913.

Bogatyrev P. Lidové divadlo české a slovenské. Praha, 1940.

П. Богатырев VS Ф. Де Соссюр

(О проблемах «формального» определения синхронии в лингвистике и в исследованиях фольклора)[235]

Екатерина Вельмезова

Один из основных методов, разработанных П. Г. Богатыревым для изучения фольклорных и этнографических явлений, мог называться в его работах по-разному: «статический» [Богатырев, 1926], «синхронный» («синхронистический») [Богатырев, 1930(б)], «структуральный» [Богатырев, 1931(а)], «функционально-структуральный» [Богатырев, 1935], «функциональный» [Богатырев, 1937] (см. [Сорокина, 2006: 7]). Как можно видеть, именно понятие синхронии являлось составной частью одного из первых его названий.

1. Истоки и эволюция «синхронного» метода Богатырева. Синхрония и диахрония в этнографических исследованиях

Синхронный метод, разработанный Богатыревым, предполагал изучение этнографических явлений в определенном «временнóм разрезе» – так, уточняет Богатырев, как Соссюр определил этот метод в лингвистике [Богатырев, 1928–1929: 85; 1930(б): 92]. В целом, по мнению Богатырева, работы Соссюра довольно быстро привлекли к себе внимание русских исследователей; в 1920-е годы Богатырев и сам совершил несколько экспедиций в Закарпатье, пытаясь применять синхронный (или «статический») метод Соссюра к изучению этнографического материала.

Первым, кого Богатырев упоминает в связи с возникновением и разработкой этого метода, был Соссюр, но были у Богатырева, конечно, и другие предшественники. Так, еще до того, как он прочитал «Курс общей лингвистики»[236], уже с самого начала своих исследований в области этнографии Богатырев демонстрирует очевидный интерес к так называемому «живому» (а значит, существующему в определенном «временнóм разрезе») материалу. Об этом свидетельствуют этнографические экспедиции Богатырева в 1910-е годы. В своем интересе к изучению «живого» материала сам Богатырев был бы, вероятно, склонен усмотреть позитивное влияние на собственные исследования «русской этнографической науки» в целом: так, в статье «Своеобычное в русской фольклористике (что дала и может дать в методологии русская фольклористика?)» Богатырев [Богатырев, 1931(д): 127 сл.] подчеркивает, что одна из отличительных особенностей изучения фольклора в России состояла именно в работе над «живым» материалом.

В 1920-е годы Богатырев критикует концепции ряда научных школ, занимавшихся исследованием фольклора (антропологическую, мифологическую, историческую), за их интерес – порой исключительно – к реконструкции фольклорных «древностей», а также за свойственную им тенденцию видеть в фольклоре не более чем «хранилище» пережитков верований, относящихся к древним эпохам. Для Богатырева фольклор представлял интерес уже сам по себе, вне его связей с прошлым – особенно с учетом того факта, что многочисленные явления фольклора все еще оставались «действенными» даже в современную ему эпоху [Богатырев, 1923: 20–22; Bogatyrev, 1929: 11 сл.].

Плоды-результаты размышлений Богатырева о возможности применения синхронного метода в этнографии были представлены на Первом и на Втором конгрессах славянских географов и этнографов (в 1924 году в Праге и в 1927 году в Кракове [Богатырев, 1926; 1930(б)]). Кроме того, этот метод лег в основу книги Богатырева «Магические действия, обряды и верования Закарпатья», опубликованной (по-французски) в 1929 году. Эти размышления позволили Богатыреву констатировать постоянное изменение как форм, так и функций изучаемых этнографических явлений [Богатырев, 1971(a): 5–6]. Так, мало-помалу, вопрос о функциях, свойственных тем или иным этнографическим явлениям, выходит в исследованиях Богатырева на первый план: речь идет об изучении функций этнографических явлений, оказывающихся актуальными в те или иные эпохи [Богатырев, 1926: 74], то есть речь снова идет об изучении явлений в рамках определенного, ограниченного среза времени.

Рассуждая о функциях, Богатырев в очередной раз опирается на лингвистику (в частности, на Ж. Марузо) и противопоставляет функцию этнографического явления его форме [Bogatyrev, 1940; Богатырев, 1971(в): 30]. Некоторая специфическая иерархия функций явлений культуры, по Богатыреву, всегда свойственна определенной эпохе, в другие времена она может быть совершенно иной [Богатырев, 1971(в): 34]; функции могут быть связаны одна с другой и образовывать особую систему, особую структуру [Богатырев, 1931(в): 186; 1932–1933: 387; 1937; 1971(в): 50]. К примеру, Богатырев говорит о театре, о деревенском фольклоре и т. д. как о системах [Богатырев, 1971(в): 26; 1971(a): 8], а также рассуждает о системах представлений, свойственных обществам разных видов, как, например, «первобытному обществу». По Богатыреву, некоторые факты и явления, на первый взгляд кажущиеся необъяснимыми, получают определенный смысл лишь внутри некоторой системы. Поэтому, полагал он, этнографы должны избегать перенесения собственных систем представлений на все те народы, которые они изучают [Богатырев, 1930(a): 94–95; см. также 1932–1933: 391; 1937: 306; и др.].

В некоторой структуре (или системе) этнографических явлений изменение одного-единственного элемента вызывает трансформацию всей структуры в целом, а также других входящих в ее состав элементов [Bogatyrev, 1940; Богатырев, 1971(в): 50, ср. 135–136, 153 сл.]. В 1931 году Богатырев пишет об успехах «структурной психологии» (Gestaltpsychologie), ссылаясь на определение структуры, предложенное в 1921 году немецко-американским психологом К. Коффкой: структура есть комбинация разных элементов, каждый из которых связан с другими и получает свое своеобразие именно через эту связь [Богатырев, 1931(а): 121; 1931(б): 112]. Это отсылает не только к «Курсу общей лингвистики» (и особенно к рассуждениям Соссюра о понятии valeur linguistique – это понятие, кажется, соответствует тому, что Богатырев называл своеобразием в приведенном выше определении структуры), но и к понятию системы, которое будет предложено в лингвистике позже, уже в 1930-е годы. Другим важным источником вдохновения была для Богатырева русская фольклористика: по его мнению, русские фольклористы в каком-то смысле сопротивлялись изучению отдельных, изолированных фольклорных явлений, пытаясь, напротив, использовать в своем анализе системный (или структурный) подход [Богатырев, 1931(д): 142]. Все более возрастающая – начиная с 1930-х годов – важность понятий функции и структуры в работах Богатырева объясняет и тот факт, что со временем его исследовательский метод меняет свое название: теперь это метод «структуральный», «функциональный» или «функционально-структуральный» – а не «статический» или «синхронный» (что предполагало по преимуществу описание). И тем не менее, если понятие синхронии со временем исчезает из названия исследовательского метода Богатырева, сама идея о необходимости изучать фольклорные явления в строго определенном «временнóм разрезе» все же по-прежнему имплицитно в нем присутствует.

В то же время Богатырев задавался и вопросом о различении и о соотношении индивидуального и коллективного в фольклорном произведении, что было связано с проблемой фиксации так называемых «динамических» изменений в «жизни» фольклорного произведения, а также с проблемой соотношения традиции и импровизации в фольклоре. Именно здесь очевидным образом проявился интерес Богатырева к диахронии в фольклористике. В ряде своих исследований он показывает, что со временем разные части фольклорного произведения могут изменяться с разной скоростью: так называемые «формальные» части меняются порой быстрее, чем части более «глубокие» (или «функциональные») [Bogatyrev, 1940; Богатырев, 1971(в): 31] – или же наоборот (формы могут оставаться прежними, тогда как изменяются функции этнографических явлений, см. [Богатырев, 1932–1933: 387 сл.] и т. д.). Несколько десятилетий спустя, в 1971 году, в предисловии к русскому переводу книги «Actes magiques, rites et croyances en Russie Subcarpatique» («Магические действия, обряды и верования Закарпатья»), Богатырев будет настаивать на взаимозависимости «синхронного» и «диахронного» методов в этнографии: по его мнению, они взаимообогащают друг друга, позволяя исследователю приходить к более точным выводам [Богатырев, 1971(б): 170 сл.]. Кроме того, переходя в изучении фольклора от синхронии к диахронии, становится возможным, по мнению Богатырева, объяснять этнографические явления, которые были распространены в отдаленных от нас во времени, архаичных обществах – те явления, которые раньше понять было трудно [Богатырев, 1939: 161].

В очередной раз источник вдохновения Богатырева кажется очевидным. Это – «Курс общей лингвистики» (см., например, [Saussure, 1976: 135–136]). Даже размышления Богатырева о первичности «статического» метода, о его преимуществах по сравнению с методом «диахроническим» кажутся эхом известного отрывка из «Курса» [Ibid.: 127–128][237].

2. Синхрония, панхрония или ахрония? Об одном частном случае применения «синхронного» метода

Богатырева интересовала не только методология исследований фольклора, не только фольклор в целом, но и отдельные фольклорные жанры – в частности, заговоры и заклинания (здесь можно сослаться в первую очередь на материалы, которые он сам собрал во время экспедиций, а также на целый ряд опубликованных им работ и рецензий; кроме того, в своих работах Богатырев ссылается и на труды других исследователей, посвященные заговорным текстам). В какой степени «синхронный» метод, разработанный Богатыревым, мог быть применим к анализу заговорно-заклинательного материала?

Этот вопрос интересен еще и потому, что проблема «синхронного» изучения заговоров и заклинаний все еще остается актуальной. Ее можно сформулировать следующим образом: возможно ли при изучении заговорных текстов, принадлежащих к некоторой фольклорной «традиции», изучать всю их совокупность как один-единственный (сложный) «текст» – в частности, сравнивая друг с другом (на уровнях лексическом, прагматическом и т. д.), к примеру, тексты, найденные в средневековых рукописях, заговоры, записанные этнографами позапрошлого века, или тексты, которые еще «функционируют» в настоящее время? Существует точка зрения, согласно которой заговоры можно изучать, абстрагируясь от фактора времени, в «панхронии» – или же в «ахронии»[238]. «Панхронический» (или «ахронический») метод, конечно, имеет много недостатков при применении его к исследованию жанров фольклора, которые, с одной стороны, существуют еще и сегодня, и которые, с другой стороны, постоянно изменяются (как, например, загадки, пословицы и поговорки и т. д.). Тем не менее использование этого подхода может быть оправдано, когда речь идет о жанрах фольклора, которые со временем не изменяются (или почти не изменяются) – как, например, тексты заговоров. В этом отношении само место, занимаемое заговорными текстами среди прочих жанров фольклора, является уникальным, порой действительно позволяющим изучать их, абстрагируясь от фактора времени. Заговорные тексты живы еще и сегодня (доказательством чему могут служить многочисленные сборники заговоров, публикуемые в настоящее время, например в России). Однако с другой стороны, заговоры представляют собой один из наиболее архаичных жанров фольклора. И дело не только в том, что заговоры существовали уже в очень древних, архаичных культурах. Сам сакральный характер заговора часто препятствует самой возможности какого бы то ни было его изменения: согласно убеждениям древних целителей, изменить хотя бы одно слово в заговоре значило бы изменить весь текст в целом, тем самым лишая его присущей ему магической силы.

Какую позицию занимал в отношении изучения заговорных текстов Богатырев? В период между 1948 и 1952 годами Богатырев принял участие в написании учебного пособия, посвященного изучению русского народного творчества (впоследствии этот учебник издавался неоднократно, в разных редакциях). Для этого пособия Богатырев написал целую главу, посвященную русским заговорам. При чтении ее (см., например, [Богатырев, 1966: 43, 45–46]) создается впечатление, что Богатырев и сам колебался, пытаясь остановиться на том или ином подходе к изучению заговоров: следует ли изучать заговоры в панхронии (ибо тексты заговоров были распространены уже в древности, и сегодня они представляют ценный материал для изучения древних верований и представлений)? Или же изучать заговоры можно только в синхронии (поскольку в заговорных текстах можно выделить и новые элементы, появившиеся много позже)? – тем более что в другом своем исследовании Богатырев упоминает о том, что функция-доминанта заговорных текстов не должна непременно все время оставаться одной и той же [Богатырев, 1931(а): 121; 1931(б): 111–112]. С другой стороны, еще в конце 1920-х годов в Закарпатье некоторые заговорные формулы, связанные с определенными ритуальными действиями, не оставались неизменными, но менялись от одной деревни к другой [Bogatyrev, 1929: 52]. Тем не менее, настаивая в статье 1964 года «Традиция и импровизация в народном творчестве», на импровизации как явлении, свойственном всем жанрам народного искусства [Богатырев, 1964: 393], Богатырев ни слова не говорит в этой связи о текстах заговоров.

Если пытаться анализировать эту очевидно двойственную позицию самого Богатырева в отношении изучения заговоров (в синхронии – или же в панхронии-ахронии), необходимо, как кажется, учитывать следующие факторы. Во-первых, сегодня известно, что, работая над учебником, для которого и была написана глава о заговорах, Богатырев был вынужден идти на некоторые уступки конъюнктурного характера (они были связаны, в частности, с положением об «историчности» фольклора и этнографии, см. [Сорокина, 2006: 57 сл.]); и эти уступки, вероятно, многое объясняют в выражаемой Богатыревым в этой работе позиции об изучении заговорных текстов в синхронии либо же в панхронии. С другой стороны, мы уже говорили о влиянии на Богатырева лингвистики в целом – в частности, о важности идей лингвистического характера для формирования его «синхронного» метода. Это связано не только с влиянием Соссюра на формирование концепции Богатырева, но и, в значительной степени, с его активным участием в работе Пражского лингвистического кружка, членом которого он стал уже в 1926 году.

Работы Пражского лингвистического кружка вообще представляются сегодня необычайно важными с точки зрения сближения, в методологическом отношении, исследований языка и фольклора. Так, чтобы «доказать» свою «евразийскую» концепцию существования особых «миров» Европы, Азии и Евразии, Н. С. Трубецкой полагал этнографические аргументы аргументами того же уровня, что и факты лингвистического порядка – к примеру, вводя тернарную оппозицию «православная Славия» vs «католическая Славия» vs «католическая не-Славия», он настаивал, помимо прочего, на том, что стиль русских народных сказок, как и русской эпической поэзии, был совершенно особым [Трубецкой, 1921] (см. [Никишенков, 1992; Вельмезова, 1999(a); и Серио, 2002: гл. VIII] о «теории соответствий» у евразийцев в целом). С другой стороны, в работе Р. О. Якобсона и П. Г. Богатырева «Фольклор как особая форма творчества» речь идет об аналогии, существующей между народным искусством и соссюрианским понятием языка [Богатырев, Якобсон, 1929: 374–375] (см. также [Богатырев, 1931(г): 118 сл.]). В каждом потенциальном объекте этнографического исследования – будь то текст или материальный предмет – Якобсон и Богатырев видели реализацию некоторого типа, абстрактной идеи (наподобие идеи платоновской) этого предмета или текста, идеи, предшествующей его реализации (что снова возвращает нас к идее ахронии или панхронии).

С другой стороны, как и язык по В. фон Гумбольдту, фольклор, согласно русским лингвистам – членам Пражского лингвистического кружка, – является не мертвым образованием (Erzeugtes), но динамичным и живым явлением (Erzeugung). А так как фольклор, вслед за языком, постоянно эволюционирует, изучать его можно лишь в строго оговоренных и определенных временных рамках, в статическом состоянии – то есть на синхронном уровне. В очередной раз мы возвращаемся здесь к различию статической и динамической лингвистики, введенному в «Курсе общей лингвистики». Говоря о статической лингвистике в свете понятия системы, Соссюр уточнял, что система всегда привязана к определенному моменту времени («le système n’est jamais que momentané» [Saussure, 1976: 126]).

В совместной работе 1929 года Якобсон и Богатырев обсуждали возможность применения синхронных методов описания языков к исследованию фольклора и этнографии, взятых в совокупности, – откуда и понятие «синхронической» фольклористики [Богатырев, Якобсон, 1929: 381]. К примеру, изучая этнографию Закарпатья, Богатырев описывал ее особые характерные черты, которые относились к строго определенному периоду времени [Богатырев, 1971(б): 169].

Однако понятие синхронии в «Курсе общей лингвистики» неоднозначно: оно может отсылать и к вневременному характеру последней. Дело в том, что для объяснения понятия синхронии Соссюр прибегает сразу к нескольким метафорам, позволяющим интерпретировать это понятие по-разному.

Прежде всего соссюрианская метафора шахматной игры позволяет интерпретировать синхронию как «очень короткую диахронию» [Saussure, 1976: 125–126]. В целом эта метафора соответствует понятию синхронии в концепции Богатырева – тем более что Богатырев и сам ссылается на страницы «Курса общей лингвистики», отсылающие к такой интерпретации [Ibid.: 141–142; см. Богатырев, 1930(б): 92, а также Bogatyrev, 1929: 9].

Однако объясняя, что такое синхрония и противопоставляя ее диахронии, Соссюр прибегает и к другой метафоре – метафоре горизонтального среза стебля растения [Saussure, 1976: 125–126]; при этом упоминаемый им горизонтальный срез соответствует синхронии, а вертикальный срез – диахронии. Однако срез имеет лишь два измерения (а не три), что предполагает, что «временнóе» измерение, само понятие времени оказывается исключенным из такой интерпретации синхронии, и тем самым последняя превращается в ахронию. Даже если в отрывке, где речь идет о метафоре стебля растения, один из лучших комментаторов «Курса общей лингвистики» Т. де Мауро видел лишь один из примеров того, «насколько неудачно издатели „Курса общей лингвистики“ <Балли и Сеше> воспользовались записями самого Соссюра» [Mauro, 1976: 456], подчеркнем здесь тем не менее – без какого бы то ни было подробного обсуждения этих строк «Курса», – что именно «Курс общей лингвистики» в том виде, в каком он был издан Балли и Сеше в 1916 году, послужил для Богатырева основным источником вдохновения в его размышлениях о возможности использовать синхронный метод в этнографии. Впрочем Богатырев и сам прибегает к метафоре временнóго разреза [Богатырев, 1928–1929: 85; 1930(б): 92] – то есть к метафоре, отсылающей, у Соссюра, к «ахронической синхронии».

В контексте этнографических исследований – в частности, изучения заговоров – ахрония кажется равнозначной панхронии. Тем самым, вполне вероятно, что именно (слишком?) внимательное чтение «Курса общей лингвистики» Богатыревым могло лежать в основе некоторых его колебаний, связанных с изучением заговоров, – даже если панхронический (или ахронический) подход к изучению фольклора и этнографии в целом еще сегодня довольно распространен в России и без того, чтобы его приверженцы, в отличие от некоторых представителей «формальной школы», считали себя поклонниками соссюрианской лингвистики: эпистемологические предпосылки колебаний такого рода у Богатырева и у современных этнолингвистов, испытавших на себе гораздо меньшее влияние Соссюра, будут различными. Вопрос же о влиянии Соссюра на формалистов в свете всего сказанного выше получит, как хочется надеяться, некоторое новое освещение.

Библиография

Богатырев П. Г. Чешский кукольный и русский народный театр. Берлин; Пг., 1923.

Богатырев П. Г. Этнографические поездки в Подкарпатскую Русь. Опыт статического исследования [1926] // [Богатырев, 2006: 74–79].

Богатырев П. Г. K вопросу об этнологической географии [1928–1929] // [Богатырев, 2006: 80–90].

Богатырев П. Г. Леви-Брюль и этнография европейских народов [1930(a)] // [Богатырев, 2006: 94–96].

Богатырев П. Г. Этнологическая география и синхронистический метод [1930(б)] // [Богатырев, 2006: 91–93].

Богатырев П. Г. Введение в структуральную этнографию [1931(a)] // [Богатырев, 2006: 121–125].

Богатырев П. Г. Задачи этнографа в Подкарпатской Руси [1931(б)] // [Богатырев, 2006: 108–117].

Богатырев П. Г. K исследованию народных обрядов и поверий при постройке дома в Восточной Словакии и Подкарпатской Руси [1931(в)] // [Богатырев, 2006: 184–200].

Богатырев П. Г. K проблеме размежевания фольклористики и литературоведения [1931(г)] // [Богатырев, 2006: 118–120].

Богатырев П. Г. Своеобычное в русской фольклористике [1931(д)] // [Богатырев, 2006: 126–143].

Богатырев П. Г. Функционально-структуральный метод и другие методы этнографии и фольклористики [1935] // [Богатырев, 2006: 144–155].

Богатырев П. Г. Функции национального костюма в Моравской Словакии [1937] // [Богатырев, 1971(a): 297–366].

Богатырев П. Г. Рождественская елка в восточной Словакии: K вопросу о структурном изучении трансформации функций этнографических данных [1932–1933] // [Богатырев, 1971(a): 387–392].

Богатырев П. Г. К вопросу о румынских погребальных плачах [1939] // [Богатырев, 2006: 156–162].

Богатырев П. Г. Традиция и импровизация в народном творчестве [1964] // [Богатырев, 1971(a): 393–400].

Богатырев П. Г. Заговоры // Русское народное творчество: Учебное пособие. М., 1966. С. 43–53.

Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. M., 1971(a).

Богатырев П. Г. Магические действия, обряды и верования Закарпатья [1971(б)] // [Богатырев, 1971(a): 167–296].

Богатырев П. Г. Народный театр чехов и словаков [1971(в)] // [Богатырев, 1971(a): 11–166].

Богатырев П. Г. Функционально-структуральное изучение фольклора. М., 2006.

Богатырев П. Г., Якобсон Р. О. Фольклор как особая форма творчества [1929] // [Богатырев, 1971(a): 369–383].

Вельмезова Е. В. Два мира славянских заговоров: Россия/Славия // Евразия на перекрестке языков и культур. М., 1999(a). С. 29–30.

Вельмезова Е. В. Текст человека и болезни: чешский лечебный заговор. Опыт исследования семантической структуры. Дис…. канд. филол. наук. М., 1999(б). Т. I–III.

Никишенков А. А. Трубецкой и феномен евразийской этнографии // Этнографическое обозрение. 1992. № 1. С. 89–92.

Серио П. Структура и целостность. М., 2002.

Сорокина С. П. Функционально-структуральный метод П. Г. Богатырева // [Богатырев, 2006: 5–72].

Трубецкой Н. С. Верхи и низы русской культуры [1921] // Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. M., 1995. С. 126–140.

Bogatyrev P. Actes magiques, rites et croyances en Russie Subcarpatique. Paris, 1929 (Испр. и доп. рус. изд.: [Богатырев, 1971(б)]).

Bogatyrev P. Lidové divadlo české a slovenské. Praha, 1940 (Испр. и доп. рус. изд.: [Богатырев, 1971(в)]).

Engler R. Zur Neuausgabe des Cours de linguistique générale // Kratylos. 1967. № 12. S. 113–128.

Koerner E. F. K. Ferdinand de Saussure: Origin and Development of his Linguistic Thought in Western Studies of Language. Braunschweig, 1973.

Mauro T. de. Notes // [Saussure, 1976: 405–477].

Saussure F. de. Cours de linguistique générale. Paris, 1976.

Рецепция работ В. Я. Проппа в современной венгерской фольклористике

Ангелика Молнар

Прежде чем обратиться к теме, указанной в заглавии настоящей статьи, следует отметить, что теория В. Я. Проппа оказала более плодотворное влияние в Венгрии не на фольклористику, а на литературоведение. Поэтологический подход не только раскрыл свою эвристическую значимость, но и популяризовался по мере распространения идей и методов формализма. Профессора Арпад Ковач и Дьюла Кирай издали сборник лучших и наиболее характерных статей русских и советских поэтологов, в частности и Проппа, которого раньше у нас считали исключительно фольклористом [Кирай, Ковач, 1982]. В предисловии авторы четко определяют место каждого выдающегося ученого как в отношении к формализму, так и вне его. В своей книге, посвященной поэтике романов Достоевского, Ковач рассматривает теорию сюжета и жанра сквозь призму соотношения методологических концепций Веселовского и Проппа [Ковач, 1985][239].

Итак, труды Ковача отличает не только глубокое понимание и новизна интерпретаций, но и распространение новых открытий русской поэтики‚ в том числе трудов Проппа и формальной школы. Благодаря его усилиям, подход Проппа к волшебной сказке и формалистов к литературному тексту стал весьма плодотворным и популярным за последние 30 лет среди венгерских русистов. Можно составить длинный список тех работ, статей и монографий, которые эксплицитно или имплицитно ссылаются на эти методы анализа или применяют их.

Стоит также отметить, как широко распространились они в венгерском литературоведении, в том числе в семиотической и нарратологической деятельности Арпада Берната, Золтана Каньё и Каройя Чури [Bernáth, Csúri, Kanyó, 1990]. Последовали и переводы работ формалистов, выполненные в 1970–1980-х годах, а также включение их статей или отрывков в антологии или учебные материалы[240]. Наши русисты и – что знаменательно – исследователи венгерской литературы, объединившиеся в школу, успешно внедряют поэтику формалистов, В. Я. Проппа‚ А. А. Потебни‚ О. М. Фрейденберг‚ М. М. Бахтина‚ Ю. М. Лотмана‚ В. Н. Топорова в изучение венгерских классиков и современных писателей[241]. Развивая дальше эту культуру мысли в контексте современных направлений‚ венгерские теоретики обращают на себя внимание работами по поэтике дискурса‚ теории стиха‚ прозы и жанра‚ исследованиями по европейскому и русскому роману. Венгерская школа поэтики‚ об одном из важнейших истоков которой мы сегодня здесь говорим‚ ныне признана академической и университетской ученой средой.

Возвращаясь к Проппу, отметим, что на курсах русско-советской поэтики среди слушателей любимой темой стала морфология волшебной сказки, точнее выискивание последовательности сказочных функций и мотивов, в частности и в русской классической литературе[242]. В связи с опытом применения данного метода отметим, что актуализация сказочных мотивов в литературных произведениях рождает специфическую наррацию, в которой доминирующую роль играет метафоризация, обновление семантики слова.

Теперь обратимся к рецепции трудов русско-советского фольклориста в венгерской фольклорной науке. К сожалению, несмотря на то что научный журнал «Этнография» регулярно извещал о трудах великого ученого – в первую очередь в форме обзоров его научной деятельности, написанных известным венгерским фольклористом Вильмошем Фойтом [Voigt, 1964; 1972], – труды Проппа так и не оказали весомого влияния на венгерскую фольклористику, хотя отмечен и вклад, вложенный ученым в том числе и в исследование народной баллады [Vargyas, 1962].

Причина того, почему венгерская фольклористика поздно начала применять теорию Проппа в своих исследованиях, может заключаться в следующем. Две важнейшие книги Проппа были переведены на венгерский язык сравнительно поздно. Несмотря на то что вскоре после русской (1928), а потом и англоязычной публикации «Морфологии сказки» (1958) уже вышли первые венгерские рецензии на нее, на венгерском языке эта книга вышла в свет только в 1975 году [Propp, 1975]. Новый, исправленный перевод монографии появился спустя 20 лет [Propp, 1995], и успех книги привел к ее републикациям в 1999 и 2005 годах в переводе Андраша Шопроны. С тех пор не только отдельные фольклористы, читающие по-русски, но и литературоведы и широкая публика получили возможность ознакомиться с этим фундаментальным трудом.

Все свидетельствовало о нарастающем интересе к трудам Проппа, хотя морфологический анализ венгерской сказки так и не был сделан. Исследовательница русского фольклора Эржебет Каман в своем докладе на конференции в Санкт-Петербурге, посвященной 100-летию со дня рождения Проппа, утверждала как вечную актуальность русского формализма в изучении устной и письменной литературы, так и ключевую роль юмора как конструктивного элемента сказки. Здесь же выступила Ильдико Криза, которая применила метод анализа функций при разборе изображения героя в венгерских сказаниях о короле Матьяше [Kámán, Kriza, 1995].

В последнее время фольклористы не только регулярно ссылаются на статьи и книги Проппа при толковании венгерских сказок, праздников, обычаев, но и начинают применять его подход. Новейшие исследования отмечают научное достоинство творчества Проппа в области нарративных и жанровых теорий [Keszeg, 2002]. Ильдико Болдижар, например, развивает типологию сказок, исходя из классификаций ученого, и считает изучение достижений Проппа необходимым в терапии сказками [Boldizsár, 1997]. Исследовательница рассматривает не роль функций в сказке, а содержание, информацию, которую передают эти функции. Она подходит к сказке в основном как к предмету эстетики, онтологической проекции сознания[243].

Мартон Иштвановитш сделал перевод «Исторических корней волшебной сказки» еще в 1959 году, однако его работа оставалась в рукописи до 2006 года, когда наконец-то вышла в свет под редакцией Золтана Херманна [Propp, 2006]. Эта дата знаменательна и тем, что был опубликован сборник переводов многих русских сказок из трехтомника А. Н. Афанасьева [Afanaszjev, 2006]. Это наконец-то позволило венгерским специалистам получить представление о тех текстах, на которые Пропп ссылается или которые разбирает в своих трудах. Возникла потребность в переводе и менее известных в Венгрии исследований ученого. В результате к печати был подготовлен новый сборник. Мною переведены следующие работы Проппа: «Принципы классификации фольклорных жанров», «Структурное и историческое изучение волшебной сказки», «Трансформации волшебных сказок», «История изучения сказки», «Ритуальный смех в фольклоре», «Мотив чудесного рождения», «Эдип в свете фольклора», «Волшебные сказки».

В избранных статьях Проппа рассматриваются общие вопросы и классификации фольклорных жанров, сравнительно-типологические исследования, транспонирование «действительности» в фольклор, опыт изучения и поэтика сказок. Развертывание и актуализация раньше существующих взаимоотношений между ходом действия праздников и обычаев (контекст) и его нарративной символизацией (повествование) тоже имеет важное значение в теории Проппа. Ученый здесь предстает в новом свете также и в своем отношении к формальной школе или семиотике. Статью «Волшебные сказки» можно назвать дополненным «экстрактом» «Морфологии…», в силу чего ее можно использовать как обдуманную заново и кратко суммированную сводку исследований Проппа. «История изучения сказки» представляет собой огромный интерес в том плане, как ученый систематизирует этапы фольклористических исследований и подходов. Венгерская наука о фольклоре может получить особую точку зрения на развитие своей дисциплины.

Эти статьи читал в оригинале и Вильмош Фойт, который очень высоко ценил Проппа и зорко следил за его творческим путем. Отношение Фойта к наследию Проппа со временем стало более дифференцированным. Об этом свидетельствуют как детальный обзор «Фольклора и действительности», так и рецензия на книгу «Проблемы комизма и смеха» [Voigt, 1978]. Позже он написал и рецензионную статью о «Русской сказке» [Voigt, 1985].

Хотя Фойт называет русско-советского ученого гигантом фольклористики, описание Проппом истории изучения сказки он считает слишком лаконичным, знания о мировом генезисе и распространенности сказки – ограниченными и обращает внимание на отсутствие у Проппа данных о структуралистском подходе (ср. Е. М. Мелетинский). Крупный венгерский фольклорист подчеркивает необходимость публикации ответа Проппа на критику Клода Леви-Стросса для разъяснения взаимосвязи содержания и формы, теории и терминологии «морфологии» – композиции. В подготавливаемый нами сборник включен перевод и этого текста в целях того, чтобы венгерский читатель получил полную картину их научного обсуждения.

По иронии судьбы полемика Проппа и Леви-Стросса появилась на венгерском языке лишь односторонне: стало известно выступление французского исследователя, а ответ Проппа остался непереведенным на венгерский язык. В результате «Морфология…» определялась как чисто формалистическая, навязывающая материалу правила нарративной структуры и была отодвинута на второй план. Вслед за французским интерпретатором рецензенты просили у Проппа уточнения, коррекции и модификации его позиции, указывали на такие «ошибки», как отсутствие в системе ученого свободных функций, логики нарративных возможностей (Клод Бремон) или отождествление нарративной последовательности и хронологии (Ролан Барт) [Voigt, 1969; Gráfik, 1973]. Пропп отмечал достоинства формального метода, в том числе и в обращении с литературным текстом, но также неоднократно подчеркивал отличие своей концепции от формализации, такое как направленность на проблемы художественного мышления, теорию жанра, а также необходимость применения исторического подхода помимо описательного (см. «История изучения сказки»).

Итак, многосторонняя теория Проппа определялась со структуралистской точки зрения. Естественно, что такое категорическое отношение было незаконно, тем более что фольклорист изучал поэтику сказки, а не мифа или художественного произведения. Из тех же соображений включено нами в сборник исследование об Эдипе. Оно позволяет открыть «другого» Проппа. Общеизвестно, что ученый очень четко защищал свою позицию, которая формировалась и развивалась на протяжении десятилетий, от структуралистских переосмыслений и критик 1950-х и 1960-х годов. Структурный анализ греческого мифа, проведенный Леви-Строссом, в свете сравнительно-фольклорного подхода Проппа обогащается ценными наблюдениями (в том числе и в области средневековых легенд и драм Софокла), которые вносят вклад не только в фольклористические, но и в литературоведческие интерпретации.

Отметим, что в Венгрии вышла также рецензия на книгу «Русские аграрные праздники», автор которой кратко суммирует как главные тезисы Проппа, так и общую основу различных элементов праздников [Kósa, 1965]. Между тем очень содержательно также исследование Проппа о мировом мотиве чудесного рождения. Оно позволит нашим фольклористам найти соответствующие параллелизмы и в венгерском народном творчестве.

Карой Юнг поощряет изучение венгерских обрядов инициаций, которые подтвердили бы положение Проппа, высказанное им в работе «Ритуальный смех в фольклоре». При этом Юнг указывает на неразвернутую Проппом возможность анализа оплодотворяющего смеха в области скотоводства, особенно в свете венгерских магических ритуалов. Намеченные Юнгом пути рассмотрения многообещающие, раскрывают перед венгерской фольклористикой новую перспективу. Исследователь убедительно показал, как тесно связан старинный венгерский ритуал убоя свиньи (разреза сала) с обязательным смехом при этом («царство жизни или возрождение»), что противостоит запрету смеха при убийстве («царство смерти»). Объясняя ритуал, фольклорист использует положения Проппа о функции акта женского («матриархального») смеха [Jung, 2005]. Юнг описывает также венгерский обычай смеха во время совокупления с целью рождения дочери и объясняет это через посредство пропповских примеров, выражающих доминантную сторону женщин в продолжении рода: богиня плодородия Деметра или царевна, от смеха которой появляются цветы или драгоценности. Образ последней распространен и в венгерском фольклоре, и выражает порождение жизни и богатства.

В этой связи отметим, что текст исследования «Ритуальный смех в фольклоре» впервые был переведен на венгерский язык в 1988 году [Propp, 1988], однако с тех пор были исправлены и заново выполнены переводы «Морфологии сказки» и «Исторических корней…», следовательно, и эта работа требует нового перевода, более соответствующего нынешней венгерской терминологии. Такова же ситуация со статьей «Трансформации волшебных сказок». В ней речь идет не только о морфологическом, но и об историческом исследовании сказки. Известный структуралист Элемер Ханкишш включил отрывок из этой статьи в переводе Дьердя Сепе в антологию структурализма [Propp, 1971], а полный вариант с новой терминологией также сделан мной и включен в сборник.

Редактор сборника, Золтан Херманн в своем подходе к трудам Проппа стоит на герменевтической позиции, ср. [Hermann, 2006]. В поздних работах Проппа историчность концепции направлена не на выявление «архаичных знаний», хранящихся в фольклорных жанрах. В то время как в жизни архаичных общин обряды и верования (либо их ликвидация) являлись контекстуальными условиями толкования сказок, записанный, литературный текст сказки препятствует раскрытию ее исторически наложенных символических слоев. Мoрфология и археология стадиальны, имеют исторический генезис, основываются на каноне, однако тесно примыкают также к актуальному художественному воспроизведению. Троичность автора-произведения-реципиента имеет только посредственную связь с постепенно исчезающей устной традицией. Сказка имеет интегративный характер, объединяющий устные формы. Этот жанр постепенно прекращает существование; литературный канон принимает, например, загадку как самостоятельный жанр, тогда как у Проппа она может также быть основным элементом морфологического ряда функций волшебной сказки.

Пропп меняет позиции интерпретатора и автора. Вопрос о вариантах текста ставится в зависимость от акта рассказывания; рассказчик и слушатели представляются участниками активного диалогического события. В центре теории сказки Проппа стоит не (формалистское или историческое) определение жанра, а процесс образования и трансформации критериев жанра в устной традиции, затем в литературной канонизации. И его теория сказки в этом плане может быть рассмотрена как критика исследований и интерпретаций сказок. Сказка определяется как поэтический факт, бытует как любое литературное произведение, имеющее собственную поэтику.

Венгероязычный сборник работ Проппа предназначен для фольклористов, нарратологов, теоретиков и специалистов, занимающихся русской поэтикой и литературоведением. Он имеет особое значение для исследований и научных дискуссий по вопросам устного и письменного дискурса и представляет неизвестного в Венгрии доселе Проппа, его менее популярные работы, посредством которых раскрываются многие частные положения. Надеемся, что они послужат новыми аргументами в пользу его концепции в целом, и венгерские литературоведы и фольклористы смогут получить более широкое представление о творческом пути Проппа, развитии его идей и метода.

Библиография

Кирай Д., Ковач А. (сост.). Поэтика: Труды русских и советских поэтических школ. Budapest, 1982.

Ковач А. Роман Достоевского: Опыт поэтики жанра. Budapest, 1985.

Силади Ж. К поэтике и семантике Тамани Лермонтова // Slavica tergestina. 1994. № 2. P. 21–32.

Afanaszjev A. Ny. A tűzmadár: Orosz varázsmesék mesegyűjteményéből. Budapest, 2006.

Bernáth Á., Csúri K., Kanyó Z. Szemiotika és irodalomtudomány: válogatott tanulmányok. Szeged, 1990.

Bókay A., Vilcsek B. (szerk.). A modern irodalomtudomány kialakulása. Budapest, 1998.

Boldizsár I. Varázslás és fogyókúra: Mesék, mesemondók, motívumok. Budapest, 1997.

Eichenbaum B. Az irodalmi elemzés. Budapest, 1974.

Gráfik I. [Rec.]: Hoppál M., Voigt V. (szerk.). Strukturális folklorisztika I–II // Ethnographia. 1973. 84. évf. O. 387–389.

Hermann Z. Utószó // Propp V. J. A varázsmese történeti gyökerei / Ford. Istvánovits M. Budapest, 2006. O. 391–401.

Horváth K., Szitár K. (szerk.). Szó, elbeszélés, metafora: műelemzések a XX. századi magyar próza köréből. Budapest, 2003.

Horváth K., Szitár K. (szerk.). Vers – ritmus – szubjektum: műértelmezések a XX. századi magyar líra köréből. Budapest, 2006.

Jakobson R. A költészet grammatikája. Budapest, 1982.

Jung K. A teremtő és gyarapító nevetésről // Ethnographia. 2005. 116. évf. O. 301–319.

Kalavszky Zs. Mitikus és szimbolikus alakzatok a regényben: (“Grinyov álma” A. Sz. Puskin A kapitány lánya című regényében) // A szó élete. Budapest, 2004. O. 34–42.

Kámán E., Kriza I. Propp strukturalista folklórszemlélete a mérlegen // Ethnographia. 1995. 106. évf. O. 290–291.

Keszeg V. A félrevezető narratívum, mint elbeszélési stratégia // Ethnographia. 2002. 113. évf. O. 121–132.

Kósa L. [Rec.]: Propp V. J. Orosz mezőgazdasági ünnepek // Ethnographia. 1965. 76. écf. O. 286–289.

Kovács G. A történetképző versidom: Arany János elbeszélő költészete. Budapest, 2010.

Propp V. J. Transzformációk a varázsmesékben / Ford. Szépe G. // Strukturalizmus I/szerk. Hankiss E. Budapest, 1971. O. 121–132.

Propp V. J. A mese morfológiája / Ford. Soproni A. Budapest, 1975; 1995.

Propp V. J. A rituális nevetés a folklórban / Ford. Varga É. // Létünk. 1988. 18. évf. 2. sz. O. 223–248.

Propp V. J. A varázsmese történeti gyökerei / Ford. Istvánovits M. Budapest, 2006.

S. Horváth G. Dosztojevszkij költői formái. Budapest, 2002.

Sklovszkij V. A széppróza. Budapest, 1963.

Szitár K. A regény költészete. Németh László. Budapest, 2010.

Tinyanov J. Az irodalmi tény. Budapest, 1981.

Vargyas L. Kutatások a népballada középkori történetében IV. Műfaji és történeti tanulságok // Ethnographia. 1962. 73. évf. O. 206–259.

Voigt V. Az epikus néphagyomány strukturális-tipologikus elemzésének lehetőségei // Ethnographia. 75. évf. O. 36–46.

Voigt V. (szerk.) Modellálás a folklorisztikában. Egy kerekasztal-megbeszélés anyagából // Ethnographia. 1969. 80. évf. O. 347–430.

Voigt V. [Rec.: «Исследования по фольклору и мифологии Востока» (сер. изд-ва «Наука»)] // Ethnographia. 1972. 83. évf. O. 452–453.

Voigt V. Propp életműve feltárul // Ethnographia. 1978. 89. évf. O. 127–135.

Voigt V. [Rec.:] Propp V. J. Russzkaja szkazka // Ethnographia. 1985. 96. évf. O. 156–159.

7. Формалисты как таковые и в сопоставлении

Ранний Эйхенбаум: На пути к формализму

Лидия Сазонова, Михаил Робинсон

В 1912 году Б. М. Эйхенбаум (1886–1959) окончил славяно-русское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета и был оставлен при нем для получения профессорского звания. К этому периоду относятся его письма, адресованные профессору университета, академику, председателю Отделения русского языка и словесности Академии наук А. А. Шахматову (1864–1920). Содержание писем дает представление о научных интересах Эйхенбаума, а также свидетельствует о деятельном участии, какое принимал в его судьбе Шахматов, о постоянном тесном общении молодого ученого и лидера филологической науки того времени («Я сделал, как вы мне посоветовали», «я хочу еще раз письменно посоветоваться с Вами», «надеюсь весной окончательно побеседовать с Вами»). Формирование круга научных проблем и новых задач молодого исследователя происходило в общении с А. А. Шахматовым.

Обращаясь к Шахматову за советом, Эйхенбаум внимательно прислушивался к его рекомендациям и, в частности, отмечал, что «сосредоточился на синтактических вопросах по книге Овсянико-Куликовского». Здесь необходимо отметить, что совет Шахматова был не случаен. В начале 1900-х годов проблематикой синтаксиса активно занимался филолог Д. Н. Овсянико-Куликовский (1853–1920, почетный академик с 1907), и даже начало его работы сразу же обратило на себя внимание Шахматова. Так, 2 октября 1901 года Шахматов писал Овсянико-Куликовскому:

Меня сильно заинтересовал Ваш труд по синтаксису. Мысль Ваша дать извлечение из него для школьного преподавания представляется весьма целесообразною. Удалось ли Вам определить главнейшие синтактические особенности, разделяющие группы русского языка, подобно особенностям фонетическим и морфологическим? Если Вы задумывались над этим вопросом, хорошо бы дать об этом особую заметку, не дожидаясь печатания всего труда[244].

Первые результаты исследования Овсянико-Куликовского получили самую высокую оценку:

Очень Вам благодарен, – писал Шахматов пятого апреля 1902 г., – за присланные листы синтаксиса. Прочел их с удовольствием и не ослабевшим до конца интересом. Вы проложили надежный путь для научной и школьной обработки нашего синтаксиса. Удивляюсь ясности изложения. Давно не читал книги с бóльшим удовольствием. С нетерпением жду присылки продолжения[245].

Первое издание книги Д. Н. Овсянико-Куликовского «Синтаксис русского языка» увидело свет в том же 1902 году.

Итак, по совету Шахматова Эйхенбаум обратился к проблематике синтаксиса по труду Овсянико-Куликовского, который вышел в 1912 году вторым изданием. Из письма от 15 декабря 1915 года следует также, что Эйхенбаума живо интересует семантика, которая «прямо нужна для серьезной литературной работы», и он знакомится с трудом французского лингвиста Мишеля Бреаля (1832–1915), признанного основоположника новой лингвистической дисциплины, – «Опыт семантики, науки о значениях» («Essai de sémantique, science de significations», 1897). На М. Бреаля ученый ссылается и обсуждая проблему влияния предлогов на склонение имен существительных[246].

Как о вопросе, относящемся к семантике, Эйхенбаум пишет о «„внутренней форме“ имен существительных в русском языке и, в связи с этим, об имени существительном, как особой форме мысли»; отметим попутно, что теорию внутренней формы слова, в отличие от внешней, определяемой родом, числом, падежом, впервые в русской науке выдвинул А. А. Потебня, к школе которого принадлежал и Овсянико-Куликовский. К «большому, широкому» вопросу о «внутренней форме слова» примыкает, по мысли Эйхенбаума, «меньший» – о «„бессубъективных“ предложениях», то есть о безличных и модальных конструкциях, не имеющих субъекта действия; ученый полагал, что «особенно интересно проследить их развитие в истории языка».

Поскольку интерес к литературе у Эйхенбаума явно преобладал, то совершенно очевидно, что фонетика и грамматические категории интересовали его прежде всего с точки зрения семантики, выражения ими определенного содержания и стиля: «Занятие языком – и не только синтаксисом, но и фонетикой, очень важны для углубления в стиль поэта. Ведь стиль создается именно чувством этой „внутренней формы“ в каждом слове. Поэтому для поэта слово – не знак, а знание». Очень точно и внятно Эйхенбаум сформулировал в этом письме Шахматову свое представление о методах филологического исследования, необходимых историку литературы: «Историк литературы должен быть филологом в прямом смысле – иначе он не сумеет подойти к самому материалу. Вот почему меня так заботит вопрос о том, как соединить работу историко-литературную с чисто филологической» (цит.: [Чудакова, Тоддес, 1987: 14]; см. также: [Робинсон, 1989: 90–91]).

Однако осуществление научных планов Эйхенбаума затруднялось необходимостью поиска постоянного заработка; известно, что с 1914 года он начал преподавать в петербургской гимназии Якова Гуревича. Как следует из письма, заработка от двадцати четырех уроков в школе не хватало. В результате продолжать работу, как отмечал Эйхенбаум, «почти не удается по недостатку времени». Такое положение заставило ученого упомянуть о возможности получения для него стипендии. Как можно понять из письма, по этому вопросу велись предварительные разговоры и, возможно, уже существовала некоторая договоренность. Вовлеченный в это дело декан историко-филологического факультета Ф. А. Браун (1862–1942), по-видимому, уже ждал от Шахматова соответствующего ходатайства, чтобы дать делу ход. Реакция Шахматова последовала незамедлительно, ученый вообще всегда отличался исключительным вниманием к подготовке молодых научных кадров, оказывая им всестороннюю поддержку, см. [Робинсон, 1985: 70–74; 1989: 86–92]. На обороте письма Эйхенбаума Шахматов составил два черновика ходатайств, одно – на имя Ф. А. Брауна, другое было адресовано профессору, члену Ученого комитета Министерства народного просвещения И. А. Шляпкину (1858–1918). Шахматов писал Брауну:

Отличные способ<ности> и широкое образ<ование> Эйхенбаума делают весьма желательным предоставление ему воз<можности> поработать в интер<есующей> его научной области.

В письме Шляпкину:

…меня очень радует, что нашелся наконец человек, заинтересовавшийся научным синтаксисом. Эйхенбаум уже много сделал в этой области, как вижу из бесед с ним, <нрзб.> он интересуется синтаксисом падежей и безличными предложениями. В силу этого я в факультете подам голос за Эйхенбаума и очень Вас прошу поддержать ход<атайство> в ф<акульте>те о наз<начении> ему стипендии. Без нее ему не выбиться при 24 уроках в неделю.

Хлопоты Шахматова и его коллег возымели успех. Уже в следующем письме, от 27 сентября 1916 года, Эйхенбаум, наряду с обсуждением научных проблем, «еще раз» благодарил Шахматова за поддержку в деле получения стипендии.

Какие же научные вопросы «еще раз письменно» хотел задать Шахматову Эйхенбаум? Они касались проблемы генезиса грамматической категории рода; изложенные им положения соответствовали представлениям науки своего времени и, кстати, разделяются современной лингвистикой:

В русском яз<ыке> еще очень важно, что глагол, вне причастных форм, не изменяется по родам. Это значит, что грамматический род действует только в какой-то определенной языковой группе, а не распространяет своего влияния на весь язык, как это должно было бы быть, если бы здесь была не только грамматическая форма, но и сознание рода. Значит, можно думать, что самая мысль о грамматическом роде и о классификации имен существительных по родам явилась по аналогии с именами, обозначающими одушевленных существ и повлиявших на другие основы. Слова, образованные вне этой аналогии и не имеющие никакого отношения к роду, образовали особую группу слов среднего рода, хотя это название совершенно бессмысленно и самым своим существованием разбивает теорию рода. Вот так складывается у меня общее воззрение на грамматический род. Как же мне применить его на деле, раз я не могу, по недостаточности сведений по сравнит<ельному> языкознанию, заняться им самим в полном объеме. Мне представляется возможным и интересным сделать так. Взять русского автора – напр<имер>, Толстого – и проследить, что значат в его языке эти «родовые» различия в согласовании и склонении. Есть ли в его языковом сознании реальное чувство рода по отношению к словам или нет? Мне только трудно еще сказать, на основании каких признаков я могу здесь делать заключения. Не поможете ли мне советом и не скажете ли, как Вы относитесь к моей общей точке зрения на грамматический род? Может быть, лучше нам теперь же еще раз повидаться, чтобы побеседовать об этом? Я спешу с этим, потому что хочу теперь же, в ближайшие месяцы, поработать над вопросами по языку, а неясность одного вопроса мешает мне спокойно заниматься другим.

Эйхенбаума интересовало, каким образом можно применить теорию рода и в каком направлении развивать свою работу, чтобы она «могла бы быть плодотворной». Ученый намеревался проанализировать сочинения Л. Н. Толстого и «проследить, что значат в его языке эти „родовые“ различия в согласовании и склонении. Есть ли в его языковом сознании реальное чувство рода по отношению к словам или нет». Однако он затруднялся в вопросе о том, «на основании каких признаков можно делать заключения». Таким образом, в научных планах Эйхенбаума возникает как предмет анализа фигура Л. Н. Толстого, изучению творчества которого ученый посвятил впоследствии более сорока лет жизни[247]; известно, что над первой статьей о Толстом он работал в 1918 году.

Эйхенбаум интересовался отношением Шахматова к своей точке зрения на грамматический род, испрашивал у него совета, он даже предлагал «еще раз повидаться, чтобы побеседовать об этом», спешил прояснить для себя волновавшие его вопросы, поскольку неясность одного из них мешала ему «спокойно заниматься другим». Между тем из письма от 8 декабря того же, 1916 года, следует, что в круг его интересов входит также Аввакум, и он пишет Шахматову короткое письмо с просьбой рекомендовать ему одно из двух современных изданий «Жития» Аввакума. Можно предполагать, что обращение к Аввакуму также связано с интересом к вопросам синтаксиса, о которых Эйхенбаум писал в одном из рассмотренных нами писем («проследить, насколько устойчиво было управление предлогов падежами в древнерусском и так подойти к современному – это была бы полезная работа»), либо уже тогда возник у ученого замысел статьи «Иллюзия сказа», появившейся в 1918 году в периодическом издании «Книжный угол» и вошедшей затем в сборник его работ «Сквозь литературу» (1924). В поисках новых теоретических подходов к изучению художественной прозы Эйхенбаум обратил внимание на роль «живого слова» в создании произведений, полагая, что «в этом отношении необыкновенно интересен протопоп Аввакум, стиль которого, я думаю, сильно повлиял на Лескова» [Эйхенбаум, 1918: 13]. В период увлечения сказом он писал статью «Как сделана Шинель Гоголя» (1919), ставшую своего рода манифестом Опояза.

Увлечение «чистой филологией (фонетика, семантика)», как сам охарактеризовал свои занятия в 1916 году Эйхенбаум, см. [Чудакова, Тоддес, 1987: 13], нашло отражение в одной из первых его крупных работ, посвященных изучению поэтического языка. В книге «Анна Ахматова. Опыт анализа» (1923) одна из трех глав посвящена вопросам поэтического синтаксиса, см. [Эйхенбаум, 1923: 27–62], и в издании 1925 года получила соответствующее проблеме название «О синтаксисе Анны Ахматовой», см. [Эйхенбаум, 1925: 213–226]; названная работа Эйхенбаума стала классической и остается одной из лучших о синтаксисе в поэзии Ахматовой.

В публикуемых письмах Эйхенбаума периода 1915–1916 годов проявились две принципиально важные и характерные для его научного метода установки. Это, во-первых, сравнительно-исторический подход: при обсуждении лингвистических вопросов предполагается сопоставление изучаемых явлений в таких языках, как финский, латинский, древнерусский, русский, в другом случае речь идет о финском, грузинском, персидском, английском. Во-вторых, заметно стремление ученого постигать современное и новое через обращение к прошлому культурному опыту – языковому, литературному. Так намечались пути к оригинальной, нетрадиционной постановке вопросов и тем.

Таким образом, к новому филологическому методу Эйхенбаум шел от вполне академических занятий синтаксисом, фонетикой и семантикой. Занимаясь поиском новых путей исследования и развивая новые подходы в филологии, Эйхенбаум и его коллеги по Опоязу не забывали внутренней связи со своими учителями и предшественниками. Так, в «Предисловии» к работе «Мелодика русского лирического стиха» (1922), которую Эйхенбаум посвятил «Обществу изучения теории поэтического языка», он с благодарностью писал о поддержке, оказанной ему Ф. А. Брауном, живо заинтересовавшимся «нетрадиционной темой» исследования, об А. А. Шахматове, предлагавшем опубликовать эту работу в «Известиях II Отделения Российской Академии наук» [Эйхенбаум, 1969: 327].

Эйхенбаум не без оснований продолжал рассчитывать найти у старших коллег понимание и поддержку и для ученых, близких ему по новому научному направлению. Так, обращаясь 11 октября 1925 года к академику Б. М. Ляпунову, он хлопотал об А. Н. Имшенецкой-Жилинской:

Я знаю Анну Николаевну давно и как раз на днях познакомился с ее работой о метафорах в языке Лермонтова. Работа эта состоит из теоретического вступления о метафоре вообще и подробной классификации лермонтовских метафор. Работа – интересная, тщательная и в научном отношении совершенно зрелая. Она свидетельствует о широте интересов и знаний Анны Николаевны, примыкающей к той группе современных лингвистов (Якубинский, Виноградов, Бернштейн), которые занимаются изучением «поэтического языка». Для нашего факультета такие руководители очень нужны, потому что они подготавливают студентов не только к чисто-лингвистической работе, но и к занятиям по стилистике и теории литературы[248].

В свою очередь представители старшего поколения ученых, бывшие свидетелями развития нового направления, такие как близкий коллега Шахматова академик В. Н. Перетц, создатель собственной научной школы изучения древнерусской литературы, воспринимая филологов новой формации как больших оригиналов, считали их тем не менее «своей молодежью». В письме академику А. И. Соболевскому от 6 марта 1922 года Перетц писал: «Молодежь наша умеет находить издателей: видели вы „Гавриилиаду“, изд<анную> Томашевским, новые книжечки Гофмана, Эйхенбаума, Жирмунского? – и шрифт и бум<ага> отличные. О содержании – скажу – на любителя». Саркастически-шутливый тон в оценке научных достоинств работ перечисленных авторов сменяется вполне серьезным выводом: «Но Томаш<евский> и Гофм<ан> – дельные люди» (цит. по: [Робинсон, 2004: 182]). Да и само определение этой группы «молодежь наша» – свидетельствует о том, что названные исследователи включались Перетцем в ученое сообщество.

Именно этой «молодежи» приверженцы академической филологии ставили в заслугу борьбу с идеологизированной вульгаризацией науки во время погромных дискуссий конца 1920-х годов, о чем писал тот же Перетц в письме Соболевскому от 11 марта 1927 года: «В общ<ественной> жизни – депрессия; воюют только „формалисты“, пытающиеся воскресить филологию, с „марксистами“, отрицающими все, кроме танца от печки»[249] (цит. по: [Робинсон, 2004: 181]).

В дальнейшем в жизни блестящего литературоведа Б. М. Эйхенбаума было еще много и научных успехов, и тяжких испытаний, и несправедливых гонений. Уход его из жизни был воспринят питерской интеллигенцией как трагическая утрата.

Все мы в Ленинграде под впечатлением смерти Эйхенбаума, – писал Д. С. Лихачев 29 ноября 1959 г. своему московскому коллеге А. Н. Робинсону. – Дирекция (Буш<мин> и Баз<анов>)[250] даже не явились на похороны. А народищу на похоронах была пропасть. Забили все здание Дома писателей. Стояли в пальто во всех помещениях вплоть до лестницы – до самого гардероба. Слава ученого не определяется чинами и званиями!! Вот о чем следует помнить всем нам! Хорошо говорили Еремин, Макогоненко, Шкловский (цитировал «Слово» – «звери кровь нашу полизали», «немного уже нас осталось»). Очень плакал Шкловский[251].

Посвятивший впоследствии Эйхенбауму страницы воспоминаний Шкловский писал о прощании с другом, вновь обращаясь к образности «Слова о полку Игореве» («кровавого вина недостало»), и повторил пушкинское: «нас осталось мало, да и тех нет» [Шкловский, 1970: 46].

Библиография

Житие протопопа Аввакума, написанное им самим / Изд. А. Е. Беляев. СПб., 1904. Изд. 2-е.

Житие протопопа Аввакума, написанное им самим / Изд. И. Я. Гаврилов. М., 1911.

Овсянико-Куликовский Д. Н. Синтаксис русского языка. СПб., 1912.

Робинсон М. А. А. А. Шахматов и В. В. Виноградов // Русская речь. № 1. 1985.

Робинсон М. А. А. А. Шахматов и молодые ученые // Русская речь. № 5. 1989.

Робинсон М. А. Судьбы академической элиты: отечественное славяноведение (1917 – начало 1930-х годов). М., 2004.

Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Наследие и путь Б. Эйхенбаума // Эйхенбаум Б. М. О литературе. Работы разных лет. М., 1987.

Шкловский В. Тетива. О несходстве сходного. М., 1970.

Эйхенбаум Б. Иллюзия сказа // Книжный угол. 1918. № 2.

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа. Пб., 1923.

Эйхенбаум Б. М. О синтаксисе Анны Ахматовой // Современная русская критика (1918–1924). Сборник (Образцы и характеристики). Л., 1925.

Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969.

Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Исследования. Статьи. СПб., 2010.

Breal M. Essai de sémantique, science de significations. Paris, 1897.

Приложение

Публикуемые письма хранятся в фонде А. А. Шахматова в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН.

1

15 декабря 1915 года

Глубокоуважаемый Алексей Александрович

Я сделал, как вы мне посоветовали – сосредоточился на синтактических вопросах по книге Овс<янико>-Куликовского[252]. Мне кажется, что в наибольшей связи с семантикой, которая меня очень интересует и прямо нужна для серьезной литературной работы*, стоит вопрос о «внутренней форме» имен существительных в русском языке и, в связи с этим, об имени существительном, как особой форме мысли. Это вопрос – большой, широкий, а к нему примыкает другой, меньший, которым мне тоже было бы важно заняться – вопрос о «бессубъективных» предложениях. Особенно интересно проследить их развитие в истории языка. Наконец, еще один вопрос очень меня интересует – о влиянии предлогов на склонение имен существительных. Bréal находит, что «a partir du jour où la langue possède des enacetions, l’existence de la déclinaison est menacée»[253]. Ведь, по-видимому, отсюда происходят такие простонародные формы, как «за грибам» или «я пойду к сестры»? Не остановиться ли на этом вопросе, как более мелком, прежде всего? Bréal говорит, что в латинском языке уже во II веке по Р. Х. путали употребление падежей с предлогами: ex litteras, a rigorem[254] и т. д. Меня заинтересовало это еще в связи с финским языком, который предлогов не знает – ведь это особое мышление! Проследить, насколько устойчиво было управление предлогов падежами в древнерусском и так подойти к современному – это была бы полезная работа.

Занятия языком – и не только синтаксисом, но и фонетикой, очень важны для углубления в стиль поэта. Ведь стиль создается именно чувством этой «внутренней формы» в каждом слове. Поэтому для поэта слово – не знак, а знание. Историк литературы должен быть филологом в прямом смысле – иначе он не сумеет подойти к самому материалу. Вот почему меня так заботит вопрос о том, как соединить работу историко-литературную с чисто филологической. Сейчас это мне почти не удается по недостатку времени. У меня 24 урока в школе, да еще приходится брать частную работу – и то трудно в такое время. Если бы дали стипендию – я мог бы устроиться иначе.

Очень благодарю Вас за участие и надеюсь весной окончательно побеседовать с Вами о вопросах для магистерского экзамена. Федору Александровичу я позвоню завтра и скажу, что написал Вам – он будет ждать письма от Вас, как было условлено.

Искренно благодарный Вам

Б. Эйхенбаум

* Я сейчас читаю Bréal’я.

8 Рождественская 21, кв. 17.

ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1740. Л. 1–2.

2

Письмо А. А. Шахматова Ф. А. Брауну на обороте письма Б. М. Эйхенбаума от 15 декабря 1915 года

Глуб<окоуважаемый> Федор Алек<сандрович>

Одновр<еменно> пишу Илье Александровичу и сообщаю ему, какие у меня ближайшие виды интересоваться Б. М. Эйхенбаумом и почему я просил бы его иметь в виду и мое ходатайство при обсуж<дении> вопроса о наз<начении> ему стипендии. Эйхенбаум стал интересоваться научным синт<аксисом> русского языка, а имен<но> синт<аксисом> пад<ежей> и безличными предложениями. Это побуждает меня просить также и Вас поддержать ходатайство ф<акульте>та. Отличные способ<ности> и широкое образ<ование> Эйхенбаума делают весьма желательным предоставление ему воз<можности> поработать в интер<есующей> его научной области.

ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1740. Л. 2 об.

3

Письмо А. А. Шахматова И. А. Шляпкину на обороте письма Б. М. Эйхенбаума от 15 декабря 1915 года

Глуб<окоуважаемый> Илья Алекс<андрович>

Мне приходится просить Вас еще за одного оставл<енного> при ун<иверсите>те, за Б. М. Эйхенбаума. Узнал его в последнее время ближе по его работам по русскому языку. Определ<енных> результатов они еще не дали, но меня очень радует, что нашелся наконец человек, заинтересовавшийся научным синтаксисом. Эйхенбаум уже много сделал в этой области, как вижу из бесед с ним, <нрзб.> он интересуется синтаксисом падежей и безличными предложениями. В силу этого я в факультете подам голос за Эйхенбаума и очень Вас прошу поддержать ход<атайство> в ф<акульте>те о наз<начении> ему стипендии. Без нее ему не выбиться при 24 уроках в неделю.

ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1740. Л. 2 об.

4

27 сент<ября> 1916 года

Глубокоуважаемый Алексей Александрович

Я хочу еще раз письменно посоветоваться с Вами по вопросу о грамматическом роде. Вопрос этот очень меня интересует, но мне самому трудно решить, в каком направлении, при моих сведениях, эта работа могла бы быть плодотворной.

Мне представляется важным выяснить, когда и почему различное согласование и склонение было понято как различие именно родовое. Ведь ничто, само по себе, не изображает в слове именно род. Иначе кто мешал бы нам всякое применение или различие в языковых формах считать родовым? Можно думать, что такое понимание есть своего рода поэтизация грамматической формы, возникшей совсем на других основаниях. Иностранец, изучающий чужой язык, может вовсе не сознавать этих различий как родовых, а будет их воспринимать как действие разных основ. Да и самый тот факт, что финский, грузинский, персидский и английский языки не имеют рода, как особой грамматической формы, очень много значит.

В русском яз<ыке> еще очень важно, что глагол, вне причастных форм, не изменяется по родам. Это значит, что грамматический род действует только в какой-то определенной языковой группе, а не распространяет своего влияния на весь язык, как это должно было бы быть, если бы здесь была не только грамматическая форма, но и сознание рода. Значит, можно думать, что самая мысль о грамматическом роде и о классификации имен существительных по родам явилась по аналогии с именами, обозначающими одушевленных существ и повлиявших на другие основы. Слова, образованные вне этой аналогии и не имеющие никакого отношения к роду, образовали особую группу слов среднего рода, хотя это название совершенно бессмысленно и самым своим существованием разбивает теорию рода. Вот так складывается у меня общее воззрение на грамматический род. Как же мне применить его на деле, раз я не могу, по недостаточности сведений по сравнит<ельному> языкознанию, заняться им самим в полном объеме. Мне представляется возможным и интересным сделать так. Взять русского автора – напр<имер>, Толстого – и проследить, что значат в его языке эти «родовые» различия в согласовании и склонении. Есть ли в его языковом сознании реальное чувство рода по отношению к словам или нет? Мне только трудно еще сказать, на основании каких признаков я могу здесь делать заключения. Не поможете ли мне советом и не скажете ли, как Вы относитесь к моей общей точке зрения на грамматический род? Может быть, лучше нам теперь же еще раз повидаться, чтобы побеседовать об этом? Я спешу с этим, потому что хочу теперь же, в ближайшие месяцы, поработать над вопросами по языку, а неясность одного вопроса мешает мне спокойно заниматься другим.

Еще раз спасибо за Вашу помощь мне в деле стипендии. Я теперь гораздо свободнее и не устаю.

Искренно Вас уважающий

Б. Эйхенбаум

8 Рождественская, д. 21, кв. 17.

ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1740. Л. 3–4 об.

5

8 дек<абря> 1916

Глубокоуважаемый Алексей Александрович

Будьте добры – дайте мне знать открыткой, какое издание «Жизни» протопопа Аввакума Вы считаете более удобным для моей работы и правильным по тексту: Беляева (СПб., 1904)[255] или Библиотека «Старообрядческая Мысль» под ред<акцией> И. В. Галкина (М., 1911)[256]?* Никак не могу найти в книжных магазинах – не знаете ли, где можно достать. Буду очень благодарен Вам за ответ.

Б. Эйхенбаум

* 8 Рождественская 21, кв. 17.

Борису Михайловичу Эйхенбауму.

ПФА РАН. Ф. 134. Оп. 3. Д. 1740. Л. 5 об.

«Формы времени» и концепция истории

(от С. Л. Франка к Б. М. Эйхенбауму и Ю. Н. Тынянову)

Елена Капинос

Связи, существующие между формалистами и Бергсоном, отмечаются не часто, хотя известно, что в начале 1910-х годов Б. М. Эйхенбаум написал несколько рецензий на русскоязычные издания знаменитого философа [Эйхенбаум, 1912; 1913]. Сейчас, кажется, приходит время вернуться к этому серьезному вопросу[257], уводящему в сторону общих размышлений о нарративности/вненарративности истории, об историзме/аисторичности эстетической формы[258], о независимости/зависимости друг от друга эстетического и исторического.

Многочисленные свидетельства влияния Франка на Эйхенбаума, Бергсона – на Шкловского и Тынянова приводит Дж. Кертис [Кертис, 2004: 110]. Подчеркивая значение «Предмета знания» и других работ Франка для Эйхенбаума, исследователь заключает, что плюралистическая онтология Франка, сложившаяся под воздействием бергсоновской идеи длительности (durée), определила плюралистическое мышление формалистов: «Тынянов и Эйхенбаум оба воспользовались представлением Франка о системе как совокупности взаимодействующих, но отдельных единств» [Там же: 101], «Франк дал им способ понимания отношений между прошлым и настоящим, которое можно было применять к исследованию литературы» [Там же].

Отступления на темы времени и истории есть в некоторых литературоведческих статьях Эйхенбаума, это основная проблема «Моего временника», где история становится предметом научной и художественной рефлексии. Чрезвычайно настойчиво Эйхенбаум повторяет мысль о «неподвижной истории»: «Напрасно историю смешивают с хронологией. История – реальность: она, как природа, как материя, неподвижна. Она образуется простым фактом смерти и рождения – фактом природы, никакого отношения к времени не имеющим. Хронология и время – абстракция, выдумка, условность, регулирующая семейную жизнь и государственную службу» [Эйхенбаум, 2001: 38]. Здесь же уместно будет вспомнить статью Эйхенбаума о Тютчеве, где литературовед обосновывает мысль о том, что привычное нам хронологическое, «историческое» время недостаточно, что наряду с ним существует второе, особое время, Эйхенбаум называет его «настоящим»[259], «темным» временем, чьи приверженцы – поэты, и в частности Тютчев:

И времени – два. Одно – призрачное, наше, которым создается история, другое – настоящее, стихийное, темное, которого «глухие стенания» раздаются в ночи. ‹…› Эстетика, думаю я, еще недостаточно это оценила, потому что не опирается на онтологию. Как теория отвлеченного знания, так и теория знания художественного не может развиваться вне онтологии, т. е. теории самого предмета или бытия [Эйхенбаум, 2005: 352].

И еще:

Тютчев знает совершенно особенное… истинно пророческое состояние: не просто предвидеть будущее, но совсем на мгновение выйти из пределов времени и потому видеть его как бы со стороны. Так должны бы чувствовать современность истинные, призванные историки [Там же: 355][260].

Предвиденье не будущего, а прошлого, возвращение прошлому черт настоящего является одним из главных тезисов Эйхенбаума о времени. Интересно, что статья Эйхенбаума о письмах Тютчева появляется через несколько лет после статьи о Тютчеве Франка, где прямых рассуждений о времени нет, зато есть мысль о недостаточности и неточности субъектно-объектной парадигмы для описания «художественного переживания»:

Вся вообще противоположность между субъективным и объективным моментом, между содержанием самого предмета и формой, в которой сознание улавливает, переживает и воспроизводит его, вся эта противоположность лежит за пределами художественного переживания и противоречит его природе [Франк, 2005: 279].

Ослабление или отмена субъектно-объектных отношений обусловливает обострение «предметного чувства поэта»:

…личность <в процессе художественного переживания. – Е. К.> чувствует себя в вещах и вещи в себе, или, точнее, не сознает ни вещей, ни себя, а лишь одно духовное целое, которое, не вмещаясь ни в какое ограниченное «я», вместе с тем полно трепета живой жизни, пропитано душевностью и духовностью [Там же: 286].

Фиксациям на «я» соответствуют фиксации на «настоящем» времени, что сокращает дистанцию между «я» и миром, почти нивелирует границы между ними[261].

Идея «неподвижной истории» Эйхенбаума вполне может быть воспринята как одна из проекций форм времени, описанных у Франка в «Непостижимом»:

Во временном измерении нам дано только «настоящее» – строго говоря, только математический миг настоящего; ничего «прошедшее» и «будущее» не может быть нам «дано» в том смысле, в каком дано настоящее. «Настоящее» и есть «предстоящее», le présent, die Gegenwart. ‹…› Само же… прошлое и будущее… нам не «дано» в своем содержании. ‹…› Прошлое и будущее… есть для нас неизвестное. Это неизвестное, однако, с полной очевидностью и неотменимостью есть [Франк, 1990: 208 (здесь и далее курсив в источнике)].

Переживание актуального настоящего, безвозвратное исчезновение во тьму прошлого всего, что теряет актуальность, становится и для Франка как бы наметкой временной множественности, временного плюрализма, нетождественности и неравномерности внутри временного потока, что вполне в духе Бергсона, которого цитирует Эйхенбаум:

Внимание к жизни… охватило бы… в неделимом настоящем всю прошлую историю сознательной личности ‹…› как нечто такое, что есть разом и непрерывно настоящее и непрерывно движущееся: такова… мелодия, воспринимаемая как неделимое, и составляющая с одного конца до другого непрекращающееся настоящее, хотя это постоянство не имеет ничего общего с неизменностью, как и эта неделимость с мгновенностью [Эйхенбаум, 1913: 497].

Читая статью Эйхенбаума о Бергсоне, можно прийти к выводу о том, что «неподвижная история» не имеет ничего общего с неизменностью, она предполагает изменения, которые имеют характер глубинных динамических процессов, а не вид внешне выстроенных событий.

Для настоящего времени, как оно видится Франку, подойдут метафоры сна – психического состояния, обладающего высокой временной потенциальностью. Как и сон, настоящее дается в своем непосредственном содержании, но не может быть описано, «схвачено», запечатлено, поскольку обретая нарративные формы, утрачивает свою суть, см. [Малкольм, 1994: 129, 130]. Подобным образом и познание не имеет возможности охватить, осмыслить настоящее вне схемы прошлого, тем не менее оно не игнорирует настоящее, а все-таки пытается его удержать, зафиксировав в нем «иное», «непостижимое», по сравнению с прошлым, то, что не схватывается рациональной схемой. Таким образом, временной поток, устремленный к конечной цели (смерти, эсхатону), в непостижимом настоящем получает глубинную неисчерпаемость и бесконечность. Мгновение как бы останавливается, и происходит это в момент «познания», религиозного опыта (у Франка), в момент эстетического впечатления (у Эйхенбаума).

Все явно данное, – пишет С. Л. Франк, – логически-отчетливо фиксированное конечно – уже потому, что в качестве некоего «такого», «этого» оно имеет грань, отделяющую его от иного, или, точнее, конституируется этой гранью. Но оно всегда есть часть чего-то иного; и это иное – либо данное лишь смутно и неотчетливо, либо совсем не «данное», а присутствующее именно в качестве неизвестного, – бесконечно; ибо «иное» здесь значит «все иное», а это последнее понятие имеет своим конституирующим признаком неисчерпаемость [Франк, 1990: 209].

Акцент на неисчерпаемом настоящем, на «неподвижном» лишает время последовательности, каузальности, а пространство рядоположенности, следствием этого становится полное расхождение социально-исторического, «хронологического», конечного времени с другим временем, временем «неисчерпаемым», «бесконечным», «неопределенным». У Франка образы потенциального времени-пространства, бесконечного времени-океана, омывающего крошечный островок истории и хронологии, почти буквально совпадают с образами «темного настоящего» Эйхенбаума (см. статью о Тютчеве). Позволим себе еще одну цитату из «Непостижимого»:

…наше сознание потенциально объемлет бесконечность, что именно и обозначает, что бесконечность присутствует в нем или для него как темная, нераскрытая, непрозрачная бесконечность [Там же: 210].

Возможно, подобным образом в письмах Тютчева Эйхенбаум ловит настроения «недоверия к существованию того, что скрылось от глаз» [Эйхенбаум, 2005: 353] и испуг, порожденный исчезающим и разрушающимся. Поэзия Тютчева названа Эйхенбаумом «борьбой с пространством и временем» [Там же: 358], а по слову другого филолога, она играет роль «противосейсмического устройства» [Чумаков, 2008: 346]. Для формалистов именно художественная форма несет нагрузку сохранения «настоящего», именно она способна передать образ не хронологического, а «неподвижного», однако же изменчивого времени, которое концентрирует в себе «наслоения» прошлого и будущего. При этом прошлое не теряет актуальности: время идет против хронологии, представляя не настоящее как прошлое (в этом случае в неизвестном обнаруживается уже знакомое по опыту), а прошлое как настоящее (в этом случае прошлое всякий раз пересоздается, открывая в себе неизвестное ранее).

Сюжет художественного произведения у формалистов толкуется в максимальном отдалении от фабульной последовательности, он понимается как намеренно созданная «непоследовательность» событий, совершающихся сразу в нескольких нетождественных, взаимопересеченных пространствах. И это не просто перепутанные во времени события, для которых нарративная цепь с легкостью восстанавливается; комментируя В. Шкловского, Б. Эйхенбаум подчеркивает сближение сюжета и стиля, сюжета и формы, в то время как фабула отношения к стилю не имеет[262]. Сюжет и фабула, таким образом, становятся вариацией на темы хронологического и нехронологического времени, где фабула соответствует времени хронологическому, а сюжет – времени бесконечному, неисчерпаемому, «неподвижному». Наслоение времен, разных темпоральных фрагментов спрессовано настолько, что восстановление нарративной цепи нередко не только невозможно, но и необязательно, поэтому говорить приходится о «возможностном» сюжете, сюжетной потенциальности, и в связи с этим уже в современном литературоведении набирают силу такие метафорические термины, как «сюжетный след», «сюжетный импульс», семантическое «мерцание» и пр. Все эти термины позволяют показать нарративную цепь не только в свернутом, но и вообще в снятом виде, именно в таком виде она и может оцениваться как художественная. Сюжетная редукция, таким образом, распространяется настолько, что сюжет снижает свои позиции рядом с мотивом и даже шире – с темой, которые, напротив, свои позиции укрепляют, низводя сюжет, мотив до «смыслового пятна» [Гаспаров, 1993: 29–30].

Окказиональный формалистский прием «остранения» Б. Эйхенбаум рассматривает рядом с сюжетом как способ ретардации, «затруднения повествования» путем перестановки характерных для обыденного сознания линейных инерций: в остранении также можно усмотреть временной и пространственный аспекты, поскольку этот прием работает на нарушении привычной последовательности восприятия: вместо движения от общей мысли к частностям он предлагает движение от частностей к общей картине. Причем картина тоже может не восстанавливаться и даже не должна восстанавливается в самом тексте, она оживает в сознании читателя по законам интуиции. Следовательно, механизмом остранения становится мыслительный реверс – мысль устремляется назад, чтобы собрать все детали и сложить их в картину, привести во взаимодействие:

Искусство понимается как способ разрушения автоматизма в восприятии, целью образа признается не приближение значения его к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание «ви´дения» его, а не узнавания [Эйхенбаум, 1987: 386].

Эйхенбаум дословно цитирует здесь программную статью Шкловского «Искусство как прием» [Шкловский, 1990: 68]. Ставшее афоризмом «ви´денье, а не узнавание» диктует внимание к деталям, «разглядывание» текста в его микропоэтике, не случайно Я. С. Левченко называет «микроскопический» анализ одним из ключевых моментов концепции Эйхенбаума-литературоведа [Левченко, 2012: 197]. Подход к произведению со стороны микропоэтики, если рассуждать о нем теоретически, вполне вписывается в общую схему познания, предлагаемого Франком, для которого бытие не является «консервативной системой», а, напротив, «все сущее есть и то, что оно еще не есть» [Франк, 1990: 250]. Мыслительный ход от общего к частному был бы в таком случае поиском того, «что есть», вмещением каждой новой открывшейся картины в старые рамки. Напротив, внимание к детали, к частности служит обнажению еще не бывшего, «иного», то есть того, что «расподобляет», расслаивает мгновения времени, делает их нетождественными друг другу. Из сказанного проистекает парадокс: привычная причинность сама образует историческую хронологию, это и есть «абстрактная выдумка» исторического прогресса. Законы хронологии, несмотря на их целеполагающую прогрессивность, придают описываемой системе консервативный характер, зацикливая ее на причинно-следственной цепочке, на привычном движении от общего к частному, которое привносит рацио в интерпретацию происходящего события извне настоящего момента, без учета уникальности происходящего здесь и теперь. Сама же суть настоящего момента к прилагаемой и уже известной заранее схеме отношения не имеет, именно поэтому только «непостижимое настоящее» (по Франку), или «неподвижное время» (по Эйхенбауму), обладает неисчерпаемой динамикой, способностью семантической аккумуляции.

Формалисты меняют и терминологическую парадигму, связанную с историей и темпоральностью: «историзм» вытесняется «литературной эволюцией», поскольку за историзмом закрепляется прогрессивное движение, за «эволюцией» вариативное. «Литературная эволюция»[263] позволяет сосредоточить внимание не на результатах и целях исторического процесса, а на «соотнесенности» событий, картин, фрагментов. Слова «соотнесенность» и «взаимосоотнесенность» получают у Тынянова и Эйхенбаума статус терминов, на взаимосоотнесенностях и строятся вторичные семантические структуры, которые начинают преобладать над «материальными» структурами конкретных приемов, исчислимых ритмов (таких, как стихотворные ритмы) и последовательностей (кадров, частей текста). Неисчерпаемый смысловой конструкт произведения является результатом схватывания зрителем множества различных срезов, разделенных между собой эквивалентами времени и пространства[264]. Именно о таких эквивалентах и говорит Эйхенбаум в «Киностилистике»:

Иллюзия пространственно-временной непрерывности создается не действительной непрерывностью, а ее эквивалентами. ‹…› Параллели используются по принципу движущейся одновременности – они скрещиваются во внутренней речи зрителя как совпадающие во времени [Эйхенбаум, 2001: 34].

Сеть всех внутритекстовых звуковых, пространственных, мотивных, грамматических и других «взаимовключений, наложений, пересечений»[265] важна для композиции, которая в представлении формалистов не линейна: одна вещь способна вместить в себя множественность композиционных построений. По тем же законам сосуществуют в одном художественном произведении разные ритмы (частный, «технический», и общий, «композиционный»). Аналогичные явления усматриваются и на сюжетном уровне; развивая тыняновские положения о перспективе стиха, затмевающего перипетию, Ю. Н. Чумаков описывает сюжет «Онегина» как сюжет без героев [Чумаков, 2008: 79–85], а позже вводит общее понятие «лирического сюжета», основанного на уже упомянутых нами «взаимовключениях, наложениях и пересечениях». Напомним, что Эйхенбаум, сравнивая театральный язык с языком кино, подчеркивает одну из главных особенностей киноязыка – его независимость от присутствия героев. Пафос статьи «Проблемы киностилистики» заключается в том, что не актер, как в театре, а время и пространство являются главной темой киноповествования[266]. Это во многом напоминает тыняновские представления о поэтическом языке, сюжетная доминанта которого связана не с героями, а с принципами сукцессивности и симультанности [Тынянов, 1924: 40–41]: «симультанность» Тынянова в какой-то мере соответствует «одновременности» Эйхенбаума. Ощущение, переданное формулой «неподвижность времени», можно эффектно развивать, добавив к привычной для всех сюжетной событийности всего лишь одну характеристику – «состояние»:

Лирический сюжет возникает как событие-состояние, проведенное экзистенциально-поэтическим временем, и опознается внутри словесно-стиховых конфигураций, где он присутствует, но не предстает [Чумаков, 2010: 88].

Система со– и взаимосоотнесенностей не консервативна, она включает в себя полисемантические зоны и зоны неопределенности, поэтому она динамична, а обнаружение смысловых взаимосоотнесенностей неисчерпаемо и не определено единственно верным способом, оно варьируется в сознании читателя. Наличие интуиции в процессе восприятия художественного произведения, интерпретационной свободы в зоне внутренней речи препятствует установлению «основных» смысловых доминант художественного текста. Что касается исторического дискурса, то там, как констатирует Эйхенбаум (назвав при этом историю «выдумкой»), смысловые доминанты и целеполагание неизбежны. Художественная литература, в отличие от истории, устремлена к смысловой децентрации и полисемантичности. Наряду с памятью, сознанием, мышлением, художественное произведение видится Эйхенбауму и Тынянову той призмой, проходя через которую время замирает, «расслаивается», позволяя событию по-разному развертываться в разных плоскостях. Семантическая концентрация и «оплотнение» художественной формы обеспечивается разнородностью и множественностью частных временных потоков, общее течение которых устремлено к эсхатону. Такая модель времени продиктована не в последнюю очередь философией Франка и повлиявшего на Франка и формалистов Бергсона.

Библиография

Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. М.: Наука, 1993.

Кертис Дж. Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература. СПб., 2004.

Левченко Я. С. Другая наука: русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Малкольм Н. Состояние сна. М., 1993.

Светликова И. Ю. Новый ЛЕФ: история и литературно-художественные концепции. Дис. на соиск. уч. ст. канд. искусствовед. СПб., 2001.

Тынянов Ю. Н. Проблема стихотворного языка. Л., 1924.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Франк С. Л. Космическое чувство в поэзии Тютчева // Ф. И. Тютчев: pro et contra. СПб., 2005. С. 277–309.

Франк С. Л. Непостижимое // Франк С. Л. Сочинения. М., 1990.

Чумаков Ю. Н. В сторону лирического сюжета. М., 2010.

Чумаков Ю. Н. Пушкин. Тютчев. Опыт имманентных рассмотрений. М., 2008.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Эйхенбаум Б. [Рец.]: Бергсон А. Восприятие изменчивости. Пер. с фр. В. А. Фроловой // Запросы жизни (СПб.). 1912. 30 декабря. С. 3013–3014.

Эйхенбаум Б. Бергсон о сущности своей философии // Бюллетени литературы и жизни за 1912–1913 год. М., 1913. Т. I. Литературный отдел. С. 494–499.

Эйхенбаум Б. Мой временник. Маршрут в бессмертие. М., 2001.

Эйхенбаум Б. М. Письма Тютчева // Ф. И. Тютчев: pro et contra. СПб., 2005. С. 351–359.

Эйхенбаум Б. Проблемы киностилистики // Поэтика кино. Перечитывая «Поэтику кино». СПб., 2001. С. 13–38.

Эйхенбаум Б. Теория «формального метода» // Эйхенбаум Б. О литературе. М., 1987. С. 375–408.

Ямпольский М. Б. Пространственная история. Три текста об истории. СПб., 2012.

Чуковский и формалисты

Евгения Иванова

Отношения Чуковского и формалистов прошли через несколько литературных эпох, существенно меняясь, и очень скоро распались на несколько самостоятельных сюжетов: «Чуковский и Шкловский», «Чуковский и Эйхенбаум», «Чуковский и Тынянов», наконец, «Чуковский и Виноградов». Однако начинались они с консолидированного выступления против первой исследовательской работы Чуковского о Некрасове, в которой он мимоходом также задел формалистов.

До революции пути Чуковского и формалистов никак не пересекались, все они начинали свой путь как ученые-филологи, а Чуковский успел стать одним из самых известных литературных критиков. Среди других представителей этого цеха он был едва ли не единственным, кто придавал большое значение формальным приемам творчества писателей, излюбленным эпитетам, тропам, словечкам автора и даже в целом ряде статей предпринимал на основе этих наблюдений усилия создать целостный образ писателя. Кроме того, К. Чуковский был одним из немногих критиков, кто одним из первых более или менее серьезно отнесся к футуристам, что отметил Б. Лившиц в воспоминаниях «Полутораглазый стрелец» [Лившиц, 1991: 136–138], и даже имел за плечами дореволюционный опыт совместных выступлений с ними.

Октябрьский переворот уничтожил все прежние возможности литературной деятельности в ее дореволюционном понимании, и формалистам и Чуковскому одинаково пришлось искать новые сферы приложения творческой активности, одной из которых стала история классической литературы. Для Чуковского первым шагом в этом направлении была статья «Ахматова и Маяковский», где он попытался на основе наблюдений над стилем Ахматовой и Маяковского воссоздать их поэтический облик, о чем он писал М. Горькому в конце 1920 года:

Я затеял характеризовать писателя не его мнениями и убеждениями, которые ведь могут меняться, а его органическим стилем, теми инстинктивными, бессознательными навыками творчества, коих часто не замечает он сам. Я изучаю излюбленные приемы писателя, пристрастие его к тем или иным эпитетам, тропам, фигурам, ритмам, словам, и на основании этого чисто формального, технического, научного разбора делаю психологические выводы, воссоздаю духовную личность писателя [Чуковский, 2008, 14: 446–447 (здесь и далее курсив в источнике)].

В этом же письме он противопоставлял свой метод формалистам:

Наши милые «русские мальчики», вроде Шкловского, стоят за формальный метод, требуют, чтобы к литературному творчеству применяли меру, число и вес, но они на этом останавливаются; я же думаю, что нужно идти дальше, нужно на основании формальных подходов к матерьялу конструировать то, что прежде называлось душою поэта. ‹…› Критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться в эмоции. Ее анализ должен завершаться синтезом, и, покуда критик анализирует, он ученый, но, когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно подмеченных черт творит художественный образ человека. ‹…› В своей книге о Некрасове я применяю все эти методы, ибо книгу затеял, чтобы оправдать и воплотить их на деле [Там же: 447].

Итак, полемический подтекст по отношению к формалистам латентно присутствовал в том, что можно было бы назвать историко-литературным «методом» Чуковского, в глубине души он был уверен, что также занимается формой художественных произведений, и основывается на некоторых объективных наблюдениях над стилем писателя. Свой подход к изучению поэтического языка Чуковский решил продемонстрировать на примере творчества Некрасова. Еще до 1917 года Чуковский успел опубликовать около пятнадцати статей о Некрасове, основанных на новых материалах и неопубликованных текстах, см. [Берман, 1999: 88–89]. Но в область некрасоведения отступил тогда не один Чуковский, туда же двинулся тогда и народнический публицист В. Евгеньев-Максимов, на многие годы ставший злейшим конкурентом Чуковского, многие марксистские публицисты во всеоружии социологического метода, но, что особенно важно для нашего доклада, туда же направили свой метод и формалисты.

В 1922 году Чуковский выпустил книгу статей «Некрасов как художник», написанную в полном соответствии с теми установками, о которых он писал М. Горькому. В предисловии он весьма нетривиально обозначил цель своей книги:

До сих пор о технике поэтов писали только специалисты-ученые для других таких же специалистов-ученых. Мне захотелось увлечь этим делом простых, неученых читателей. Я составил эту книжку для профанов. Оттого в ней так много беллетристики и так мало системы, оттого так часты в ней попытки конструировать из техники поэта его психологию.

Мне кажется, что в ближайшее время наступит синтез критики научно-исследовательской с субъективной, импрессионистической, психологической и всякой другой, потому что эта критика столь же законна, как та, и одна без другой невозможна. Будущему синтезу нескольких методов критики я и хотел послужить своей книжкой [Чуковский, 1922: 3].

Чуковский не подозревал, насколько взрывоопасными окажутся его претензии, начиная с идеи написать книгу о поэтическом языке для профанов, декларируя принципиальную асистематичность, а кроме того – обещая синтез научного метода с подходами современной критики. Одна из глав его книги начиналась с фразы: «Кому эта глава покажется трудной, тот может ее пропустить». Подход Чуковского к творчеству Некрасова точнее всего можно определить как стиховедческий импрессионизм, например, он писал:

Если бы от всей книги Некрасова не уцелело ни единого слова, а осталась бы только эта мелодия, только напев стиха, мы бы знали и тогда, что пред нами угрюмейший во всей литературе поэт. Каково ему было носить этот ритм в душе? Ведь этим ритмом он не только писал, а и жил, ведь этот ритм есть биение его крови, темп его походки и дыхания.

Тайна его ритмики заключается в том, что он берет самый энергичный, порывистый размер, анапест, тра-та-тá, тра-та-тá, тра-та-тá, богатый восходящими, словно в трубы трубящими ритмами, и на протяжении строки преобразует его каким-то удивительным способом в изнемогающий, расслабленный дактиль [Там же: 17] – и т. д.

Установка на «профанного» читателя была одним из раздражителей, во всяком случай Эйхенбаум эту цитату в своей рецензии привел. Но, разумеется, главный удар был направлен на стиховедческие наблюдения Чуковского. Развернутым откликом стала рецензия Б. М. Эйхенбаума «Методы и подходы», опубликованная в журнале Виктора Ховина «Книжный угол». По поводу наблюдений Чуковского над приемами Некрасова Эйхенбаум писал:

Вас ожидает ряд необычайных открытий, которых, конечно, профану не понять – потому что непонятны они и для специалиста-ученого. Термины – последнего изделия: пеоны, пиррихии и даже «липометрия» (взято у Брюсова). Но дело не них, а в теории. Оказывается, что анапест – «лихой» размер, но у Некрасова он «каким-то удивительным способом» превращался в «изнемогающий, расслабленный дактиль». Оказывается, что строка «Не заказано ветру свободному» есть четырехстопный дактиль, потому что первую стопу Чуковский рассматривает «как пиррихическую»(?). Новая теория стихосложения? Нет, ведь Чуковский только «начинает», а начинающие любят делать «смелые» открытия [Эйхенбаум, 1922: 17–18].

Но это была не единственная атака на книгу Чуковского со стороны формалистов: на страницах журнала «Библиографические листки Русского библиологического общества» еще один удар нанес В. В. Виноградов. Рецензия Виноградова была не менее издевательской:

Прежние всем более или менее известные особенности Чуковского как литературного критика сочетались с отрицательными чертами того видоизменения «формального метода», которое пытался усвоить Чуковский. ‹…› Сначала посредством нагромождения слов устанавливается связь Некрасовской хандры с болезнью поэта. ‹…› Тогда перед Чуковским встает скорбный образ Некрасова как гения «ничем необъяснимого» уныния, «виртуоза-причитальщика», который «желтый, обкислый, обглоданный хандрою» лежа на диване распевал свои «кладбищенские плачи» [Виноградов, 1922: 13–14] – и т. д.

Отреагировал на выход книги и Б. В. Томашевский, в рекомендательном списке литературы, помещенном в его книге «Теория литературы», против книги Чуковского «Некрасов как художник» приписка, сопровождаемая ссылкой на отрицательную рецензию Виноградова: «Наблюдения над особенностями стиха Н<екрасова>. В книге нет единства метода и нет точных приемов анализа» [Томашевский, 1925: 220].

Ответом на эти нападки стала опубликованная в книге Чуковского «Некрасов: Статьи и материалы» статья «Формалист о Некрасове», где дана характеристика «методов и подходов» Эйхенбаума, см. [Чуковский, 1926]. Но еще в процессе работы Чуковского над этой статьей возникли обстоятельства, препятствовавшие продолжению полемики по существу. 17 декабря 1924 года Чуковский записал в дневнике:

Вчера читал лекцию об Эйхенбауме в университете. Когда заговорили слушатели, оказалось, что это дубины, фаршированные марксистским методом, и что из тысячи поднятых мною вопросов их заинтересовал лишь «социальный подход».

Статью об Эйхенбауме завтра начну переделывать [Чуковский, 2006, 12: 176].

Одна из ближайших записей – от 19 декабря 1924 года:

Был вчера у Эйхенбаума. ‹…› Он рассказывает о том, что вчера было заседание в институте, где приезжий из Москвы ревизор Карпов принимал от сотрудников и профессоров присягу социальному методу. Была вынесена резолюция, что учащие и учащиеся рады заниматься именно социальными подходами к литературе (эта резолюция нужна для спасения института), и вот когда все единогласно эту резолюцию провели, один только Эйхенбаум поднял руку – героически – против «социального метода».

Теперь он беспокоится: не повредил ли институту. Вообще впечатление большой душевной чистоты и влюбленности в свою тему [Там же: 177].

В итоге Чуковскому вскоре пришлось хлопотать о работе для Эйхенбаума и Тынянова, не прекращая полемики с ними. 16 августа 1925 года он записывает:

Правлю свою статью об Эйхенбауме – для печати. 25 первых страниц вполне приличны. ‹…› Мне больно полемизировать с Эйхенбаумом. Он милый, скромный человек, с доброй улыбкой, у него милая дочь, усталая жена, он любит свою работу и в последнее время относится ко мне хорошо. Но его статья о Некрасове написана с надменным педантизмом, за которым скрыто невежество [Там же: 244].

Ситуация была мучительной для Чуковского, о чем говорится в записи от 18 февраля 1926 года:

Встретил Эйхенбаума в Финотделе. Ему совсем худо. Он произнес в Филармонии речь о Есенине – очень не понравившуюся начальству. Ждет теперь за это неприятностей. Ко мне он ласков и внимателен, а я чувствую себя так, будто у меня за пазухой камень [Там же: 269].

Но все же статья «Формалист о Некрасове» появилась в печати. В ней Чуковский писал о грубых ошибках Эйхенбаума в его статье «Некрасов», помещенной в журнале «Начала» и перепечатанной в сборнике статей Эйхенбаума «Сквозь литературу», см. [Эйхенбаум, 1922; 1924: 233–279]. Например, Эйхенбаум, опираясь на воспоминания Н. А. Островской, писал, что поэма «Саша» есть стихотворное переложение «Рудина», а Чуковский, который несравненно лучше владел биографическим материалом, касающимся Некрасова, в ответ заметил, что Некрасов окончил поэму «Саша» раньше, чем был начат роман «Рудин» (сейчас принято считать, что оба произведения создавались одновременно). Научность подхода не спасла Эйхенбаума от ошибок, и Чуковский терпеливо перечислил их в своей статье.

Тем не менее Эйхенбаум без изменений включил статью о Некрасове в свой сборник «Литература» 1927 года, где остались обращенные в адрес Чуковского слова:

Пора показать, что Некрасов – сложная и живая историко-литературная проблема, для уяснения которой, несмотря на существование всяких специалистов, облюбовавших себе эту «легкую тему», сделано очень мало.

Некрасов – тема, ставшая в наше время принципиально-важной. Под «нашим временем» я разумею в данном случае революцию не политическую, а научную – борьбу за создание новой системы понятий и методов для историко-литературного анализа, борьбу за построение поэтики и, тем самым, истории литературы.

До сих пор принято думать, что у Некрасова – «слабая форма», что в его поэзии – «дело не в форме» и что потому так называемым «эстетам» с ним делать нечего. Эти мнения свидетельствуют только о дурном эстетизме тех, кто их высказывает, о примитивности их вкуса и об ограниченности их представлений об искусстве [Эйхенбаум, 1927: 77].

Были в книге и прямые выпады, но в целом было очевидно, что творчество Некрасова Чуковский знает много лучше, а в области стиховедения увереннее чувствует себя Эйхенбаум.

Полемика не получалась и еще по одной причине: к этому времени формализм уже искоренялся широким фронтом, и потому Чуковский решил не продолжать спор с формалистами. Готовя в 1930 году переиздание книги «Некрасов» под заглавием «Рассказы о Некрасове», он исключил главу «Формалист о Некрасове».

В марте 1934 года в «Литературной газете» помещена статья Мих. Корнева «Ранний Толстой и „социология“ Эйхенбаума», изобиловавшая политическими обвинениями в адрес ученого, взгляды которого, по мнению автора, «ярко выражают активизацию формализма в советском литературоведении и его скрытую замаскированную борьбу против марксистской критики» [Корнев, 1934]. В этих условиях никакие научные споры были невозможны.

В качестве эпилога полемики приведем малоизвестный эпизод, описанный в дневнике Чуковского о заседании, которое могло бы стать возрождением формализма. Происходило оно 14 ноября 1934 года на квартире академика Кржижановского, у которого остановился Л. Каменев:

Прелестный круглый зал – куда собрались вчера вечером Томашевский, Тынянов, Эйхенбаум, Гуковский, я, Швальбе, Саянов, Оксман, Жирмунский. Каменев с обычным рыхлым добродушием вынул из кармана бумажку – вот письмо от Алексея Максимовича. Он пишет мне, что надо сделать такую книгу, где были бы показаны литературные приемы старых мастеров, чтобы молодежь могла учиться. – Какая это книга, я не знаю, но думаю, что это должно быть руководство по технологии творчества.

Тут он предъявил к бывшим формалистам такие формалистические требования, от которых лет 12 назад у Эйхенбаума и Томашевского загорелись бы от восторга глаза. Мысль Каменева – Горького такая: «поменьше марксизма, побольше формалистического анализа!..» Но формалисты, которых больше десяти лет отучали от формализма, жучили именно за то, что теперь так мило предлагается им в стильной квартире академика Кржижановского за чаем с печеньями, – встретили эту индульгенцию холодно. Эйхенбаум сказал с большим достоинством:

«Мы за эти годы отучились так думать (о приемах). И по существу потеряли к этому интерес. Отвлеченно говоря, можно было бы создать такую книгу… но…»

– Это была бы халтура… – подхватил Томашевский.

Эйхенбаум. Теперь нам пришлось бы пережевывать либо старые мысли, либо давать новое, не то, не технологию, а другое (то есть марксизм). Во всех этих ответах слышалось:

А зачем вы, черны вороны,

Очи выклевали мне.

Каменев понял ситуацию. Ну что же! Не могу же я вас в концентрационный лагерь запереть.

Жирмунский. Мы в последнее время на эти темы не думали. Не случайно не думали, а по какой-то исторической необходимости [Чуковский, 2006, 12: 542–543].

Примечательно, что Каменев пригласил Чуковского вместе с формалистами изучать форму, примечательна и шутка насчет концентрационного лагеря. Надо отметить, что, отказываясь от предложения Каменева – Горького возродить формализм, его сторонники проявили дальновидность, потому что уже 20 декабря 1934 года Чуковский упоминает в дневнике первые слухи об аресте Каменева.

Библиография

Берман Д. А. Корней Иванович Чуковский: Библиографический указатель. М., 1999.

Виноградов В. [Рец. на кн.: Чуковский К. Некрасов как художник. Пб., 1922] // Библиографические листы русского библиологического общества. 1922. № 2. С. 13–14.

Корнев Мих. Ранний Толстой и «социология» Эйхенбаума // Литературная газета. 1934. 1 марта. № 25 (340). С. [2]. Полный текст статьи: Литературный критик. 1934. № 5. С. 58–75.

Лифшиц Б. Полутораглазый стрелец: Воспоминания. М., 1991.

Томашевский Б. Теория литературы (Поэтика). Л., 1925.

Чуковский К. Некрасов как художник. Пб., 1922.

Чуковский К. Формалист о Некрасове // Чуковский К. Некрасов: Статьи и материалы. Л., 1926. С. 244–279.

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2006. Т. 12; М., 2008. Т. 14.

Эйхенбаум Б. Методы и подходы // Книжный угол. 1922. № 8. С. 13–23.

Эйхенбаум Б. Некрасов // Начала. 1922. № 2. С. 158–192.

Эйхенбаум Б. Сквозь литературу. Л., 1924.

Эйхенбаум Б. Литература: Теория. Критика. Полемика. Л., 1927.

Отзвуки формализма в метапоэтике Владимира Набокова

Олег Федотов

Тема «Набоков и формализм» еще ждет своего исследователя. Некоторые подступы ней уже были. Георгий Адамович, упорный недоброжелатель Набокова-Сирина, в частности, обвинял его в забвении «русскости» и «бездушном формализме» [Адамович, 1931]. Ему же принадлежит остроумная максима: «Русская литература, – по известной формуле, – вышла из „Шинели“: допустим. Но Сирин-то вышел из „Носа“ (прошу простить, если тут получается глупая метафора), – через „Нос“ восходит к безумному холостому началу гоголевского творчества» [Адамович, 1934]. Создается впечатление, что или Адамович предвосхитил одну из лучших американских лекций Набокова, или Набоков, работая над ней, вспомнил о далеко не «глупой метафоре» своего зоила. Ведь именно экспрессивным описанием гоголевского носа, с которого свисает дюжина жирных пиявок, начинает он свое фантастическое эссе об авторе «Мертвых душ», в котором не только восхищается его парадоксальным гением, но и отмежевывается от художественного родства с ним.

Наоборот, с симпатией относившийся к молодому таланту Ходасевич в своем очерке «О Сирине», опубликованном в парижской газете «Возрождение», высказался вроде бы в том же духе, но с противоположной – позитивной – оценкой: «При тщательном рассмотрении Сирин оказывается по преимуществу художником формы, писательского приема» [Ходасевич, 1937].

Сам Набоков, однако, отвечая на вопрос переводчика «Дара» и «Защиты Лужина» Майкла Скаммелла о его отношении к Шкловскому и о возможности применения концептуальной формулы «искусство как прием» к его собственным произведениям, со свойственной ему категоричностью отрекся и от знакомства с одним из вождей школы и от формализма в его трактовке: «То, что называют „формализмом“, содержит черты, мне отвратительные» ([Скаммелл, 2000: 278], см. также: [Гришакова, 2001; Стехов, 2009]).

На самом же деле, идеи формализма, особенно прием как едва ли не главный персонаж произведения и прежде всего прием остранения («ход коня»)[267], лежащий в центре учения Виктора Шкловского, были вовсе не чужды Набокову. Но главное, конечно, не в этом. Набоков впитал в себя доминирующий творческий принцип отечественной литературы серебряного века – отчетливую теоретическую рефлексию, породившую, между прочим, формализм и, в свою очередь, непрестанно порождаемую им.

Молодые литературоведы, лингвисты и стиховеды, составившие неформальное объединение Опояз, которое инициировало русский формализм как научную школу, в большинстве своем органично сочетали элементы логического и образного мышления. Особенно преуспели в параллельном художественном и научном творчестве Виктор Шкловский и Юрий Тынянов. Еще больше скрытых литературоведов и вполне откровенных критиков находим в рядах писателей серебряного века. Среди них представители разных течений. Практически все они активно позиционировали себя в бурной литературной борьбе теоретическими манифестами, критическими статьями, рецензиями.

Ходасевич безоговорочно связывал формализм с футуризмом. Для этого, конечно, были некоторые объективные основания, однако дуализм формы и содержания Ходасевич понимал по-своему, по старинке, во всяком случае совсем иначе, чем Шкловский и его единомышленники. В творчестве он видел не деформацию натурального ряда в ряд искусственный путем остранения, а высокий подвиг Орфея, воссоздающего по образу Господа Бога гармоничную модель Вселенной. Футуристы, думалось ему, вместе с большевиками злонамеренно искажают ее пропорции, действуя не центростремительно, как Пушкин и его последователи, а центробежно, руководствуясь в конечном итоге не пафосом созидания, а низменным инстинктом разрушения (деструкции). Когда в 1930 году представители русской диаспоры в Париже решили отметить 25-летие поэтической деятельности Ходасевича, Владимир Вейдле в юбилейной статье, посвященной ему, назвал его критиком, чутким ко всякому греху против человечности и потому враждебным «футуризму, формализму, как попыткам оставить литературе одну литературную шелуху» [Вейдле, 1930].

До сих пор не утратила своей актуальности весьма оригинальная классификация приверженцев формализма, предложенная Ходасевичем в вышеупомянутой статье: 1) неудачники из начинающих поэтов; 2) филологи-фанаты; 3) исследователи-регистраторы; 4) уклонисты от господствующей идеологии[268] и, наоборот, 5) злокозненные конъюнктурщики [Ходасевич, 2010: 395–396]. Набоков при всем его интересе к формальным приемам ни одной из этих категорий не соответствует. Возможно, в представлении о нем Ходасевича, он отмечен элементами первых четырех, либо, что еще ближе к истине, к формальной школе не принадлежал вовсе, хотя виртуозно владел богатейшим изобразительно-выразительным арсеналом, так сказать, в индивидуально-частном порядке. В таком случае придется признать, что Ходасевич трактовал формализм слишком широко и недостаточно четко.

Разносторонний талант Набокова, вообще склонного к синестезии, отличался не только универсальностью, но и обостренной теоретической рефлексией. Писатель чутко прислушивался к нюансам протекавших в его сознании творческих процессов, анализировал их, обобщал, писал «стихи о стихах», см. [Федотов, 2004; 2010: 102–112], и даже, в известном смысле, посвятил феномену стихопоэтической рефлексии один из лучших своих романов – «Дар» [Федотов, 2013].

Интерес к внутреннему устройству стиха у Набокова появился, по его признанию, во время учебы в Тенишевском училище, где отечественную словесность преподавал В. В. Гиппиус, известный поэт и литературовед, писавший под псевдонимом Бестужев, чьи работы о Пушкине наверняка были известны благоговевшему перед ним ученику. Конечно же, он поощрял стихотворные искусы своих воспитанников, разбирал их произведения, более чем вероятно, и с точки зрения версификации.

После окончания училища начинающий поэт, будучи в Крыму, встретился с маститым хозяином «Дома поэтов» Максимилианом Волошиным, познакомившим неофита с учением о ритме Андрея Белого.

Ритмические фигуры Белого глубоко захватили молодого поэта[269], поскольку соответствовали его представлениям о гармоническом сочетании двух творческих стратегий: моцартианства и сальеризма. Наиболее развернутый сопоставительный их анализ содержится в метаромане «Дар». Гены моцартианства несет в себе Кончеев, а склонность к сальеризму обнаруживает Годунов-Чердынцев; в первом угадываются биографические черты Ходасевича, во втором едва ли не alter ego Набокова.

При сопоставлении самого себя с Кончеевым Годунов-Чердынцев, в частности, обращает внимание на свою природную склонность к структурной амбивалентности и абсолютную чистоту поэтического статуса недосягаемого в стихотворном мастерстве соперника. «Не сомневаюсь, – признается он, – что даже тогда, в пору той уродливой и вредоносной школы (которой вряд ли я бы прельстился вообще, будь я поэтом чистой воды, не подпадающим никогда соблазну гармонической прозы) я все-таки знал вдохновение» [Набоков, 1990: 137]. Точно так же, в отличие от сосредоточенного на поэтическом творчестве Владислава Ходасевича[270], Набоков никогда не чувствовал себя «поэтом чистой воды», осознанно размывая границу между двумя сопредельными видами словесного творчества и используя поэтические приемы в прозе, а прозаические в поэзии. Что касается горького замечания об «уродливой и вредоносной школе», которой он оказался-таки подвержен, имеется в виду, скорее всего, определенная дань, которую молодой Набоков отдал символизму: ожесточенной осмысленности в творчестве признанного лидера школы Брюсова, математическим выкладкам ритмологии Белого, ученым построениям, лежащим в основе художественных творений и лекций Вяч. Иванова, живым иллюстрациям их эстетических идей в «великолепных гражданских стихах» Макс. Волошина и, возможно, тому самому формализму, черты которого зрелый писатель назвал «отвратительными».

Интерес, проявленный только-только завершившим свое обучение в Тенишевском училище молодым поэтом, приехавшим с родителями в Крым и готовящимся навсегда покинуть родину, к тому, как можно алгеброй поверить гармонию на уровне ритма, был глубоко симптоматичен. С самого начала своего творческого поприща он обнаружил и осознал органически присущую ему предрасположенность к теоретической рефлексии, к трезвому интеллектуальному расчету и – как следствие – к синтезу стихотворного и прозаического способов словесно-образного мышления. Этими же свойствами в неменьшей мере он наделил представляющего его в «Даре» персонажа. Для Набокова недооценка его поэтического творчества всегда была горьким и недоуменным вопросом, предметом тягостных раздумий о ее причинах и, в связи с этим, о природе своего таланта.

Набоков не мог не думать о Сальери, в развитие мысли Пушкина, что тот был отнюдь не бесталанным музыкантом, способным не менее, а, может быть, даже и более Моцарта «предаться неге творческой мечты», что, кстати, признают и современные музыковеды. Трагедия его была не в отсутствии таланта, а в способе его реализации, в «алгебре», органически несовместимой с «гармонией», если речь идет не о науке, а об искусстве. Восхищаясь моцартианским даром Ходасевича, Набоков, скорее всего, идентифицировал собственный дар с благоприобретенным ремеслом-иcкусством, выработанным творцом «в науке искушенным» ценой неустанного труда; именно уже творцом, а не ремесленником, но идущим по пути условного Сальери[271]…

В своей превосходной статье «Сальери и Моцарт», рокировав в названии имена пушкинских персонажей, Ирина Сурат как бы реконструирует нереализованный замысел Ахматовой по реабилитации оклеветанного в веках мнимого убийцы Моцарта. Будучи в гостях у Мандельштамов, Ахматова вкратце обозначила путь своих рассуждений: «Ахматова вела нить этой „маленькой трагедии“ к „Египетским ночам“, – вспоминает Н. Я. Мандельштам. – В этих двух вещах Пушкин, по ее мнению, противопоставил себя Мицкевичу. Легкость, с которой сочинял Мицкевич, была чужда Пушкину, который упрекал даже Шекспира в „плохой отделке“. Моцарт и Сальери из „маленькой трагедии“ представляют два пути сочинительства, и Ахматова утверждала, что Моцарт как бы олицетворял Мицкевича с его спонтанностью, а себя и свой труд Пушкин отождествлял с Сальери» [Мандельштам, 2006: 175]. В качестве дополнительного аргумента она предъявила пачку фотографий с черновиками Пушкина[272]. Реакция Мандельштама была неожиданной: «Минутку подумав, он сказал: „В каждом поэте есть и Моцарт, и Сальери“. Это решило судьбу статьи – Ахматова от нее отказалась» [Сурат, 2009: 122].

Пушкин, как подчеркивает автор статьи, никак не высказывает своих предпочтений. Оба героя ему как художнику одинаково дороги: «два сына гармонии» «вместе отражают пушкинские представления о творчестве, причем Сальери отражает их полнее, поскольку Пушкин дал ему возможность раскрыться в пространных монологах, тогда как Моцарт выражает себя главным образом в не слышимой нами музыке. Монологи Сальери пронизаны заветными мотивами пушкинской лирики, есть в них и переклички с его статьями о поэзии, с его прямыми суждениями об искусстве» [Там же: 131]. Возможно, так же, по-пушкински, поступил автор романа «Дар», отождествив себя не с Кончеевым, а с Годуновым-Чердынцевым.

Итак, Набоков при всей его всепоглощающей любви к формальной игре, к мистификациям читателей и критиков, к метапоэтическим текстам типа «Размеров», «Славы», «Дара» и «Бледного пламени», к разъятию «алгеброй гармонии» с помощью ритмических диаграмм Андрея Белого и Комментария к «Онегину», к «уродливой и вредоносной школе» формализма, разумеется, не принадлежал, хотя ее уроки, вернее, их отзвуки, не прошли для него даром. Не был он, конечно, и «чистой воды» Сальери, не помышляя при этом о высоком даре его антипода, счастливыми продолжателями которого считал Пушкина, Тютчева и Ходасевича.

Библиография

Адамович Г. Сирин // Последние известия (Париж). 1931. 4 июня.

Адамович Г. Сирин // Последние известия (Париж). 1934. 8 августа.

Вайль П. Л. Стихи про меня. М., 2007.

Вейдле В. Ходасевич // Возрождение (Париж). 1930. 2 марта.

Гришакова М. Две заметки о В. Набокове. 1. Набоков и Шкловский // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Новая серия. IV. Тарту, 2001. С. 247–259.

Мандельштам Н. Я. Третья книга. М., 2006.

Мандельштам О. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1.

Набоков В. Собр. соч.: В 4 т. М., 1990. Т. 3.

Скаммелл М. Переводя Набокова, или сотрудничество по переписке // Иностранная литература. 2000. № 7. С. 274–286.

Стехов А. В. Формальный метод и книга Набокова «Николай Гоголь»// Новый филологический вестник. 2009. № 3 (10). С. 116–122.

Сурат И. Мандельштам и Пушкин. М., 2009.

Федотов О. И. Версификационная техника Владимира Набокова (Стихи о стихах) // Studia wschodniosłowiańskie. Białystok, 2004. T. 4. S. 67–76.

Федотов О. И. И Моцарт, и Сальери… (О метастихопоэтике романа Набокова «Дар») // Нева. 2013. № 8. С. 207–222.

Федотов О. Поэзия Владимира Набокова-Сирина. Ставрополь, 2010.

Ходасевич В. О Сирине // Возрождение (Париж). 1937. 13 февраля.

Ходасевич В. Собр. соч.: В 8 т. М., 2010. Т. 2.

Хрущева Н. В гостях у Набокова. М., 2008.

Приложение

Ил. 1. Фотокопия рукописи с текстом стихотворения «Лунная ночь» и ритмодиаграммой по А. Белому. Не будучи профессиональным стиховедом, Набоков иногда допускал элементарные ошибки в расстановке пиррихиев. К примеру, пятнадцать строчек приведенного ноктюрна, выполненного 6-ст. ямбом он интерпретировал не совсем точно, неправомерно соединив два пиррихия в 4-м и 6-м стихах по вертикали, а также из-за неправильной трактовки стихов 8, 9 и 12-го. В результате ритмическая диаграмма, начертанная рукой поэта (см. фотокопию снизу) не совпадает с реальным распределением ударных и безударных слогов (см. наш вариант сверху).

Ил. 2. Фотокопия итоговой страницы рукописного блокнота, озаглавленного «Ритм шестистопного ямба Е. А. Баратынского» с пометой внизу обложки: «Издание Иогансона. Киев, 1894». Большую часть его страниц занимают ритмические диаграммы 26 стихотворений Баратынского, содержащие в общей сложности 1000 строк. Здесь представлены цифровые итоги ритмики 6-стопного ямба Баратынского. Они, в целом, могут прояснить принципы акцентуации, которых придерживался поэт-исследователь, установленный им коэффициент «полударности», то есть отношение неударных частей стоп к их количеству, а также обозначить контуры выявленной им статистики ритмических фигур в 6-стопных ямбах Баратынского (треугольников, прямоугольников и трапеций). Некоторые вопросы вызывает цифра в 7454 «полударных» слога, полученная, скорее всего, путем сложения 6000 ямбических стоп, в каждой из которых один слог лишен ударения по определению, и 1414 зафиксированных «полударений». В таком случае недостает 40 слогов. Они, надо полагать, накопились в акаталектических стопах, завершающих женские стихи. При этом Набоков почему-то игнорирует возмущающие его расчеты дополнительные ударения в спондеях.

Ил. 3

Ил. 4

Ил. 5

К ил. 3–5. Попытки Набокова запечатлеть в ритмической структуре своих стихотворений (конфигурации пиррихиев) контуры изображаемых фигур: созвездия Большой Медведицы, косых лучей солнца, пробивающихся «сквозь золотую сеть дождя», и журавлиный клин.

Далее в этом же блокноте содержатся наблюдения над 4-ст. ямбом его собственной поэмы «Двое» и нескольких других стихотворений, написанных тем же размером («Его не стало…», «Кипарис» и др.).

Ил. 6. Немалую пищу для размышлений о стиховедческих идеях Набокова и, возможно, о других, не реализованных им впоследствии планах, дает сравнительный материал по 6-стопному ямбу Ломоносова, помещенный в упомянутом блокноте. Здесь представлены ритмодиаграммы семи стихотворений Ломоносова, насчитывающих в общей сложности 64 стиха, а также дается статистика, округленно, на 60 и 1000 стихов. Пропуски ударений на разных позициях Набоков обозначает кружками разного цвета (зеленым, синим и красным): или для наглядности, или в соответствии с его представлениями о цвете букв, поселившихся в его сознании с раннего детства («Исповедь синэстета»).

Ю. Н. Тынянов и С. Н. Дурылин: потаенный пушкинский диалог

Александр Галкин

Точно неизвестно, встречались ли лично Ю. Н. Тынянов и С. Н. Дурылин, но то, что они друг друга знали заочно, не подлежит сомнению. Скорее всего, жизнь их несколько раз сводила не только посредством чтения друг друга. Дурылин жил в Москве и Болшево; Тынянов – в Ленинграде. По крайней мере, один след указывает нам на их личное, человеческое пересечение. Юлиан Григорьевич Оксман, председатель Пушкинской комиссии, участник подготовки Полного собрания сочинений А. С. Пушкина, был университетским другом Юрия Тынянова. В 1927 году они совместно написали киносценарий «СВД (Союз Великого Дела)». Одновременно Оксман хорошо знал Дурылина и, по-видимому, был с ним в дружеских отношениях, потому что уже после его смерти не раз вместе с женой по многу дней гостил в его болшевском доме, у вдовы Дурылина Ирины Алексеевны Комиссаровой-Дурылиной. Об этом она, например, пишет в письме к Р. Д. Бащенко 17 октября 1968 года:

Первые приехали Оксманы, жена и муж, ученые, но оба больные, у одного 1 процент зрения и диабет, жена нервнобольная, каждый день уколы инсулина и диета. Одно было хорошо, что им все было хорошо и всем они довольные, никаких капризов. Но смотреть на него, на такого больного, одна скорбь, который приспосабливается ходить по дорожкам один, делая вид, что все видит [Бащенко, 2010: 40].

Дурылин, несомненно, не мог не читать главные труды Тынянова о русской литературе. Оба – и Дурылин, и Тынянов – были признанными знатоками русской литературы XIX века. Оба были писателями, и их писательский дар признавался всеми современниками. Больше того, они ощущали себя в большей степени писателями, нежели литературоведами, историками литературы, педагогами, лекторами (все эти поприща были, скорее, их способом заработка). Даже их увлечения были похожи. Тынянов в 1910–1920-е годы увлекся кино. Дурылин с начала века был завзятым театралом, что, в конце концов, в зрелые годы привело его к профессорству и руководству кафедрой русского и советского театра в ГИТИСе. Сферы их научных интересов тоже постоянно пересекались. Тынянов занимался не только Пушкиным, Грибоедовым, но и Гоголем, Достоевским. Перу Дурылина принадлежит целый ряд блестящих статей о Гоголе, о его связях с семьей Аксаковых, о его драматургии. О Грибоедове и постановках «Горе от ума» в Малом театре Дурылин также не раз писал. Статья Дурылина 1928 года «Об одном символе у Достоевского. Опыт тематического обзора» стала широко известна в кругу литературоведов. Дурылин написал несколько книг и много статей о Лермонтове и многократно ссылался на друга и соратника Тынянова, признанного лермонтоведа Б. М. Эйхенбаума. У Дурылина есть работа о лермонтовском «Маскараде». Тынянов, исследовавший творчество Грибоедова и Кюхельбекера, указал на отражения стиля грибоедовского «Горе от ума» и стиля драмы Кюхельбекера «Ижорский» в отдельных сценах и репликах «Маскарада».

Дурылина ни в коем случае нельзя считать поклонником формализма. В своей художественной практике, особенно в прозе, он был реалистом, почвенником, идейно и идеологически ощущал свою глубокую связь с народом, с православной традицией, с семьей. Однако немногим известно, что в начале века Дурылин занимался в поэтическом семинаре Андрея Белого, которого не без основания называют предтечей формалистов. Белый считал Дурылина одним из лучших и перспективных своих учеников. Вместе с Сергеем Соловьевым, племянником знаменитого философа Вл. Соловьева, Дурылин под руководством Андрея Белого изучал ритмические схемы у Пушкина, Лермонтова, Фета, Брюсова. В своей книге «Как работал Лермонтов» Дурылин отмечает нелюбовь Пушкина к ритмическим экспериментам. Пушкина, по словам Дурылина, вполне удовлетворял традиционный ямб и реже хорей. Наоборот, Лермонтов, согласно Дурылину, комбинирует в одном стихотворении сочетания разностопных ямбов и амфибрахиев, соединения анапеста с амфибрахием, амфибрахия с дактилем. Лермонтов пишет хориямбами, экспериментирует с тоническим стихом, со всеми возможными строфами [Дурылин, 1934: 25–26].

Тот стиховедческий анализ, который проделывает Дурылин, выдает в нем достойного ученика Андрея Белого. Вопросы формы не могли пройти мимо Дурылина также и потому, что он работал в ГАХН, был дружен с Г. Г. Шпетом, А. Г. Габричевским, А. А. Сидоровым (с последним Дурылин написал совместный неопубликованный роман «Семь крестов», по сюжету перекликавшийся с романом Андрея Белого «Петербург»). Вопросы формы и, соответственно, критической полемики со Шкловским, Тыняновым и Эйхенбаумом были необыкновенно значимы для людей круга Дурылина в ГАХН.

Итак, сосредоточимся на пушкинском следе в исследованиях Дурылина и Тынянова. Мы находим в способах анализа пушкинских произведений и у Тынянова, и у Дурылина много сходного. Причиной этого сходства, главным образом, является их писательский взгляд на мир, художественно-образное ви´дение и понимание действительности. Дурылин и Тынянов смотрят на Пушкина как коллеги, как собратья по цеху. У них нет ни малейшего следа восторженного преклонения перед авторитетом и общепризнанным гением. Это важная точка соприкосновения художественных методов Тынянова и Дурылина. Вторая точка творческого пересечения – пристальное внимание к художественному приему и писательской технике. Наконец, третья, и самая важная для нашей темы точка пересечения – присущий Тынянову и Дурылину интерес к неожиданным автобиографическим мотивам в произведениях Пушкина.

Общеизвестно, что Пушкин тщательно избегал прямого автобиографизма, и мало кому приходило в голову соотнести, например, далекие по эпохе, антуражу, национальному колориту «Маленькие трагедии» с фактами его личной биографии. Тынянов в статье «Пушкин» (1928) прослеживает молниеносную писательскую эволюцию Пушкина от лицейской лирики до зрелых произведений, метаморфозы жанров и стилей в его поэтике и попутно отмечает, как Пушкин часто иронически или пародийно трансформирует, например, шаблонный романтический образ поэта-автора, сформированный в сознании пушкинских современников.

Тынянов вводит понятие «литературной» личности. Она непосредственно связана с эволюцией поэтических и прозаических жанров. В русской литературе Тынянов видит следующую эволюцию «литературной личности». М. В. Ломоносов в своих одах рисует образ «лирического героя» – рупора оды, оратора, «витию с ораторскими жестами» [Тынянов, 1969: 124]. Державин видоизменяет этот образ, внося сатирические и описательные элементы в свои оды: «„Мурза“, – пишет Тынянов, – сменяет износившегося „витию“. Державин доказывает, что можно „важно петь и играть на гудке“» [Там же: 125]. Все это, как мы видим, достаточно условные герои. Карамзин, по-своему развивавший образ литературной личности, отчасти попытался преодолеть условность, ввести, по выражению Тынянова, «близкие предметы» и «близкие идеи», сменить «кафедру профессора» на «посох путешественника» [Там же]. Он стремится наполнить образ литературного героя большей конкретностью и бытовыми характеристиками, но все-таки в произведениях Карамзина лирический герой (часто он же и автор) – по-прежнему «герой-монологист», который в своих монологах и обращениях к читателю драпируется в античные, библейские, восточные, национальные костюмы. Постепенно он превращается в чувствительный, «сентиментальный» шаблон, который растаскивают по частям эпигоны Карамзина. Жуковский обновляет образ лирического героя чертами «мечтателя», а Батюшков разрабатывает образ «мудреца». Все эти литературные маски имел в виду и учитывал в своей эволюции Пушкин. Тынянов прослеживает, как в творчестве Пушкина литературная личность, с одной стороны, остается своеобразной маской, но, с другой стороны, избавляется от условности, шаблона, связанного с жанровой спецификой.

В этом смысле Тынянов и оценивает автобиографические элементы в «Маленьких трагедиях» Пушкина. Сюжет «Скупого рыцаря» построен на конфликтном столкновении нищего рыцаря Альбера с отцом. Барон не желает давать деньги сыну – расточителю и повесе. В финале трагедии в присутствии герцога отец бросает перчатку и вызывает сына на поединок. Сын поднимает перчатку, а отец умирает от огорчения и гнева. Тынянов считает, что материалом «Скупого рыцаря» послужила Пушкину ссора с отцом, которую он сюжетно довел до некоего художественного предела. Об этой истории Пушкин пишет в письме Жуковскому от 31 октября 1824 года:

Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал… Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monster, ce fils dénaturé <с этим чудовищем, этим выродком-сыном. – А. Г.>. Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю ему все, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить… Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести… дойдет до Правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца – для меня ужасно, а на меня и суда нет [Там же: 150].

Тынянов указывает автобиографический след, но не конкретизирует его. В «Скупом рыцаре» Барон клевещет на сына герцогу, обвиняя того в покушении на его жизнь и желании обокрасть. Альбер, подобно Пушкину, голова которого закипела от ложных обвинений, бросается в комнату с криками о клевете. В Михайловском, кстати, Пушкин жил под надзором отца. Это была его официальная «правительственная» должность по отношению к ссыльному сыну-вольнодумцу, так что случись судебное разбирательство Пушкина с отцом, суд был бы на стороне последнего. Этот суд в «Скупом рыцаре» осуществляет герцог, как бы беря на себя функции правительства. Таким образом, Пушкин переосмысляет автобиографическую ситуацию и доводит заложенные в ней сюжетные завязки до необходимых кульминаций и развязок.

Вот другой фрагмент – из «Каменного гостя», который рассмотрел Тынянов. Сосланный королем Дон Гуан тайно приезжает в Мадрит, в королевскую столицу.

Лепорелло

А завтра же до короля дойдет,

Что Дон Гуан из ссылки самовольно

В Мадрит явился – что тогда, скажите,

Он с вами сделает?

Дон Гуан

Пошлет назад.

Уж верно головы мне не отрубит.

Ведь я не государственный преступник!

Меня он удалил, меня ж любя…

Лепорелло

Ну то-то же!

Сидели б вы себе спокойно там!

Дон Гуан

Слуга покорный! Я едва-едва

Не умер там со скуки. Что за люди,

Что за земля! А небо?.. точный дым,

А женщины?..

В связи с этой сценой Тынянов цитирует ряд пушкинских писем 1825 года к П. А. Вяземскому, В. А Жуковскому, Дельвигу и Плетневу: «Они заботятся о жизни моей; благодарю – но черт ли в эдакой жизни. Гораздо уж лучше от нелечения умереть в Михайловском» (Вяземскому, 13 и 15 сентября 1825 года). «Все равно умереть со скуки или с аневризма» (Жуковскому, 6 октября 1825 года). «Покойный император в 1824 году сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные – других художеств за собой не знаю» (Плетневу, от января 1826 года). «Михайловское наводит на меня тоску и бешенство» (Вяземскому, 27 мая 1826 года), см. [Тынянов, 1969: 150].

В дополнение к комментариям Тынянова к «Каменному гостю» можно вспомнить историю несостоявшегося побега Пушкина из Михайловского, которую он многократно рассказывал в Москве разным людям, в том числе и М. П. Погодину (ее и записавшему). Узнав о смерти царя Александра I, Пушкин решил воспользоваться государственной неразберихой и тайком съездить в Петербург. Он заехал попрощаться к соседкам Осиповым-Вульф в Тригорское, как вдруг на обратном пути ему трижды перебежал дорогу заяц, что в суеверном мире Пушкина было равнозначно черной кошке. Потом Пушкин встретил монаха (тоже дурная примета, предвещавшая крах всякого начатого дела), наконец, его кучер внезапно заболел лихорадкой. Если бы Пушкин не поверил дурным приметам и не отменил бы поездку, то 13 декабря 1825 года он приехал бы в Петербург, попал бы на заседание декабристов в квартире Рылеева, вышел бы на Сенатскую площадь и был бы казнен или отправлен на каторгу.

Расстановка фигур в «Каменном госте» автобиографична. Испанскому королю соответствует русский царь Александр I. Пушкин ненавидел его и иронически называл в письмах Август Августович, примеряя на себя и другую историческую аналогию: поэт Овидий, сосланный в ссылку в Молдавию императором Октавианом Августом. Понятно, что вольнодумец и безбожник Дон Гуан соответствует поэту Пушкину, сосланному «за две строчки нерелигиозные». Отметим также иронию Дон Гуана, что король сослал его «любя». Вероятно, в придворном кругу пушкинских недоброжелателей он не раз слышал подобные толки о себе.

Примерно в том же ключе, что и Тынянов, Дурылин анализирует другой эпизод из «Каменного гостя»[273]. Заметим в скобках, что в молодости, в 1909 году, Дурылин сочинял драматическую поэму «Дон Жуан» и читал ее друзьям, в числе которых был и Борис Пастернак. О сильнейшем впечатлении от этого авторского чтения пишет в своих «Воспоминаниях о Дурылине» Татьяна Буткевич [Буткевич: 28–29].

Дурылин сопоставил письмо Пушкина к матери Натальи Николаевны Гончаровой в период своего жениховства с любовной сценой в «Каменном госте». Оказывается, Дон Гуан соблазняет Дону Анну с помощью тех же слов, которые, по мнению Пушкина, должны были убедить мать невесты в необходимости замужества Натальи Николаевны, а также в том, что Пушкин непременно составит счастье ее дочери.

Сравним, следуя за Дурылиным, оба пушкинских текста. В письме Наталье Ивановне Гончаровой от 5 апреля 1830 года Пушкин пишет (оригинал по-французски): «Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась. Вы могли ей поверить; я не смел жаловаться на это, но приходил в отчаяние».

Дон Гуан

Не правда ли, он был описан вам

Злодеем, извергом. – О Дона Анна, –

Молва, быть может, не совсем неправа,

На совести усталой много зла,

Быть может, тяготеет. Так, разврата

Я долго был покорный ученик,

Но с той поры, как вас увидел я,

Мне кажется, я весь переродился.

Вас полюбя, люблю я добродетель

И в первый раз смиренно перед ней

Дрожащие колена преклоняю.

Пушкин: «Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование».

Дон Гуан

…Я прежде вас узнал, с каким восторгом

Мой сан, мои богатства, всё бы отдал,

Всё за единый благосклонный взгляд;

Я был бы раб священной вашей воли,

Все ваши прихоти я б изучал,

Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь

Была одним волшебством беспрерывным.

Пушкин: «Бог свидетель, что я готов умереть за нее…»

Дон Гуан

Что значит смерть? За сладкий миг свиданья

Безропотно отдам я жизнь.

Эти наблюдения двух писателей над одним и тем же пушкинским текстом наглядно демонстрируют нам сходство их метода, в результате которого автобиография становится дополнительным ключом к смысловой разгадке художественного текста, а понятие «литературная личность» расширяется от абстрактного понятия до исторически данного артефакта. Конечно, Дурылин мог и не знать (или не помнить) статью Тынянова «Пушкин». Он мог и независимо прийти к сходным выводам.

Но вот другой след тыняновской статьи мы неожиданно находим в неопубликованном при жизни Дурылина романе «Колокола» (1928). В той же статье «Пушкин», опубликованной в 1928 году в книге «Архаисты и новаторы», Тынянов указывает на пародийность замысла пушкинской поэмы «Граф Нулин». Сюжет поэмы в буквальном смысле рождается из нуля, из попытки Пушкина спародировать сразу и Шекспира, и античную историю. Пушкин записал:

Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость, и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы… и мир, и история мира были бы не те… Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть [Тынянов, 1969: 152].

Так возник сюжет «Графа Нулина».

В романе Дурылина «Колокола» есть эпизод, когда сластолюбивый воевода Истома Туренич Орленинов в отсутствие мужа – купца Гречушкина – домогается любви его красавицы-жены [Дурылин, 2009: 150]. Эта сцена, без сомнения, вызывает в памяти читателя сюжетный первоисточник – «Песню про купца Калашникова» М. Ю. Лермонтова. Но как знаток Лермонтова автор свободно меняет лермонтовский сюжет: подвергнувшаяся насилию купеческая жена начинает истошно вопить, вцепляется в бороду насильника и тирана, а слуга купца, думая, что в доме пожар, ударяет в соборный колокол. Собравшаяся толпа горожан уличает неправедного воеводу, заключает его под замок и пишет прошение царю о смещении воеводы с должности. Лишенный царем кормления, воевода перед отъездом залепил колоколу пощечину за испытанный от него позор.

Остроумная контаминация сюжетов и трансформация лермонтовского сюжета в пушкинский в романе Дурылина может быть простым совпадением, но может также косвенно свидетельствовать о знакомстве Дурылина со статьей Тынянова «Пушкин». В любом случае эти примеры обнаруживают поразительную близость научно-художественного метода формалиста Тынянова и антиформалиста Дурылина. Пушкинский текст приводил этих двух разных и в чем-то полярных пушкинистов к схожим научным открытиям.

Библиография

Бащенко Р. Д. Спутницы жизни. Симферополь, 2010.

Буткевич Т. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 2. Ед. хр. 1123.

Дурылин С. Н. Как работал Лермонтов. М., 1934.

Дурылин С. Колокола: Избранная проза. М., 2009.

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969.

Бахтин и формалисты: Об одном незамеченном случае сближения

Ирина Попова

Формальная школа занимает в русском литературоведении особое место. Вся русская теория первой половины XX века (будь то академическое литературоведение, труды О. М. Фрейденберг или круга М. М. Бахтина) складывалась и сознавала себя в контрапункте с формальным методом.

Можно сказать, что формальная школа находилась в фокусе новой теории как в силу своей программы, так и в неменьшей степени – в силу продуктивной полемики с ней. Отчего полемика с формализмом сыграла столь важную роль в становлении русской теории? Дело, по всей видимости, не только в споре о том, как следует понимать и анализировать текст: нужно ли рассматривать текст как имманентную структуру или его необходимо соотносить с реальностью, историей, идеологией, – равно как и не в спорах о других теоретических постулатах, в согласии или несогласии с которыми происходило самоопределение отечественного литературоведения на протяжении более полувека.

Формальная школа сделала решающий шаг в становлении литературоведения как науки со своим собственным предметом, целями, методом и терминологическим языком, то есть завершила преобразование поэтики в европейском смысле, начатое в России поколением Александра Николаевича Веселовского. Именно этот шаг предопределил ключевое положение формализма в русской теории XX века.

В многоголосой полемике с формальной школой 1920–1930-х годов критике М. М. Бахтина принадлежит особая роль. Именно в этой критике – в полемическом заострении наиболее уязвимых с точки зрения Бахтина идей формализма, с одной стороны, и в постулировании собственной концепции поэтических и лингвистических исследований как контрдоводов, с другой стороны, – были обозначены методологические пределы, в которых могла развиваться наука о литературе в XX веке.

Не случайно критика формализма, развернутая в текстах Бахтина и в работах его круга 1920–1930-х годов, была заново проблематизирована в 1960–1970-е годы как важный методологический пункт при определении того, чем должна быть научная поэтика. Более того, к последней четверти века оппозиция «Бахтин – формалисты» радикализовалась до методологически непреодолимой, требовавшей от исследователя выбора: «равноудаленные» ссылки на формалистов и Бахтина воспринимались как свидетельство либо профессиональной недостаточности, либо профессионального прекраснодушия.

Что же было в том давнем споре такого, что заставляет признать значимость сформулированных в нем позиций вплоть до актуальных исследований? Бахтинская критика формализма многократно и всесторонне исследована на разных языках, в разных парадигмах и научных школах лингвистами, философами, литературоведами. Ее основные позиции хорошо известны, давно вошли в университетские программы, учебники, хрестоматии и доступны любому добросовестному студенту. Можно сказать, что о бахтинской критике формализма как о событии в пределах своей эпохи мы знаем все, ну или почти все, если учесть вечную проблему спорного авторства, атрибуции идей и текстов в пределах бахтинского круга. Однако это знание, каким бы полным оно ни было, не дает ответа на интересующий нас вопрос.

Для того чтобы попытаться на него ответить, следует посмотреть на бахтинскую критику формализма исторически – в том смысле, как об этом в 1924 году говорил в предисловии к «Лермонтову» Б. М. Эйхенбаум:

Изучить событие исторически вовсе не значит описать его как единичное, имеющее смысл лишь в обстановке своего времени. Это – наивный историзм, которым наука обеспложивается. Дело не в простой проэкции в прошлое, а в том, чтобы понять историческую актуальность события, определить его роль в развитии исторической энергии, которая, по существу своему, постоянна – не появляется и не исчезает, а потому и действует вне времени [Эйхенбаум, 1924: 8–9 (курсив в источнике)].

Эйхенбаум, как видим, переформулирует принцип историзма на языке энергийных категорий. Чем обусловлен такой дискурсивный выбор? Возрождение интереса к идеям энергетизма и неоднократные попытки рассмотреть сквозь их призму русскую философию, теорию языка и литературы 1900–1920-х годов вынуждают специально остановиться на терминологическом предпочтении Эйхенбаума.

Очевидно, что использование энергийных категорий не должно вводить в заблуждение – для аттестации формалистов последователями энергетизма Роберта Майера и Вильгельма Оствальда столь же мало оснований, как и для объявления теории языка Бахтина – Волошинова разновидностью так называемого «православного энергетизма»[274]. Терминология энергетизма была частью научного и философского дискурса 1900–1920-х годов, и в данном случае ее правильнее было бы истолковать как удачную научную метафору. Можно сказать, что Эйхенбаум, изложив принцип историзма в энергийных категориях, сформулировал – по аналогии с законом (или принципом) сохранения энергии – принцип сохранения истории:

Историческое изучение открывает динамику событий, законы которой действуют не только в пределах условно выбранной эпохи, но повсюду и всегда. В этом смысле, как это ни звучит парадоксально, история есть наука о постоянном, о неизменном, о неподвижном, хотя имеет дело с изменением, с движением. ‹…› В истории ничего не повторяется, но именно потому, что ничего не исчезает, а лишь видоизменяется [Эйхенбаум, 1924: 8–9 (курсив мой. – И. П.)].

Итак, попытаемся посмотреть на бахтинскую критику формализма исторически, то есть, перефразируя Эйхенбаума, понять ее историческую актуальность, определить ее роль в развитии поэтики как науки. Подчеркнем, что речь идет именно о Бахтине и его критике формального метода. Хотя понятие «круг Бахтина» в контексте данной проблемы необходимо и оправданно, хотя критика формального метода М. М. Бахтиным, П. Н. Медведевым, В. Н. Волошиновым и другими имеет единые основания и непосредственно соотносится друг с другом, было бы ошибкой рассматривать тексты этих авторов как осколки общего несостоявшегося манифеста. Не следует забывать, что, говоря о «круге Бахтина» или о «Невельской школе» (что, разумеется, не вполне одно и то же), мы имеем дело все-таки не с историческим фактом, а с исследовательской конструкцией. В отличие от Опояза и МЛК, «круг Бахтина» не манифестировал себя как научное направление или школу с общей программой.

Бахтин обозначил основания критики формального метода в тексте 1924 года, печатавшегося в 1970-е годы фрагментами под заголовками «<К эстетике слова>» и «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» [Бахтин, 1974; 1975: 6–71]. Полностью под авторским названием «К вопросам методологии эстетики словесного творчества. I. Проблема формы, содержания и материала в словесном художественном творчестве» рукопись опубликована в 2003 году в первом томе собрания сочинений [Бахтин, 2003, 1: 265–325].

Текст был написан, как свидетельствовал сам Бахтин, по заказу журнала «Русский современник», издание которого, начатое в 1924 году, прекратилось по цензурным соображениям на четвертом номере, вышедшем в последних числах декабря 1924-го или в первых числах января 1925 года; в архиве журнала никаких сведений о заказе статьи Бахтину не обнаружено.

Для нашей темы важно то, что в критическом и библиографическом отделах «Русского современника» сотрудничали преимущественно формалисты: Б. М. Эйхенбаум («В ожидании литературы» – № 1, «В поисках жанра» – № 3 и др.), В. Б. Шкловский («О законах кино» – № 1, «Современники и синхронисты» – № 3), Ю. Н. Тынянов («Литературное сегодня» – № 1, «Промежуток» – № 4 и др.) – таким образом, формалистская повестка в четырех вышедших номерах доминировала [Тынянов, 1924(а); 1924(б); Шкловский, 1924(а); 1924(б); Эйхенбаум, 1924(а); 1924(б)]. Кроме того, во втором номере была напечатана рецензия Г. О. Винокура на изданную в том же 1924 году книгу Б. М. Эйхенбаума «Сквозь литературу» [Винокур, 1924]. Рецензия написана в июне 1924 года, в период резкого разрыва Винокура с ЛЕФом, отхода от формализма и сближения с герменевтикой Г. Г. Шпета – к этой рецензии, точнее к перекличкам некоторых ее положений с критикой Бахтина, мы еще вернемся.

И последнее, о чем следует напомнить: Бахтин писал свою статью в тот период, когда критики формализма, сколь бы резки и категоричны они ни были, оппонировали формальному методу – воспользуемся оценкой А. С. Долинина 1923 года[275] – как победившему и господствующему научному направлению.

Итак, в статье 1924 года, постулируя основания критики формального метода, Бахтин обозначает суть проблемы: поэтика и эстетика (поэтика как эстетика словесного творчества) vs поэтика и лингвистика.

Бахтин выделяет два основных критических пункта, по отношению к которым остальные являются производными. Он констатирует, во-первых, признание формализмом исключительных прав научного мышления и, как следствие, – «стремление построить науку во что бы то ни стало», нередко оборачивающееся «модой на научность» [Бахтин, 2003, 1: 266]. Во-вторых, он указывает на отторжение поэтики от «общей систематико-философской эстетики» [Там же: 267] и сближение ее с лингвистикой, вплоть до подчинения, до превращения в «отдел лингвистики»: «поэтика прижимается вплотную к лингвистике», лингвистика начинает занимать «не подобающее ей руководящее место, почти то самое, которое должна бы занять общая эстетика» [Там же: 269 (разрядка в источнике здесь и далее передана курсивом)].

Обратим внимание на то, что в этом пункте бахтинская критика формализма созвучна рецензии Г. О. Винокура на книгу Эйхенбаума 1924 года, Винокур констатирует методологический и стилистический разрыв между статьями 1916–1917 годов и более поздними исследованиями, считая, как и сам автор, точкой «перелома» статью о «Шинели»[276], с которой, по признанию Эйхенбаума, началась его «работа по „формальному“ методу» [Переписка, 1988: 314]. В связи с этим Винокур говорит о «двух Эйхенбаумах», критике и ученом: в критической оценке поэзии ранний Эйхенбаум опирается на «гносеологически обоснованную эстетику», в научных исследованиях – в конкретных анализах литературных текстов – на «формальную, морфологическую» (Бахтин, напомним, называет ее «материальной эстетикой»). Методологическую противоречивость, присутствующую в книге, Винокур считает следствием недооценки «поэтического слова в его цельной структуре» и утверждает, что при конкретных анализах литературных форм опорой должна быть все та же философская эстетика:

…если нуждается эстетика в философском оправдании, то необходимость эта не исчезает ведь при анализе конкретных эстетических форм, ибо спецификация таких эстетических форм и будет, очевидно, философским обоснованием самой эстетики [Винокур, 1990: 81].

Поэтому следующим шагом для Эйхенбаума Винокур полагает именно возвращение к философии, «возвращение, обогащенное… длительным опытом историко-литературного анализа, уточненным[277] знанием поэтического материала», – возвращение как синтез, как «последнее, синтетическое звено» [Там же: 82].

* * *

Отчего проблема философской эстетики оказалась едва ли не ключевой при оценке формальных исследований столь разными авторами, как Бахтин и Винокур? Для того чтобы ответить на этот вопрос, следует вернуться на полстолетия назад, к тем процессам, которые происходили в гуманитарных науках и которые в 1862–1863 годах в своих отчетах из Берлина описал Александр Николаевич Веселовский: «Времена реторик и пиитик прошли невозвратно», – и далее: «В области историко-филологических наук совершается теперь переворот, какого не было, быть может, со времени великого обновления классических знаний» [Веселовский, 1940: 388, 391].

В нашу задачу, разумеется, не входит сколько-нибудь полное описание реформы поэтики вследствие открытия принципа историзма и спецификации гуманитарных наук. В контексте нашей темы наиболее существенны три обстоятельства.

Первое: расширение предмета поэтики; поэтика начинает заниматься кодификацией не только словесного творчества, но и правил его исследования, то есть науки о литературе.

Второе: новая поэтика (или теория литературы) как собственно теоретическая дисциплина, существующая рядом с историей литературы, как и прежние нормативные поэтики, вырабатывает общезначимые законы создания и оценки произведения, но делает это исторически, то есть отвечает на вопрос, в каком отношении поэтическая техника данной эпохи и языковой культуры находится к этим общим правилам.

Третье: поэтика, как и другие гуманитарные дисциплины, входившие прежде в философский комплекс наук, постепенно формирует собственный фундамент и перестает, как прежде, нуждаться в философии и эстетике. Философия, воспользуемся выражением А. В. Михайлова, «отпускает от себя отдельные дисциплины прежнего философского комплекса, давая им существовать вполне самостоятельно» [Михайлов, 2001: 495].

Первой русской поэтикой, построенной на собственных основаниях, независимых от философии и эстетики, была «Историческая поэтика» Веселовского. Веселовский исходил из представления, согласно которому наука не нуждается в стоящей над ней, предшествующей ей и предопределяющей ее выводы философии и эстетике. Отсюда, впрочем, вовсе не следует отрицание синтеза научных знаний, однако синтез не предзадан философской концепцией, а должен быть достигнут путем научного обобщения большого числа эмпирических фактов.

Еще в 1870 году, за двадцать лет до своей «Поэтики», Веселовский не без удовлетворения говорил о том, что сравнительный метод «порасшатал немецкую эстетику»: «эстетике, – делал вывод Веселовский, – все же придется перестроиться, придется строже отделить вопрос о форме от вопросов о миросозерцании» [Веселовский, 1940: 48]. Именно этот тезис Веселовского – «вопрос о форме» как о самостоятельном предмете литературоведческого исследования, вместе с установкой на преодоление пережитков «метафизики» в науке и новыми принципами анализа текста (в том числе морфологического анализа, анализа сюжетной и мотивной структур), был подхвачен русским формализмом. В переходе от изучения идей к изучению форм, к пониманию литературной формы как имманентной структуры формальная школа отчасти опиралась на Веселовского.

Не касаясь подробнее этого специального и неплохо изученного вопроса, напомним только, что в 1940-е годы, объясняя отношение формалистов к Веселовскому, В. Б. Шкловский уподобил автора «Исторической поэтики» «слепому Самсону», который хотя и не разрушал храм, а, напротив, «пытался его воздвигнуть», в отличие от своих последователей, строил, «не зная, что строит» [Шкловский, 1947: 178]. Разумеется, было бы неразумно воспринимать высказывание Шкловского буквально, вне полемического контекста, в котором оно возникло. И все-таки учесть его необходимо, поскольку в нем, хотя и в риторически усиленной форме, различима общая мысль о принципах построения научной теории, об изменении представления о поэтике как системе, тем более что это изменение радикальнее и существеннее по своим последствиям, чем смена взглядов на отдельные поэтологические категории.

Поэтика формального метода предложила опыт «подчинения» истории теории, рассмотрев принцип остранения как универсальный признак литературы в синхроническом и диахроническом плане и как основу ее имманентного развития, а литературную эволюцию – как смену динамических систем. Жесткость формалистической конструкции была, по крайней мере отчасти, реакцией на «эклектику» позитивизма: литературные факты рассматривались в строгой концептуальной системе, но заданной не философией или эстетикой (в своем отвержении эстетики, стоящей над филологическим исследованием, формалисты как раз солидаризовались с позитивизмом), а научной теорией.

Иначе проблема науки и философии решалась в трудах Бахтина, исходившего из особого положения философии в науках о духе, из необходимости созидания философских основ гуманитарных наук. В 1920-е годы границы науки и философии в работах М. М. Бахтина и его круга (В. Н. Волошинова, И. И. Канаева, П. Н. Медведева) рассматривались на материале литературоведения, лингвистики, биологии и психоанализа – именно комплекс наук и комплекс работ о них, взятые в целом, дают адекватное представление о проекте и о новом статусе философа, который, желая заниматься философией, должен заниматься одновременно эстетикой, психологией, поэтикой, лингвистикой, историей литературы. Всем этим в 1920-е годы занимался Бахтин.

В первой половине 1940-х годов Бахтин начал писать работу под названием «К философским основам гуманитарных наук» [Бахтин, 1996, 5: 7–10][278], текст которой, как и многие замыслы тех лет, остался незавершенным. Двадцать лет спустя, в «<Рабочих записях 60-х – начала 70-х годов>» появился набросок «К методологии гуманитарных наук», также оставшийся неоконченным [Бахтин, 2002, 6: 421][279]. Таким образом, концентрированного изложения в специальной статье главная методологическая проблема не получила, и для ее освещения до сих пор охотнее прибегают к так называемым «спорным» текстам, прежде всего ввиду их развернутости и завершенности. Однако, несмотря на внешнюю ясность работ В. Н. Волошинова и П. Н. Медведева, их структурированность и выстроенную иерархию источников в сравнении с фрагментарностью бахтинских текстов, данную тему они освещают лишь в малой степени.

Хотя в «Формальном методе» есть специальный раздел, посвященный «синтезу» философии и науки, в котором обсуждаются возможности позитивизма, «философии жизни» и диалектического материализма, а в «Марксизме и философии языка» говорится об отношении философии языка к наукам о литературе, религии, морали, – ни в этих книгах, ни в других работах Волошинова и Медведева нет и намека на важнейшую для Бахтина проблематику, которую предварительно можно сформулировать следующим образом: 1) критика самосознания гуманитарных наук, находящихся во власти естественно-научного методологического образца; познание и понимание; 2) преодоление позитивистской научной тотальности и избежание новой философской (шире – идеологической) тотальности; 3) то, что Х. – Г. Гадамер впоследствии назвал «расширением эстетического измерения в область трансцендентного» [Гадамер, 1988: 44].

Вырабатывая методологию гуманитарных наук, Бахтин соотносит ее с двумя внутренне противоречащими друг другу, но одинаково влиятельными в России 1910-х годов (не в последнюю очередь благодаря журналу «Логос») точками зрения: философией исторического метода В. Дильтея, в которой, собственно, и происходит решающий переход к герменевтике, и неокантианской философией в лице представителей ее Баденской школы, прежде всего Г. Риккерта. Однако ни с одной из них собственное представление не отождествляет, более того, обнаруживает общее поле для критики обеих школ – теоретизм, теоретико-познавательное самосознание, преодоление которого Бахтин видит в диалогическом подходе, позволяющем принципиально иначе определить сначала предмет гуманитарных наук, а затем и их метод.

Бахтин следует Дильтею в его стремлении освободить гуманитарные науки от подчинения естественно-научным, то есть индуктивным методам, но «описывающую и расчленяющую» психологию в качестве основы исторического метода не принимает: «Нельзя смысл растворять в психологии, – он объективен в отношении к любой психике: логика смысла не психологическая логика» [АБ]. Исходным принципом «описывающей» психологии Дильтея является феномен непосредственно переживаемой внутренней связи душевной жизни, причем связь эта понимается как телеологическая. В результате реальности душевной жизни индивида предстают как изолированные миры, взаимопроникновение которых ограничено и не рассматривается с точки зрения смыслопорождения.

Выход за пределы психологической трактовки личности Бахтин находит в диалогическом подходе: предмет гуманитарных наук он определяет как «выразительное и говорящее бытие» [Бахтин, 1996, 5: 8], а в записях 1970-х годов диалогическое представление о предмете познания через категорию «чужого слова» частично распространяет и на область естественных наук. В качестве пределов он рассматривает познание вещи и познание личности: первое монологично и вневременно, второе – диалогично и исторично; критерий первого точность, второго – глубина проникновения. Поэтому и «понимание», категория, образующая в Баденской школе специфический способ познания, противоположный методу естественных наук, а у Дильтея в этом качестве противопоставленная понятию «объяснение», трактуется Бахтиным диалогически, не как проникновение в чужой замкнутый мир индивидуальности, «вживание» или «вчувствование», не в терминах субъектно-объектных отношений, а в духе Гёте, говорившего: «понять – значит развить слова другого человека изнутри себя».

* * *

То, как теоретические декларации реализовались в практике поэтических исследований, удобно показать на примере изучения стиля Гоголя: во-первых, «мастерство Гоголя» было одной из узловых научных проблем эпохи; во-вторых, именно исследование стиля писателя способно наиболее отчетливо проявить «эстетическую» ориентацию поэтики Бахтина и «лингвистическую» ориентацию поэтики формалистов.

Интерес Бахтина к Гоголю прослеживается на протяжении нескольких десятилетий (по некоторым свидетельствам, он намеревался писать о Гоголе книгу), при этом единственным завершенным текстом является статья «Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура)» (1940, 1970) [Бахтин, 2010, 4(2): 511–521][280]. Хотя исследование поэтики Гоголя в набросках и конспектах Бахтина, часть которых издана в Собрании сочинений, а часть еще ждет публикации, не ограничивалось ракурсом, заданным в статье, следует признать, что материалы к изучению стиля Гоголя связаны преимущественно с переработкой книги о Рабле, с намерением развить заявленную в ней тему «Рабле и Гоголь». Именно об этом сюжете, дискуссионном в самой своей формулировке, и пойдет речь.

Постановка проблемы «Рабле и Гоголь» в русском литературоведении прочно связана с именем Бахтина. Между тем сюжет соположения имен двух писателей в контексте теории и истории стиля имеет свою судьбу. Об этом в 1949 году напомнил В. В. Виноградов. 21 мая 1949 года на заседании ВАК, где обсуждалась рукопись Бахтина и где постановка проблемы «Рабле и Гоголь» была единодушно признана неудачей, Виноградов обратил внимание собравшихся на то, что задолго до Бахтина, в 1902 году, ту же идею развивал в своей книге «О характере гоголевского стиля» профессор Гельсингфорского университета Иосиф Емельянович Мандельштам:

Неправильна мысль о влиянии Рабле на Гоголя. Эта мысль, которая развивалась в 1942 году[281] Мандельштамом, получила хождение в буржуазном литературоведении; этой мысли коснулся и Бахтин, но немножко ее изменил, признав влияние народной литературы [Бахтин, 2008, 4(1): 1101].

Действительно, в XXI главе («Гоголевский юмор»), анализируя стилистику имен, И. Е. Мандельштам описывает использование имени для каламбура как прием и приводит примеры из Мольера и Рабле, а в отношении стиля Рабле указывает также на «невероятное сочетание» «звуков, представляющих материал для смеха уже тем, что имеют лишь отдаленное сходство со словом»:

К той поре, когда Гоголь потешает еще самого себя, относятся во-первых, составление имен, придуманных, как видно, без расчета на «смех сквозь слезы» ‹…›: Пупопуз, Голопуз, Довгочхун, Голопупенко, Свербыгуз, Кизяколупенко, Переперчиха, Крутотрыщенко, Печерыця, Закрутыгуба и т. п. Эта манера придумывания потешных имен осталась, впрочем, у Гоголя и позже: и Яичница («Женитьба») и Неуважай корыто и Белобрюшкова и Башмачкин («Шинель»), причем последнее имя дает повод к игре слов. Иногда он подбирает преднамеренно существующие имена: Акакий Акакиевич, Трифилий, Дула, Варахасий, Павсикихий, Вахтисий и т. д. ‹…›

В иных случаях он пользуется именами для каламбуров (указанный прием применяется с давних пор всеми писателями юмористами. Мольер забавляет своих слушателей именами вроде Pourceugnac, Diafoiras, Purgon, Macroton, Destonandrès, Vilebrequin; Рабелэ еще в неизмеримо более сильной мере пользуется невероятным сочетанием звуков, представляющих материал для смеха уже тем, что имеют лишь отдаленное сходство со словом, вроде Solmigondinoys, Trinquamelie, Trouillogan и т. п.) [Мандельштам, 1902: 251–252].

И. Е. Мандельштам зафиксировал общие стилистические приемы в языке Рабле и Гоголя и тем самым – прав В. В. Виноградов – заложил фактическую основу для сравнительного анализа. И все-таки констатации существенности эмпирического факта, необходимой и достаточной для позитивистской поэтики, мало для теории XX века. Рискну предположить, что короткое упоминание о Рабле в длинной череде наблюдений над стилем Гоголя и его источниками вряд ли бы запомнилось, и уж тем более никому не пришло бы в голову видеть в нем постановку проблемы «Рабле и Гоголь», если бы это замечание И. Е. Мандельштама не процитировал в статье «Как сделана „Шинель“ Гоголя» Б. М. Эйхенбаум [Эйхенбаум, 1919: 154].

В статье о «Шинели» – в той самой статье, которую Эйхенбаум считал точкой «перелома» и началом работы «по „формальному методу“», книга И. Е. Мандельштама охарактеризована как «интересная по наблюдениям, но беспорядочная в методологическом отношении» [Эйхенбаум, 1919: 154, примеч.]. Стилистический анализ И. Е. Мандельштама Эйхенбаум, напротив, никак не комментирует, он только его цитирует в истории вопроса, наряду с другими суждениями о семантике и стилистике гоголевских имен: воспоминаниями Д. А. Оболенского и сообщением О. Н. Смирновой. Однако в проблемном поле статьи цитата получает новый, отсутствующий в источнике, концептуальный смысл.

Соположение имен Рабле и Гоголя в русском литературоведении с этого момента встроено в теорию сказа, в контекст проблемы звуковой семантики и артикуляционной игры как выразительного приема:

…сказ… имеет тенденцию не просто повествовать, не просто говорить, но мимически и артикуляционно воспроизводить слова, и предложения выбираются и сцепляются не по принципу только логической речи, а больше по принципу речи выразительной, в которой особенная роль принадлежит артикуляции, мимике, звуковым жестам и т. д. Отсюда – явление звуковой семантики в его языке: звуковая оболочка слова, его акустическая характеристика становится в речи Гоголя значимой независимо от логического или вещественного значения. ‹…› Поэтому он любит названия, фамилии, имена и проч. – тут открывается простор для такого рода артикуляционной игры [Эйхенбаум, 1919: 153].

Признавая существенность эмпирического факта, обнаруженного и зафиксированного И. Е. Мандельштамом, следует признать и то, что в статье Эйхенбаума этот факт приобретает продуктивный теоретический контекст. Так что Бахтин, как и другие исследователи после Эйхенбаума, получает примеры сравнительного анализа языка Рабле и Гоголя, взятые из книги И. Е. Мандельштама, не в исходной позитивистской методологии, а в строгой концептуальной системе формальной поэтики. То, что это именно так, подтверждается, в частности, проблемным рядом исследования Бахтина – специальным вниманием к изучению артикуляционных средств языковой игры, мимическому и звуковому жесту. Выстраивая собственную концепцию стиля Гоголя, Бахтин не может полностью освободиться от теоретической повестки, заданной исследованием «по „формальному методу“».

Сказанное не означает, конечно, что Бахтин был знаком с наблюдениями И. Е. Мандельштама исключительно по статье Эйхенбаума. Для Бахтина не менее важно и другое замечание И. Е. Мандельштама, в котором сравнивается использование обсценной лексики в именах и названиях у Рабле и Гоголя:

Как бы ни были сами по себе имена смешны, просто как необычное сочетание звуков, они однако не всегда стоят на первой ступени грубого юмора, потому что они весьма часто, как форма, соответствуют известному содержанию. Во всяком случае Гоголь не переходит пределов литературного приличия; а если поставить его фамилии рядом с именами, какие придумывает напр. Рабелэ, то придется признать большую умеренность в употреблении слов и названий так называемого нецензурного свойства: стоит припомнить такие напр. как капитан Morpiaille, судья Baisecul Humeresse, придворного Trepelu и т. д. в сравнении с которыми Гоголевские Свербигуз и Голопуз окажутся «благородного» происхождения, при изумительной силе выразительности, а, напр. город «Тьфуславль» – даже скромным [Мандельштам, 1902: 252–253].

В эстетическом повороте проблемы «Рабле и Гоголь» Бахтин на новых основаниях возвращается к теоретическим идеям 1910-х годов и в своих исследованиях стиля опирается в первую очередь на металингвистический принцип школы Карла Фосслера, которую вслед за В. М. Жирмунским называют также школой «эстетической лингвистики». Полагая «правильную постановку проблемы стиля» «одной из важнейших проблем эстетики» [Бахтин, 2003, 1: 279], Бахтин, в традиции школы Фосслера, рассматривает стиль писателя как выражение его манеры «видеть вещи».

Важнейшее значение для стилистики Бахтина, как при исследовании языка Достоевского в 1920-е годы, так и при исследовании языка Рабле в конце 1930-х – первой половине 1940-х, имели труды Лео Шпитцера. В начале 1940-х годов Бахтин переносит методы и понятия, выработанные Шпитцером для изучения языка Рабле, на исследование стиля Гоголя.

Вслед за Шпитцером он считает стилистической доминантой Рабле «нарочитую словесную бессмыслицу», основанную на презрении к готовым словесным формам, к пониманию поэзии как готовой и данной. Вслед за Шпитцером в качестве одного из ключевых терминов для описания стиля Рабле использует понятие «кокалан» («coq-à-l’âne»)[282]. Нарочитая словесная бессмыслица разрушает привычные связи, благодаря чему «границы между вещами и явлениями совершенно стираются и гротескный облик мира выступает с большей резкостью»:

В условиях коренной ломки иерархической картины мира и построения новой картины его, в условиях перещупывания заново всех старых слов, вещей и понятий, – «coq-à-1’âne», как форма, дававшая временное освобождение их от всех смысловых связей, как форма вольной рекреации их, имела существенное значение [Бахтин, 2008, 4(1): 446].

Школа Фосслера полагала Рабле исключительным писателем, изучение языка которого позволяет осуществить теоретический прорыв. Того же мнения придерживался и Бахтин в наброске «К философским основам гуманитарных наук»:

Рабле проливает свет и на очень глубокие вопросы происхождения, истории и теории художественной прозы. Эти вопросы мы и выделяем здесь попутно и можем дать их предварительную формулу: прозвище, профанация <?>, межа языков и т. п. Систематически и на расширенном материале мы предполагаем разработать эти вопросы в другом месте [Бахтин, 1996, 5: 10].

Завершенной систематической разработки эти проблемы не получили, мы можем судить лишь о планах и направлении исследования, преимущественно по черновикам и наброскам первой половины 1940-х годов.

Ключевым понятием стилистики прозаических жанров в исследованиях Бахтина 1940-х годов становится понятие «многоязычие» – металингвистическая категория, характеризующая становление диалогических отношений в истории романного слова. Как у Эйхенбаума прием артикуляционной игры, примером которого может служить наблюдение И. Е. Мандельштама, сопоставившего поэтику имен и названий у Рабле и Гоголя, является одним из элементов теории сказа, так у Бахтина изучение стиля Рабле и Гоголя встраивается в концепцию многоязычия как теорию прозаического языка.

Термин «многоязычие» появляется в работах о романе середины 1930-х годов. Однако если в статье 1934–1935 годов «Слово в романе» Бахтин говорит только об одном аспекте «многоязычия» – о внутреннем разноречии, о «чужой речи на чужом языке» [Бахтин, 2012, 3: 78], то в 1940-е годы многоязычие («межа языков») исследуется уже в общем контексте с типологией смехового образа, «имени и прозвища», «хвалы и брани», «серьезного и смехового»[283]. При этом в центре внимания по-прежнему остается проблема имени, с которой в русском литературоведении началась история сюжета «Рабле и Гоголь». Бахтин не создает собственной философии имени; его интересует проблема «имени и прозвища», как первофеноменов поэтического и прозаического слова. Поэтому в постановке проблемы имени первостепенное значение приобретают модели перехода имени в прозвище и прозвища в имя – механизмы, разрушающие риторическую определенность слова и жанровые границы[284]: так, например, вымышленное имя героя и/или автора Бахтин рассматривает как «формулу перехода» от эпопеи к роману («заведомо и открыто вымышленный персонаж не может иметь имени» [Бахтин, 2008, 4(1): 704]), а игру условным автором, носителем вымышленного имени – как выражение «особой – „непоэтической“ – точки зрения» на мир [Бахтин, 2012, 3: 67].

Концепция «многоязычия» теоретизирует проблему стиля Рабле и Гоголя, встроенную Эйхенбаумом в границы научной лингвистики и поэтики, металингвистически, как предмет эстетики словесного творчества. Так в истории частного научного сюжета проступает общая линия раздела, относительно которой сознавала себя русская филология в XX веке и которая, по крайней мере отчасти, не утратила своего значения и сегодня: поэтика и эстетика vs поэтика и лингвистика. В теоретическом освещении Эйхенбаумом и Бахтиным конкретного эмпирического факта, установленного И. Е. Мандельштамом, эксплицирован лингвистический поворот поэтики формализма и эстетический поворот поэтики Бахтина.

Библиография

АБ = Архив М. М. Бахтина.

Бахтин М. М. Искусство слова и народная смеховая культура (Рабле и Гоголь) // Контекст 1972. М., 1973. С. 248–259.

Бахтин М. М. К эстетике слова // Контекст 1973. М., 1974. С. 258–280.

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1996–2012.

Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940.

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. 3-е изд. М., 1982.

Винокур Г. [Рец.:] Эйхенбаум Б. Сквозь литературу. Л., 1924 // Русский современник. 1924. Кн. 2. С. 293–294.

Винокур Г. О. Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. М., 1990.

Гадамер Х. – Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988.

Мандельштам И. О характере гоголевского стиля: Глава из истории русского литературного языка. СПб.; Гельсингфорс, 1902.

Михайлов А. В. Вильгельм Дильтей как литературовед и эстетик // Дильтей В. Собр. соч.: В 6 т. М., 2001. Т. 4. С. 493‒509.

Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 256–329.

Попова И. Л. «Рабле и Гоголь» как научный сюжет М. М. Бахтина // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2009. Т. 68. № 6. С. 12–18.

Смирнов А. А. Пути и задачи науки о литературе // Литературная мысль. Пг., 1923. Вып. II. С. 91–109.

Тынянов Ю. Литературное сегодня // Русский современник. 1924(а). Кн. 1. С. 291–306.

Тынянов Ю. «Промежуток» // Русский современник. 1924(б). Кн. 4. С. 209–221.

Шкловский В. О законах кино // Русский современник. 1924(а). Кн. 1. С. 245–252.

Шкловский В. Современники и синхронисты // Русский современник. 1924(б). Кн. 3. С. 232–237.

Шкловский В. Александр Веселовский – историк и теоретик // Октябрь. 1947. № 12. С. 174–182.

Эйхенбаум Б. Как сделана «Шинель» Гоголя // Поэтика: Сборники статей по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 151–165.

Эйхенбаум Б. Лермонтов: Опыт историко-литературной оценки. Л., 1924.

Эйхенбаум Б. В ожидании литературы // Русский современник. 1924(а). Кн. 1. С. 280–290.

Эйхенбаум Б. В поисках жанра // Русский современник. 1924(б). Кн. 3. С. 228–231.

Sebillet Th. Art poétique Françoys. Paris, 1548.

Spitzer L. Die Wortbildung als stilistisches Mittel, exemplifiziert an Rabelais. Halle a. S., 1910.

Ландшафты антиформалистской кампании 1930-х годов

«Случай Слонимского»[285]

Елена Пенская

Как все новаторские движения, формализм был жив предвзятостью и нетерпимостью…

Шкловский говорил когда-то, что формализм, идеализм и проч. – это вроде жестянки, которую привязали коту на хвост. Кот мечется, а жестянка громыхает по его следам. «И так всю жизнь…»

Икс, собираясь 15-го выступить в ИРКе с докладом о «социальных корнях формализма», говорит: «Надо иметь мужество признаваться в своих ошибках». Б. сказал по этому поводу:

– Я перестаю понимать, чем, собственно, мужество отличается от трусости.

Что же – жалеть о формализме? Нет. Будем жалеть о напряжении сил, сопровождавшем формализм[286].

Культурный и политический разгром формализма, растянувшийся на несколько десятилетий, носил беспрецедентный характер. Трудно отследить и систематизировать главные и периферийные очаги разгрома [Plotnikov, 2014]. Эпидемия распространялась волнами, то затухая, то вспыхивая с новой силой, захватывала новые территории в науке, художественной и литературной жизни. При всей разновекторности антиформалистской кампании можно, действительно, говорить о невероятном и разрушительном «напряжении сил». Эти разрушения, происходившие одновременно в нескольких системах координат (интимных, дружеских, глубоко личных – и публичных, профессиональных), прошли несколько стадий: от «погромных репетиций» второй половины 1920-х годов к кульминациям предвоенной поры 1936–1939 годов, недолгому перерыву и возобновлению в 1947–1953 годах.

Что оставила эта «тридцатилетняя война»? Думается, что немалая часть политических, карьерных, идеологических расчетов совпала с тем неконтролируемым разгулом стихии, что охватила все без исключения сферы советского бытия, и вошла в резонанс с энергией и инерцией уничтожения, вызывая внутреннюю интеллектуальную панику пересмотров и бесконечного психоза теоретически обоснованных размежеваний. Многотомные протоколы и стенограммы, опубликованные и оставшиеся в канцелярских недрах, – это вещественные доказательства предательств, отречений, доносов, разоблачений – эпопеи массовой травли, растянувшейся на десятилетия.

Исследование корпуса документов выявляет следующие обстоятельства: 1) действия советских репрессивных механизмов соединяли рациональные, «инженерные» элементы и непредсказуемую, стихийную часть; 2) подобное устройство вызывало ответные нервические реакции социума, подобные клиническим формам тяжелых психических расстройств; 3) проработочные партсобрания 1930-х годов породили устойчивую жанровую систему. Сходство жанров проявлялось в однообразии используемых механизмов и приемов: группа участников, заражая друг друга, от имени мифического «большинства» терзала выбранный объект уничтожения.

В этих процессах непросто вычислить истоки, зафиксировать начальные точки, первичные возбудители, проследить кульминации, спады, подъемы, трудно отчетливо определить зоны поражения и их границы, непросто проследить переход рационального и продуманного расчета в неконтролируемую стадию.

Понятно, что сгущение антиформалистских мероприятий в связи с выходом постановлений или материалов в центральной партийной прессе происходило «по графику», выпасть из которого было столь же опасно, как и отклониться от генеральной линии. Документы свидетельствуют о «веерном» распространении подобных мероприятий, об охвате всей социокультурной сферы, о регулируемом расписании, о «вахтовом методе» разгромных кампаний, о превращении заседаний и обсуждений в многодневные действа, об «эстафете», передававшейся от одного профессионального объединения к другому. Обратим внимание на кумулятивный характер однотипных сценариев: от основных магистральных сюжетов отпочковывались побочные, локальные, образуя самостоятельные ветви. Так, доклад порождал прения. В свою очередь они концентрировались вокруг нового выступления, втягивающего либо одиночек, либо новый коллектив. Вегетативный способ размножения поводов для травли в конце концов давал взрывной эффект: все линии кампании, то расползаясь, то свиваясь в клубок, сложились в метасюжет тотального разгрома. Совокупность стенограмм и протоколов объемом в десятки тысяч страниц – это безразмерный памятник «погромного» жанра.

Многолетняя практика разгрома выработала и разгромный нарратив, и постоянно действующие площадки, где распределялись и закреплялись роли участников спектакля. «Признание ошибок», «работа над ошибками», «раскаяние», «исправление», «отречение», «превращение из вчерашнего ученика, последователя, адепта» в обличителя и организатора разоблачения – вот те амплуа, которыми держится массовый психоз уничтожения.

На рубеже 1920–1930-х годов дискуссионный климат ощутимо менялся, и если вначале расправа внутри цеха все же предполагала сохранение жизни оппоненту, то скоро в новой системе политических координат объект преследования стал подвергаться физическому уничтожению. «Не стоит предполагать, что эволюция произошла внезапно. Переход от одних методов расправы к другим заложен был в самой природе вещей», – писал в дневнике Александр Слонимский, филолог, пушкинист и свидетель эпохи [Слонимский, 1962]. Вспоминая разгар шумной полемики 1920-х годов по поводу «формального метода», Слонимский делает проницательные наблюдения относительно рождения особой военной риторики и речевых формул-клише, которые активно заселяют языковой обиход того времени. Он вспоминает одну из броских речевых формул Виктора Шкловского, которую нередко цитировали современники. На одном из диспутов Виктор Шкловский обратился к своим оппонентам-марксистам со следующими словами: «У вас армия и флот, а нас четыре человека. Так чего же вы беспокоитесь?» [Гинзбург, 1991: 146].

Возможно, говоря об «армии и флоте», Шкловский имел в виду не советское государство «вообще», как раз в те годы развернувшее массированную кампанию против формальной школы, а прозрачно намекал на одного из большевистских лидеров тех лет – Л. Д. Троцкого, имя которого совсем скоро попадет в самые страшные черные списки. Понятно, что именно его статья «Формальная школа поэзии и марксизм», опубликованная в «Правде» (№ 166 от 26 июля 1923 года), стала фактическим объявлением войны формализму со стороны официальной советской идеологии. В том же году статья была перепечатана в сборнике работ Троцкого «Литература и революция» (с. 130–145), выпущенном в 1924 году повторным (дополненным) изданием.

Война против формализма закрепила и «побочные продукты», создав «фабрику биографий», «биографических легенд», мифов и антимифов. Участники и свидетели, находясь по ту или иную сторону, нападая, обороняясь или капитулируя, в ходе войны «зарабатывали капитал» – репутацию, биографию, интерпретацию. Так возникал один из самых распространенных сюжетов – это сюжет «битой биографии» (по аналогии с понятием «битый», испорченный файл, не доступный ни одному из конверторов), предполагающей изъятие целых жизненных и профессиональных пластов, наличие незаполненных лакун. Особенно чувствительной к насильственным лакунам оказалась академическая биография, механизмы «выпрямления» которой, и аннулирование событийного и временного массива отчетливо просматриваются при изучении биографического среза поколения, чья творческая зрелость пришлась на довоенное время. К таким персонажам относится и Слонимский.

Слонимский – прежде всего пушкинист, беллетрист, просветитель. Его связь с Пушкиным в науке и литературе закрепляет некролог [Алексеев, 1966]. Однако интерес к Пушкину, обозначившийся еще в университетские годы, до середины 1930-х годов совмещался в практике Слонимского с другими темами. С 1916 года он сближается и плотно сотрудничает со Шкловским, Эйхенбаумом, Жирмунским, Томашевским, Бриком. Его имя упоминается в одних списках с Бонди, Клеманом, Якубинским, Лунцем, Якобсоном. Он много публикуется в прессе – «Книга и революция», «Рабочий и театр» и др. Его статья «Техника комического у Гоголя», написанная в 1923 году, через пять лет после выхода эйхенбаумовской «Шинели», продолжает формалистскую линию. Сфера его интересов включает литературную теорию, современную художественную критику на стыке литературы и театра. В 1920–1930-х годах он был одной из ключевых фигур в становлении и разрушении театроведения, связанного в первую очередь с группой А. А. Гвоздева, а также с трансформацией и ликвидацией ведущих гуманитарных институций – Государственного института истории искусств (ГИИИ), в 1931 году закрытого постановлением Совнаркома и преобразованного в Ленинградское отделение созданной этим же постановлением Государственной академии искусствознания (ЛОГАИС) [Кумпан, 2011].

«Случай Слонимского», его одновременное пребывание в академической и художественной среде 1920–1930-х годов, – во многом не просто типический. Он архетипичен и показателен, поскольку локальные и частные эпизоды его биографии позволяют реконструировать масштабную картину разгромных практик, уничтоживших научную школу. Природа этих практик сложна и нелинейна, она обнаруживает свое матричное, сетевое бытование. «Мицелий» этих процессов порой с трудом поддается реконструкции: не всегда очевидны точки отсчета, траектории распространения и соседства, а также выбросы «продуктов» уничтожения из внутреннего бюрократически-канцелярского «закулисья» академической и художественной жизни в публичное газетно-журнальное пространство. Подключение механизмов прессы к разгромной кампании представляется необходимым дополнительным фактором изучения.

Этапы реконструкции разгромных контекстов начнем с обсуждения «Письма в редакцию», написанного А. Л. Слонимским 27 апреля 1931 года [Слонимский, 1931].

Несмотря на тривиальность поступка (оживленность дискуссий 1920–1930-х годов, с одной стороны, с другой – чрезвычайная активизация государственной партийно-репрессивной машины вызвали в свою очередь в самых разных слоях населения взрыв эпистолярных реакций), сам текст и его объяснительный, «покаянный нарратив» дает возможность описать и картографировать общий разгромный сценарий, осуществление которого и двойная фиксация (в виде внутренних стенограмм и публикации отчетов в журнале «Рабочий и театр» в 1931 году) позволяет восстановить логику действий участников.

«Письмо в редакцию» А. Л. Слонимского – исторический документ, несколько структурных и стилистических слоев которого требуют специального комментария, поэтому мы приводим его полностью.

Дискуссия о театроведении в ЛОГАИСе сложилась крайне неудачно. Запутанный доклад А. А. Гвоздева направил прения по ложному пути, и центральные вопросы остались неосвещенными. Занявшись критикой доклада, оппоненты не имели достаточно времени для того, чтобы подробно аргументировать собственные положения, а попутные их высказывания своих точек зрения, благодаря недостаточной аргументации, часто приводили к неправильному толкованию. В частности неправильно было понято и мое выступление. Что и вынуждает меня объясниться.

Дискуссия так и не выяснила, почему именно в области театра (а следовательно и театроведения, так как теория неразрывно связана с практикой) буржуазные традиции и влияния оказались столь сильными и живучими. А от решения этого вопроса зависела и оценка позиций театроведения в прошлом и настоящем.

Театр, как сложный механизм, нуждающийся в солидной материальной базе, всегда отличался меньшей подвижностью, чем, например, литература, которая является продуктом индивидуального творчества и осуществляется при помощи столь легкого снаряжения, как чернила, перо и бумага. Если отдельные актеры (Мочалов, Щепкин, Комиссаржевская и др.) и были иногда выразителями передовой общественной мысли, то театр в целом в большинстве случаев находился во власти консервативных или прямо реакционных тенденций (это касается особенно б. «императорских» театров). Стоит только сопоставить идеологический уровень театра и литературы. Уже с 90-х годов прошлого века марксистская мысль разнообразными путями проникала в литературу («Мужики» Чехова, Горький, вся группа беллетристов «Знания» и пр.). Тогда уже возникает марксистская критика и закладываются основы марксистского литературоведения. Таким образом, и пролетарской литературе, и марксистскому литературоведению было на что опереться.

А пролетарский театр, равно как и марксистское театроведение, приходится строить буквально на пустом месте, точнее на преодолении реакционного буржуазного наследия. До сих пор нет еще подлинного пролетарского театра (Не «Крыша» же ТРАМа![287]), нет и марксистской теории театра. Недаром и резолюция бригады аспирантов ЛОГАИС’а отмечает, что молодые товарищи, свободные от «гвоздевщины», «не сумели противопоставить марксистско-ленинские театроведческие воззрения господствовавшей в дискуссии эклектике»[288]. Почему не сумели? Потому что нет еще марксистско-ленинской практики театра, а теория без практики невозможна. Отыскать зародыши этой практики (так, как это сделала литературная дискуссия), определить метод театра и театроведения – вот задача, которая стояла перед дискуссией, и которую она ни в малой мере не выполнила, увлекшись личной полемикой с Гвоздевым.

Сказанное объясняет, почему и театр и театроведение до сих пор не могли еще освободиться от буржуазных влияний, засилье которых идет гораздо дальше, чем это кажется с первого взгляда. Традиции реакционной буржуазной драмы, помимо сознания драматурга, сказываются в таких пьесах, которые провозглашаются чуть ли не образцом пролетарской драматургии. А это опаснее всего, так как ведет к дальнейшему укреплению вредных буржуазных влияний и в драматургии и в театре. Трезвое признание нищеты гораздо полезнее, чем мечтательное богатство <зачеркнуто. – Е. П.>.

В связи с этим приходится рассматривать и вопрос о буржуазных течениях в театроведении. Все театроведение пока что в той или иной степени находится под влиянием буржуазных теорий. Внутри этого буржуазного театроведения можно различить только два основных направления: попутническое и реакционное. С этой точки зрения и следовало подходить к оценке вчерашнего дня, для того, чтобы, на основе полного понимания этого вчерашнего дня, определить наше сегодня и строить наше завтра. Без всестороннего учета всей обстановки, непрерывно менявшейся на протяжении революционных лет, не поможет никакая «самокритика», особенно если она принимает слепой, панический характер.

Меня обвиняют в «воинствующем формализме» за попытку объяснить историческую роль мейерхольдовского «Ревизора». Но те, кто клеймят сейчас, в 1931 г., мейерхольдовского «Ревизора» и его защитников, забывают об одном: о расстановке классовых сил на театральном фронте в 1926 г. Никто не станет выдавать «Ревизора» за пролетарский спектакль. В этом спектакле ярко выразились настроения мелкобуржуазной интеллигенции. Но какой? Той самой, которая сейчас выдвигает левых попутчиков. Кто решится оспаривать право Мейерхольда, с которым недаром до последних своих дней солидаризировался Маяковский, на титул левого попутчика, если не союзника?

Отрицающие за Мейерхольдом это право должны были бы прямо указать, что же именно противостояло «Лесу» и «Ревизору», как пролетарское искусство (или как зародыши его). Но этого ни разу не сделали сегодняшние критики Мейерхольда и его бывших «соратников». Не сделали, потому что им пришлось бы откровенно ссылаться на «Конец Криворыльска»[289].

Историческая оценка боев вокруг Мейерхольда должна была бы стать предметом особого исследования, и главный упрек, который нужно адресовать А. А. Гвоздеву, в том и заключается, что он непростительно смазал значение этих боев, впервые размежевавших различные театроведческие течения. Точно так же нельзя разрешить всю мейерхольдовскую проблему сплеча и бросить обвинения в «воинствующем формализме» тем театроведам, которые желают добросовестно в ней разобраться. И какая непоследовательность! В № 10 «Рабочего и театра» в рецензии В. Голубова «Последний, решительный» в постановке Мейерхольда называется (при всех оговорках) «крупной победой советского театра». Что ж, спрашивается, разве «Последний, решительный» не находится в исторической связи с «Ревизором»? А если так, то обвинение в «воинствующем формализме» может ложиться и на тов. Голубова и на редакцию, поместившую его рецензию?

Главные грехи «гвоздевщины» (из которой я себя не исключаю) заключаются совсем не в защите Мейерхольда, а в злоупотреблении «левой фразой» и в провозглашении самодовлеющего театрального искусства, независимого от литературы. Театральный сепаратизм неизбежно толкал ленинградских театроведов в формализм, а то и в прямую реакцию, тем более опасную, что она прикрывалась крайне заносчивой «левой фразой». Вот в этом грехе я рад покаяться, так как давно его осознал.

В заключение должен со всей решительностью отвергнуть попавшее в отчет утверждение Гвоздева относительно моего будто бы «нежелания учиться у марксистов». Утверждение это просто нелепо. Ничего подобного я не высказывал, что можно установить по стенограмме.

Приведенный документ требует ряда комментариев:

1. Сразу уточним: не удалось установить факт публикации. Ни в одном из номеров журнала письмо не обнаружено.

2. Редакция журнала «Рабочий и театр» как адресат письма выбрана неслучайно. «Рабочий и театр» (1924–1937) – по тогдашним меркам журнал-«долгожитель». С начала 1930-х годов он становится Органом массового отдела Ленсовета. Целевой аудиторией журнала были молодые деятели театра – участники клубной, рабочей самодеятельности. Журнал играл роль своеобразного путеводителя в мире театра. «Рабочий и театр» самым тесным образом сотрудничал как с рабочими, так и с профессурой и критиками, став к началу 1930-х одной из лабораторных площадок ЛОГАИСа. Персонажи, упомянутые в письме Слонимского, да и сам автор, участвовали в организации совместных семинаров и дискуссий. Стенограммы дискуссий публиковались в журнале. Следует учитывать интенсивность этих публикаций, потому что журнал выходил каждые пять дней. С 1935 года интенсивность снизилась, «Рабочий и театр» перешел на двухнедельный формат, а с 1937 года поменял концепцию, став органом партийного строительства в театре.

3. Содержание письма апеллирует к густому контексту театроведческих дискуссий, сфокусированных вокруг «разгромного сюжета». Весна – осень 1931 года – это последовательное уничтожение ленинградской театроведческой школы, лидером которой был А. А. Гвоздев. Кульминация разгрома как раз пришлась на март – апрель, но и позднее не утихала: практически в каждом номере журнала «Рабочий и театр» публикуются «фронтовые сводки», покаяния, отчеты о разоблачениях идеализма и формализма в театроведческом цехе.

4. Авторский заголовок «О Мейерхольде и „воинствующем формализме“», как и обозначение жанра «Письмо в редакцию», условен. Это текст, многосоставный по своей структуре: в нем конспект «развернутого рассуждения» историко-культурного свойства о природном несходстве театра и литературы – набросок статьи – перебивается темой Мейерхольда, а затем лихорадочно, почти панически сменяется обвинением А. А. Гвоздева, нападением, самозащитой, самокритикой, самооправданием. Интонационный, эмоциональный рисунок текста не менее важен, чем его логическая сбивчивость, непоследовательность. Сюжет вокруг Мейерхольда централен для обсуждаемой театральной дискуссии 1920–1930-х годов. Это одна из точек отсчета разгромных обвинений. Для Слонимского и «группы Гвоздева» он особенно болезнен, поскольку в середине 1920-х в этой среде теоретиков и практиков сложилось самое плотное сотрудничество. Мейерхольд особенно ценил суждения А. Л. Слонимского, обращался к его рекомендациям в работе над «Ревизором». В марте 1926 года Слонимский в Москве присутствовал на репетициях и прочитал две лекции труппе ТИМа о гоголевском театре. «Я считаю, – говорил Мейерхольд, – что из всех петербургских литераторов он наиболее точно мог бы определить нашу работу и принести нам большую пользу знанием прошлого, потому что у него очень здоровый подход» [Мейерхольд репетирует, 1: 258]. Результатом взаимодействия Мейерхольда и Слонимского в период подготовки спектакля стала статья Слонимского «Новое истолкование „Ревизора“», опубликованная в сборнике «Ревизор» в театре имени Вс. Мейерхольда» в 1927 году. В письме, обращаясь к общему дискуссионному контексту, Слонимский отказывается от Мейерхольда, открещивается от своих выступлений и эстетических симпатий пятилетней давности, но все же предлагает оценить сложность войны вокруг имени Мейерхольда с исторических позиций, сделать обобщения, а потом переходить к выводам. Отметим, что «мейерхольдовский» пункт – самый главный в обвинениях, адресованных Гвоздеву, плацдарм, на котором Слонимский строит и защиту, и нападение. «Гвоздев непростительно смазал значение – не самого Мейерхольда, – а исторических боев вокруг него».

5. Как видим, в 1931 году Мейерхольд уже не столь интересен. Это уже «архив». Он обретает актуальность как улика, повод для обвинения и судебного разбирательства. А главный обвиняемый – это Гвоздев, его школа и рожденный в ее недрах формалистский симптом, «гвоздевщина». Это клеймо заполняет все материалы, публикуемые в журнале «Рабочий и театр» в 1930–1931 годах.

6. Алексей Александрович Гвоздев – театровед, первый российский историк европейского театра, остающийся во многом неисследованной фигурой. Гвоздев был на шесть лет младше Слонимского, происходил из хорошей образованной купеческой семьи. В 1908 году поступил на историко-филологический факультет в Санкт-Петербургском университете, который окончил в 1913 году. После университета ездил по городам и весям, преподавал, а с 1920 года в Петрограде был приглашен в Ленинградский педагогический институт и одновременно возглавлял сектор Института истории искусств. В печати Гвоздев дебютировал весной 1914 года, и первая статья была направлена против Всеволода Мейерхольда, который в дальнейшем станет его кумиром. В театроведении Гвоздев стал основоположником не существовавшей в дореволюционной российской науке дисциплины – истории западноевропейского театра [Гвоздев, 1987]. Его называли гением путаницы и отмечали его необыкновенный дар все смешать и талантливо сбить с толку [ГИИИ, 2003: 134].

7. Может быть, неслучайно Слонимский в первых строках письма говорит о запутанном и сбивчивом выступлении Гвоздева. Пять лет назад Слонимский и Гвоздев говорили на одном языке. Это единомыслие прослеживается в рецензиях Слонимского на мейерхольдовские спектакли «Лес», «Ревизор», в многочисленных газетных рецензиях («Театральный Октябрь», журнал «Жизнь искусства»). Но в апреле 1931 года наступает совсем другая стадия отношений Гвоздева и Слонимского. Слонимский – сам объект травли, и он в одном ряду с теми, кто клеймит «гвоздевщину», буржуазные пережитки, попутчиков и ретроградство вкупе с воинствующим формализмом. 1931 год – это начало травли, в результате которой Гвоздев сломается и в 1939 году уйдет из жизни в возрасте 52 лет.

8. Реконструкция хода разгромной дискуссии позволяет выявить все звенья цепи и предположить дату и место неосуществленной публикации письма Слонимского. Оно появилось в знаменательном промежутке – как ответ на «резолюцию ударной бригады аспирантов ЛОГАИС о буржуазных течениях в театроведении» и новой серией отчетных материалов о разгроме Гвоздева и «гвоздевщины». 17–27 апреля – кульминация «атаки» на гвоздевский формализм. Примечательна «резолюция» молодых исследователей. Анализ доклада Гвоздева «О буржуазных течениях в театроведении» – это приговор учеников своему учителю. В нем десять пунктов. В каждом пункте с возрастающим остервенением авторы разбирают каждую деталь, припоминают все прошлые и настоящие прегрешения театроведческого сектора и его создателя, отрекаются от всего, что сделано старшими. Чем ближе к финалу, тем истеричней становится нарратив резолюции, что, видимо, во многом адекватно характеризовало общее состояние группы. «Выступления членов театроведческой секции… носили беспринципно-склочный характер, доходя даже до сведения личных счетов и во всяком случае имея основною целью не обсуждение доклада по существу, а самозащиту и самооправдание». И далее – последние пункты (8, 9, 10) – это открытый призыв к расправе, подтверждение готовности взять дело в свои руки и очистить театроведческие ряды, обновить кадры для подготовки будущей смены.

9. Следом за «резолюцией» напечатаны материалы прений по поводу доклада, в которых участвуют Слонимский, Извеков, Мочульский, Пиотровский. Каждый из выступавших обвиняет Гвоздева и коллег. Этот каскад самобичеваний, угроз и улик к финалу приобретает фантасмагорический характер, что фиксируется сценарием страшной пьесы. На этом процессе выступили два обвинителя – т. Бурлаченко и т. Суслович (вовремя отмежевавшиеся от группы Гвоздева). Им отведена в этом спектакле функция вынесения приговора. Тезис Суслович заключается в том, что Гвоздев-король полностью обнажился, остался голым, за это его пинают другие короли, оставшиеся не менее голыми после прений. «Гвоздевщина» подлежит чистке и немедленному искоренению. Главный итог дискуссионной кампании – раскрытие «гвоздевщины» как подрывной организации.

Сложность чтения этих документов обнаруживается в том, что при соположении их друг с другом (стенограммы, эпистолярный пласт, публикации в прессе) проступает многослойный контекст. Обсуждаемое письмо – частный эпизод, сквозь который выстраиваются несколько проекций. Они позволяют обнаружить множество швов и сломов в судьбах и биографиях тех, кому довелось жить в разгромную эпоху, а в истории институций, которые разрушались и неизменно создавались заново на развалинах, порождает эпос уничтожения.

Библиография

Алексеев М. П. А. Л. Слонимский // Временник Пушкинской комиссии 1963. М.; Л., 1966. С. 108–111. (Подпись: М. А.).

Гвоздев А. А. Театральная критика. Л., 1987.

Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига, 1991.

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002.

ГИИИ, 2003 = Государственный институт истории искусств в воспоминаниях. СПб. 2003.

Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920-х – 1930-х гг. // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам. СПб., 2011. С. 540–635. Электрон. изд., режим доступа: http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10460, свободный.

Мейерхольд репетирует: В 2 т. М., 1993.

Слонимский А. Л. Дневники. 1962 // РГАЛИ. Ф. 281. Оп. 1. Ед. хр. 743.

Слонимский А. Л. О Мейерхольде и «воинствующем формализме» (Письмо в редакцию). 1931 // РГАЛИ. Ф. 281. Оп. 1. Ед. хр. 714. Л. 1–7.

Plotnikov N. (hrsg.). Kunst als Sprache – Sprachen der Kunst. Russische Ästhetik und Kunsttheorie der 1920er Jahre in der europäischen Diskussion. [Hamburg], 2014. (Zeitschrift für Ästhetik und Allgemeine Kunstwissenschaft; Sonderheft 12).

8. Стих и проза: Формальная поэтика

Обнажение приема у Хлебникова

Виллем Г. Вестстейн

В известной книге «Russian Formalism» американского слависта Виктора Эрлиха, впервые опубликованной в 1955 году, хорошо описано, как в 1915 году возник Московский лингвистический кружок, а год спустя возникла петербургская группа Опояз. Так же как и в других странах Eвропы, в России в начале XX века началась реакция против позитивизма в науке. В литературоведении позитивизм привел к подробным биографическим исследованиям, и литературная критика больше всего занималась философскими, религиозными и нравственными проблемами, в то время как у марксистских критиков литература считалась социологическим феноменом. По словам Якобсона,

…до сих пор историки литературы преимущественно уподоблялись полиции, которая, имея целью арестовать определенное лицо, захватила бы на всякий случай всех и все, что находилось в квартире, а также случайно проходивших по улице мимо. Так и историкам литературы все шло на потребу – быт, психология, политика, философия. Вместо науки о литературе создавался конгломерат доморощенных дисциплин. Как бы забывалось, что эти статьи отходят к соответствующим наукам – истории философии, истории культуры, психологии и т. д., и что последние могут естественно использовать и литературные памятники, как дефектные, второсортные документы [Якобсон, 1921: 11].

Если наука о литературе хочет стать наукой, заключает Якобсон, она должна изучать «литературность», то есть то, что делает данное произведение литературным произведением.

Как в литературоведении конца XIX века, так и в позитивистской лингвистике преобладали исторически направленные исследования, как, например, изменения звуков в языке, или чисто эмпирические исследования, как морфологический анализ школы Фортунатова. Вся эта наука применяла генетический метод. Самый главный вопрос: откуда всё? Вопрос о функции или смысле явлений оставался за пределами интересов ученых.

Под влиянием немецкого философа Гуссерля с его «Logische Untersuchungen» (1900–1901) в науке возник вопрос о функции или цели. Генетическое заменилось телеологическим. В результате этой смены парадигмы в литературоведении и лингвистике ученые стали обращать внимание на сам литературный текст и прежде всего на поэтический язык как язык с особой, то есть эстетической функцией.

Не удивительно, что формалистов, и прежде всего лингвистов среди них, особенно интересовала футуристическая поэзия с ее многочисленными лингвистическими экспериментами, в том числе «заумь», поэтический язык максимально отклоняющийся от нормального, практического языка. По словам Эрлиха, «у Хлебникова, Крученых и раннего Маяковского языковые средства выражения были представлены, воспользуемся излюбленным выражением формалистов, в „обнаженном“ виде» [Эрлих, 1996: 62–63].

Согласно Эрлиху, хорошо знавшему Романа Якобсона, Якобсон был первым, кто употребил термины обнажение приема и мотивировка приема. Термин обнажение приема тесно связан с другими ключевыми понятиями формализма – такими, как остранение, автоматизация и деавтоматизация. Эти последние термины Виктор Шкловский ввел в свою основополагающую для формализма статью «Искусство как прием» (1917). Как известно, в своей статье Шкловский утверждал, что образ в литературе используется не для того, чтобы неизвестное представить известным, как это бывает в научной прозе, но, наоборот, чтобы представить известное необычным, странным, так чтобы оно воспринималось совершенно по-новому:

Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно [Шкловский, 1919: 105 (курсив мой. – В. В.)].

Именно на основе этого нового восприятия, или апперцепции, возникает эстетический эффект. Одним из известных примеров остранения приведенным Шкловским, является рассказ Толстого «Холстомер», в котором рассказ ведется от лица лошади, так что мы видим все вещи, а именно институт собственности, не с точки зрения человека, а с точки зрения животного. В результате нормальное, автоматическое восприятие деавтоматизируется.

В то время как термин Якобсона «обнажение приема» и термин Шкловского «остранение» более или менее тождественны, ясно, что у обоих формалистов разная ориентация. Шкловского прежде всего интересовала апперцепция, что не нравилось Павлу Медведеву, критиковавшему Шкловского в своей книге «Формальный метод в литературоведении» (1928) в том, что он не дал объективного анализа, но остановился в психофизиологических условиях эстетической апперцепции:

…вся литература, оторванная от идеологического мира, превратилась у формалистов в какой-то возбудитель относительных и субъективных психо-физических состояний – ощущений [Медведев, 1928: 200].

На основе этого предпочтения восприятия, с эффектами автоматизации и деавтоматизации, Шкловский как литературовед изучал разные литературные тексты, от толстовского «Холстомера» до «Тристрама Шенди» Лоуренса Стерна. Для Якобсона, в первую очередь лингвиста, эти психофизиологические условия эстетической апперцепции, при которой речь идет об отношении между воспринимающим субъектом и тем, что воспринимается, то есть описанным миром, менее важны. Якобсон изучал не литературное произведение в целом, но преимущественно язык литературного текста и языковые приемы в этих текстах. Как у Шкловского, так и у Якобсона речь шла о восприятии нового искусства на фоне традиционных форм, но его больше интересовали самые приемы, работа поэта или писателя, чем апперцепция, работа читателя.

Понятно поэтому, что Якобсон не занимался Толстым, как Шкловский, но обратился к русским футуристам, в особенности к Хлебникову, произведения которого являются сокровищницей новых приемов поэтического языка. Понятие Шкловского «затрудненная форма», более относящееся к самому тексту, чем к его эффекту, больше устраивало Якобсона. Собственно говоря, странно, что Шкловский почти совсем не занимался произведениями Хлебникова, которые не только богаты затрудненной формой, но и содержат многочисленные приемы остранения на уровне сюжета, структуры, характеристики и описания мира.

В своей работе «Новейшая русская поэзия», написанной в 1919 году как введение в нереализованное издание собрания сочинений Хлебникова и через два года изданной в Праге, Якобсон приводит большое количество примеров «обнажения» в произведениях Хлебникова. Он начинает с нескольких примеров немотивированности сюжетного строения, как в хлебниковской поэме «Маркиза Дезес», в которой описывается, что на выставке сперва оживают картины, затем прочие вещи, в то время как люди каменеют.

Сердце, которому были доступны все чувства длин<н>ы,

Вдруг стало ком безумной глины [Якобсон, 1921: 15].

Он также приводит несколько примеров немотивированного временного сдвига, как в «Мирсконца», или в рассказе «Ка», в котором сплетен ряд хронологических моментов.

Ему нет застав во времени, Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен). В столетиях располагается удобно, как в качалке. Не так ли и сознание соединяет времена вместе, как кресло и стулья гостиной [Там же].

Типично для Хлебникова то, что Якобсон называет «обнажением сюжетного каркаса» [Там же]. В действии происходит неожиданный и немотивированный сдвиг, так что читатель сам должен выдумать, что же случилось между двумя происшествиями. Хороший пример – стихотворение «Как два согнутые кинжала…», впервые опубликованное в 1940 году, в «Неизданных произведениях» Хлебникова.

Как два согнутые кинжала,

Вонзились в небо тополя

И, как усопшая, лежала

Кругом широкая земля.

Брошен в сумрак и тоску,

Белый дворец стоит одинок.

И вот к золотому спуска песку,

Шумя, пристает одинокий челнок.

И дева пройдет при встрече,

Объемлема власами своими,

И руки положит на плечи,

И, смеясь, произносится имя.

И она его для нежного досуга

Уводит, в багряный одетого руб,

А утром скатывает в море подруга

Его счастливый заколотый труп

[Хлебников 2000, 1: 227].

Целый ряд слов является прелюдией к печальному концу, как кинжал в первой строчке и другие слова на к, семантически как будто рифмующиеся со словом заколотый в последней строчке. Потом, тоже в сравнении, слово усопшая – земля лежала как усопшая; брошен в тоску; дворец стоит одинок; одинокий челнок; багряный руб. Но что происходит после того, как девушка встретила мужчину, приплывшего в челноке, покрыто мраком неизвестности; мы ничего не узнаем о причине смерти любовника.

Больше приемов, касающихся структуры литературного произведения, Якобсона интересовали новые приемы поэтического языка. Мы привыкли, он пишет, к приемам, которые сто лет назад были новыми:

Мы говорим о гармоничном сочетании слов у Пушкина, а современник находил, что слова у него визжат и воют от нежданного соседства [Якобсон, 1921: 31].

Эту «нежданность» Якобсон находит в своем современнике, Хлебникове. На основе его произведений он описывает большое количество отклонений от нормального, практического и даже поэтического языка. Что касается синтаксиса, это, например, метатеза («обвита страусом пера»), контаминация, анаколуф, особенности в согласовании чисел и согласовании падежей («они кажутся засохшее дерево») и нарушение синтаксического равновесия («смотрит прямо и суха») [Там же: 34–36].

Что касается употребления слов, у эпитетов эвфонический аспект часто преобладает над логико-семантическим: «на хохот моря молодого» [Там же: 38]. Можно спрашивать себя: что это, молодое море? Очень характерны и еще мало изучены хлебниковские сравнения. Очень часто между членами сравнения сходства совсем нет, так как субъект и объект сравнения взяты из совершенно разных областей: «ужасна эта охота, где осока – годы, где, дичь – поколения» [Там же: 40].

Типично также хлебниковское словотворчество: все его неологизмы, как, например, в известном стихотворении «Заклятие смехом», и все его формы поэтической этимологии, как, например, мнимое сходство корней люб- и люд-, его известная теория внутреннего склонения слов, комбинация слов только на основе соответствия звуков или образование новых слов путем замены одного начального согласного другим, как дворянин-творянин, вольза-дольза и т. д.

В своей работе «Новейшая русская поэзия» Якобсон первым классифицировал формы обнажения в поэтическом языке Хлебникова. Впоследствии их изучали и описывали и другие исследователи, в том числе Роналд Вроон [Vroon, 1983] и покойный Виктор Петрович Григорьев [1986]. Следует назвать и «Словарь неологизмов Велимира Хлебникова», составленный Наталией Перцовой [Перцова, 1995]. Намного меньше внимания обращено на обнажение других аспектов произведений Хлебникова – таких, как структура сюжета – или на все формы обнажения в одном произведении. В этой статье я хочу коротко обсудить формы обнажения в хлебниковском рассказе «Ка», одном из его лучших прозаических текстов.

Я уже отметил, что Якобсон указал на временные сдвиги в «Ка», немотивированные скачки во времени, от отдаленного прошлого до дальнего будущего. Эти временные сдвиги возможны благодаря Ка, тени души рассказчика, его двойнику, которому нет застав во времени. Благодаря Ка рассказчик – «Ка» является рассказом от первого лица – попадает в самые разные времена. Когда он бросает с моста в реку двухкопеечную монетку и спрашивает себя: «Кто тот ученый рекокоп, кто найдет жертву реке?» [Хлебников, 2004, 5: 123], Ка представляет его ученому 2222 года. Потом рассказчик и ученый разговаривают о времени, пространстве и языке. В другой раз Ка приглашает рассказчика пойти к Аменофису, конечно, связанному с совершенно другим пространством, чем ученый 2222 года, а именно со старым Египтом. Еще в другой раз рассказчик и Ка находятся в настоящем времени, то есть времени, когда был написан рассказ, – в 1915 году, это время Первой мировой войны. Они прячутся от поездов и самолетов и встречают художника, который писал пир трупов, то есть Павла Филонова. Война и пир трупов ассоциативно приводит к пребыванию в мусульманском мире, где рассказчик притворяется погибшим в бою. Гур (гурии) прилетают, уносят его и лечат его раны. На следующий день он плывет вместе с воинами в 543 году до нашей эры. Настоящее, прошлое и будущее постоянно сменяют друг друга.

В какой-то момент, после пребывания на берегу моря, дороги рассказчика и Ка расходятся. Рассказчик идет домой, а Ка, у которого появляются крылья, летит в Африку, где приземляется где-то у истоков Голубого Нила. Там, у водопада, он попадает в общество обезьян. Оказывается, что обезьяны умеют говорить. У костра обезьян сидит Молодая Белая, позже названная Лейли. Она поет, дотрагиваясь до струн арфы, сделанной Ка из слоновьего бивня. Через некоторое время Аменофис появляется и садится у костра. Вдруг белые мужчины атакуют обезьян и убивают Аменофиса или Эхнатона. На следующий день Эхнатон, на этот раз как черная обезьяна, опять убит, на этот раз по поручению торговца, который хочет показывать чучело обезьяны на ярмарках. В конце рассказа повествователь находится в доме на петербургском Каменноостровском проспекте, где он думает о времени и смерти. Вдруг стекло окна его комнаты разбивается и через окно просовывается голова походившей на мертвую Лейли. Однако она жива, она обнимает рассказчика, говоря «Медлум». Как известно, одна из знаменитых арабских поэм, существующих в разных версиях разных поэтов, называется «Медлум и Лейли». Ка и три других ка входят в комнату рассказчика и сообщают ему о смерти Эхнатона. В конце они вместе сидят вокруг самовара.

Временные сдвиги естественно сопровождаются сдвигами места действия, которые, подобно временным сдвигам, не связаны друг с другом: старый Египет, берег моря, мусульманский мир, Африка, Петербург. Что касается действий, происходящих на этих местах, мы также можем констатировать обнажение «нормальной» повествовательной структуры. Рассказчик бросает монетку в реку, встречается с Аменофисом, прячется от поездов и самолетов, лечится у гур, играет в карты с мировой волей и получает через окно свою любимую. Эти действия едва ли составляют рассказ.

Кроме обнажения на уровне времени, места действий и нарративной структуры мы его также находим на уровне персонажей. Рассказчика сопровождает его Ка, его двойник, тень его души, который, однако, в то же время совершенно самостоятельно существует и путешествует. Обычно мотив двойника в литературе мотивируется психологически, как у Э. Т. А. Гофмана или в известном романе Р. Л. Стивенсона «The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde», но у Хлебникова это совсем не так. Ка увозит рассказчика в другие времена и места. Когда он оставляет рассказчика и улетает, последний рассказывает о нем как будто он все о нем знает. С одной стороны, они тесно связаны, с другой, они – разные персонажи с разными жизнями. То, что они на самом деле являются одним существом, не мотивировано ни психологически (они не составляют хорошей и плохой сторон одного человека), ни каким-либо другим образом. Немотивированны и другие удвоения – такие, как Аменофис или Эхнатон и черная обезьяна, или Молодая Белая, которая сидит у костра обезьян и играет на арфе и Лейли из поэмы «Медлум и Лейли». Молодую Белую и Лейли мы, кажется, также находим в первом предложении рассказа, которое пренебрегает всеми правилами «нормального» повествовательного искусства.

У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос: «иди!», оставив в эскимосских снегах следы босых ног, – надейтесь! – удивилась бы, услышав это слово [Там же: 122].

Ничего из этого предложения: ни Евы, ни Белого Китая, ни воздушного шара Андрэ – шведского инженера и путешественника-исследователя, погибшего при полете на воздушном шаре в Арктику – больше не упоминается в рассказе, в то время как очень часто первое предложение романа или рассказа намекает на нечто существенное, относящееся к теме или содержанию произведения, как, например, в романе «Анна Каренина» («Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему») или в романе «Преступление и наказание», где «чрезвычайно жаркое время» в первом предложении символизирует напряженное психическое состояние Раскольникова.

Необычна и характеристика персонажей в рассказе «Ка». Характеристика Ка сравнительно нормальна:

Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина [Там же].

Но то, как рассказчик пишет о себе, можно назвать обнажением.

Я имею свой небольшой зверинец друзей, мне дорогих своей породистостью; я живу на третьей или четвертой земле, начиная от солнца, и к ней хотел бы относиться как к перчаткам, которые всегда можно бросить стадам кроликов. Что еще сказать о мне? Я предвижу ужасные войны из-за того – через «ять» или «е» писать мое имя. У меня нет ногочелюстей, головогруди, усиков. Мой рост: я больше муравья, меньше слона. У меня два глаза. Но не довольно ли о мне? [Там же: 123]

На основании этих данных читатель едва ли узнает что-то существенное о личности и характере рассказчика.

Как почти во всяком тексте Хлебникова, мы находим и в рассказе «Ка» обнажение на уровне языка. Например каламбур: «Падение сов <то есть „совпадение“. – В. В.>, странное и загадочное, удивило меня», или поэтическая этимология:

Я верю, что перед очень большой войной слово «пуговица» имеет особый пугающий смысл, так как еще никому не известная война будет скрываться, как заговорщик, как рано прилетевший жаворонок, в этом слове, родственном корню «пугать» [Там же: 133].

Другой пример – язык обезьян Аменофиса/Эхнатона, состоящий из слов, которые произносятся с большим трудом: «Мио бпэг; бпэг! вийг! Га ха! мал! бгхав! гхав!» [Там же: 139].

Несмотря на все эти приемы обнажения (или, скорее, следует сказать: благодаря этим приемам), «Ка» является поразительно богатым и интригующим текстом, с разнообразными намеками на собственную жизнь Хлебникова, на его теории языка и чисел и на отношения между настоящим, прошлым и будущим, которые связываются прежде всего темой смерти, играющей почти во всех эпизодах крайне важную роль, и в этих частях текста, по-видимому, не имеющих связи с остальным повествованием, как первое предложение с намеком на смерть инженера Андрэ. Не менее интересен хлебниковский язык с его поразительными и иногда юмористическими образами:

Стадо полосатых щетинистых волков с гнусавым криком гналось за ним. Их голос походил на обзор молодых дарований в ежедневной и ежемесячной печати [Там же: 134].

«Для нас стих Пушкина – штамп», пишет Якобсон в своей «Новейшей русской поэзии» [Якобсон, 1921: 2] около ста лет после Пушкина. Около ста лет после Хлебникова я не вижу штампов в его произведениях.

Библиография

Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1986.

Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. Л., 1928.

Перцова Н. Н. Словарь неологизмов Велимира Хлебникова. М., 1995.

Хлебников В. Собр. соч.: В 6 т. М., 2000–2007.

Шкловский В. Искусство как прием // Поэтика: Сборники статей по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 101–114.

Эрлих В. Русский формализм: история и теория. СПб., 1996.

Якобсон Р. Новейшая русская поэзия: Набросок первый. Прага, 1921.

Vroon R. Velimir Xlebnikov’s Shorter Poems: A Key to the Coinages. Ann Arbor, 1983.

Виктор Шкловский – Лев Толстой – Марсель Пруст

Т. М. Николаева

1

В 1917 году во втором выпуске «Сборников по теории поэтического языка» была опубликована статья Виктора Борисовича Шкловского «Искусство как прием», написанная между 1915 и 1916 годами [Шкловский, 1917]. Довольно скоро эта работа В. Шкловского практически стала манифестом формальной школы, определившим платформу Опояза вплоть до середины 1920-х годов. Об этой его работе писали много, именно к ней обращаемся и сейчас. Наиболее существенным и наиболее известным в этой работе, пожалуй, является введение нового литературоведческого термина – остранение. Прием «остранения», разработанный В. Шкловским на материале текстов Л. Н. Толстого, состоит в том, что писатель «не называет вещь ее именем, а описывает ее как первый раз виденную, а случай – как в первый раз происшедший». «Воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно» [Шкловский, 1990: 64, 63 (разрядка В. Б. Шкловского, курсив мой. – Т. Н.)]. В. Шкловский демонстрирует этот прием Толстого, в частности, на описании им посещения героями оперного театра («Война и мир»). Пример такого описания:

Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом, и стал петь и разводить руками.

Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.

‹…›

Во втором акте были картоны, изображающие монументы, и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что-то вроде кинжалов; потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то металлическое, и все стали на колени и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.

Отрывок этот длинный, продолжать его не стоит, и, кроме того, именно он обычно приводится для пояснения термина В. Шкловского.

Однако этот девственный по отношению к опере слушатель, изображаемый Л. Н. Толстым (о нем будет сказано далее), все-таки знает многое и упоминает это: будочка суфлера, такт, партия, второй акт, рампа, трубы и контрабасы, кулисы. Так что он, видимо, не впервые в оперном театре.

Поразительно и интересно то, что именно такой прием употребляет Марсель Пруст в последней части своего великого романа – в «Обретенном времени». Герой, старик, получает по прежнему приглашение на прием к принцам Германтским, у которых (и вообще в этом кругу) он не был около двадцати лет, проведя время в клинике, и ему начинает казаться, что все участвуют в каком-то карнавале, «бале масок», многих он не узнает, да и сам не понимает, что и он уже старик и не хочет в это верить [Proust, 1987]. Так,

Принц, встречающий вновь прибывших, еще выглядел этаким добродушным королем карнавала, каким мне довелось его увидеть впервые, но на этот раз, словно чересчур увлекшись правилами игры, он наклеил себе белоснежную бороду и, казалось, исполнял одну из ролей в театрализованных сценках «аллегории возраста». Усы его тоже были белыми, как если бы на них осел иней с ветвей, меж которыми пробирался по заколдованному лесу Мальчик-с-пальчик [Пруст, 2001: 242].

Герой явно не узнает своих былых знакомых:

Я удивился еще больше, услыхав, что герцогом Шательро называют этого маленького старичка с посеребренными усами а-ля дипломат, в котором лишь какая-то искорка, чудом сохранившаяся от прежнего взгляда, позволяла признать молодого человека, с которым я встречался однажды в доме госпожи де Вильпаризи [Там же].

Актерами странного карнавала кажутся и другие гости принцев Германтских.

Самую необычную картину являл мой личный враг, господин д’Аржанкур, истинный гвоздь программы. Мало того, что он вместо обычной своей бороды с легкой проседью нацепил необыкновенную бороду совершенно неправдоподобной белизны, теперь это был (до такой степени совсем крошечные перемены в облике могут принизить или возвысить личность и, более того, изменить очевидные характерные черты, его индивидуальность) старый нищий, который не внушал ни малейшего уважения – и свою роль старого маразматика он играл с исключительным правдоподобием, так что напряженные члены его беспрестанно дрожали, а с лица, прежде столь высокомерного, теперь не сходила блаженная улыбка дурачка [Там же: 245].

Итак, по мнению героя, это был карнавал и все его участники почему-то играли стариков. Да, но сам-то в этом карнавале не участвовал и не знал о нем заранее, но и его, к его изумлению, тоже неожиданно для него считают стариком.

Жильберта де Сен Лу сказала мне: «Хотите, пойдем с Вами поужинать в ресторан?» Когда я ответил: «С удовольствием, если только Вы не считаете, что это Вас скомпрометирует – ужинать наедине с молодым человеком», – я услышал, что все вокруг рассмеялись, и поспешил добавить: «– или с не очень молодым» [Там же].

Оказывается, стариком его считают все. Поскольку всюду эпидемия гриппа, некий благожелатель успокаивает его: «Не волнуйтесь. Этим гриппом заболевают в основном молодые. Людям вашего возраста опасаться нечего». Давняя знакомая героя герцогиня Германтская обращается к нему:

«Ах, – сказала мне она, – как приятно видеть Вас. Вы здесь мой самый старый друг». И мне, самолюбивому юноше из Комбре, который ни на одно мгновение не мог предположить, что когда-нибудь окажется одним из этих друзей, допущенных в таинственную жизнь дома Германтов, обладающих теми же правами, что и господин де Бреоте, господин де Форестель, Сван – все те, что давно уже умерли, мне бы следовало быть польщенным, но я почувствовал себя несчастным. «Ее самый старый друг! – подумал я. – Она преувеличивает, ну, может быть, один из самых старых, но разве я…» В эту минуту ко мне обратился племянник принца: «Вы, как старый парижанин…» – сказал он [Там же: 249].

Герой именно в этот вечер впервые смотрит в глаза правде:

И я словно в зеркале, что первым из зеркал открыло мне правду, смог увидеть себя в глазах стариков, оставшихся, по их мнению, молодыми, каким и я казался себе сам, и когда я называл себя стариком, в ответ ожидая услышать возражение, в их глазах, видящих меня таким, какими себя они увидеть не могли, но какими их видел я, не было и намека на какой-то протест [Там же: 251].

Итак, мы видим и у Пруста несомненный прием – «остранение», причем еще более усложненного типа, чем у Толстого, поскольку оно распространяется и на автовосприятие героя.

2

Два достаточно отдаленных друг от друга примера «остранения», приведенные выше, требуют и индивидуальной квалификации, и интерпретации их схождения. Какие же вопросы встают при этом:

1. Мог ли Марсель Пруст находиться под непосредственным влиянием статьи Виктора Шкловского?

2. Мог ли Марсель Пруст находиться под влиянием текстов самого Льва Толстого (имеется в виду этот технический прием поэтики)?

3. Был ли этот прием – во время Пруста – вообще распространенным приемом поэтики, но только лишь Толстой задолго его предварил?

4. Какова функциональная задача «остранения» в текстах Льва Толстого?

5. Какова функциональная задача того же приема в тексте Марселя Пруста?

6. Наконец, как нужно (или можно) понимать само выражение Виктора Шкловского «искусство как прием»?

7. Более того, необходимо выяснить, когда именно сцена «в опере» была введена Толстым в роман «Война и мир»?

8. То же самое относится к «балу масок» у Пруста, особенно потому, что роман «Обретенное время» вышел через пять лет после смерти Пруста?

3

Результаты моего исследования могут показаться неожиданными и даже предвзятыми, особенно если рассматривать их в предлагаемой последовательности их настоящего изложения. Однако, как оказалось, начать нужно с линии выяснения идеологических отношений: Толстой – Шкловский, которые были не столь просты. А для этого необходимо обратиться к общим взглядам Л. Н. Толстого на то, что такое, по его мнению, искусство. Работ на эту тему у него много, и их становилось тем больше, чем сильнее ослабевало его гениальное творческое начало. Старость любит учить, и он уже не мог, подобно Пушкину, вопрошать: «Зачем крутится вихрь в овраге?.. Затем, что ветру и орлу и сердцу девы нет закона».

Очень рано Толстой стал различать искусство подлинное и поддельное. Так, характерно, что во время исполнения пустой по сути оперы в «Войне и мире» в ложу входит Анатоль. Анатоль так же внешне красив и нравственно пуст, как и порок пустого искусства. То есть это две пустых красоты, это зло.

Начать можно с предисловия Л. Н. Толстого к сочинениям Гюи де Мопассана (1894). Вначале Толстой еще ценит красоту:

Где же то, чему я служил? Где же красота? А она – все. А нет ее – ничего нет, нет жизни. ‹…›…начинает брезжиться какая-то другая возможность жизни, что-то другое, какое-то другое единение с людьми, со всем миром, такое, при котором не может быть всех этих обманов, что-то другое такое, которое не может ничем нарушиться, которое истинно и всегда прекрасно. Но этого не может быть. Это только дразнящий вид оазиса, когда мы знаем, что его нет и все песок. Мопассан дожил до того трагического момента жизни, когда начиналась борьба между ложью той жизни, которая окружала его, и истиной, которую он начинал сознавать. Начинались уже в нем приступы духовного рождения [Толстой, 1964: 270].

В 1906 году Толстой публикует статью «О Шекспире и о драме». Основной тезис ее:

Я все-таки постараюсь, как умею, показать, почему я полагаю, что Шекспир не может быть признаваем не только великим, гениальным, но даже самым посредственным сочинителем [Там же: 285–286].

И далее Толстой достаточно подробно анализирует текст шекспировского «Короля Лира», представляя его потенциальному зрителю в той же манере, в какой представлена сцена в опере в «Войне и мире».

Важной является и его работа «Об искусстве», где основным критерием того, хорошо или дурно произведение, является то,

что говорит, как говорит и насколько от души говорит художник.

Для того чтобы произведение искусства было совершенно, нужно, чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво и чтобы художник говорил из внутренней потребности и потому говорил вполне правдиво» [Там же: 40].

Настоящее же художественное произведение, включающее все три условия, нельзя делать по заказу, нельзя потому, что состояние души художника, из которого вытекает произведение искусства, есть высшее проявление знания, откровение тайн жизни. Если же такое состояние есть высшее знание, то и не может быть другого знания, которое могло бы руководить художником для усвоения себе этого высшего знания [Там же: 43].

Итак, на этом этапе настоящее искусство должно быть новым, красивым и исходить из потребности души художника.

Но наиболее цитируемой и наиболее обсуждаемой является безусловно его работа «Что такое искусство?» (широко обсуждаемая, как будет сказано далее, в Европе того же времени), по существу это небольшая книга, над которой он работал пятнадцать лет и в которой, к сожалению, очень заметна возрастающая старческая деградация великого художника. Она была напечатана в журнале «Вопросы философии и психологии» в 1897–1898 годах и тут же издана в Лондоне на английском языке.

В том же стиле описания, как и сцена в «Войне и мире», Толстой представляет оперу и балет,

в котором полуобнаженные женщины делают сладострастные движения, переплетаются в разные чувственные гирлянды.

По его мнению, это

есть прямо развратное представление. ‹…› И вся эта гадкая глупость изготовляется не только с доброй веселостью, не с простотой, а с злобой, с зверской жестокостью [Там же: 49].

Искренний порыв души художника, ранее ценимый Толстым, понемногу в этой статье исчезает, и на сцену выступает, как принято в России, простой народ.

Деньги же эти <на искусство. – Т. Н.> собираются с народа, у которого продают для этого корову и который никогда не пользуется теми эстетическими наслаждениями, которые дает искусство [Там же: 50].

Таким образом, для Толстого вся предшествующая эстетическая теория и понятие красоты есть «не что иное, как признание хорошим того, что нравилось и нравится нам, то есть известному кругу людей» [Там же: 81]. В известном смысле Толстой все же колеблется. С одной стороны, сила искусства основывается на искренности чувства, испытанного художником, и силе мастерства передачи этого чувства другим людям:

Вызвать в себе раз испытанное чувство и, вызвав его в себе, посредством движений, линий, красок, звуков, образов, выраженных словами, передать это чувство так, чтобы другие испытали то же чувство, – в этом состоит деятельность искусства. Искусство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно известными внешними знаками передает другим испытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами, переживают их [Там же: 87 (курсив Л. Н. Толстого)].

Итак, вполне возможно, чтобы, например, поэт-дворянин Лермонтов, испытав некое чувство, передавал бы его своему классу, то есть людям и образованным, и понимающим поэзию. Но далее у Толстого на первый план выходит уже религиозное сознание, нравственность, и – «чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы отдаляемся от добра» [Там же: 101].

Всегда, во всякое время и во всяком человеческом обществе есть общее всем людям этого общества религиозное сознание того, что хорошо и что дурно. И это-то религиозное сознание и определяет достоинство чувств, передаваемых искусством [Там же: 91].

В этом плане Толстой особенно критикует французское искусство: французскую поэзию – Бодлера, Малларме, Верлена – «все они так же лишены всякого смысла», хотя до этого сам же говорит о том, что в искусство входит «половая похоть», а также «чувство тоски жизни». (Значит, какой-то смысл все же есть. – Т. Н.) Более того, «поэт Малларме прямо говорит, что прелесть стихотворения состоит в том, чтобы угадывать его смысл, что в поэзии должна быть всегда загадка» [Там же: 117]. Но, по Толстому, речь идет не о подобном «смысле». Так же он критикует, жестоко описывая французскую живопись, и французский театр. Но особенно достается от Толстого тогдашнему европейскому кумиру – Рихарду Вагнеру. Совершенно бессмысленным представляется писателю весь цикл «Нибелунгов» и, в частности, потому, что «особенность музыки Вагнера, как известно, состоит в том, что музыка должна служить поэзии, выражая все оттенки поэтического произведения» [Там же: 159].

И оказывается, по Толстому, что

искусство действует на людей независимо от их степени развития и образования, что прелесть картины, звуков, образов заражает всякого человека, на какой бы он ни находился степени развития [Там же: 136].

То есть Толстой идет дальше Некрасова, все же предпочитавшего Милорду Глупому Белинского и Гоголя. Итак, главнее всего – восприятие простого народа. И народ вдруг узнает, что «люди получают миллионы за то, что они поют, танцуют и под.». Каково же должно быть его (простого человека. – Т. Н.) изумление,

когда он узнает, что Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, т. е. при покушении на жизнь другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные [Там же: 204].

Конечный вывод автора великих романов:

Художник будущего будет понимать, что сочинить сказочку, песенку… – несравненно важнее и плодотворнее, чем сочинить роман, симфонию или нарисовать картину. ‹…› Ценителем искусства будет весь народ [Там же: 214].

А «искусство нашего времени и нашего круга стало блудницей» [Там же: 212].

В заключение Толстой вдруг связывает искусство с наукой, служению которой искусство и должно быть посвящено. Науке, по Толстому, дается задание – она находит «правильные» истины, а искусство «переводит эти истины <науки. – Т. Н.> в область чувства. И потому если путь, по которому идет наука, ложен, то так же ложен будет и путь искусства» А пока «эту силу водопада <то есть науки. – Т. Н.> мы заставляем работать не на пользу людей, а для обогащения капиталистов» [Там же: 224].

Вот конец пути великого писателя!

И все же – нужно добавить: по Толстому, бывает искусство подлинное, а бывает поддельное. Как же их различить? Толстой предлагает простой способ выявления искусства как подделки. А именно: чем же отличаются подделки? – они отличаются приемами.

И потому художники, для того, чтобы удовлетворить требованиям людей высших классов, должны были выработать такие приемы, посредством которых они могли бы производить предметы, подобные искусству. И приемы эти выработались [Там же: 139].

Приемы эти, по Толстому, следующие: 1) заимствование, 2) подражательность, 3) поразительность и 4) занимательность.

Итак, мы возвращаемся к основной теме нашего сочинения.

4

Начиная свою довольно большую статью, В. Шкловский ссылается в первую очередь на дневник Л. Н. Толстого от 1 марта 1897 года. Толстой пишет о том, что автоматические, бессознательные действия как бы не существуют: «Если целая сложная жизнь многих людей проходит бессознательно, то эта жизнь как бы не была». И Шкловский выступает с идеей, что эту излишне стабилизированную жизнь нужно как-то оживлять. «Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны» [Шкловский, 1990: 63]. И цель искусства – возвращать человеку ощущение по-настоящему живой жизни.

И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающей трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно [Там же (разрядка В. Б. Шкловского)].

И далее, отталкиваясь от дневниковой записи Л. Н. Толстого, В. Шкловский приводит примеры «остранения». Практически все его примеры взяты из художественных произведений и статей именно Л. Н. Толстого. Может быть, не случайно? Не описывая все толстовские примеры этого приема, рассмотренные в статье В. Шкловского, перечислим их просто последовательно.

1. Статья «Стыдно» – о сечении наказанных.

2. Огромный отрывок из «Холстомера», где рассказ ведется от лица лошади.

3. Все сражения в «Войне и мире». «Все они даны как, прежде всего, странные. Не привожу этих описаний, как очень длинных – пришлось бы выписывать очень значительную часть 4-томного романа» [Там же: 66].

4. Описания салонов и описание театра (оно приводится в начале статьи).

5. Суд в «Воскресении».

6. Брак в «Крейцеровой сонате».

7. Ощущения Пьера Безухова в плену («Война и мир»).

Итак, «всякий, кто хорошо знает Толстого, может найти в нем несколько сот примеров по указанному типу» [Там же: 67].

Нужно быть справедливым и признать, что Шкловский в конце своей статьи приводит примеры не только из Толстого. Часто как впервые увиденные предстают перед нами эротические объекты – в «Ночи перед Рождеством» Гоголя, в загадках и былинах. Более того, «остранение не только прием эротической загадки – эвфемизма, оно – основа и единственный смысл всех загадок» [Там же: 69].

Но, может быть, все-таки в статье В. Шкловского таится и какой-то иной, может быть, дополнительный, скрытый смысл?

Вспомним, что основным признаком поддельного искусства Л. Н. Толстой считал именно приемы. А, как показывает Шкловский, приемы-то и были характерной чертой творческого почерка Толстого. Неужели рассуждения Холстомера что-нибудь скажут простому крестьянину или даже рабочему? Итак, можно поставить вопрос иначе: кто же именно видит оперную сцену в «Войне и мире» точно так, как ее описал Толстой? Наташа Ростова или Анатоль Курагин? Нет, они, как и остальная публика в зале, прекрасно знают, что такое опера и каковы ее условности. Так это увидит дальневосточный рыбак? Но он не пойдет в столичную оперу. Сам Толстой? Возможно, хотя он и срывается местами на специфические театральные термины. Значит, Толстой применяет ненавистный ему прием, да еще не только в этом романе, но многажды, как это показывает В. Шкловский. Иначе говоря, он показывает вещи такими, какими их не видит и не увидит никто!

И что же, значит, согласно его же теории, его великий роман, сделавший его же всемирно великим писателем, есть произведение поддельного искусства?

Итак. Виктор Шкловский и спорит с Толстым, показывая, что искусство не существует без приемов, и в то же время, несколько, как кажется, насмехается над ним. Поэтому широко известную статью Шкловского можно считать не только теоретической, но и разоблачительной.

Виктор Шкловский, «скандалист», любил игровые ситуации.

Наконец, не столь простым является и само название статьи В. Шкловского – «Искусство как прием». Русская конструкция X как Y на самом деле имеет два основных значения. Первое: некий подвид X-а выступает в качестве Y-а. Например, Тепло как болеутоляющее средство. Второе значение: X и есть Y. Ядерная война как гибель человечества. Поэтому название статьи В. Шкловского можно понять и как «тот вид искусства, который является «приемом» и понять так, что само искусство немыслимо без приемов. Тогда это опять-таки полемика с Л. Н. Толстым и некоторая над ним насмешка.

5

Обратимся теперь снова к Марселю Прусту. Разумеется, как можно и предполагать, упоминаний о Викторе Шкловском у него нет, хотя Россией он интересовался всегда и даже в 1918 году он просит приятельницу прислать ему вышедшие по-французски рассказы Пешкова, то есть Максима Горького.

Наиболее ясно эволюция отношения Пруста к Толстому прослеживается в огромной переписке Пруста, которая практически заменяла ему, особенно в последние годы, все виды человеческого общения.

Мною проработаны все тома переписки Пруста, где выявлено 38 упоминаний о Льве Толстом, как кратких, так и достаточно протяженных. (Перевод фрагментов писем Марселя Пруста и писем к нему сделан мной. – Т. Н.)

Впервые Толстой упоминается в письме к Леону Иетмэну (Léon Yeatman) в 1894 году. Пруст пишет о своем восхищении «Войной и миром», а также призывает адресата к чтению «Анны Карениной». И все же, несмотря на свое преклонение перед Толстым, Пруст пишет небольшое эссе, где отмечает некоторую слабость идей Толстого по поводу его книги о христианстве и патриотизме. В письме 1896 года к Рейнальдо Ану (Reynaldo Hahn) Пруст уже говорит о том, что жить по Толстому «в нашем возрасте невозможно». Однако уже в начале XX века Пруст последовательно называет ушедший век веком Карлейля, Рескина и Толстого.

После выхода французского перевода работы Толстого «Что такое искусство?» (1898) французский журнал Lettres опубликовал анкету, посланную многим деятелям французской культуры, и опубликовал ответы на нее в 1907 году. Эти ответы были представлены Жоржем Бурдоном в его книге «En écoutant Tolstoï» (1904). Об этой анкете Пруст спрашивает Рейнальдо Ана в письме от 7 января 1907 года.

Толстой неизменно остается для Пруста высочайшей вершиной литературы предшествующего столетия. Но и русская литература в целом также для него объект невероятного притяжения. Так, в 1918 году он пишет мадам Шайкевич: «Оставляя в стороне ее <России. – Т. Н.> сегодняшнюю политику (sa politique actuelle), я скажу, как Вы знаете, что я всегда остаюсь верен России Толстого, Достоевского, Бородина и России м-ме Шайкевич» [Proust, 1970–1993, t. XVII: 76]. Прусту хотелось бы, чтобы французский читатель, прекрасно знающий Толстого и Достоевского, читал бы также Гоголя и Тургенева [Ibid., t. IX (1909)]. В начале Первой мировой войны М. Пруст даже интересовался таким вопросом: какие именно темы Толстого и Достоевского были бы затронуты французскими журналистами и фельетонистами в том случае, если бы Россия выступила в этой войне против Франции [Ibid., t. IV: 99 (1915)].

В письмах 1904 года – Морису Барресу, Роберу де Монтескью – Пруст описывает жизнь Расина, Толстого, Паскаля и Метерлинка (набор имен иногда меняется, но присутствие Толстого в каждом из них неизменно) как состоящую непременно из двух частей, первая начинается жизнью художника, а вторую заканчивает моралист (esthétique d’abord et morale ensuite). Такая жизнь определенно нравится Прусту: «Qu’une vie est belle qui commence par l’art et qui finit par la morale» [Ibid., t. IV: 92]. Пруст, внимательно следя за последними днями жизни Льва Толстого, даже полагает, что имя скромного начальника станции Астапово будет в российской культуре навсегда соединено с именем Льва Толстого.

В каком-то смысле Пруст чрезмерно бывал иногда обижен какими бы то ни было нападками на Толстого и его жизнь, даже в ранней юности. Так, в статье в «Débats» от 21 ноября 1910 года автор ее пишет о том, что Лев Толстой в течение многих лет вел жизнь крупного земельного собственника, богатого русского помещика. Относительно характера великого писателя этот же автор (de Bourdeau) сообщает, что Толстой был самовлюблен, любил поучать. А человечество для него делилось на два класса: люди комильфо и плебеи, на которых не стоит обращать внимание («Il était plein d’amour propre, possédé du désir d’étonner. Pour lui, l’humanité se divisait en deux classes, les hommes comme il faut et la plèbe qui ne compte pas»). Об этой характеристике Льва Толстого Пруст пишет с возмущением.

Совершенно явно становится и то, что свое творчество Пруст не отделяет от текстов русских титанов, им внимательно изученных. В этом смысле очень важным является его признание в письме Жаку Копо от 22 мая 1913 года:

Mais je peux dire que le souvenir de Dostoïevski, Tolstoï (vous comprenez bien que quand je cite de grands noms ce n’est pas pur m’égaler à eux! ni même en approcher de mille lieues!) le «il devait plus tard se rappler toujours le moment où il avait remarqué cette porte» <здесь Пруст намекает на ощущения Раскольникова. – Т. Н.> est encore quelque chose d’extrêmement contigent et accidental relativement à «mon» souvenir, où tous les elements matériels constitutifs de l’impression antérieure se trouvant modifiés le souvenir prend au point de vue de l’inconsient la même généralité, la même force de réalité supérieure que la loi en physique, par la variation des circonstances [Ibid., t. XII: 180].

[Но я могу сказать, что тема «вспоминания» у Достоевского, Толстого (Вы понимаете, что когда я упоминаю имена великих людей, это не означает, что я полагаю себя им равным, даже и не приближаюсь к ним на тысячу лье), я говорю о следующем месте «потом он постоянно вспоминал тот момент, когда он впервые заметил эту дверь», оно поразительно напоминает и – случайно – совпадает с «моим» вспоминанием, в котором все составляющие его материальные элементы конструируют внутреннее впечатление; такое вспоминание преломляется нашим бессознательным, обобщая, усиливая высшую реальность, подобно тому, как закон физики варьируется в зависимости от обстоятельств.]

Сходство стиля Пруста и Толстого начинают замечать и его современники. Так, Д. Амьель (Denys Amiel) пишет в Le Pays (5 августа 1919 года) статью под заголовком «A travers Marcel Proust. A l’ombre des jeunes filles en fleurs», где характеризует автора так:

Автор мемуаров, подобный де Рецу, Сен-Симону… писатель-романист, подобный Бальзаку, Толстому или автору Ругонов Золя, историк как Мишле, моралист, подобно Ла Брюйеру, Монтескье, – Марсель Пруст вмещает в себя все эти качества и все-таки идет своим путем.

К такой высокой оценке творчества Пруста присоединяются и другие. Так, Жорж де Кардоннель (Georges Le Cardonnel) публикует в La Mierve française (15 января 1920 года) статью «Les Romans: les œuvres de M. Marcel Proust», где пишет:

Роман Пруста нужно поставить в ряд с такими вещами, как «Красное и черное» и «Пармский монастырь» Стендаля, с «Воспитанием чувств» Флобера, с «Войной и миром» Толстого [Proust, 1970–1993, t. XIX: 243].

Ф. Вандерем (F. Vanderem):

Если повести речь о мемуарах Толстого, то с ними можно сравнить некоторые главы автобиографической эпопеи Марселя Пруста [Ibid.: 245].

Помимо общего восхищения Толстым, Пруст как будто берет у него и текстуальные фрагменты; некоторые аллюзии кажутся прямыми. Например, Пруст с восхищением пишет о бескрайнем голубом небе, которое видит, лежа на поле боя, раненый Андрей Болконский («C’est tout de même bien doux et mystérieux»). Не проходит мимо внимания Пруста и старый дуб, неожиданно расцветающий вместе с князем Андреем (быть может, именно с ним можно связать таинственные полусуществующие три дерева, которые видит герой «Поисков» то из коляски, то из автомобиля, то из окна вагона и которые как будто что-то хотят сказать герою); сильное впечатление оказывает на Пруста и «страшный мужик» в «Анне Карениной».

6

Возвращаемся, заключая, к загадочному первоначально совпадению «остраненных» эпизодов у Толстого и Пруста.

Выше говорилось, что Пруст очень внимательно читал работу Толстого «Что такое искусство» во французском переводе 1898 года. Так, она представляет достаточно подробно описание первых двух актов «Зигфрида», сделанное Львом Толстым также с «остраненной» точки зрения. Иногда Пруст даже говорит о теории Толстого несколько иронично: «Бедный Мюссе, как же он был раздавлен Ренаном и Толстым. Бедняжка!» («Et ce pauvre Musset que Renan et Tolstoi écrasent. Le malhereux!»).

Итак, Толстой вначале считал, что произведения искусства должны исходить из искренних и глубоких переживаний самого художника. Позднее его установочный фокус смещается. Искусство должно быть общедоступным всем, вплоть до уровня самого необразованного слоя. Еще позднее – искусство должно трансформировать для читателя непреложные и новейшие научные истины. Искусство бывает подлинным и поддельным. Последнее от первого отличает введение приемов.

Именно на этом, если так можно выразиться, «поймал» его Шкловский, показав, что творчество самого Толстого зиждется на приемах и что у Толстого, как пишет Шкловский, этих приемов «сотни». Более того, пользуясь возможностями русского синтаксиса, Шкловский показал (или даже сформулировал) тезис о том, что искусство не может существовать без системы приемов.

Существует мнение, что эпопея Марселя Пруста не имеет закрытой законченной композиции. Однако «Обретенное время», хотя и вышедшее через пять лет после смерти писателя, эту идею опровергает. Это – Schlüßakkord, развязка всего длинного текста. Важно, что сам текст этой части распадается на две «подглавы». В первой, как уже было сказано в начале настоящей статьи, герой, вполне интеллектуально «адекватный», рассуждает о сущности искусства и его общественной роли. Во второй части тот же герой (или не совсем тот же?), почти полубезумный старик, таковым себя не осознающий, видит своих давних знакомых, «свой» круг юности и считает, что этого не может быть, что все они – участники какого-то странного карнавала, игры в старость.

Если «остраненные» приемы и эпизоды Толстого объясняются в его текстах довольно просто – через его общий взгляд на искусство, то «прием» Пруста, как кажется, строится на базе более сложной конструкции.

В моей книге [Николаева, 2012] высказывается предположение, что все, что происходит с погружающимся в самые аристократические и самые интеллектуальные круги Европы героем, – это плод мечтаний, плод воображения очень больного сверхобразованного подростка, потом юноши, потом молодого человека из средней буржуазной семьи. Таким образом, по высказанному мной мнению, в книге Пруста различаются две действительности: реальная (герой, его родители, бабушка, Комбре и др.) и действительность виртуальная (бароны, герцоги, принцы, знаменитые писатели и художники, тянущиеся к герою – бесфамильному Марселю – красавицы и под.). Как я считаю, его переход в воображаемый мир начинается тогда, когда после расставания с Жильбертой Сван мальчик ждет от нее письма. И вдруг его мать приносит ему желанное письмо от Жильберты с серебряной печатью, где она усиленно предлагает ему возобновить их дружбу и уверяет в симпатии к нему ее родителей.

В последней части романа – в «Обретенном времени» – герой идет на прием принцессы Германтской, уверенный в своей неспособности стать писателем, в бессмысленном прошедшем своем существовании:

После чтения нескольких страничек из дневников Гонкуров я пытался смягчить размышления о суетности и лживости литературы вообще… эти мысли, не посещавшие меня довольно давно, вдруг возникли вновь и причинили мне уже такую боль, как никогда прежде [Пруст, 2001: 172].

Ведь у меня теперь имелись доказательства, что я ни на что больше не годился, что литература не могла мне отныне принести никакой радости, был ли в этом виноват я сам, поскольку оказался недостаточно талантлив, или это ее вина, коль скоро в ней и в самом деле было куда меньше достоверности, чем я предполагал [Там же: 183].

Но вдруг «цепь времен» воссоединяется и героя озаряет вдохновение; связь этих двух миров осуществляется в романе через некие «мелкие» события, ассоциативно обращающие героя вглубь его собственного внутреннего мира. Интересно, что как-то никто из прустоведов не обратил внимание на то, что эти ассоциативные «толчки» живого мира никогда не являются вербальными, а или зрительными или вкусовыми или «толчком» поступка: это печенье «мадленка», три дерева неясного статуса, развязавшийся шнурок, удар о булыжник, колокола Мартенвилля и т. д. Действительно, вербальные ассоциации сами по себе ближе к нашему внутреннему миру, а не к миру ассоциации реального окружения, так как это только человеческий артефакт.

Так, ударившись о булыжник улицы, герой возвращается к себе самому и понимает, что только обратившись к искусству, можно стать человеком.

Услышав крики водителя, я успел лишь быстро отпрянуть в сторону и, отступая, нечаянно споткнулся о плохо пригнанные булыжники мостовой, за которыми находился гараж. Но в ту минуту, когда я, вновь обретя равновесие, ставил ногу на булыжник, чуть вдавленный по сравнению с предыдущим, мое уныние было сметено тем блаженством, что в разные периоды моей жизни дарили мне деревья, которые я узнал во время автомобильной прогулки вокруг Бальбека, вид колоколов Мартенвилля, аромат размоченных в чае мадленок и множество других ощущений, о которых я уже говорил, и которые показались мне собранными воедино в последних произведениях Вентея. Как в тот момент, когда я попробовал мадленку, пропали все тревоги о будущем, все страхи. Одолевавшие меня только что сомнения относительно моих литературных способностей и даже реальности литературы вообще рассеялись, словно наваждение [Там же: 201].

И ощущение, что я испытал когда-то, стоя на двух неравных по высоте плитах часовни Святого Марка, вернулось ко мне, обогащенное другими ощущениями, испытанными только что; оно ждало своего часа на своем месте в череде полузабытых дней, откуда его властным жестом выдернула случайность [Там же: 185].

Неслучайно, что камердинер зовет его из библиотеки в зал приема сразу после этого озарения.

Слуга дома, тщетно пытаясь не зашуметь, все-таки звякнул ложечкой о тарелку. И меня охватило такое же блаженство, какое я испытал только что на неровных плитах мостовой. ‹…› Настолько явственно этот звук звякнувшей о тарелку ложки извлек из моей памяти, пока я вновь не овладел собой, стук молотка дорожного рабочего, который исправлял что-то в колесе поезда, когда мы остановились перед той рощицей. Создавалось впечатление, что этих знаков, призванных в тот именно день избавить меня от моего отчаяния и вернуть в литературу, становилось все больше и больше [Там же: 186].

И тогда весь этот прием «новой принцессы Германтской» кажется нереальным, каковым он и является, а все его мечты и герои его мечтаний постаревшими и обветшалыми, хотя он и расстается с ними с некоторой грустью. «Да, это были куклы», – пишет Пруст.

Герой начинает декларацию своего понимания, что такое искусство. Вначале его трактовка совпадает с начальной трактовкой в статье Толстого о том «Что такое искусство?»: искусство строится на подлинных впечатлениях писателя, на искренне описанном мире переживаний.

Я счел этот мир и эту жизнь скучными потому лишь только, что вздумал о них судить по не-истинным воспоминаниям, в то время как теперь я чувствовал в себе такую жадность жить, которую только что трижды пробудило во мне истинное мгновение прошлого [Там же: 190].

Однако эти подлинные воспоминания и переживания необходимо осознать:

Единственным способом насладиться ими всецело, было попытаться полностью осознать их там, где они находились, то есть во мне самом, высветить их до самой глубины [Там же: 195].

Но не только осознать, их нужно и понять, интерпретировать:

Было необходимо попытаться истолковать эти ощущения как знаки и законов, и идей одновременно, стараясь продумать, то есть извлечь из тьмы то, что я почувствовал, превратить знаки в их духовный эквивалент. А существовало ли для этого лучшее средство, а по моим представлениям – вообще единственное, чем создать произведение искусства? [Там же: 198].

Итак, только искусство может передать подлинные переживания настоящего художника. Но если Толстой в конце своего трактата об искусстве считает, что искусство – общедоступное и понятное даже необразованным – должно как бы реинтерпретировать подлинные открытия науки, то Пруст, напротив, опирается не на науку, а на интуицию художника:

Ибо интуиция подсказывает цель, а разум находит способы от нее уклониться. Вот только отговоркам нет места в искусстве, намерения здесь не в счет, художник в любой момент должен быть готов услышать свою интуицию, а потому искусство – это и есть то, что реальнее всего на свете, самая суровая школа жизни, самый истинный Высший суд.

Полемика с Толстым совершенно очевидна: впечатление для писателя то же самое, что для ученого – эксперимент, с той лишь разницей, что у ученого работа разума стоит на первом месте, а у писателя на втором. Пруст приходит к выводу о существовании-искусства-до-нас:

Итак, я пришел уже к тому выводу, что мы не свободны перед произведением искусства, что мы творим его отнюдь не по собственной воле, но, поскольку оно уже ранее, до всего, до замысла, существует в нас и является объективной, но скрытой, реальностью, мы должны открыть его как закон природы. Но это самое открытие, которое заставляет нас сделать искусство, не является ли оно, в сущности, открытием того, что должно быть нам дороже всего на свете и что обычно остается так и не познанным – это наша собственная жизнь, реальность, именно такая, какой мы ощутили ее, и столь отличная от той, которой мы привыкли верить, и что наполняет нас невыразимым счастьем, когда какая-то случайность вдруг дарит нам истинное воспоминание? [Там же: 199].

Но почему же подлинных, настоящих, вершин писательских творений так мало? Пруст считает потому, что люди (естественно, и писатели) на самом деле боятся экспликации глубин своей души и своих воспоминаний и потому рисуют поверхностную пленку действительности.

Я смог убедиться в этом, осознав лживость и фальшь так называемого реалистического искусства, которое не было бы столь обманчиво, не заимей мы сами привычку давать всему, что чувствуем, отображение, столь отличное от наших чувств, и которое, по прошествии некоторого времени, мы и принимаем за саму реальность [Там же].

Но псевдоподлинный писатель, по Прусту, уходит не только в однозначную реальность; он уходит и в рассуждения об искусстве, в бесплодное теоретизирование:

Вот почему писатель чувствует сильнейший соблазн создавать интеллектуальные произведения. Редкостная безнравственность. Произведение, изобилующее теориями, подобно вещи, на которой оставили этикетку с ценой [Там же: 200].

Рассуждать – значит блуждать, такое происходит всякий раз, когда не хватает сил, чтобы заставить себя бережно пронести образ через все состояния последовательно и в результате добиться яркости и выразительности [Там же: 201].

Ибо все те, кто не имеет художественного чутья, иными словами не умеет подчиняться внутренней реальности, бывают наделены способностью бесконечно долго рассуждать об искусстве [Там же].

Ну разве нет здесь прямого намека на теории Толстого? В большей степени они видны при обращении Пруста к социальному аспекту литературного произведения:

При чтении всегда пытаешься перенестись в другую обстановку, и рабочих так же интересует жизнь принцев, как принцев – жизнь рабочих [Там же: 207].

Творческая беспомощность влечет несостоявшегося писателя в сторону социолого-политическую:

Так лучшая часть молодежи, самая умная ее часть, самая бескорыстная, разве она не ценит в литературе больше всего произведения с нравственной, социологической или даже религиозной идеей? [Там же: 212].

Сложность произведений делает их доступными лишь светскому обществу, утверждали демократы, воздавая таким образом светскому обществу совершенно незаслуженную честь [Там же].

От собственной жизни, «которой мы не смеем взглянуть в лицо», псевдописатели бегут, и «зовется это бегство эрудицией» [Там же: 210].

Пруст подчеркивает, что извлечь из своей души подлинные и доступные для трансформации в искусство воспоминания-переживания не так просто – нужна внешняя помощь в виде связанного с этим воспоминанием знака, как правило, мелкого фрагмента действительности:

Но что помогает писателю извлечь из глубины прожитой жизни подлинные воспоминания? Стук ложечки о тарелку, неровность плит, вкус мадленки я осознаю одновременно и в настоящий момент, и в давнюю минуту, только потом прошлое начинало посягать на настоящее, заставляя меня сомневаться, в прошлом или настоящем я нахожусь; на самом деле то существо, что наслаждалось тогда во мне этим впечатлением, наслаждалось им в том пространстве, что являлось общим для прошедшего дня и дня настоящего, то есть во временном, и само это существо появлялось лишь тогда, когда благодаря этой идентичности прошлого и настоящего оно оказывалось в единственном месте, где только и могло находиться, наслаждаться сущностью вещей, то есть вне времени [Там же: 189].

Итак, в заключение Пруст высказывается по сути прямо против заключительного толстовского тезиса:

Идея народного искусства, равно как и искусства патриотического, казалась мне если и не опасной, то по крайней мере нелепой [Там же: 207].

Истинная жизнь, наконец-то найденная и проясненная. То есть единственная жизнь, прожитая в полной мере, – это литература. Таким образом, предшествующее озарению в библиотеке принца Германтского время для героя действительно было «Потерянным временем» (или русский язык позволяет перевести французское perdu как «потраченное», поскольку «потерять» можно что-то и случайно, без всякой вины актанта). Только осознав все, герой «обретает» время и видит вместо ярких фигурок молодости потрепанных и обветшалых кукол. (И здесь можно тоже поспорить о русском переводе французского слова «rétrouvé». В русском языке «обретенность» означает все-таки некую «ниспосланность», обретение, данное свыше, тогда как перевод как «найденное» предполагает какую-то деятельность человека, актанта.)

Итак, иначе говоря, Марсель Пруст, так же как и Шкловский, противостоит Толстому. И строит в своем тексте это противостояние, будучи также великим писателем, но уже другого времени, более изысканно.

Библиография

Николаева Т. М. О чем на самом деле написал Марсель Пруст? М., 2012.

Пруст М. Обретенное время. М., 2001.

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. М., 1964. Т. 15: Статьи об искусстве и литературе.

Шкловский В. Искусство как прием // Сборники статей по теории поэтического языка. Пг., 1917. [вып.] II. С. 3–14.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Proust M. Le temps retrouvé. Paris, 1987.

Proust M. Correspondance. Paris, 1970–1993. T. I–XXI.

Анализ прозы у формалистов и гахновцев

Микела Вендитти

Предмет настоящей работы – сопоставление теорий прозы, в частности новеллы, предложенных почти одновременно в 1920-е годы разными ветвями формализма, то есть членами МЛК, Опояза и ГАХН. Несмотря на то что имя Густава Шпета часто упоминается в классических очерках о формализме, работы ГАХН стали объектом обстоятельного изучения только в последнее время[290]. Внимание исследователей до сих пор было направлено на отдельных представителей ГАХН, в основном на Бориса Ярхо и на Густава Шпета. В последние годы международная исследовательская группа под руководством Николая Плотникова осуществила проект, посвященный архивным материалам ГАХН[291] и вносящий несомненный вклад в изучение актуальных дискуссий 1920-х годов вокруг теории литературы вообще и художественного языка в частности.

В настоящем анализе рассматриваются основные работы представителей формальной школы и гахновцев, опубликованные в 1920-е годы; после чистки 1929 года деятельность Академии меняет направление. Определение формальных признаков «малой» формы повествования (новеллы), по нашему мнению, является показательным примером различных направлений исследования указанных групп[292]. Кроме того, анализ просмотренных нами источников показывает, что гахновцы и формалисты, занимаясь в одно и то же время одними и теми же проблемами, практически не цитируют друг друга[293]. Некий диалог присутствует разве что подспудно в виде взаимных намеков на отдельные положения.

Некоторые сходства у формалистов и гахновцев имеются: так же как члены Опояза и МЛК не были однородной группой, так и участники ГАХН имели разные теоретические и методологические представления о литературном произведении и о методах его анализа. В ранних заседаниях МЛК участвовали и будущие гахновцы – Шпет, Ярхо, а также Николай Жинкин, Максим Кенигсберг и другие, которые после Кружка перешли в ГАХН и развили там свои, иногда совершенно различные, концепции.

Шпет играл, несомненно, руководящую роль в постановке теоретико-философской работы Академии, но разногласия были важной и сознательной составляющей в деятельности членов разных секций – после каждого доклада следовали оживленные и горячие дискуссии. Примером может послужить спор между Шпетом и Ярхо в середине 1920-х годов [Акимова, 2006; Вендитти, 2012]; другой пример продуктивного спора – сборники 1927 года «Художественная форма» и «Ars poetica» [Полилова, 2011]. Петровский утверждает в предуведомлении к первому сборнику «Ars poetica»:

Объединяемые научной своей работой в подсекции теоретической поэтики, участники сборников Ars poetica могут и не стоять, однако, на строго-единой принципиальной или даже методологической платформе. Не общая литературоведческая доктрина, не общность исследовательских приемов, но общий предмет исследования и общность теоретических интересов к искусству слова, к словесности как искусству связывают их друг с другом [Ars poetica, 1927: 5].

И формалисты, и гахновцы разрабатывали новый язык художественных терминов с опорой на понятие «формы». Однако, исходя из схожих задач, они движутся в совершенно различных планах исследования. Принципиальное расхождение в их взглядах заключается уже в понимании термина «форма». В предисловии к сборнику «Художественная форма» Цирес объясняет:

В противоположность так называемым формалистам типа «Опояза», художественная форма понимается здесь как «внутренняя форма», тогда как формалисты обычно ограничивают свои изыскания областью форм внешних [Художественная форма, 1927: 5].

Это, кстати, если не считать суровых рецензий Розалии Шор на опоязовские книги [Ars poetica, 1927: 127–143], редкий случай упоминания гахновцами формалистов. Несколько раньше, в 1921 году, Виктор Шкловский определил форму произведения как «какой-то покров, сквозь который надо проникнуть» [Шкловский, 1929: 226]. В рамках этой главной оппозиции «внешняя форма – внутренняя форма» вырисовываются различные направления методологических исследований в науке о художественном слове вообще и в литературоведении в частности.

Ключевым здесь оказывается понятие «смысл» и, следовательно, философское обоснование учения о формах искусства, как объясняет Жинкин:

То, что произведение искусства прекрасно по форме, может показаться утверждением общеизвестным и довольно банальным. Для такого вывода не стоило производить анализа. Важна та модальность, в которой сознается форма. Формалисты, которые считают, что эстетическое учение должно ограничиться исследованием форм, ошибаются только в одном, правда весьма существенном. Они изучают формы не в модусе их подразумевания, не в модусе инактуального и нейтрального смысла, т. е. не так, как они сознаются в эстетически-прекрасном, а только так, как они есть в художественном произведении, как вещи, – в модусе рассудочного полагания, поэтому их формально-онтологические исследования не имеют ровно никакого отношения к эстетике [Художественная форма, 1927: 36].

Философская концепция Шпета ставит в центр внимания слово, которое в качестве обозначающего знака является прообразом всякого культурного явления. В «Эстетических фрагментах» (1922–1923) Шпет пишет:

Термин «слово» берется… как комплекс чувственных дат, не только воспринимаемых, но и претендующих на то, чтобы быть понятными, т. е. связанных со смыслом или значением. Слово есть чувственный комплекс, выполняющий в общении людей специфические функции: основным образом – семантические и синсемантические, и производным – экспрессивные и дейктические. ‹…› Слово есть архетип культуры; культура – культ разумения, слова – воплощение разума [Шпет, 2007: 207].

При таком семиотическом подходе литература (а точнее, поэзия) как искусство слова занимает главное место в философской системе Шпета. В рамках ГАХНа данный подход отражается в неизбежно взаимосвязанной деятельности Философского отделения и Литературной секции, так как философия лежит в основе учения о литературе, определяет всю ее понятийную и терминологическую систему. Литература как словесное искусство «дана через знак» [Там же: 42], является принципиально словесным выражением, ее природа семиотическая. Шпет пишет: «данность предмета литературоведения – сигнификативная, а не перцептивная» [Там же: 682]. Исходя из гуссерлианской феноменологии, он направляет внимание на целый акт восприятия: «на место вопроса о литературе как предмете литературоведения – вопрос о предмете литературы как особого рода сознания, литературного сознания» [Там же: 44].

Литература для философии это только «экземплификационный материал», а философия устанавливает принципы ее изучения и определения. В данном контексте искусство не основывается на отсутствии правил, но в установлении отрешенного, фиктивного, воображаемого объекта. В акте фантазии, согласно Шпету, «эстетический предмет… помещается как бы „между“ предметом действительным, вещью, и идеально мыслимым» [Там же: 313]. Особый смысл поэтического слова заключается в игре синтагм и логических форм друг с другом. Автореференциальность, автономность поэтического языка обозначает не отсутствие отношения к действительности, а отрешение этого отношения. Различие актов фантазии от других интеллектуальных актов сознания состоит в различии бытия их предметов: реального и воображаемого.

Интересно сопоставить различные указания на специфичность художественного слова, созвучные понятия «остранения», позже «остраннения», см. [Светликова, 2005: 72–98], у Шкловского и «отрешения» у Шпета (или «необычности» у Ярхо). Шкловский определяет в 1921 году художественное произведение следующим образом:

Для того, чтобы сделать предмет фактом искусства, нужно извлечь его из числа фактов жизни. Нужно вырвать вещь из ряда привычных ассоциаций, в которых она находится. Поэт совершает семантический сдвиг, он выхватывает понятие из того смыслового ряда, в котором оно находилось, и перемещает его при помощи слова (тропа) в другой смысловой ряд, причем мы ощущаем новизну, нахождение предмета в новом ряду. Новое слово сидит на предмете, как новое платье [Шкловский, 1929: 79].

Здесь налицо главная оппозиция «внешней формы – внутренней формы»: по Шпету, слово – это не платье предмета, а его тело; искусство не придает другого смысла понятиям, но отрешает его объекты из «жизни», из действительности, без которой вообще не могло бы быть никакого искусства.

Прежде чем рассматривать тексты, стоит вкратце упомянуть о деятельности Литературной секции Академии художественных наук. Она возникает вместе с созданием ГАХН в 1921 году, возглавляется М. О. Гершензоном, Н. К. Пиксановым и Л. П. Гроссманом. Секция, с одной стороны, ставит себе задачу общего характера: «научное изучение литературы во всей полноте ее разнообразных течений, школ, направлений, индивидуальных авторов. Весь объем мировой поэзии во всех ее проявлениях и видах признан желательным объектом для разработки в секции» [Кондратьев, 1923: 421]. Эта задача определенно предполагает изучение структуры литературного произведения. С другой стороны, «Литературная Секция наметила разработку проблем творческого замысла, композиции и формы» [Коган, 1923: 11]. Собственная теория литературы основывается на понятиях, разработанных в Философском отделении, и некоторые его члены участвуют в работе обоих, Литературного и Философского, отделений (например, Р. Шор, Б. Горнунг, М. Петровский). С 1925 по 1928 год в ГАХН выпускаются книги, ставшие результатом докладов и прений в Литературной секции и ее подсекциях.

Таким образом, литературоведческие исследования основываются на философском учении Шпета. Анализ художественных форм строится по образцу структуры слова, от общего к индивидуальному, от целого к частям:

Слово, со стороны своих формальных качеств, есть такой член в общем культурном сознании, с которым другие его члены – гомологичны. Другими словами, это значит, что слово в своей формальной структуре есть онтологический прообраз всякой культурно-социальной «вещи» [Шпет, 2007: 240].

Следовательно, анализ художественного произведения – это «не анализ фактов, а понятий» [Там же: 52]. Петровский и Ярхо пишут в предисловии ко второму сборнику «Ars poetica»: «Описание форм производится, главным образом, в теоретическом аспекте, историческое освещение не составляет основной задачи и дается лишь попутно» [Ars poetica, 1928: 8].

О теории прозы у Шпета имеются лишь разбросанные заметки. Самые подробные размышления об этой теме наличествуют, наверно, в книге «Внутренняя форма слова» 1927 года. Главным предметом исследования философа является поэзия и поэтический язык. В томе сочинений Шпета «Искусство как вид знания», составленном в 2007 году Татьяной Щедриной, были опубликованы неизданные «Заметки к статье „Роман“» (1924). Здесь надо сделать оговорку: о своеобразном способе переписывания архивных материалов Щедриной писал Николай Плотников [Плотников, 2011]. Я не могла проверить изданного Щедриной текста по рукописным материалам, но отметила только те места, которые соответствуют высказываниям опубликованных работ самого Шпета при его жизни и гахновцев в вышеуказанном периоде.

Шпет набрасывает некоторые соображения к сложному вопросу о том, что отделяет прозу от поэзии:

Формою смены может быть известного рода соразмерность частей (симметрия), повторяемость, параллелизм, распределение и т. д. – ритм (внутренний). В конечном итоге, следовательно, требуется ритмическое или гармоническое упорядочение. Этим формально и отличается поэзия от прозы. ‹…› Проза оформливается по идее не имманентно заложенной в самой игре, в развитии ее, а по идее, трансендентной «игре», – «серьезной», может быть, «поучающей». Проза – поучение (частный случай – наука), полезность, рассуждение, мораль и мудрость… [Шпет, 2007: 53].

Шпет, продолжая свои соображения об отличии прозы от поэзии, прибегает к понятиям риторики: если в поэзии преобладает образ, то в романе – фигура: «Ее <прозы. – М. В.> приемы построения – не построение внутренних форм как „образов“, а скорее как образцов (отсюда склонность к аллегории), примеров, иллюстраций, казусов» [Там же: 56]. Фигуральность прозы относит роман скорее к риторике, не к поэтике, в связи с тем что проза опирается на «убедительность (на место игры) и патетичность (на место красивости)» [Там же: 57]. То, что в поэзии есть композиция, в романе соответствует «плану»; в нем «внутренняя форма, алгоритм, заменяется типом». Роман – это «экспозиция»: «анализ возможностей на место органического воплощения идеи». Позже Шпет развивает свою теорию о прозе в работе «Внутренняя форма слова» (1927), где вопрос поставлен шире: основной критерий различия общей области искусственной речи на поэзию и прозу является наличием внутренней поэтической формы, существенный признак только поэтического языка [Шпет, 1927: 160].

В этих заметках Шпета находим указание тоже на новеллу, структура которой признается им как «quasi-поэтическая». Новелла имеет некое преимущество по сравнению с романом, ее нельзя определить ни как маленький роман, ни как его часть «как и обратно, роман – не расширенная новелла и не собрание их. Связь новелл идет как цикл, объединенный темою; новелла включает другую, как коробочка коробочку» [Шпет, 2007: 69]. Шпет уподобляет данный малый жанр драматическому произведению из-за характерного и неизбежного наличия «кризиса»: «Новелла строится так, чтобы развязка, – то, из-за чего ведется рассказ, – обозначала и конец всего рассказа (подобно драме или комедии)» [Там же: 70]. Законченная структура новеллы придает ей особый статус, более близкий поэзии, в ней присутствует внутренний ритм, она «действует на интеллект» как загадка, как остроумная мысль, между тем как роман действует «на чувства моральные». Мы не знаем, как Шпет развил бы эту специфическую тему, но интересно посмотреть на следы этих соображений в работах его учеников.

О новелле как особом предмете исследования писали в 1920-е годы и формалисты, и гахновцы. Перечислим главные работы в хронологическом порядке: «Композиция новеллы у Мопассана» М. Петровского и «Строение рассказа и романа» В. Шкловского (1921), «Опыт анализа новеллистической композиции» А. Реформатского (1922), «Новелла тайн» В. Шкловского (1923); в 1925 году Петровский публикует работу «Морфология пушкинского „Выстрела“» и пишет статью «Повесть» для «Словаря литературных терминов»; в том же году появляются статья Б. Эйхенбаума «О. Генри и теория новеллы»[294] и «Теория прозы» В. Шкловского, объединяющая более ранние работы; в 1927 году появляется статья Петровского «Морфология новеллы» в первом сборнике «Ars poetica». Единственный из указанных авторов, кто сообщает, что его работа развивает предыдущую статью, – это Реформатский, ссылающийся на своего учителя Петровского. Важнейшие тексты в этом ряду – статьи Эйхенбаума об О. Генри и Петровского о морфологии новеллы.

К 1925 году Эйхенбаум уже написал несколько статей о прозе, в том числе свою основополагающую работу о Гоголе, манифест Опояза. Выбор произведений О. Генри был особенно подходящим для Эйхенбаума в связи с тем, что американский писатель, подобно Стерну, демонстрирует обнажение приема, пишет рассказы о самой литературе. Так Эйхенбаум комментирует в своей статье: «На таком непрерывном иронизировании и подчеркивании приемов построена вся новелла – точно Генри прошел сквозь „формальный метод“ в России и часто беседовал с Виктором Шкловским» [Эйхенбаум, 1927: 195]. В начале своего анализа Эйхенбаум восстанавливает исторический контекст рождения и распространения новеллы в литературе вообще и в американской в частности. Теоретические соображения о жанре новеллы возникают на основе конкретного и подробного анализа (close reading) произведений О. Генри. Первый теоретический вопрос – это определение маленького жанра «новеллы» по сравнению с романом. Эйхенбаум резко различает данные две формы как «внутренно-враждебные»: роман – форма синкретическая, новелла – элементарная. Генетически первая «большая» форма отсылает к истории, а вторая, «малая», к сказке и анекдоту. Точнее, согласно Эйхенбауму, новелла является «основной, элементарной и натуральной формой художественной прозы» [Эйхенбаум, 1927: 181]. Новелла строится на основе противоречия, контраста и опирается на два главных принципа: маленький размер и «сюжетное ударение к концу». Данная форма, пишет Эйхенбаум, «тяготеет именно к максимальной неожиданности финала, концентрирующей вокруг себя все предыдущее» [Там же: 171]. Эта конструкция значительно отличает новеллу от романа. Композиция новеллы имеет кривое движение и состоит из завязки, кульминации и развязки. По Эйхенбауму, если новелла – загадка, то роман – это «нечто вроде шарады или ребуса».

Питер Стейнер анализирует «Морфологию новеллы» Петровского вместе с «Морфологией волшебной сказки» Проппа как примеры метапоэтики, пользующейся метафорой «организма» [Steiner, 1984: 69]. Стейнер относит работу Петровского, определяемого как «трансформационный морфолог», к традиции немецкой морфологии, в особенности к теории Гёте. На наш взгляд, уместным будет прочесть «Морфологию новеллы» Петровского в ее отношении к главным философским положениям Шпета и в связи с его деятельностью в ГАХН. Сошлемся здесь на удачное высказывание Кандиды Гидини о том, что Шпет дает некий imprinting на исследование своих учеников; мы бы добавили – плодотворный imprinting, даже когда они впоследствии идут собственными оригинальными путями [Гидини, 1999: 164].

У Петровского, как отметил Стейнер, нет никаких исторических или внелитературных данных, а лишь определение главного инварианта для указания правил трансформации возможных индивидуальных вариантов: от структуры к частям. На поверхностном уровне соображения Петровского не так сильно отличаются от рассуждений Эйхенбаума, но их контексты совершенно различны. Петровский ставит в эпиграфе своей статьи изречение Гёте: «Gestaltenlehre ist Verwandlungslehre» («Учение о форме есть учение о превращении»), сразу указывая на особенное понимание формы как динамическое понятие, как алгоритм и отношение. Он тоже исходит из разницы между новеллой и романом[295]: «роман и новелла, взятые как понятия <курсив мой. – М. В.>, суть два типа организации повествования. Отношение между ними есть отношение экстенсивного к интенсивному» [Петровский, 1927: 70]. Новелла имеет одно органическое ядро, один центр, вокруг которого строится ее композиция. Петровский цитирует Эдгара По и утверждает, что роман рассчитан на длительное чтение, новелла – на непрерывность и единство эффекта: «обозримость постулирует специфическую структурность новеллы, вследствие чего архитектоника в ней существеннейший момент ее организации» [Там же: 71]. Анализ понятия новеллы проводится по образцу структуры слова:

…если сама структура в словесном искусстве не мыслится нами в отрыве от смысла (ибо слово есть носитель смысла), то, следовательно, общая структура и общий смысл в новелле должны взаимно обусловливать друг друга [Там же].

Замкнутая структура новеллы состоит из сюжета и формы его изложения. Петровский утверждает, что материал для сюжета – это всегда жизнь, но, в отличие от Шкловского, это жизнь «преобразованная»: «сюжет это образ жизни». Упомянем известное высказывание Шпета: «Образ не на полотне – только „образ“, метафора; поэтические образы – фигуры, тропы, внутренние формы» [Шпет, 2007: 183]. Петровский продолжает: «структура сюжета есть структура сюжетного смысла, замкнутость сюжета есть замкнутость жизни, уже преобразованной в сюжет, в жизни, получившей сюжетный смысл» [Петровский, 1927: 72]. Вместо введенных формалистами «фабулы» и «сюжета» он употребляет понятия «диспозиция» и «композиция[296]: первая – это последовательность движения сюжета, вторая – последовательность изложения. Петровский, как все гахновцы, черпает свою литературоведческую (и философскую) терминологию в немецком языке (как Vorgeschichte[297] – «сюжетный пролог» и Nachgeschichte – «сюжетный эпилог»). Статья Петровского, таким образом, состоит из двух частей: первая – теоретическая, в которой устанавливаются отличительные черты архитектоники новеллы вообще[298], и вторая – прикладная, в которой автор применяет и испытывает свои предположения практически в отдельных случаях. Материалом для конкретного анализа новеллы у Петровского является не один автор, а классические новеллы Боккаччо, Мопассана и Чехова. Статья производит впечатление скрытого ответа на учение формального метода, как можно вывести из заключения:

Основные компоненты этой новеллистической структуры исчислимы, но все разнообразие их комбинаций и художественных функций неисчерпаемо как сама жизнь. Вот почему, говоря о строении новеллы и о единстве ее, как художественного жанра, мы не говорим ни о какой внешней, затвердевшей, мертвой норме писания или рассказывания новелл [Там же: 100].

В итоге можно в качестве показательного примера разных направлений исследования гахновцев и формалистов сопоставить метафорическое определение новеллы у Эйхенбаума и у Петровского:

Эйхенбаум: «Как метательный снаряд, брошенный с аэроплана, она должна стремительно лететь книзу, чтобы со всей силой ударить своим острием в нужную точку» [Эйхенбаум, 1925: 171].

Петровский: «Внимание должно быть захвачено и напряжено, как тетива натянутого лука. Но должна быть рука, которая натягивает тетиву, и должна быть цель, в которую попадает стрела. Только тогда акт напряжения получает свой смысл и оправдание. Рука – рассказчик» [Петровский, 1927: 74].

Обе метафоры хорошо показывают, как оппозиция «внешней формы» и «внутренней формы» приводит к разным подходам и концепциям: художественное произведение для гахновца Петровского – это предмет, летящий по воздуху, но сознательное творение со своими правилами, смыслом и оправданием.

Библиография

Акимова М. В. Ярхо и Шпет // Язык. Стих. Поэзия. Памяти М. Л. Гаспарова. М., 2006. С. 91–102.

Ars poetica: Сборник статей / Под ред. М. А. Петровского. М., 1927. Вып. I.

Аrs poetica: Сборник статей / Под ред. М. А. Петровского и Б. И. Ярхо. М., 1928. Вып. II: Стих и проза.

Вендитти М. К сравнению научных методологий Б. И. Ярхо и Г. Г. Шпета // Philologica. 2012. T. 9. № 21/23. С. 357–367.

Гидини К. Проблема личности между феноменологией и историей: влияние Густава Шпета на работы Григория Винокура двадцатых годов // Творческое наследие Г. Г. Шпета и философия XX века. Томск, 1999. С. 163–174.

Кертис Дж. Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература. СПб., 2004.

Коган П. С. О задачах Академии и ее журнала // Искусство. 1923. № 1. С. 5–12.

Кондратьев А. И. Российская Академия Художественных Наук // Искусство. 1923. № 1. С. 407–449.

Петровский М. Повесть // Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2 т. М.; Л., 1925. Т. 2. С. 596–603.

Петровский М. Морфология пушкинского «Выстрела» // Проблемы поэтики: Сборник статей / Под ред. В. Я. Брюсова. М.; Л. 1925. С. 171–204.

Петровский М. Морфология новеллы // Ars poetica. М., 1927. Вып. I. С. 69–100.

Плотников Н. Густав Шпет Татьяны Щедриной: реконструкция или фальсификация? // НЛО. 2011. № 109. С. 371–379.

Полилова В. Полемика вокруг сборников «Художественная форма» и «Ars poetica»: Б. И. Ярхо и Опояз // Studia Slavica X: Сборник научных трудов молодых филологов. Таллин, 2011. С. 153–170.

Реформатский А. Опыт анализа новеллистической композиции. М., 1922.

Светликова И. Ю. Истоки русского формализма: Традиция психологизма и формальная школа. М., 2005.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Художественная форма: Сборник статей / Под ред. А. Г. Циреса. М., 1927.

Шкловский В. Б. О теории прозы. 2-е изд. М., 1929.

Шпет Г. Г. Внутренняя форма слова: Этюды и вариации на темы Гумбольта. М., 1927.

Шпет Г. Г. Искусство как вид знания: Избранные труды по философии культуры. М., 2007.

Эйхенбаум Б. О. Генри и теория новеллы // Эйхенбаум Б. М. Литература: Теория. Критика. Полемика. Л., 1927. С. 166–209.

Depretto C. Le formalisme en Russie. Paris, 2009.

Hansen-Löve A., Obermayr B., Witte G. (hrsg.). Form und Wirkung: Phänomenologische und empirische Kunstwissenschaft in der Sovietunion der 1920er Jahre. Padeborn-München, 2013.

Plotnikov N. (hrsg.). Kunst als Sprache – Sprachen der Kunst. Russische Ästhetik und Kunsttheorie der 1920er Jahre in der europäischen Diskussion. [Hamburg], 2014. (Zeitschrift für Ästhetik und Allgemeine Kunstwissenschaft; Sonderheft 12.)

Steiner P. Russian Formalism: A Metapoetics. Ithaca, N. Y., 1984.

Теория прозы в 1920-е годы: Л. В. Пумпянский и «формалисты»

Джузеппина Ларокка

Внимание к судьбе «формального метода» было постоянным у всех представителей «Невельской школы философии» (М. Бахтин, Л. Пумпянский, М. Каган)[299]. Не только статья «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» (1924) и книга «Формальный метод в литературоведении» (1928) были критическим ответом на труды Эйхенбаума, Тынянова и Шкловского. Многие работы Пумпянского также содержат непосредственную или косвенную полемику с методом Эйхенбаума и Тынянова[300] и стремятся к преодолению «формального метода» в теории прозы. В данном сообщении мы остановимся на этом втором пункте. Следует, однако, упомянуть, что Пумпянский собирался опубликовать работу «Против формального метода изучения литературы», анонсированную среди изданий, готовящихся к печати, в книге «Достоевский и античность», вышедшей в свет в 1922 году. Эта работа не была напечатана, а рукопись ее не сохранилась [Николаев, 2000: 697–705].

Мы будем рассматривать подход Пумпянского в сравнении с принципами изучения прозы у Эйхенбаума и у других важнейших представителей «формализма» – Томашевского, Тынянова и Шкловского. Мы ограничимся определениями, которые считаем ключевыми для понимания как концепции Пумпянского, так и взглядов упомянутых исследователей. Речь пойдет о шести дефинициях: «смех», «эпос», «автор» и «герой», «поступок» и «роман».

В Невельской школе философии вопрос о стратификации жанров был одной из наиболее обсуждаемых проблем – сначала в Невеле и Витебске в конце 1910-х, затем в Ленинграде в первой половине 1920-х годов. В эти годы Пумпянский уделял пристальное внимание жанровой структуре новеллы, повести и романа. В середине 1920-х и затем уже в 1930-е годы он возвращался к более детальному рассмотрению этого вопроса, когда написал в Ленинграде статьи о Марселе Прусте и Тургеневе, а также неопубликованную книгу «Литература Современного Запада и Америки» [Пумпянский, 1940; 1998; 2000(а); Архив Л. В. Пумпянского][301]. К сожалению, его проект теории прозы остался незавершенным. Тем не менее в его творчестве можно выделить некоторые литературные категории, позволяющие восстановить его концепцию прозы и гипотезы о ее происхождении и эволюции, что позволяет сравнить их с положениями упомянутых ученых, которые в те же годы стремились разработать новые научные средства для понимания «литературного факта».

Теория Пумпянского о происхождении прозы тесно связана со значением бинарной оппозиции «трагическое – комическое» и восходит, как автор упоминает в незавершенной книге «Гоголь» (1922–1925), к «Поэтике» Аристотеля, занимавшей, как известно, важное место в концепциях таких близких Пумпянскому исследователей, как Вячеслав Иванов и Михаил Бахтин. В «Поэтике» греческий философ отличает поэзию осуждения от поэзии похвалы, ср. [Пумпянский, 2000(б): 257][302]: к первой поэзии, говорит Аристотель, относится «комическое», ко второй – «серьезное». В статье «Опыт построения релятивистической действительности по „Ревизору“», написанной в 1919 году, и в книге «Гоголь» Пумпянский подчеркивает двойственный характер «смеха», то есть его эстетическую и историко-литературную природу:

Смеющаяся натура есть двойственная реально-эстетическая натура: когда рождается такой человек, как бы заново люди возвращены тому первоначальному состоянию, из которого рождается единичный смех; смех снова становится общим делом, каким и должен быть по историческому своему происхождению; все общество объединяется им, становится единой процессией (подобно тому как трагический поэт дает обществу единство, близкое к экстатическому типу); вдруг оплотняется реальность, вдруг возвращен смысл и внеисторическому, приватному состоянию и является возможность коллективно пережить эту приватность [Пумпянский, 2000(б): 259 (разрядка источника передана курсивом)].

Эстетическую функцию «смеха» Пумпянский рассматривает на уровне истории литературных жанров. Он недаром выделяет общую линию от Аристофана к Рабле, Мольеру, Фонвизину и Гоголю [Там же: 257; Пумпянский, 2000(в): 98], то есть линию того, что он называет «комической культурой» [Пумпянский, 2000(б): 264]. Благодаря историческому анализу Пумпянский определяет «смех» как реакцию на парадокс, не соблюдаемый господствующей системой: «Смех? Но смех разрушает одну систему релятивистической действительности, не мешая возникнуть бесчисленному множеству других…» [Пумпянский, 2000(г): 588]. С обнажением этого парадокса человек осознает ограничения консолидированной системы и хочет их преодолеть через новый творческий акт: «всякий смех есть шутка: шутка предполагает признание сплошной несерьезности на основании одной цели manquée; жизненная détente становится нравственной, и шутка всегда… нравственно опустошает» и дальше «(будучи исторического происхождения <курсив наш. – Дж. Л.>), смех есть реакция на… открытие новой реальности, которая без него осталась бы недосягаема для сознания» [Пумпянский, 2000(б): 259, 263]. Эстетическая функция смеха заключается, таким образом, в осознании конца одной системы и начала другой, новой. На историко-литературном уровне появление смеха свидетельствует о начале эпохи «реализма». В русской литературе открытие «реальности» начинается с сентиментальной новеллы Карамзина и с введением фигуры «героя» (речь прежде всего идет об Эрасте в «Бедной Лизе»), который у Пушкина осложняется мотивом «самозванства» и достигает своего пика в комических характерах Гоголя, а затем превращается в сатирические образы Салтыкова-Щедрина и присутствует у Достоевского в лице «самозванца» Смердякова. В этом процессе центральную и неоспоримую роль играет поэтика Гоголя как это и было отмечено, хотя и с другой целью, Эйхенбаумом в 1918 году. Как никакой другой из русских авторов, Гоголь, по мнению Пумпянского, осветил противоречия и парадоксы русской социальной реальности; его творчество «заключается в двойственном характере смеха, его эстетическом и реальном значении» [Пумпянский, 2000(б): 261]. Хлестаков, продолжает Пумпянский, – самозванец par excellence, обнаруживающий действительную социальную природу русской культуры [Пумпянский, 2000(г): 93].

В рамках «формального метода» нужно, конечно, сравнить определение «смеха» у Пумпянского и Эйхенбаума, несмотря на то что дефиниции комического можно найти и у Тынянова в формулировках «пародии» и «гротеска» (хотя он занимался не столько комическим, сколько пародированием как таковым), и у Томашевского и у Шкловского, см. [Тынянов, 1977(в): 210; Томашевский, 1928: 158; Шкловский, 1925: 139; Ханзен-Лёве, 2001: 195]. «Смех» у Эйхенбаума связан с идей комического, как она была сформулирована в первой фазе формализма [Ханзен-Лёве, 2001: 154]. «Смех» обнаруживается сквозь приемы мимики, игры слов и звуков и проявляется, когда «несовпадение между торжественно-серьезной интонацией самой по себе и смысловым содержанием использовано опять как гротескный прием» [Эйхенбаум, 1986(а): 52–54, 60]. Иными словами, «смех» нарушает повествовательные правила и условности, но одновременно освещает трагический характер определенного явления (в случае Гоголя употребление потешных имен Пупопуз, Акакий Акакиевич, Собакевич, Яичница, Башмачкин и т. д. выделяет неуклюжесть или общественную/моральную подлость этих персонажей)[303]. Как и Эйхенбаум, так и Пумпянский использует литературную практику Гоголя для того, чтобы определить значение понятия «смеха». Но в отличие от Эйхенбаума, Пумпянский описывает гоголевский смех так, чтобы выразить двойную натуру данной категории – эстетическую и историко-литературную. И при этом он характеризует его не только как композиционный прием, а как историческое явление широкой литературной системы. «Смех» представляет собою эстетический ответ на социальный кризис, который Гоголь преодолевает через создание фигуры самозванца.

Вторая категория – эпос. По этому поводу мы найдем образцовые наблюдения, включенные в книгу «Гоголь». Здесь ученый исследует повесть «Тарас Бульба», определяя ее как неудачную попытку восстановить эпический жанр, c которым Пумпянский ассоциирует эпитет «исторический»:

В ряде явлений 1831–1834 гг. видно… крайнее расширение сферы смеха на все сопредельные области: идиллия, пугающая фантастика, исторический эпос, исторические занятия (теоретические) и с ним связанный пафос теоретической прозы [Пумпянский, 2000(б): 291].

Гоголь хотел написать повесть гомеровским языком и обновить античный жанр эпопеи, но сама его принадлежность «комическому реализму» новой эпохи этому препятствовала. В «Тарасе Бульбе», продолжает Пумпянский, отсутствуют основные элементы исторического эпоса, то есть то, что он называет «воззванием к Музе», и миф, на основе которых сочинялись «Илиада» и «Одиссея»: «Эпос, родившийся из широты смеха, есть не-единое явление» [Там же: 290]. Этот феномен превращает гоголевское повествование в «семейную хронику», сходную с «рыцарским эпосом»:

Рыцарский эпос виден в самой схеме: отец приводит сыновей, сам вспоминает старое, наставляет – он хранитель уставов рыцарства, наказует сына-предателя, мстит за сына и т. д. [Там же: 295, 296].

«Тарас Бульба» тогда – эвокативное произведение «как вся теоретически-историческая работа Гоголя» [Там же: 290, 291, 295].

Эти наблюдения заставляют вспомнить, хотя и с учетом некоторых различий, концепцию Эйхенбаума, который о так называемом «героическом эпосе» писал два раза. Анализируя «Историю государства российского», в статье «Карамзин» (1916) Эйхенбаум называет ее «героическим эпосом» [Эйхенбаум, 1986(б): 19], выделяя в ней пересечение описания отечественной истории с повествованием, носящим характер эпопеи, ср. [Там же]. Второй раз Эйхенбаум использует ту же категорию в поздней работе о Толстом – «Очередные проблемы изучения Л. Толстого» (1946), когда говорит о сходстве «Илиады» и «Войны и мира» на уровне повествования, ср. [Эйхенбаум, 1969(б): 192, 194]. Именно в данном труде литературовед склоняется к тому, что для понимания жанровой структуры «Истории» Карамзина и «Войны и мира» нужно обратиться к героической поэме. В его толковании персонажи двух произведений не только являются историческими и/или художественными, но равным образом изображены как гомеровские герои, то есть воители, возвышающиеся благодаря их мужеству и подвигам. Таким образом, определение жанра «героический эпос» обусловлено, употребляя формулировку Шкловского, «композиционным построением вещи», то есть «стилем» [Шкловский, 1928: 220], а именно стилем эпопеи, с помощью которого обрисован каждый персонаж. Ясно, что эстетический подход Эйхенбаума и, следовательно, и его дефиниция жанра, не исключают историко-эмпирического плана, сосредоточенного на стилистическом анализе, несмотря на то что в течение 1930-х годов он был вынужден обратиться к историко-общественным вопросам, см. [Тоддес, 2002: 566, 567]. Подобно Эйхенбауму, Пумпянский так же сравнивает «Тараса Бульбу» с гомеровской эпопеей, но при этом на уровне жанра отрицает какую-либо связь с ней. Нужно напомнить о том, что Пумпянский в «Истории античной культуры» (1924) с сочувствием излагает раздел книги Лукача «Теория романа» об «эпичности» Толстого, где говорится, что его литературный мир отличает не эпическая действительность, а только «элемент эпического формотворчества», см. [Николаев, 2000: 736]. В отличие от Эйхенбаума, Пумпянский рассматривает эпос как специфический самостоятельный жанр, связанный с Античностью. В этом случае дефиниция античного эпоса привлекается для того, чтобы понять, чем различаются русская классическая литература и модернистская проза и каковы перспективы их развития.

Следующие категории, проанализированные нами, – «автор» и «герой». Понятия «автора» и «героя» у Пумпянского очень близки их трактовке у М. Бахтина. По суждению Пумпянского, «автор» – это субстанциальное единство, устанавливающееся благодаря диалогу с героем. В истории русской литературы он возникает с Пушкиным (до Пушкина присутствовало только отношение поэта к Музам). Причем в некоторых произведениях, как, например, в «Отцах и детях», «автор» демонстрирует свое бессилие перед героем[304]. Сходные высказывания об авторе и герое найдутся в «Авторе и герое в эстетической деятельности» (1924), предположительное начало которого сохранилось в записи Пумпянского, и во второй главе «Проблем поэтики Достоевского» Бахтина (1963), где за героем признаются самосознание и самостоятельность, ср. [Бахтин, 2002: 57; 2003(a): 219, 220].

Рассмотрение понятий «автора» и «героя» у Пумпянского далеко отстоит от их толкования у Томашевского, который четко описывает эти категории в своей «Теории литературы». «Герой», по Томашевскому, – совокупность психологических черт, он представляется ipso facto «воплощением» повествовательных мотивов [Томашевский, 1928: 152]. За этими высказываниями стоит идея «фабулы», благодаря которой только и существует «герой»:

Герой вовсе не является необходимой принадлежностью «фабулы». Фабула как система мотивов может и вовсе обойтись без героя и его характеристики. ‹…› Типичными статистическими мотивами являются описания природы, местности, обстановки, персонажей, их характеров и т. д. Типичной формой динамических мотивов являются поступки героев, их действия [Там же: 139, 154].

У Пумпянского, наоборот, «герой» – независимая категория в повествовании, которая вступает в диалогические отношения с «голосом» автора. С этим утверждением русский ученый вводит поэтическое измерение, не основанное на материале, а установленное на отношениях между двумя лицами, между изображающим и изображенным мирами. Это означает, что, несмотря на материал и на структуру фабулы, «герой» имеет право на существование как неразрывная часть того мира, который творит автор. В этом акте «творчества» с его этическим горизонтом и состоит разница между подходами Пумпянского и Томашевского. Это означает, что цель Пумпянского – посредством описания отношений между «автором» и «героем» построить историческую поэтику, понять, как изображающий и изображенный миры развиваются на протяжении веков от трагедии до современного романа. Тогда как Томашевский, хотя и выделяет проницательно формальные элементы как рассказа, так и романа, останавливается на структурном приеме, экстраполирует литературный факт – и это была действительно его первичная цель – из исторической перспективы, предвосхищая при этом в некоторых пунктах своей трактовки будущие теории о роли читателя[305].

Таким же образом «автор» Пумпянского отличается и от тыняновского понятия «авторское лицо», то есть «лицо рассказчика» [Тынянов, 1929: 196; 1969(а): 137]. В очерке «Пушкин» (1928) и «Характеристике творчества Пушкина» (1929) Тынянов определяет автора с учетом того социального слоя, к которому он принадлежит: говоря о рассказчике «Путешествия в Арзрум», он утверждает, что

авторское лицо, от имени которого ведутся записки, – никак не «поэт», а русский дворянин, путешествующий по архаическому праву «вольности дворянской» и вовсе не собирающийся «воспевать» чьи бы то ни было подвиги [Тынянов, 1969(б): 203].

Более того, анализ стиля пушкинской прозы и поэм показывает, по мнению Тынянова, что «образ автора» принимает разнообразные формы: если в «Путешествии в Арзрум» он является социальным типом, то в «Руслане и Людмиле» становится то эпическим рассказчиком, то ироническим болтуном, а в «Братьях разбойниках», «Кавказском пленнике» и «Бахчисарайском фонтане» его амплуа превращается в историческое и легендарное. Все эти перемены, по его мнению, зависят от структуры материала. Когда речь идет о «Руслане и Людмиле», Тынянов пишет:

П<ушкин> остается в пределах conte – по отношению к теме (волшебная народная сказка) и по вытекающей из темы сложной фабуле (ср. сложность фабулы в «Бахариане» и др.), но гибкость и переменность материала, а вместе и способа его подачи, (авторское лицо) выводит его на новую дорогу. ‹…› Элементы «высокого и низкого» штилей взамен нормативного однообразия «среднего штиля» были использованы П<ушкиным> для различной окраски материалов, а «низкий» словарь – для новой трактовки «народности» [Тынянов, 1929: 196].

Сосредоточенность Тынянова на материале, теме и фабуле заставляет его наблюдать прежде всего эволюцию композиционных стилей и возвращает, как Пумпянский заметил в «Поэзии Ф. И. Тютчева» (1928), к «бесплодной и однообразной теории соотношения высокого и низкого языка» [Пумпянский, 2000(е): 252]. Виноградов объясняет, что Тынянова «интересуют две проблемы: 1) движение образа героя от условного амплуа к воплощению типа и характера и 2) композиционный строй стихового произведения, в особенности структура «образа автора» и соотношение «фабулы» и материала – этнографического, бытового, исторического и т. п.» [Виноградов, 1969: 18][306]. Иными словами, по Тынянову, материал устанавливает литературный жанр, а его стилистические модификации (исторические, этнографические, бытовые) обусловливаются его организацией. В случае Пумпянского, как мы видели, рассмотрение этих проблем исходит из других предпосылок. Развитие стилей и иерархия литературных жанров, в которых собственно формируются «автор» и «герой», представляют собою для Пумпянского две отдельные исследовательские линии, пересекающиеся только в плане исторической поэтики. То, что соединяет развитие стилей и эволюцию жанров, – это литературная история от трагедии до современного романа и, следовательно, историческое развитие стилистики и топики от Античности до современности. Так что, «автор» и «герой» как категории, появившиеся в истории литературы, с точки зрения Пумпянского, не могут восприниматься лишь обусловленными фабулой, представляющей собой «нагромождение мотивов», и доминирующим элементом, как это утверждает Томашевский[307], и не могут восприниматься обусловленными материалом и иерархией стилей (высокий, средний и низкий) как у Тынянова, ибо приоритетная задача в данном случае – понять их в единстве эстетической и этической системы и в перспективе исторической поэтики. С категориями «автора» и «героя» тесно связана идея «поступка». В статье «Романы Тургенева и роман „Накануне“» (1929) и в очерке «Сентиментализм», написанном для академической «Истории русской литературы» и опубликованном в 1947 году[308], Пумпянский использует выражения «квалифицированный поступок», «поступок» и «государственный суд», чтобы охарактеризовать и новеллу Карамзина «Бедная Лиза», и роман Достоевского (определенный как «роман поступка»), противопоставленный роману Тургенева (определенному как «героический роман»):

В основу новеллы Карамзин положил известную уже нам проблему: естественному равенству людей в любви противостоит их неравенство в обществе. Проблема эта разрешается не тирадами, не монологами героев, а их поступками, в которых раскрывается их нравственная личность, и их судьбой [Пумпянский, 1947: 440].

В «Преступлении и наказании» Достоевского… совершается суд, но над чем? над поступком (и над теорией, обусловившей поступок), а над лицом уже в зависимости от предварительной оценки его поступка. Суд романа совершается не над Раскольниковым, а прежде всего над пролитием крови. ‹…› Преобладание поступка над лицом так очевидно, что весь роман назван не именем лица, а именем поступка. ‹…› Под квалифицированностью поступка мы имеем здесь в виду, напр., приближение его к тому, что становится преступлением и в юридическом смысле слова. Громадная роль убийства, государственного суда, государственного наказания (все это не играет никакой роли в романах Тургенева) у Достоевского – бросается в глаза, а тяготение романа к такого рода сюжетам всегда прямо пропорционально их приближению к полюсу «романа поступка». Между тем в романах Тургенева поступок героя сам по себе никогда не относится к категории квалифицированных, зато он обличает какое-либо квалифицированное состояние лица [Пумпянский, 2000(а): 382, 383].

Понятие «поступка» в статье 1929 года тесно связано с идей «суда», которую Пумпянский прояснил в работах 1919 и 1922 годов. Концепция «поступка» ощутимо близка сходным идеям Бахтина в трактате «К философии поступка», написанном между 1918 и 1924 годами. В работе Бахтина «поступок» – всегда «ответственный» [Бахтин, 2003(б): 8, 12, 21], ибо выражает единственную жизнь человека в мире [Там же: 51]. Именно поэтому «поступок» имеет «конкретное долженствование» [Там же]. При таком понимании ясно, что «поступок» Пумпянского не имеет ничего общего с понятием «поступка» у Томашевского, который его использует как один из приемов для раскрытия сути героя:

Часто встречается косвенная характеристика <героя>: характер вырисовывается из поступков и поведения героя. Иногда эти поступки в начале повествования даются не в фабульной связи, а исключительно с целью характеристики, и поэтому эти не связанные с фабулой поступки являются как бы частью экспозиции [Томашевский, 1928: 153].

В этом смысле рассмотрение категории «поступка» у Томашевского, как и в случае категории «героя», полностью соответствует пониманию формальной композиции определенного жанра. У Пумпянского, как и у Бахтина, «поступок», напротив, всегда является эстетической категорией, позволяющей понять специфичность «героя» и жанровые характеристики новеллы, рассказа и романа. При этом, как мы видели, она обсуждается не на спекулятивном уровне, а имеет свою конкретную эволюцию в истории литературы.

Интерес к роману возник у Пумпянского в конце 1910-х годов в Невеле, когда вместе с Бахтиным и Каганом он вел частые и оживленные дискуссии на эту тему. В книге «Достоевский и античность» (1922) проблема жанра романа углубляется и предстает в полном виде в статьях о Марселе Прусте (1926), о Тургеневе (1929–1930), в книге «Литература Современного Запада и Америки» (1930) и в статье «Основная ошибка романа „Зависть“» (1931) [Пумпянский, 2000(ж)]. «Роман» XIX века в интерпретации Пумпянского принимает разные формы: это прежде всего – «героический роман» и «роман общества».

Типология «героического романа» определяется такими понятиями, как «роман искомого героя», «роман поисков героя», «роман лица», «роман социальной продуктивности» и «роман общественной деятельности», см. [Пумпянский, 2000(а): 381–383]. Речь идет о романе, где центральную роль играет герой, ищущий себя и неспособный воплотить свои замыслы. Данный герой – «непродуктивный» (или «на неточном разговорном языке» – «лишний») [Там же: 384]; именно его образ порождает дефиницию – «роман социальной продуктивности» [Там же]. Еще важнее функция этого романа, которая, по мнению Пумпянского, присуща произведениям Пушкина («Евгений Онегин», особенно 8-я глава), Лермонтова («Герой нашего времени»), Герцена («Кто виноват?»), Гончарова («Обломов» и «Обрыв») и Тургенева («Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне» и «Отцы и дети») [Там же: 464]. Как показывают полемика и споры вокруг «Отцов и детей», данный тип романа выполнял важнейшую социальную функцию, позволяя обществу осознать характер современного русского человека. Именно эта социальная функция характеризует русский роман в панораме мировой литературной прозы [Там же: 385].

Согласно Пумпянскому, «героический роман» завершает свое развитие на следующем этапе, в фазе так называемого «романа общества» [Архив Л. В. Пумпянского]. Речь идет о романе, где в центре внимания находится не герой и поиск его идентичности, а общество и его идеология. Первый шаг к этому типу романа – «Дым» Тургенева, где обнаруживается «упадок централизующей функции героя» в пользу изображения политической идеологии и политической теории, как антидворянской, так и направленной против интеллигенции, см. [Пумпянский, 2000(а): 465, 467–470]. Пумпянский подчеркивает, что в образе Потугина роман начинает тяготеть к тому, что называется «цивилизацией», то есть к «буржуазному западному строю» [Там же: 476]. В «Дыме» Тургенева изображение любви приближается к ее трактовке в других повестях писателя, где женский персонаж оказывается покинутым. Все эти особенности позволяют Пумпянскому говорить о переходе «к чисто беллетристическому жанру символико-тенденциозного романа» [Там же: 479, 481].

Есть еще один элемент, который стоит подчеркнуть при реконструкции концепции прозы Пумпянского. В своем анализе романа он делает большой шаг вперед по сравнению с методами Виктора Шкловского, больше всех занимавшегося прозой среди коллег-формалистов. Для изучения европейского модернизма и современного русского романа Пумпянский использует тот же понятийный аппарат, что и для русской прозы XIX века, неизменно подчеркивая связь между предыдущей традицией и текущей. В рамках мировой литературы примером «роман общества» для него служат «Красная лилия» Анатоля Франса, а также романы Фридриха Шпильгагена и Генри Джеймса [Архив Л. В. Пумпянского]. Следовательно, можно сделать вывод, что цель Пумпянского заключалась в выявлении общей динамики развития мирового романа как системы, и затем – в определении его места в литературной истории. Если в «Связи приемов сюжетосложения с общими приемами стиля», «Строении рассказа и романа» и в «Как сделан Дон Кихот» Шкловский исходит из предположения, что роман (как сказка и новелла) – это комбинация мотивов и сцепление новелл [Шкловский, 1929(а): 83, 84; 1929(б): 101, 103, 110, 111; 1983: 32, 62][309], то Пумпянский реализует принципы исторической поэтики и строит сквозную типологию романа. О типах Шкловский пишет немного: так, интерпретация «авантюрного романа», см. [Шкловский, 1929(а): 68, 69] ограничивается лишь некоторыми эпизодами «Приключений Тома Сойера». Шкловский описывает их, но не уточняет литературную предысторию романа Марка Твена, не определяет его роль в развитии и стратификации жанра, а также в укреплении литературного канона. Шкловский менее интересовался собственно эволюцией жанров, стремясь показать тесное соотношение мотива и сюжетосложения со стилем автора. Это была другая перспектива, хотя и Пумпянский, со своей стороны, считал анализ стиля и топики задачей первостепенной важности.

С 1919 года и в течение всей его жизни Пумпянскому было важно определить систему жанров в свете развития исторической стилистики. Во всех его трудах наблюдается сочетание и сосуществование нескольких подходов к теории прозы разного происхождения. Сопоставление некоторых элементов из системы Пумпянского с формулировками Эйхенбаума, Шкловского, Томашевского и Тынянова помогает нам понять его теоретические предпочтения. Он не останавливается ни на композиционных механизмах, ни на анализе отдельных литературных эпизодов как таковых, а старается понять эти явления как часть историко-литературного процесса.

Библиография

Архив Л. В. Пумпянского.

Бахтин М. М. Герой и позиция автора по отношению к герою в творчестве Достоевского // Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М., 2002. Т. 6. С. 56–88.

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М., 2003(a). Т. 1. С. 69–263.

Бахтин М. М. <К философии поступка> // Там же. М., 2003(б). Т. 1. С. 7–68.

Виноградов В. В. Введение // Виноградов В. В. Этюды о стиле Гоголя. Л., 1926. С. 7–20.

Виноградов В. В. О трудах Ю. Н. Тынянова по истории русской литературы первой половины XIX века // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 5–22.

Махлин В. Л. Невельская школа // Русская философия: Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 359–365.

Махлин В. Л. «Систематическое понятие» (заметки к истории Невельской школы философии) // Невельский сборник. СПб., 1996. Вып. 1. С. 75–88.

Николаев Н. И. Невельская школа философии (М. Бахтин, М. Каган, Л. Пумпянский в 1918–1925 гг.): По материалам архива Л. Пумпянского // М. М. Бахтин и философская культура XX века: Проблемы бахтинологии. СПб., 1991. Вып. 1. Ч. 2. С. 31–43.

Николаев Н. И. М. М. Бахтин в Невеле летом 1919 г. // Невельский сборник: Статьи и воспоминания. СПб., 1996. Вып. 1. С. 96–101.

Николаев Н. И. Комментарии // Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М., 2000.

Николаев Н. И. М. М. Бахтин, Невельская школа философии и культурная история 1920-х годов // Бахтинский сборник. М., 2004. Вып. 5. С. 210–280.

Николаев Н. И. Л. В. Пумпянский о стиле Карамзина // Litterarum fructus: Сборник статей к 60-летию С. И. Николаева. СПб., 2012. С. 289–295.

Пумпянский Л. В. Тургенев и Запад // И. С. Тургенев. Материалы и исследования. Орел, 1940. С. 90–107.

Пумпянский Л. В. Сентиментализм // История русской литературы. М.; Л., 1947. Т. IV. С. 430–445.

Пумпянский Л. В. Лекции и выступления М. М. Бахтина 1924–1925 гг. в записях Л. В. Пумпянского / Вступ. заметка, подгот. текста и примеч. Н. И. Николаева // М. М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 221–252.

Пумпянский Л. В. О Марселе Прусте // Произведенное и названное: Философские чтения, посвященные М. К. Мамардашвили. 1995 год. М., 1998. С. 11–22.

Пумпянский Л. В. Статьи о Тургеневе [1929–1930] // Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М., 2000(a). С. 381–505.

Пумпянский Л. В. Гоголь // Там же. М., 2000(б). С. 257–342.

Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма // Там же. М., 2000(в). С. 30–157.

Пумпянский Л. В. Опыт построения релятивистической действительности по «Ревизору» // Там же. М., 2000(г). С. 576–589.

Пумпянский Л. В. Достоевский и античность // Там же. М., 2000(д). С. 506–529.

Пумпянский Л. В. Поэзия Ф. И. Тютчева // Там же. М., 2000(е). С. 220–256.

Пумпянский Л. В. Основная ошибка романа «Зависть» // Там же. М., 2000(ж). С. 551–557.

Тоддес Е. А. Б. М. Эйхенбаум в 30–50-е годы (К истории советского литературоведения и советской интеллигенции) // Тыняновский сборник. Девятые Тыняновские чтения. М., 2002. С. 563–691.

Томашевский Б. Теория литературы. Поэтика. 4-е изд. М.; Л., 1928.

Тынянов Ю. Н. Характеристика творчества Пушкина // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7-е изд. М., 1929. Т. 34. Стб. 188–215.

Тынянов Ю. Н. Пушкин // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969(a). С. 122–165.

Тынянов Ю. Н. О «Путешествии в Арзрум» // Там же. М., 1969(б). С. 192–208.

Тынянов Ю. Н. Тютчев и Гейне // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977(a). С. 29–37.

Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве // Там же. М., 1977(б). С. 38–51.

Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Там же. М., 1977(в). С. 198–226.

Шкловский В. Пародийный роман «Тристам Шенди» Стерна // Шкловский В. О теории прозы. М.; Л., 1925. С. 139–161.

Шкловский В. Матерьял и стиль в романе «Война и мир». М., 1928.

Шкловский В. Строение рассказа и романа // Шкловский В. О теории прозы. [2-е изд.] М.; Л., 1929(a). С. 68–90.

Шкловский В. Как сделан Дон Кихот // Там же. М.; Л., 1929(б). С. 91–124.

Шкловский В. Б. Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля // Шкловский В. Б. О теории прозы. М., 1983. [3-е изд.] С. 26–62.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм. Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Эйхенбаум Б. М. Мелодика русского лирического стиха // Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л., 1969(a). С. 395–408.

Эйхенбаум Б. М. Из статьи «Очередные проблемы изучения Л. Толстого» // Эйхенбаум Б. М. О прозе. Л., 1969(б). С. 185–200.

Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя // Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии. Л., 1986(a). С. 45–63.

Эйхенбаум Б. М. Карамзин // Эйхенбаум Б. М. О прозе. О поэзии. Л., 1986(б). С. 18–28.

Bergson H. Le Rire. Essai sur la signification du comique. Paris, 1969.

Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge, Mass., 1984.

О поэтике ресурсов в «Смерти Вазир-Мухтара»

Эрик Мартин

Совсем не так велика пропасть между методами науки и искусства. Только то, что в науке имеет самодовлеющую ценность, то оказывается в искусстве резервуаром его энергии.

Тынянов Ю. О Хлебникове

Провозглашение всевозможных переворотов в гуманитарных науках стало настоящей страстью во второй половине XX века, но задолго до превращения переворота в рутинное явление формалисты произвели своего рода «экологический переворот» в литературоведении, разработав теорию (возобновляемых) ресурсов литературы. С одной стороны, таким ресурсом могут оказаться внелитературные факты, которые с течением времени становятся литературными (например, такие жанры, как мемуары и дневники), с другой стороны, сама литература может стать материалом новых литературных явлений, например в процессе пародизации отживших литературных форм. Вразрез с призывом раннего авангарда засорять реки отбросами с «парохода современности», Тынянов пишет в «Литературной эволюции» не об исчезновении литературных элементов, а лишь о смещении их функций. Развитие литературы представляется тем самым как постоянный круговорот – своего рода переработка (recycling) – периферийных литературных форм, которые передвигаются в центр литературы и наоборот. Каждый элемент, подвергнутый деформации со стороны актуальной доминанты, может в свою очередь потенциально стать доминирующим на следующем этапе литературной эволюции. Именно из-за этого постоянного движения можно ввести понятие «ресурсов», так как каждое литературное произведение воспринимается не как законченный материал, а как материал для дальнейшей обработки.

Откуда же, однако, берется необходимая энергия для поддержки процесса литературной эволюции? Одним из ответов может стать предположение, что сам процесс деформации (остранения, пародизации и т. д.) является своим собственным энергетическим ресурсом. Теория пародии выдвигает разрушение традиции на первый план литературной эволюции как борьбы, но одновременно Тынянов подчеркивает ее обновляющий эффект: «всякая литературная преемственность есть прежде всего борьба, разрушение старого целого и новая стройка старых элементов» [Тынянов, 1977: 199]. О том, что «искусство в основе иронично и разрушительно», писал уже Шкловский в «Сентиментальном путешествии», прибавляя при этом, что «оно оживляет мир» [Шкловский, 2002: 226]. Деформация как процессуальность и медиализация материала выступает у Шкловского источником эстетического ощущения, как известно, уже в статье «Искусство как прием»:

И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание, приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающей трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоценен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно [Шкловский, 1990: 63].

При этом понятие ресурсов как средств восприятия и как сигналов о необходимости их дальнейшей обработки (деформации) закодировано в фундаментальном понятии «прием», которое подразумевает некий метод действия, но и, очевидным образом, восходит к слову «принимать»[310].

С другой стороны, прослеживается постоянный интерес формалистов к «внесистемным элементам», несмотря на утверждение, что «строго говоря, вне соотнесенности литературных явлений и не бывает их рассмотрения» [Тынянов, 1977: 276]. В особенности у Тынянова обнаруживается устойчивая страсть к «младшим жанрам», а также к побочным или одиозным фигурам литературы, таким как Кюхельбекер, Сенковский, Булгарин и т. д. Кажется, что они приобретают в литературном и теоретическом творчестве Тынянова самоценность не только потому, что их произведения остаются своего рода литературным сырьем, которое не «съедается» в процессе автоматизации, но и потому, что такого рода авторы могут служить некой архимедовой точкой для переоценки истории литературы (так, в принципе, и сделаны такие работы, как «Архаисты и Пушкин»). В этом случае энергия для процесса эволюции исходит не из процессуальности деформации, а из самих внесистемных элементов.

Кажется, достаточно ясно, что такая дилемма проходит немного мимо сути дела, так как обе леммы (часть и целое, элемент и система, прием и содержание и т. д.) являются в формализме «снятыми» в самом чистом гегелевском смысле, ср. [Парамонов, 1996]. Однако поставленный выше вопрос об энергетических ресурсах, на мой взгляд, уместен, поскольку обращает внимание на концептуализацию материальности в формализме; именно она, за счет медиализации, нередко упускается из вида. Примером такой своеобразной материальности может служить «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова. Для наглядности этого тезиса стоит подвергнуть некоторой переоценке (исключительный) акцент на остранении/деформации в поэтике формалистов.

* * *

В статье «История как искусство членораздельности» Илья Калинин выдвигает деформацию как основополагающую концепцию понимания истории в творчестве формалистов. Деформация является конструктивным принципом искусства, литературного текста и истории литературы. Телесный опыт фрагментации и деформации оказывается моделью для построения теоретических концепций и опытов, вписанных в историческую и автобиографическую прозу, делая ее не только метафикциональной, но и метатеоретической. Более того, фрагментарность является неким антропологическим основанием, так как она «оказывается имманентной человеческому опыту и даже… данной этому опыту реальностью» [Калинин, 2005].

В «Смерти Вазир-Мухтара» деформация и фрагментация тела (буквальное растерзание на части тела Грибоедова) связана с литературной традицией, которая пытается снова реинтегрировать эти части. При этом Тынянов отвергает «прямую» возможность такого проекта и иронизирует над пушкинским мифом о Грибоедове, где смерть оказывается не просто необходимой и неизбежной, но и почти ритуальной: «смерть его была мгновенна и прекрасна» [Тынянов, 1985: 417]. Калинин пишет, что этот ироничный эффект остраняет «условность любого ретроспективного взгляда, наделяющего автора или его творение „законным местом“ в истории литературы» [Калинин, 2005]. Но пародия Тынянова направлена и против его собственной теории пародии, поскольку она якобы способна воссоздать новое «органическое единство» [Тынянов, 1977: 538] на месте разрушенного старого, то есть Тынянов дезавуирует ее претензии на органичность. И это потому, как указывает Калинин, «что там, где должен был находиться некий органический исток (Ursprung), мы находим случайную механическую конструкцию» [Калинин, 2005]. В этом смысле можно сопоставить «Смерть Вазир-Мухтара» с концепцией аллегории Вальтера Беньямина, так как «истинный способ аллегоризации – это переход от тела к его фрагменту, от органического к вещи» [Там же].

С этой очередной трактовкой «бруталистического» модерна, можно, конечно, согласиться, особенно учтя трагические судьбы самих формалистов. Однако сам текст рассказа не до конца поддается этой интерпретации.

Хотя деформация, безусловно, определяет поэтику текста, трудно признать ее доминантой «Смерти Вазир-Мухтара». Во первых, сама деформация дана как (устарелый) прием. Например, сцена в бане начинается классическим приемом остранения:

Ему ломали руки, ноги, колотили его по спине. Рот, лицо были в пене. Татарин бил его и мучил сосредоточенно, со старательным выражением лица, оскалив белые зубы, словно хотел из него сделать новую и редкостную вещь [Тынянов, 1985: 158].

На самом же деле Грибоедова не избивают, а моют. Банщик оправдывает эту операцию следующим образом:

Когда я мою русских, – отвечал Али, – я их очень сильно ворочаю и много бью. Своих я совсем не так сильно бью и больше мою. Русские моются не для чистоты, а чтобы рассказать потом о нашей бане, им интересно, хозяин приказал их очень много бить [Там же: 158–159].

Таким образом, приемы банщика и повествователя заданы как эквивалентные, причем рутинизированный прием первого бросает сомнительный свет на инновативность (и даже адекватность) остранения как литературной репрезентации. К тому же сделать «редкостную вещь» из Грибоедова таким способом не удалось, так как

бани тифлисские, бебутовские, превращают человека в азиатца, отбивают у него всякие сколько-нибудь холодные мысли, лишают возраста и вселяют ленивую, как мыльная пена, любовь к себе – и ни теплое, ни холодное, как края бассейна, равнодушие ко всем [Там же: 158].

Кажется, что обнаженный прием остранения[311] – как фрагментирующее описание тела, так и соответствующее действие банщика – ведет к наихудшей автоматизации («равнодушие ко всем»), а именно к чисто телесному, вегетативному восприятию действительности и самого себя. Интересно, однако, что сам Грибоедов не до конца понимает смысл произведенной над ним махинации:

Грибоедов понимал, что это о нем говорят, он плохо знал татарский язык, и ему показалось, что татарин говорит о нем с уважением [Там же: 159].

Если описание смерти Грибоедова, точнее растерзание его тела на куски, повторяет описание бани, то вряд ли можно исходить из того, что способ остранения и фрагментации показан как адекватное описание исторического опыта.

Прием фрагментации не ограничивается описанием фрагментации тела. В ночь перед резней в посольстве сознание Грибоедова как бы раздваивается и начинает «разговаривать со своей совестью, как с человеком» [Там же: 366], причем фигурация совести в свою очередь, очевидно, состоит из множества отдельных голосов, отмеченных в тексте знаками прямой речи. Эта «совесть» предлагает Грибоедову разные возможности избежать ожидаемой катастрофической развязки его миссии в Тегеране. Однако он избегает этого искушения и преодолевает раздвоение своего «я»: Грибоедов сохраняет цельность своих взглядов и подтверждает себя как автономного деятеля истории: «Я честно исполнял трактат» [Там же: 368].

Конечно, прием описания главного героя перед смертью наедине с alter egо – изжитое романтическое клише (ср. хотя бы «Аммалат-Бека» Марлинского), так что здесь нельзя исключить иронизации со стороны Тынянова. Но как бы то ни было, эта сцена сведения счетов с жизнью[312], так же как и сцена в бане, префигурирует смерть Вазир-Мухтара, которая, кстати, отсутствует в романе[313]. При этом Тынянов активно работает над мифом честного и героического Грибоедова, миф, который он будет позже сам высмеивать в ритуализированном описании Пушкина.

Такие взаимоисключающие трактовки существуют и при описании фрагментов тела Грибоедова. С одной стороны, имя становится формой, которая «собирает» куски безымянного материала:

Дело не в человеке, а дело в имени. ‹…› Не все ли равно кто будет лежать здесь и кто там? Там должно лежать его имя, и ты возьми здесь то, что более всего подходит к этому имени. Этот однорукий… лучше всего сохранился, и его меньше всех били. Цвета его волос разобрать нельзя. Возьми его и прибавь руку с перстнем, и тогда у тебя получится Грибоед. Однорукого взяли, руку приложили. Получился Грибоед[314] [Там же: 414].

С другой стороны, имя главного героя подвергается изменениям: «[Он] опять превратился в Грибоедова, в Александра Сергеевича, в Александра»[315]. При этом становится непонятно, что же именно гарантирует идентичность «Вазир-Мухтара», посмертное существование которого Тынянов так многократно подчеркивает: «Вазир-Мухтар продолжал существовать», «Вазир-Мухтар существовал» и т. д.

Такие противоречивые версии воспроизводят своеобразную неразбериху в тыняновской прозе, которую Аркадий Блюмбаум удачно назвал «конструкцией мнимости»[316]. В центре этой конструкции находится, однако, исторический и неоспоримый факт смерти Грибоедова. Он и оказывается резервуаром энергии текста. Взаимоисключающие потоки описания как бы сверхкомпенсируют неописанную сцену убийства, и «разъярившаяся» семантика текста дает равноправные версии возможного. Деформация при этом допустима, но не обязательна: в некоторых версиях она преобладает (растерзание мертвого тела), а в некоторых отсутствует (разговор с совестью).

В некотором смысле «Смерть Вазир-Мухтара» рассказывает не столько о том, что уже произошло, но и о том, что могло бы произойти, о несбывшихся вариантах истории: декабристском восстании, плане Грибоедова и т. д. В этом смысле исторические факты – неисчерпаемый и поливалентный ресурс смысла, из которого можно сделать множество альтернативных историй. Одной из них и является «Смерть Вазир-Мухтара», которая не дает ни биографии, ни биографической разгадки. В этом ключе можно понять фразу «Еще ничего не решено», с которой начинается первая глава романа. Вообще-то все решено. Восстание подавлено, комедия кончена, договор с Персией подписан, смерть Грибоедова известна читателю. Но оценки и переоценки этих фактов принципиально незавершенны: факт трансцендирует любое описание.

* * *

Этим я не хочу вменить Тынянову какую-то метафизическую позицию вроде «наивного реализма», где учитываются только «твердые факты». Скорее, хотелось бы обратить внимание на определенную культурную практику советского общества 1920-х годов. В своем эссе «Москва» Вальтер Беньямин определил ее как «страсть к ремонту», которая реализуется в перманентной перегруппировке, перемещении и перестановке элементов внутри системы. Беньямин пишет:

В этой доминирующей страсти заключается столько же наивного стремления к хорошему, как и безграничного любопытства и отчаянной удали. Вряд ли что еще сильнее определяет Россию сегодня. Страна день и ночь находится в состоянии мобилизации [Беньямин, 2012: 224].

(Тотальная) мобилизация вообще характерна для тоталитарных обществ, где труд приобретает самоценность и самоцельность. Но можно выделить разные типизации труда: фигуру инженера, который проектирует планы будущего и подчиняет этому плану настоящее; фигуру рабочего, который в «героическом реализме» Эрнста Юнгера (и не только там) подвергает себя постоянной опасности, но также и фигуру bricoleur’а, который довольствуется перегруппировкой наличного материала. Именно к последнему типажу применимо понятие ремонта. Ремонт не проективен, но он и не героичен. Более всего он направлен на «вечное настоящее культуры» [Калинин, 2005]. При этом «ремонт» релятивирует господство формы над материалом ((от)ремонтированная вещь может (контрастивно) подчеркивать материальность замещенной части), а также предполагаемый ход истории, заменяя его понятием временности (provisorium)[317].

Этот факт отражается в соцреалистическом производственном романе, где наряду со строительством, нацеленным в будущее, возникают явления, которые можно охарактеризовать как «институционализация промежуточных форм». Она выражается, например, в господстве временных решений в быту, которые быстро перерастают в обычай, не теряя своего неопределенного статуса. Так, например, жена Чумалова в романе Федора Гладкова «Цемент» остается с мужем, не обновляя с ним супружеских отношений. На протяжении первой части «Педагогической поэмы» оседлые колонисты Макаренко ведут партизанский образ жизни, то есть скрытую войну с мирными жителями близлежащей деревни[318]. Интерес проявляется к строительным материалам сомнительной прочности, из которого изготавливаются опять-таки временные конструкции, как деревянный «фартук» для машины в романе Катаева «Время вперед!» или деревянный кран в «Дне втором» Эренбурга[319].

Это строительство, а вернее перестройка без цели, и есть апофеоз ресурсов как «материала ради материала». В этой особенности можно также увидеть некий переходный этап от деструктивного раннего авангарда к представлению, что творчески поливалентным может быть и сам материал. Деструкция перестает быть самоцельной.

Библиография

Беньямин В. Москва // Беньямин В. Московский дневник. М., 2012. С. 212–250.

Блюмбаум A. Конструкция мнимости: К поэтике «Восковой персоны» Ю. Тынянова. СПб., 2002.

Калинин И. История как искусство членораздельности. Исторический опыт и металитературная практика русских формалистов // НЛО. 2005. № 71. С. 103–131.

Парамонов Б. Формализм: метод или мировоззрение? // НЛО. 1996. № 14. С. 35–52.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тынянов Ю. Н. Смерть Вазир-Мухтара // Тынянов Ю. Сочинения: В 2 т. Л., 1985. Т. 2.

Фурманов Д. Чапаев. Красный десант. Мятеж. Л., 1967.

Шкловский В. Эйзенштейн. М., 1976.

Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990. С. 58–72.

Шкловский В. Сентиментальное путешествие // Шкловский В. «Еще ничего не кончилось…». М., 2002. С. 15–266.

Paperno I. How Nabokov’s Gift is Made // Stanford Slavic Studies. 1992. Vol. 4. № 2. P. 295–322.

Камень продолжает падать

О жанровой динамике Виктора Шкловского по возвращении из эмиграции

Ян Левченко

Меня поразила в этом variété полная несвязанность программы…

Виктор Шкловский

Литературно обработанное в романе «ZOO. Письма не о любви» возвращение Виктора Шкловского из Германии в Россию совпало с периодом сравнительно массовой ре-эмиграции, происходившей под влиянием «сменовеховства». «Эмиграция была сложным персональным материалом для Шкловского – но как теоретик литературы он также принял ее как вызов своей способности придумывать обстановку, равно как и описывать ее» [Avins, 1983: 92]. Имплицитный сценарий сделки предписывал прощенному грешнику с особым усердием демонстрировать лояльность – например, создавать нечто в духе «Эмигрантов» Алексея Толстого. Но Шкловский по-своему разрешил проблему, выпустив «Конец похода» (1925) – последний «побег» «Сентиментального путешествия». Он и раньше был склонен к публикации отрывков, которые затем прихотливо амальгамировали в итоговом корпусе романа (таковы, например, «В пустоте» и «Эпилог»)[320].

Экстракты, заметно менявшие свою прагматику в зависимости от меняющегося текстового окружения, выходили в последовательности, обратной их распределению в итоговом корпусе романа. Последний был в буквальном смысле экстрагирован из уже вышедшей берлинской книжки. Не следует смешивать заинтересованность Шкловского в деньгах, которой объяснялась быстрая публикация «Сентиментального путешествия» в издательстве Зиновия Гржебина[321], с теми целями, которые преследовались публикацией разрозненных кусков воспоминаний в Петрограде 1922 года и тем более выходом «Конца похода» в московской библиотеке журнала «Огонек».

Сначала несколько слов об «Эпилоге». В корпусе романа он играет роль «текста в тексте» с обрамлением, несколько раз перебиваясь более поздними вставками. При этом редактура вставленного «Эпилога» либо маркирует изменение времени повествования («Нет, не увижу никогда я Ага-Петроса, так и умру на Невском против Казанского собора. Так писал я в Петербурге; теперь место предполагаемой смерти изменено: я умру в летучем гробу унтергрунда» [Шкловский, 2002: 240]), либо изменяет его локализацию. Так, например, в итоговом тексте Шкловский вводит в текст «Эпилога» рассуждение о «Серапионах» и заостряет внимание читателя на произвольности этой процедуры: «Вот я впустил в свою книжку „Серапионов“. Жил с ними в одном доме. И я думаю, что Главное политическое управление не рассердится на них за то, что я пил с ними чай» [Там же: 258]. Книга «Эпилог» вставляется в позднейший текст романа с дополнениями, которые не ассимилируются, но, напротив, выпячивают свою связь с другими хронотопами.

Маленькая книжка «Конец похода» воспроизводит рассказ о путешествии в Персию, лишь слегка переставляя акценты и с необходимостью опуская уместные в берлинском издании и совершенно излишние для библиотеки «Огонька» подробности своего участия в инициативах временного правительства. Но в целом выход такого текста в 1925 году в многотиражном приложении к ведущему советскому журналу не мог не быть демонстративной акцией. Путевые записки раскаявшегося врага, привлекающие экзотическими подробностями, являлись в том числе тестом на идеологическую пригодность. Ведь именно в персидской части «Сентиментального путешествия» констатируется поражение демократических сил в борьбе с большевиками. Политически грамотный, хотя и вряд ли желанный для автора поступок был, как можно предположить, компенсирован одной внешне малозаметной деталью.

Наряду с прочими структурными элементами, Шкловский уделял повышенное внимание роли зачина и финала произведения. Об этом говорит и перформативная концовка «Сентиментального путешествия» («…я кончаю эту книгу» [Там же: 266]), и колебания двойного (вне– и внутритекстового) разоблачения автора в финальном письме «Zoo»[322]. Фрагмент «Конец похода», лишенный начала и конца, при отдельном издании с необходимостью «обрастает» этими элементами, обретает законченную структуру. Первое предложение в «Конце похода» антиципирует критику «старорежимной» и/или буржуазной интеллигенции: «Шло демократическое совещание» [Шкловский, 1925: 3][323], а заканчивается в высшей степени знаменательно: «От судьбы не уйдешь, я приехал в Петербург. Я кончаю писать. Сегодня 19 августа 1919 года. Вчера на Кронштадтском рейде англичане потопили крейсер „Память Азова“. Еще ничего не кончилось» [Там же: 62; Шкловский, 2002: 141]. Чтобы раскрыть смысл этой «самообнажающейся» концовки, нужно отделить последнее предложение и соотнести его с зачином. То, что получится в результате этой, возможно, произвольной лакуны, оборачивается откровенным вызовом: «Шло демократическое совещание; еще ничего не кончилось». Этот вызов обращен в том числе и к заглавию («конец похода», которым в действительности ничего не кончилось)[324]. Вполне типичная для Шкловского игра слов оборачивается отказом сложить оружие: вернувшись в роли блудного сына, герой демонстрирует «прием показной капитуляции» [Sheldon, 1975], примененный в «Zoo» и не раз воспроизведенный затем во второй половине 1920-х годов.

Импрессионистический термин, предложенный уже почти полвека назад Ричардом Шелдоном, точно аттестует группу достаточно многочисленных текстов, среди которых американский исследователь анализирует в основном «Третью фабрику» (1926) и «Памятник научной ошибке» (1930). Политическая тактика Шкловского и на этот раз оказалась в числе его нарративных экспериментов, неизменно означая еще что-то помимо прямого значения и делая на этом «что-то» гораздо больший акцент. Конечно, это не снижает драматизма ситуации, в которой оказался Шкловский по возвращении из Берлина. Воссоединение с коллегами на факультете Словесных искусств ГИИИ, участие в недолгой жизни горьковского «Русского современника» (1924), попытки восстановления Опояза – все это было мало приемлемо в условиях постепенно устанавливающейся культурной монополии[325]. Агрессия ее представителей в отношении «буржуазного литературоведения» и конкретно Шкловского в это время стремительно прогрессирует, однако еще не везде достигла ритуально-карательного уровня. Вдобавок переезд Шкловского в Москву и его карьера в кино косвенно подтвердили раскол внутри движения и невозможность его реанимации. Вышедший в 1925 году том «О теории прозы», объединивший почти все важнейшие статьи Шкловского начиная с 1916 года, предварялся предисловием[326], чье первое предложение противоречило всему последующему тексту: «Совершенно ясно, что язык находится под влиянием социальных отношений» [Шкловский, 1929: 5]. Этот жест во многом вынужденного сближения с социологической поэтикой и усиления дисперсных тенденций в формализме можно также прочесть как «прием показной капитуляции», получивший сильнейшее выражение в «Третьей фабрике».

Ввиду широкого распространения идеологических и эстетических интерпретаций «Третьей фабрики»[327] я ограничусь рассмотрением ее связи с предыдущими работами Шкловского и выражением этой связи на уровне повествовательной структуры.

Изначально задуманная функция этого текста есть функция автобиографическая, более корректно – авторепродуцирующая. Здесь пародийные манипуляции с «чужими жанрами» отходят на второй план, уступая место реализации опоязовской концепции «литературной личности», а ирония свободы сменяется сарказмом необходимости. Вместо обнажения приема зачастую используется все более характерный для советского письма двуслойный параболический язык, изобилующий красноречивыми иносказаниями – «резиновый слоник», «лен на стлище», «нож, точимый о камень» и т. д. Говоря словами Шкловского, «произошло изменение хода луча восприятия» (цит. по: [Чудаков, 1990: 95]): литература не (с)только обнажает свою конструкцию, сколько силится замаскировать метафорой исповедь об изменениях в обществе и культуре. Если в «Zoo» личность автора была принципиально подвижной, демонстративно зависимой от структуры нарративной ситуации, то автор «Третьей фабрики» при сохраняющемся тавтологическом удвоении себя оказывается единственной закрепленной осью повествования – напротив, это мир вокруг распадается на фрагменты, обрывочность которых намного путанее хаоса, что творится на уровне фабулы «Сентиментального путешествия». Возможно, растерянные жалобы «Третьей фабрики» – это симптомы написания экзистенциальной истории формализма, к которой потом подступался Эйхенбаум во «Временнике». Экспансия метода закончилась, началось проживание современности, критика-«поденщина». «Третья фабрика» – это первый текст вернувшегося Шкловского, призванный подтвердить литературно-критическую самостоятельность, дееспособность автора и представленный как рефлексия о современности (см. в этой связи: [Чудакова, Тоддес, 1981: 178])[328].

Первые три абзаца книги являются вполне законченным эссе – ее метафорическим конспектом и отчетом о предпринятых усилиях. Начало цитируется часто:

Говорю голосом, охрипшим от молчания и фельетонов. Начну с куска, давно лежащего на столе.

Как в фильме приклеивают к началу или кусок засвеченного негатива, или отрезок другой ленты.

Я прикрепляю кусок теоретической работы. Так солдат при переправе поднимает свою винтовку [Шкловский, 2002: 337].

Для Шкловского фельетон (еще не ставший своей автоматизированной работой – отсюда голос, «охрипший» с непривычки) эквивалентен молчанию. Вместе с тем неспособность писать оказывается импульсом порождения текста. «Третья фабрика» создается в преодолении невозможности. Первое, что делает Шкловский, – перечисляет помехи, которые мешают осуществлению его отношений с литературой. Составляющие этого шума – фельетоны, кино, незавершенная теория.

Структура зачина, изоморфная структуре всей книги, заставляет обратить внимание на принцип трехчастного деления. Во-первых, он обнажается уже в заглавии, которое начинает книгу с конца, с последней «фабрики», «обрабатывающей» Шкловского в настоящем. Это не только 3-я фабрика Госкино, но и третья экзистенциальная фаза после университета и Опояза. Во-вторых, «третья фабрика» – это метафора насильственного изменения личности. В этом качестве она сопрягается с концепцией «третьего пути», подразумевающего добровольное самоизменение, погружение в материал[329]. Шкловский хочет нейтрализовать конфликт между службой и призванием, постоянно подчеркивая, выделяя его. В-третьих, на что впервые обратил внимание Ричард Шелдон, наибольшую метафорическую нагрузку получают три мотива, соответствующие трем этапам жизни и манифестирующие значения, прямо противоположные декларированному сближению с эпохой. Это – игрушечный слоник; работник, точащий нож об камень мостовой, и, конечно, лен, побиваемый на стлище. Каждый мотив по отдельности функционирует одновременно в двух контекстах – настоящего и прошлого, не только отражая грани конфликта личности с эпохой, но также и обозначая три основных жизненных цикла – университет, Опояз, кинофабрика. Поясняя эту сложную темпоральность, Шелдон отмечает, что для Шкловского важно представление о времени как о процессе, протекании и одновременно как об окружении, контексте [Sheldon, 1975: 94].

Итак, слоник – это метафора измененной формы голоса: во время учебы голос ломается и крепнет, а в момент написания «Третьей фабрики» неестественно меняется, уступая необходимости сменить жанр, совпадающей с «давлением времени». Вторая метафора заимствована из толстовского анекдота, суть которого заключается в том, что камень, о который точит свой нож работник, вторичен. Нож – инструмент, искусство, а камень – лишь то, что помогает ему быть искусством. Ранний Опояз с его бурной энергетикой – это нож, тогда как современность заставляет становиться камнем. И наконец, лен, побиваемый на стлище, – это и есть актуальное настоящее, фабрика, которая «обрабатывает сейчас» [Шкловский, 2002: 340]. Признание того, что «страх и угнетение нужны» [Там же: 369], создает эффект добровольно-принудительного отказа от своих принципов и добровольного принятия нового курса на массовый социальный мазохизм и новое самоотречение по образцу религиозной аскезы.

«Первая фабрика» делает особый акцент на штампах, определяющих воспоминания о «начале века» (время ученичества): появление электричества, гимназия, экзамены, любовь, университет. Возможно, это список в духе очерка «Розанов»:

Каждая эпоха имеет свой индекс, свой список запрещенных за устарелостью тем. Такой индекс накладывает, например, Толстой, запрещая писать про романтический Кавказ, про лунный свет [Шкловский, 1990: 122].

Когда-то разоблаченный Шкловским выход Розанова из литературы теперь актуален для рассказчика «Третьей фабрики», убеждающего читателя в том, что прежние игры закончились, что все описываемое происходит в реальности. Несвоевременный Розанов проступает узнаваемой цитацией в самом начале книги:

Последние дни осени. Они шумят засыхающими листьями на переулках Скатертном, Чашниковом, Хлебном (как будто выметают неприятные рукописи) [Там же: 339].

Тем не менее подозрительность искушенного читателя, которого воспитал сам Шкловский, исключает возможность освобождения от литературы. К началу «Второй фабрики», то есть фрагментов об Опоязе, пишущий якобы оказывается в таком состоянии, когда «мертвым сжатием сжаты стих и проза», не нужен прием (нож, которым точат), не нужна книга и движение вперед:

Нужны судьба, горе тяжелое, как красные кораллы [Там же: 349].

Уничтожение границы между жанрами требует трансгрессии приема – в частности, помещения в книгу настоящих (?) писем к друзьям. И далее, уже в последней части, конденсирующей смысл книги (на что указывает тавтологическое совпадение заголовков), торжествует мнимая инфляция приема:

Стерн, которого я оживил, путает меня. Не только делаю писателей, но и сам сделался им [Там же: 373][330].

Реагируя целой книгой на только что вышедшую книгу своего наставника, Теодор Гриц подчеркивал, что одним из наиболее частотных тропов в тексте является «прием опосредованного сопоставления», когда одно слово фразы становится зерном для развития совершенно нового тематического ряда [Гриц, 1927: 26–27]. Так появляется метафора, первоначально вводимая как синоним «льна на стлище» – это «овощной суп» как результат обработки. Размышления вокруг него формируют отдельную тему. Не только часть рождает новое целое, но и последнее изменяет прежнюю архитектонику частей, и овощной суп не просто умножает сравнение, но делает его герменевтическим. Отождествление с писателем мешает Шкловскому, ограничивает его аналитический горизонт, но предшествующие эксперименты «по эту сторону» прозы логично приводят к эффекту осознанного слияния с литературой в «Третьей фабрике». Здесь налицо как очередная версия конца романа, так и сжатая история этого конца в формах биографии.

Параллельно слиянию с литературой в формах самосознающего романа Шкловский пытался сохраниться как эссеист, автор сборников-мозаик, где начиная со знакового 1923 года он выкладывает свое видение современности. Кросс-жанровая динамика и принципиальное движение в «промежутке» были для Шкловского условием порождения текстов. Если пародийное воспроизведение романной структуры расшатывало, но в то же время и «совершенствовало» «грузные» классические жанры [Dohrn, 1987: 21–22], то издание статей под одной обложкой влекло за собой их последующее восприятие в качестве фрагментов некоего единого целого, по аналогии с «Опавшими листьями» как новой литературной формой. В 1921 году, через несколько месяцев после выхода «Розанова», Шкловский подготовил к печати сборник статей и фельетонов, печатавшихся им с 1919 года в газете «Жизнь Искусства». Поэтика такого рода изданий позднее будет описана в «Zoo»:

Самое живое в современном искусстве – это сборник статей и театр-variété, исходящий из интересности отдельных моментов, а не из момента соединения [Шкловский, 2002: 317].

Замысел Брата Беснующегося – а именно так именовался Шкловский в пору своего внештатного членства в кружке «Серапионов» – реализовался только в 1923 году. Константин Федин, в ту пору знакомый с творческой кухней коллеги и патрона, еще до публикации книги написал о формальном методе ироничный фельетон [Федин, 1985], где подверг сомнению способность литературы беспрестанно сознавать себя, а метода – вскрывать единство и намерение там, где его нет. Для «Серапионов» сборник остается сборником, тогда как для Шкловского он важен именно как творимое автором целое[331].

Действительно, сборник «Ход коня», увидевший свет в Берлине в 1923 году, отличается подчеркнутой симметричностью структуры. Его предваряют сразу два предисловия, в первом из которых дана точка зрения дистанцированного автора-редактора, а во втором – рассказчика-персонажа, строящего ступенчатую аллегорию по образцу назидательных новелл. К двум предисловиям примыкает Обрамление. Затем идет основной массив текста (с отмеченной Серединой книги), за которым стоит Завершение обрамления и два послесловия, постепенно «отделяющие» текст от рассказчика. Фельетоны, помещенные в книге, тщательно сгруппированы по разделам и даже по хронологии, плохо уживающейся с провозглашенным монтажным принципом. Особенностью обрамления является ярко выраженная обобщенность и публицистичность его начала, контрастно сочетающего картину разоренного революцией Петрограда с интенсивностью художественной жизни, отраженной в фельетонах, и не менее подчеркнутая субъективность, смысловая герметичность финала, где происходит раздвоение личности рассказчика, будто бы видящего себя во сне и не вполне уверенного в границе между сном и реальностью:

И кавычки вокруг фразы неверно поставил. Вокруг всего рассказа нужно поставить кавычки [Шкловский, 1923: 182].

И ниже:

Я выскочил из «оттуда» не весь. Может быть я остался там. ‹…› И это неправда, что я здесь [Там же: 185].

При этом чувство вины, сопровождающее эмигранта, появляется здесь в весьма ироничном контексте:

Стыдно так, как будто доктор меня осматривает и сижу я голый на гинекологическом кресле, а справа-то весь Дом Искусств, а слева весь Дом Литераторов. Волосы по всему телу дыбом стоят от стыда. ‹…› Разве можно так напутать, так обвиниться кругом, а потом убежать и проснуться? [Там же: 182].

Зыбкость границы между комическим и серьезным коррелирует с немотивированной, слабо управляемой, амбивалентной внетекстовой реальностью (ср. мотив «падающего камня» в «Сентиментальном путешествии»). Единственным гарантом порядка остается текст, придающий событиям логическую организованность. Отсюда, вероятно, и тщательно выстроенная композиция книги. Однако если в первом, написанном от лица «автора» предисловии говорится: В России все так противоречиво, что мы все стали остроумными не по своей воле и желанию» [Там же: 4], то в завершении обрамления «случайность слова» оказывается входящей в намерения повествователя: «я снимаю с себя ответственность за рассказ» [Там же: 185]. То, что для автора – объективное положение вещей, для повествователя – заранее предусмотренный прием. Автор и повествователь кивают друг на друга, реализуя эффект подвижности повествовательного субъекта и концепцию, стоящую в заглавии книги.

Все, что находится под обложкой «Хода коня», так или иначе закодировано в данной заголовочной метафоре, ставшей синонимом игривости Шкловского. С идеи условности искусства, крепнувшей в сознании русского модернизма со времен блоковского «Балаганчика», «конь» Шкловского совершает скачок к условности описания искусства. «Ход коня» – это и развертывание каждого фельетона, и смена точек зрения, которую претерпевает автор этих фельетонов в обрамляющих частях, и наконец, динамика всей композиции в целом, сообщающей книге симметричность шахматного поля. Но и это еще не все. Уже будучи в Берлине, Шкловский пишет последнее короткое послесловие, в котором окончательно обнажает механизм основной метафоры, деформируя ее структуру политическими коннотациями:

В 1917 году я хотел счастья для России, в 1918 году я хотел счастья для всего мира, лишнего не брал. Сейчас я хочу одного: самому вернуться в Россию.

Здесь конец хода коня.

Конь поворачивает голову и смеется

[Там же: 203 (разрядка источника передана курсивом)].

Точно так же как последнее письмо «Zoo», этот структурный довесок разводит автора и внутритекстового рассказчика. Но если «Zoo» лишает структуру романа его устаревшей гомогенности, то «Ход коня», напротив, претендует на статус крупного композиционного единства наподобие романа-фельетона, актуального для новой эпохи. В обоих случаях Шкловский стремится привести жанр к его противоположности, методично раскрывая перед читателем узловые моменты этого процесса и неизменно препятствуя однозначной интерпретации своего текстового двойника.

Отчетливая аллюзия рассмеявшегося коня на «Страшную месть» Гоголя обогащает референциальный контекст. Несомненно, голову поворачивает сам автор – Шкловский открыто отождествляет повествовательное «я» с гоголевским и/или шахматным конем. Это не только прощание, но и готовность к возвращению – в том числе, к настоящей литературе, то есть Гоголю, из которого, как из «Шинели», выходят объекты и методы формалистов. Позднее Гоголь промелькнет и в «Третьей фабрике». Рассуждая о своем проживании на верхнем этаже, Шкловский замечает: «редкая птица доберется до меня не запыхавшись» [Шкловский, 2002: 339]. В этой искаженной цитате из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» пародийно меняется направление движения: «до середины Днепра» – «до последнего этажа», «долетит» – «доберется», да еще комически пыхтя. Происходит удвоение цитатной функции – ведь уже у Гоголя этот пассаж отнюдь не передает денотативное значение[332]. Если Стерн был, наряду с Розановым, проводником Шкловского в лабиринте сюжетного построения, то стоящий у истоков сказа Гоголь ориентирует в мире иронии. В широком смысле ее механизм и позволяет Шкловскому добиться ложного тождества персонажа, повествователя и автора. Как ранее у Розанова, автономный, ничем не перебиваемый «солилоквий» перемешивает и путает повествовательные инстанции[333].

В 1928 году, когда уже было сказано, что «критика должна ориентироваться на себя как на литературу» [Тынянов, 1977: 149], а Эйхенбаум еще не выпустил «Временник», Шкловский публикует новый сборник статей. В сопоставлении с «Ходом коня» поэтика отрывка как выражена в «Гамбургском счете» на уровне синтагматической структуры, так и присутствует в свернутом виде уже в оглавлении, вернее в организации тематических разделов. По логике развития литературы, описательно и перформативно заданной еще в «Розанове», стирание границ между жанрами и дефицит условности, остро обозначенный в «Третьей фабрике», приводит в сферу наименьшего влияния жанровых условий, то есть в записную книжку писателя. Не желая отставать от обгоняющей его теории, Шкловский открывает книгу одноименным разделом, за которым по мере ослабления предпочтения следуют «Литература», «Кино», «Пробеги и пролеты». Такая структура означает, с одной стороны, подведение итогов по всем своим профессиям (писатель, критик, сценарист, репортер), предъявление себе «гамбургского счета», с другой – растворение литературы в журналистике. А оглавление «Гамбургского счета» является редуцированным обрамлением, более всего корреспондирующим с принципом журнальной рубрикации.

В свое время «Третья фабрика» подверглась разгромной критике именно за «этакие интимности», «розановщину» и «игру в неглижирование» [Бескин, 1927: 18]. «Записная книжка», выступающая в «Гамбургском счете» эквивалентом всей литературной деятельности Шкловского, словно отвечает на улюлюканье «напостовцев» своей подчеркнуто произвольной, неупорядоченной структурой, характерной для всей книги. «Заготовки», открыто отсылающие к розановскому типу бытового анекдота, объединяют фрагменты мыслей автора о современной литературе, о судьбе фельетона, о кино. Они помещены в книгу как ее экстракт (кстати, именно под таким заголовком Шкловский помещает свои возражения на книгу Валериана Переверзева, следующие через несколько страниц после статьи «В защиту социологического метода», что отсылает к иным коннотациям понятия: экстракт как извлечение, в данном случае – из собственного текста). «Заготовки» состоят из цепочек фраз-эпизодов, построенных на неожиданном разрешении исходной ситуации. Например:

Сравнивал «L’art poetique» московского издания с нашей «Поэтикой» 1919 г. До чего улучшилась бумага! [Шкловский, 1928: 16][334].

Или:

Видел карточку (кажется) Федина. Он сидит за столом между статуэтками Толстого и Гоголя. Сидит – привыкает [Там же: 107].

«Заготовки» обрамляют корпус законченных фельетонов внутри «Записной книжки», за исключением только двух первых заметок. На метауровне подобную структуру можно прочитать так: фельетон вырастает из случайной записи, ремесленной заготовки, чтобы затем снова сжаться, раздробиться на фрагменты, вернуться в исходное состояние потенциальности.

Современная литература поглощена поисками своего места в истории, и Шкловский во многом способствовал активизации этих поисков. Навряд ли можно и нужно решать вопрос, выдерживает ли он счет, который предъявил сам себе в «Рецензии на эту книгу», помещенную в «Гамбургский счет». Разговор о Толстом, составлявшем целые биографии путем особой организации материала, является необходимой преамбулой для следующего заявления:

Я не считаю себя виновным в том, что я пишу всегда от своего лица, тем более, что достаточно просмотреть все то, что я только что написал, чтобы убедиться, что говорю я от своего имени, но не про себя. Потом, тот Виктор Шкловский, о котором я пишу, вероятно, не совсем я, и если бы мы встретились и начали разговаривать, то между нами даже возможны недоразумения [Там же: 106][335].

После этого «становится особенно трудно истолковывать смятение, выраженное им <Шкловским. – Я. Л.> двумя годами ранее в „Третьей фабрике“: если реальный Шкловский не может быть там обнаружен, то его существование не более определенно и здесь, где он судит о своих более ранних изводах» [Shepherd, 1992: 135]. На это есть ответ:

Представление слитности литературного произведения у меня заменено ощущением ценности отдельного куска [Шкловский, 1928: 107].

Так, во всех рассмотренных выше текстах слитность пародируется, а фрагментарность получает дополнительную композиционную нагрузку. Но несмотря на неуязвимость и маневренность писательской позиции, Шкловский уже не в состоянии предложить новый, нестандартный вариант синтезирования художественного и теоретико-литературного дискурса.

Во всяком случае, следующая за «Рецензией…» программная статья, озаглавленная «Журнал как литературная форма», при всей внутренней логичности отличается, конечно, намеренной умозрительностью. Журнал, о котором размышляет Шкловский, должен быть сродни диккенсовскому «сверх-роману», который «не удался, от него вышли только куски, в том числе „Лавка древностей“» [Там же: 112]. Тем не менее, утверждает Шкловский, так называемые «монологические журналы» могли взять верх в западноевропейской традиции, но так и не взяли. Литературная современность также еще не ответила на запрос Шкловского (уже говорилось, что «Временник» Эйхенбаума был еще впереди). Если предположить, что умозрительность входила в намерение Шкловского, то можно заключить, что в своих вещах он прошел искусственно ускоренный цикл от сближения теории и критики с «младшими» жанрами до полного торжества последних над первыми. Сложность недолговечна: прием удержания в одном тексте двух дискурсивных установок, как и его обнажение, автоматизировался быстрее всего. Парадоксальным образом страх стагнации привел к тому, что текст окончательно лишился слепых пятен, составляющих его жанровый потенциал, открытость изменениям.

Таким образом, если «Ход коня» был призван очертить принцип реорганизации коллажа текстов и построение нового «пародического» единства, то «Гамбургский счет», открыто присуждающий первенство журналу, отказывает самому себе в праве быть арбитром, подводящим черту под имеющимися жанрами литературы. Единство текста, созданного всезнающим теоретиком, распадается, уступая место случайности. В свою очередь теоретик перестает притворяться писателем и начинает разграничивать в себе эти функции. В итоге «Гамбургский счет» выступил итоговой энциклопедией приемов, с помощью которых Шкловский хотел эксплицировать высшие уровни доступных ему нарративных моделей. Можно считать, что с выходом этой книги линия развития «коллажа как целого» исчерпывается. Опубликованные вскоре «Поденщина» и «Поиски оптимизма» используют опробованную стратегию «Гамбургского счета», при этом почти исключая из поля зрения повествователя проблемы литературоведческой рефлексии.

По замечанию Александра Чудакова, Шкловский «едва ли не первым среди формалистов… признал необходимость учета внеэстетических рядов» [Шкловский, 1990: 517]. Переоценку концепции Опояза, вылившуюся в его самоуничтожение, связывают с неудавшимся поворотом к социологизму, то есть к «внетекстовым» структурам, что было тогда воспринято либо как закономерная капитуляция перед более сильным противником[336], либо как поспешная мимикрия[337]. Однако, несмотря на все маневры 1930-х годов и необходимость говорить «не своим голосом», жанровая пролиферация привела Шкловского к «третьему пути», а именно – фактической смене профессии, возвращению к писательству в формах журналистики.

Библиография

[Бахрах А. В.] Кир. Кириллов. Шах конем. [Рец.:] В. Шкловский. Ход коня. Книга статей. Изд. Геликон. Берлин, 1923 // Дни. 1923. 4 февраля. № 81. С. 11.

Бескин О. Кустарная мастерская литературной реакции // На литературном посту. 1927. № 7. С. 18–20.

Галушкин А. Ю. Четыре письма Виктора Шкловского // Странник. 1991. Вып. 2. С. 75–80.

Гриц Т. О «Третьей фабрике». Творчество Виктора Шкловского. Баку, 1927.

Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 10–263.

Маяковский В. В. Выступления на диспуте «Леф или блеф?» 23 марта 1927 г. // Новое о Маяковском. Т. 1. М., 1958. С. 47–70. (Лит. наследство; Т. 65).

Медведев П. [Рец.]: В. Шкловский. О теории прозы. М.: Круг, 1925 // Звезда. 1926. № 1. С. 262–265.

Панченко О. Виктор Шкловский: Текст – Миф – Реальность. К проблеме литературной и языковой личности. Szczezin, 1997.

Тынянов Ю. Н. Журнал, критик, читатель и писатель // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 147–149.

Федин К. Мелок на шубе [1922] // Федин К. А. Собр. соч.: В 12 т. М., 1985. Т. 9. С. 292–294.

Флейшман Л. Б. В. Томашевский в полемике вокруг формального метода // Slavica Hierosolymitana. Jerusalem, 1978. Т. III. С. 384–388.

Чудаков А. П. Спрашиваю Шкловского… // Литературное обозрение. 1990. № 6. С. 93–103.

Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Прототипы одного романа // Альманах библиофила. М., 1981. Вып. X. С. 172–190.

Чудакова М. О. Поэтика Михаила Зощенко // Чудакова М. О. Избранные работы. М., 2001(а). Т. 1. С. 79–244.

Чудакова М. О. Социальная практика, филологическая рефлексия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова // Там же. М., 2001(б). Т. 1. С. 433–454.

Шкловский В. Ход коня. Берлин, 1923.

Шкловский В. Конец похода. М., 1925.

Шкловский В. Гамбургский счет. Л., 1928.

Шкловский В. О теории прозы. [Изд. 2-е.] М., 1929.

Шкловский В. В пустоте. [Репринт]. Letchworth, 1978.

Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Шкловский В. «Еще ничего не кончилось…» М., 2002.

Эрлих В. Русский формализм. История и теория. СПб., 1996.

Avins C. Border Crossings. The West and Russian Identity in Soviet Literature. 1917–1934. Berkeley, 1983.

Dohrn V. Die Literaturfabrik: Die frühe autobiographische Prosa V. B. Šklovskijs – ein Versuch zur Bewältigung der Krise der Avantgarde. München, 1987.

Shapovaloff L. The Russian State Institute of Art History: its contribution to literary scholarship and its liquidation // Transactions of the Association of Russian-American scholars in USA. 1972. Vol. VI. P. 115–159.

Sheldon R. Viktor Shklovsky and the Device of Ostensible Surrender // Slavic Review. 1975. Vol. 34. № 1. P. 86–108.

Shepherd D. Beyond Metafiction: Self-Consciousness in Soviet Literature. Oxford, 1992.

«Ракетка и глаз, заброшенный в пространство»:

визуальные коды русского формализма в новеллах Сигизмунда Кржижановского

Елена Трубецкова

Термины «остранение» и «новое зрение», тесно связанные с визуальным контекстом эпохи, отразили не только эксперименты и приемы близких к формализму писателей, но и общую тенденцию искусства начала XX века[338]. Увидеть мир взглядом, очищенным от привычного автоматизма восприятия, стало общей целью и одновременно предметом острых дискуссий представителей разных направлений модернизма и авангарда.

В этой связи представляется продуктивным анализ описанных формалистами приемов в текстах авторов, знавших, но не всегда разделявших позиции теоретиков школы. А. Ханзен-Лёве, О. Ронен, А. Долинин показали реализацию «формалистского мировоззрения» и экзистенциальной остраняющей перспективы в прозе В. В. Набокова[339]. Мы остановимся на другом примере подобного сближения, рассмотрев реализацию приема «остранения» и принципов «нового зрения» в прозе С. Д. Кржижановского. Он так же, как и Набоков, был современником формалистов, читал их работы, но далеко не во всем разделял формалистские теоретические позиции.

В «Философеме о театре» Кржижановский упоминает имена В. Шкловского и В. Жирмунского. При этом намеренно ставит их в один ряд с именем А. Потебни, игнорируя неоднозначное отношение к нему формалистов, см. [Шкловский, 1919]. «По определению Потебни, – писал Кржижановский, – …поэзия – это сгущенная мысль; точнее – сгущенная речь. Формальный метод поэтики (Шкловский, Жирмунский и др.) меняют <sic! – Е. Т.> в старом определении лишь слова: „Поэзия – затрудненная форма“» [Кржижановский, 2006, 4: 77]. Здесь Кржижановский цитирует «Искусство как прием», где «остранение» определяется как «прием затрудненной формы <курсив мой. – Е. Т.>, увеличивающий трудность и долготу восприятия… искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве неважно» [Шкловский, 1990: 63].

В записных тетрадях писателя осталась его скептическая запись: «Формалисты полагают, что вначале был открыт скрипичный футляр, а уж затем стали подумывать, чем его заполнить» [Кржижановский, 2010, 5: 330]. Но при ироническом отношении к отдельным положениям формалистских работ Кржижановскому, думается, были очень созвучны описанные теоретиками формальной школы принципы «остранения», сдвига, «нового зрения». Умение увидеть вещь с неожиданного ракурса, «исходя из случайных смещений», разрушающих автоматическое восприятие, присутствует в каждом художественном произведении писателя. Этот «водяной знак» настоящей литературы у Кржижановского вступает во взаимодействие с приемами визуальных искусств (фотографии и кинематографа), применяемых автором в художественных текстах.

Необходимо отметить связь концепции остранения и у формалистов, и у Кржижановского с визуальным контекстом эпохи. Я. Левченко, развивая тезис К. Майланд-Хансена, показал, что развитие формальной теории можно представить как смену сопоставления словесного искусства с различными типами визуальной репрезентации – статической (живописью) и динамической (кинематографом) [Левченко, 2012: 223]. Новые медиа интересовали Кржижановского, как и формалистов, прежде всего с точки зрения богатства ракурсов, открытия новых возможностей для «выведения вещи из автоматизма восприятия». Ю. Тынянов, пересмотрев свое первоначально негативное отношению к кинематографу, в статье «Об основах кино» писал: «Ракурс стилистически преображает видимый мир. Горизонтальная, чуть наклонная труба фабрики, переход по мосту, заснятый снизу, – ведь это такое же преображение вещи в искусстве кино, как целый ассортимент стилистических средств, делающих вещь новой в искусстве слова» [Тынянов, 1977: 330][340].

Подобно формалистам, Кржижановский сотрудничал с кинофабриками. Он написал сценарий для «Праздника святого Йоргена» (реж. Я. Протазанов, 1929), «Нового Гулливера» (реж. А. Птушко, 1933–1935). Был у него и рекламный опыт: в 1925 году он создал «сценарий для Моссельпрома: „Сказка о Мосе, Селе и сыне их Проме“» [Кржижановский, 1925].

В новеллах писателя можно видеть готовую раскадровку, использование приемов монтажа и «наплыва». В новелле «Проигранный игрок» фантастическое превращение героя во время шахматной партии в пешку вызывает преображение реальности:

По глазам его ударило каким-то совершенно новым и непонятным миром. ‹…›…линии паркетных полов раздлиннились. Не явью, а снящимися образами глядели обступившие со всех сторон мерцающие белыми и черными выступами, чудовищные обелископодобные сооружения, неизвестно кем, к чему и как расставленные по гигантскому черно-белому паркету потерявшего свои стены зала [Кржижановский, 2001, 1: 137][341].

В «Воспоминании о будущем» проведено сравнение памяти, «развертывающей свой длинный свиток», с разматываемой кинолентой: их можно «подвергнуть монтажу» <курсив автора. – Е. Т.>, «вырезать куски, убрать длинноты» [Кржижановский, 2001, 2: 361]. В «Собирателе щелей» писателем исследуется вопрос об инертности зрения, впоследствии положенный в основу 25-го кадра:

…человеку с обнаженным зрачком мнится, что фиксируемая им вещь непрерывно… как бы связана с зрачком не рвущимся ни на миг лучом. Однако… искровая вспышка электрической машины длится всего одну пятидесятитысячную секунды. Но удерживается в глазу в течение одной седьмой секунды. Растяните… и окажется: можно убрать солнце с орбиты на девяносто девять сотых дня и мы, живущие под солнцем, не заметим этого [Кржижановский, 2001, 1: 472].

Герой проводит опыты с киноаппаратом, удлиняя «паузу меж двумя мельками света». Его опыты напоминают изобретенный А. В. Фолькманом в 1859 году тахистоскоп, используемый в психологии для определения скорости и точности восприятия. Физиологическая особенность зрения осмысляется писателем философски, порождая «щелиную этику» героев:

Если нет единой нити времени, если бытие не непрерывно… то все эти книжные этики, построенные на принципе ответственности, связанности моего завтра с моим вчера, отпадают и замещаются одной, я бы сказал, щелиной этикой… за все оставленное позади щели я, преступивший щель, не отвечаю. Я здесь – поступок там. ‹…› Совершенное мной и я – в разных мирах; а из миров в миры – нет окон [Там же: 479].

Интересовался Кржижановский и новыми возможностями, которые дает фотография («Коллекция секунд», «Чужая тема»):

Наша жизнь кружит роями секунд, вся из мельков и бликов, и пока художник, разложив свои кисти, ищет по тюбикам с красками свою модель, модели уже нет: или ее сменили, или она изменилась сама [Там же: 560].

Только хороший фотограф может схватить жизнь на лету, поэтому писатель называет фотографов – «ловцы секунд». Кржижановский размышляет над спецификой фотографии, а его наблюдения над особенностью позы фотографов и над процессом их «охоты на натуру» предвосхищают классическую работу В. Флюссера [Флюссер, 2008: 37]. С фотографией литературу сближает необходимость найти «свой» объект и «схватить», «застигнуть» его в неповторимом ракурсе. Герой новеллы «Чужая тема» убежден, что красота – «лишь момент в развитии объекта, ее нельзя созерцать, а надо застигнуть, бить ее резцом влет, как птицу стрелой» [Кржижановский, 2001, 1: 371].

Рецепция фотографии у Кржижановского во многом созвучна поискам А. Родченко, который призывал «снимать обыкновенные, хорошо знакомые предметы с неожиданных точек зрения и в неожиданных положениях… чтобы сбросить пелену привычного восприятия вещей» [Родченко, 1982: 107]. О том, что писатель был осведомлен о проблемах и поисках фотоискусства, косвенно свидетельствует его знакомство с М. Наппельбаумом, чья фотомастерская была расположена в том же доме на Тверском бульваре, где Кржижановский читал свои новеллы на заседаниях «Никитинских субботников»[342].

Визуальный контекст эпохи изменял перспективу видения литературного текста. В 1917 году, обосновывая термин «остранение», Шкловский делал акцент на необходимости нового видения вещи, употребляя «видение» как синоним «восприятия», но прежде всего как «зрение». Полемически заостряя свой тезис, он противопоставлял «видение» «узнаванию», без которого психофизиологический процесс визуального восприятия невозможен: «Вещи, воспринятые несколько раз, начинают восприниматься узнаванием: вещь находится перед нами, мы знаем об этом, но ее не видим» [Шкловский, 1990: 64].

Трансформация реальности под воздействием нового взгляда становится сюжетом многих произведений Кржижановского (в «Записных тетрадях» писатель оставил фразу: «мир – это дочка зрения» [Кржижановский, 2010, 5: 355]). Герой повести Кржижановского «Странствующее „Странно“» проводит над собой эксперимент, описанный еще картезианцем Николо Мальбраншем (изменение видения, восприятия реальности в зависимости от размера органа зрения) [Ямпольский, 2001: 32–41]. Выпив волшебной тинктуры, он уменьшается до микроскопических размеров, и мир предстает ему абсолютно другим. Он видит бациллы времени, путешествует в конверте к своему сопернику и проникает внутрь его мозга. С многократным уменьшением тела герой приобретает и микроскопическое зрение, видит другую, преображенную реальность.

В ряде случаев «остраненное видение» доводится до предела – возникает образ глаза, отделенного от субъекта («Грайи», «Четки», «Страна нетов»). В новелле «Грайи» Кржижановский создает свое продолжение мифа. По его версии, глаз грайи, выхваченный Персеем, упал не в болото, а в землю и пророс на сто первую весну. Писатель обыгрывает термин «глазное яблоко», затем играя с буквальным прочтением метафоры:

Сначала от глазного корня пополз белый и рыхлый осевидный отросток тоненького, в волосок, нервного волоконца. ‹…› Из зрачка протолкнулся вверх мутный стеклистый побег [Кржижановский, 2001, 1: 152].

А осенью

на диковинном деревце, повиснув на белых осевидных фибриллах, прокруглились свесившиеся зрачками вниз, маленькие, понемногу полнящиеся и наливающиеся нервным соком стеклисто-белые глазные яблоки [Там же: 153].

Это описание проросшего глаза напоминает литографию Одилона Редона, где глаз растет, подобно гигантскому цветку (ил. 1).

В новеллах Кржижановского «Якоби и „якобы“», «В зрачке», «Страна нетов», «Четки», повести «Возвращение Мюнхгаузена» человеческий глаз уподобляется вселенной:

…был момент, когда испуганным умам показалось, что вся эта… земля и крошечный сферический хрусталик человеческого глаза – одно и то же [Кржижановский, 2001, 2: 272].

Не раз встречающийся у писателя мотив отъединения глаза от субъекта вызывает визуальные ассоциации: с картиной Рене Магритта «Кривое зеркало», «Глазом» Мориса Эшера, литографией Редона «Eye Balloon» (ил. 2), с инсталляцией Ман Рея «Object to be Destroyed», где к стрелке гигантского метронома прикреплена многократно увеличенная фотография женского глаза (ил. 3). Афористичная фраза писателя из «Записных тетрадей» – «Ракетка и глаз, заброшенный в пространство» [Кржижановский, 2010, 5: 403] – рождает ассоциации также из современного писателю литературного контекста, прежде всего – параллель с гигантским легким оком, которое появляется в одноименном стихотворении Набокова и в романе «Дар»[343] [Трубецкова, 2010].

Ил. 1. Одилон Редон. The Eye (Vision). 1883

Ил. 2. Одилон Редон. Eye Baloon. 1878

Ил. 3. Ман Рэй. Object to Be Destroyed (фрагмент). 1923

В произведениях авангарда образ глаза, отъединенного от субъекта, был связан не только с абсолютизацией зрения; в нем фиксировался диссонанс между непреложной истинностью зрения, его связью с духовной деятельностью, с одной стороны, и осознанием его физиологической природы, с другой. Если для философов Античности и художников Ренессанса зрение служило метафорой познания реальности, то уже в XIX веке адекватность зрительного опыта все чаще ставится под сомнение. Успехи в развитии оптики и физиологии позволили детально изучить устройство глаза как органа зрения, а изобретение фотографии и кинематографа создало такие «оптические протезы», которые могли механически наблюдать реальность в отрыве от субъекта [Вирильо, 2004]. Границы человеческого зрения необычайно расширяются: «Глаз, вооруженный оптическим инструментарием, был способен проникать в невидимые уровни реальности. ‹…› Отныне глаз рассматривался не только как точное измерительное устройство, но и как чувствительный прибор, способный видеть и ощущать жизнь в изменчивости и бесконечной визуальной регрессии» [Бобринская, 2006: 242].

Кржижановский постоянно интересовался открытиями оптики, квантовой механики, физиологии зрения, и в его новеллах научные данные разрушают обыденное представление о реальности, становятся генератором фантастических событий («Собиратель щелей»), связываются с экзистенциальными проблемами. Носителями «остраненного видения» становятся и «оптические протезы» (очки, пенсне) – тоже герои произведений писателя («Автобиография трупа», «Глазунья в пенснэ»), своеобразные «символы непрямого, искаженного взгляда», «квинтэссенция взгляда», играющая сюжетообразующую роль в фантастических текстах [Тодоров, 1997: 164–180].

Образ очков (с разными функциональными нагрузками) – один из частотных в литературе 1920–1930-х годов. У Кржижановского он мотивирован автобиографически. В. Г. Перельмутер писал: «Сам Кржижановский, смолоду вынужденный пользоваться „стеклистыми придатками“, судя по фотографиям, носил именно пенснэ» [Перельмутер, 2010: 546]. Очки и пенсне появляются в первом подготовленном к печати сборнике писателя, присутствуют в его записных тетрадях, эссе, являются центральным образом его последнего рассказа. Изобретение «оптических протезов» – очков, линз для микроскопа и телескопа – вооружает глаз, позволяет увидеть незримое. Но одновременно они ставят под сомнение совершенство естественного зрения. Происходит «делокализация зрения», отрыв зрения от тела.

Заглавный образ последней новеллы Кржижановского «Глазунья в пенснэ» рождается благодаря бытовой нелепице: падению пенсне в сковородку с яичницей. Писатель ведет игру на сходстве внутренней формы слов «глазунья» и «глаз» и их этимологическом родстве. Возникает и ассоциация с трактатом Леонардо да Винчи «О строении человека и других животных», где автор, описывая физическое строение глаза, давал советы грамотного препарирования:

При анатомировании глаза, для того, чтобы хорошо разглядеть внутри, не проливая его влаги, надобно положить глаз в яичный белок и прокипятить и укрепить, разрезая яйцо и глаз поперек, дабы средняя часть снизу не пролилась [Леонардо да Винчи, 2006: 169–170].

Далее случайное соединение предметов (ср. с манифестами сюрреализма) приводит к отчуждению привычного объекта – «простого стеклянного двуглазья с глупым именем: пенснэ» [Кржижановский, 2006, 4: 169]:

Два стеклянных эллипса прижались к огромным, выпученным, лишенным зрачков желтым глазам и смотрели на меня снизу вверх [Там же: 167].

«Остранение» привычного предмета не только рождает новый образ, но и генерирует «странный» фантастический сюжет новеллы. Увиденное по-новому днем, пенсне оживает ночью. Из посредника между глазом и миром оно превращается в самостоятельный субъект зрения. Признавая свое несовершенство, принадлежность человеку и вынужденную зависимость от него («Приходится ютиться при чужих глазах. Присасываться к чужому видению» [Там же: 170]), пенсне тем не менее утверждает, что обладает зрением более совершенным, чем его хозяин:

Но убежден ли ты, что я делюсь всем, что вижу? ‹…› А может быть, я отдаю им лишь то, что считаю нужным отдать, а остальное удерживаю для себя? О, если б мне было можно рассказать о том, что ты не увидел: через меня! [Там же: 169].

Возникает тема отчужденного, «остраненного» от человека взгляда. «Зрительный протез» – пенсне – не столько корректирует несовершенное физическое зрение героя, сколько отражает свет, похищает визуальные образы.

Здесь Кржижановский развивает прием, использованный им ранее в новелле «Автобиография трупа», датированной 1927 годом[344]. Там падение пенсне становится причиной разрыва героя с возлюбленной:

Губы наши приблизились друг к другу – и в этот-то миг и приключилась нелепица: неловким движением я задел стеклами о стекла; сцепившись машинками, они скользнули вниз и с тонким, острым звоном упали на ковер [Кржижановский, 2001, 2: 514].

Пенсне предстает перед героем как увиденное впервые. Нелепое соединение двух «странных стеклянных существ» рождает новый образ – «одно отвратительное четырехглазое существо». На долю секунды оно оживает в сознании героя. Нелепый случай принимается героем как «предметный урок, преподанный… „стеклистым придатком“» [Там же: 516] и наделяется символическим значением. Вместо гармонии, объединяющей любящих молодых людей, образуется несуразное уродливое существо, в овалах которого «сладострастно вибрировали» «дрожащие блики». В «Автобиографии трупа» пенсне, как и в последней новелле писателя, способно деформировать зрение, «ломать не только лучи». Падение пенсне становится поворотным моментом в жизни героя. В него вселился «стеклисто-прозрачный холод», он ощутил обреченность на одиночество, отказался от «всяких попыток войти в свое „вне“». Самосознание, отношения с миром ассоциируются у героя с визуальным образом:

И целые дни от сумерек до сумерек я думал о себе как о двояковогнутом существе, которому ни вовне, ни вовнутрь, ни из себя, ни в себя: и то и это – равно запретны. Вне досяганий [Там же: 515].

Принципиально субъективное видение становится причиной отчуждения, экзистенциального одиночества человека: «меж „я“ и „мы“: „ямы“» [Там же: 522].

Связь в «Автобиографии трупа» проблемы бытия «я» и «другого», «попыток войти в свое „вне“» с визуальностью соотносятся с центральными положениями создававшейся примерно в это же время работы М. Бахтина «Автор и герой в эстетической деятельности». В этой неопубликованной при жизни работе Бахтин пишет об «абсолютной эстетической нужде человека в другом, в видящей, помнящей, собирающей и объединяющей активности другого, которая одна может создать его внешне законченную личность» [Бахтин, 1994: 116]. Важно, что эстетическое и философское понимание необходимости «другого» сознания для формирования «я» личности связывается Бахтиным с «действиями созерцания, вытекающими из избытка внешнего и внутреннего видения другого человека» [Там же: 98].

Для героя Кржижановского «любящее сознание другого» (Бахтин) закрыто. Герой хочет забыть «эксперименты с чужим „я“» [Кржижановский, 2001, 1: 516]. Он прекращает «попытки проникнуть в мир, начинающийся по ту сторону… двояковогнутых овалов», пытается создать свой «сплющенный мирок, в котором все было бы здесь, – мирок, который можно было бы защелкнуть на ключ внутри своей комнаты» [Там же: 514]. Этот сплющенный мирок визуально ассоциируется у героя с «двояковогнутым» пространством между двумя пенсне, зацепившимися друг за друга.

В заключение хотелось бы отметить, что «остранение» было обусловлено и жизненной позицией автора, «вытесненного» из официальной литературы[345]. Вынужденный «взгляд со стороны» подмечал абсурд и парадоксальность советской действительности:

Не пойму – Изд-во: не то издательство, не то издевательство [Кржижановский, 2010, 5: 322].

Литература – борьба властителей дум с блюстителями дум [Кржижановский, 2001, 2: 192].

Всем перьям у нас дано выбирать: пост или пост – одним – бессменно на посту; другим – литературное постничество [Там же: 193].

Расхождение с общепринятым мнением было выражено у писателя зрительной метафорой: «мировоззрение не моих диоптрий» [Кржижановский, 2010, 5: 406]. Умение видеть мир странным – «остранение» – вело в 1930-е годы к «отстранению» от читателя, признания и литературы.

Библиография

Бахтин М. Работы 20-х годов. Киев, 1994.

Бобринская Е. Новое зрение // Бобринская Е. Русский авангард: границы искусства. М., 2006. С. 227–289.

Вирильо П. Машина зрения. СПб., 2004.

Гинзбург К. Остранение: Предыстория одного литературного приема // НЛО. 2006. № 80. С. 9–29.

Кржижановский С. Письмо А. Бовшек 8 августа 1925 // РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 16 об.

Кржижановский С. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. СПб., 2001–2010.

Левченко Я. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве. СПб., 2006.

Майланд-Хансен К. Кинотеория и кинопрактика русских формалистов // Киноведческие записки. 1993. № 17. С. 115–121.

Перельмутер В. Комментарии // Кржижановский С. Собр. соч.: В 6 т. СПб., 2001. Т. 2.

Перельмутер В. Комментарии // Кржижановский С. Собр. соч.: В 6 т. СПб., 2010. Т. 5.

Родченко А. Пути современной фотографии // Родченко А. Статьи. Воспоминания. Автобиографические записки. Письма. М., 1982. С. 105–109.

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу. М., 1997.

Трубецкова Е. Сознание как «оптический инструмент»: о визуальной эстетике В. Набокова // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия Филология. Журналистика. 2010. Т. 10. Вып. 3. С. 63–70.

Трубецкова Е. Болезнь как способ остранения: «новое зрение» Владимира Набокова // Вопросы литературы. 2014. № 3. С. 184–207.

Тынянов Ю. Н. Об основах кино // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 326–346.

Флюссер В. За философию фотографии. СПб., 2008.

Ханзен-Лёве О. Русский формализм. Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Шкловский В. Потебня // Поэтика: Сборники по теории поэтического языка. Пг., 1919. С. 3–6.

Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990. С. 58–72.

Ямпольский М. О близком: Очерки немиметического зрения. М., 2001.

Распределение основных морфологических классов в русском поэтическом тексте

Федор Двинятин

В отечественной филологической традиции, на пересечении лингвистики, стиховедения и поэтики существует ряд влиятельных и продуктивных подходов к изучению морфологического уровня поэтического текста. «Грамматика поэзии» Р. О. Якобсона [Якобсон, 1983; и др.] нацелена на выявление уникальной грамматической структуры каждого анализируемого текста и не предназначена для конструирования какого-либо усредненного, нейтрального, эталонного морфологического стандарта поэтического текста. «Лингвистика стиха» М. Л. Гаспарова, Т. В. Скулачевой [Гаспаров, Скулачева, 2004; и др.] и их коллег оперирует, как и принято в стиховедении, исходными усредненными данными для сопоставления с ними показателей по отдельным текстам, но «лингвистика стиха» изучает пограничное взаимодействие языка и стиха, и ее внимание традиционно приковано к тонким сдвигам на этом пограничье, к тому же задаваемым именно стиховой природой поэтического текста. Развернутые исследования отдельных граммем в поэтическом тексте, их распределения и семантики [Жолковский, 2000; и др.], имеют дело с выделенными явлениями и весьма редко нуждаются в подсчетах и прибегают к ним. Между тем задача массового, фронтального описания грамматических уровней поэтического текста – особенно морфологического – вполне может быть поставлена.

Грамматика обладает некоторыми характеристиками, позволяющими сопоставить ее со стихом гораздо более обоснованно, чем это было бы по отношению к звуковому или лексическому уровням. Репертуар фонем слишком невелик, лексем слишком велик, а основных грамматических явлений – как раз находится в пределах тех средних значений, которые делают исследование одновременно возможным и продуктивным. Поэтика отчасти потому так последовательно интересуется семантизацией и специальной организацией звучания в поэзии, что в целом в языке звук лишь отчасти соотнесен со значением и обычно не является областью специального подбора; лексика вся погружена в область семантического и тематического и является предметом селекции; грамматика и здесь интригующе занимает среднее положение между необходимостью и свободой, между тесной связью с темой и отсутствием такой связи. Помимо всего прочего, это дает возможность применить методы, родственные методам классического русского стиховедения: массовые подсчеты, выведение средних показателей и сопоставление с ними данных по отдельным текстам и подкорпусам, внимание к исторической динамике и индивидуальным профилям изучаемых авторов.

Перед подходом, который можно называть «количественной грамматикой поэтического текста», стоит ряд ближайших задач, вытекающих как из сплошного обследования поэтической традиции в ее грамматическом измерении, так и из поиска и изучения специфических явлений грамматической организации текста, которые могут с пользой изучаться при помощи подсчетов. Характерная задача первого рода – изучение ранних, жанровых этапов русской лирики в аспекте использования базовых, текстообразующих форм глагола [Двинятин, 2013; 2014]; проблема второго типа – историческое и стилеметрическое исследование оборотов с приименным беспредложным родительным, типа «память сердца» [Двинятин, 2008].

Но возможна постановка и более общей проблемы. А именно: какое распределение различных частей речи является стандартным, нормальным, усредненным для русского поэтического текста и существует ли вообще такая точка отсчета, с которой можно было бы сопоставлять подсчеты по отдельным текстам и констатировать, например, что «глаголов здесь немного меньше, чем в среднем» (ср. подобные подсчеты для звукового уровня: [Пешковский, 1925] и др.).

Если сопоставлять данные по традиционно выделяемым частям речи, то может создаться впечатление, что расхождения по разным текстам настолько значительны, что за ними не просматривается никакого единства, что попытки его найти – это, используя расхожую метафору, что-то вроде выявления «средней температуры по больнице». Однако не запрещены попытки такого, восходящего к Гёте, морфологического – невольный каламбур, не в лингвистическом, а в общеметодологическом смысле морфологического подхода – который был использован А. Белым применительно к стиху и В. Я. Проппом применительно к сюжетам волшебных сказок: за инвариантом четырехстопного ямба Белый усмотрел множество вариантов, за вариантами сказочных сюжетов Пропп выделил единый инвариант. Задачей морфологического в гётеанском смысле метода в области поэтической грамматики было бы выделение таких грамматических структур, которые работали бы как инварианты, то есть давали бы по возможно большей доли текстов возможно более ровные показатели. Это было бы не насилием над материалом, а поиском законов в беззаконье. Здесь необходимы три оговорки: а) даже и самое успешное из таких решений едва ли бы смогло подверстать к общему правилу тексты экспериментальные и грамматически резко своеобычные; б) реальное грамматическое разнообразие текстов при таком подходе должно рассматриваться как вторичное, как область вариантов внутри некоей выделенной инвариантности; в) такой подход, как это и принято в стиховедении, имеет смысл при принятии модели, которую математики называют игрой с нулевою общею суммою.

Можно прийти к следующим упрощениям традиционного набора частей речи. Местоимения признаются классом семиотических и семантических вариантов и исключаются из области инвариантов. Они понятным образом делятся на субстантивные и адъективные. Причастия и деепричастия также расформировываются как отдельные классы и распределяются в области предикатов и атрибутов. Занимающие малый объем и обычно не слишком информативные в плане общей грамматической организации текста служебные части речи рассматриваются скопом. Наконец, поскольку просматривается заметная корреляция между употреблением в тексте адъективных и адвербиальных элементов, они зачисляются в один класс.

В результате возникает следующая четырехчленная система.

1. Субстантивы (S), а именно все имена существительные и все субстантивные местоимения.

2. Глаголы (V), а именно все личные формы глагола, инфинитивы, деепричастия и страдательные причастия в предикативной функции, типа повержен.

3. Адъективно-адвербиальные слова (A), а именно все прилагательные, адъективные местоимения, причастия, кроме страдательных в предикативной функции, и наречия.

4. Служебные части речи (X).

В подсчетах, предпринятых в рамках этой работы, частеречная принадлежность всех слов понималась по возможности буквально; все транспозиции, вроде субстантивации прилагательных, констатировались только в надежных случаях; все вторичные сращения, вроде вводных слов, рассматривались аналитически, поэлементно, а элементы, в свою очередь, по их исходной, буквальной частеречной принадлежности. Впрочем, общая доля всех этих спорных случаев не превышала один процент материала, и, будь принято какое-либо альтернативное решение, оно не слишком бы изменило итоговые показатели.

Гораздо более принципиально следующее решение. Для того чтобы, во-первых, но отнюдь не в главных, упростить процедуру подсчета, а во-вторых и в-главных, чтобы подчеркнуть и обнажить принцип игры с нулевой общей суммой, когда увеличение доли одного класса неизбежно сопровождается снижением доли остальных классов, всех или некоторых, был избран метод подсчета не по количеству слов, а по количеству слогов, занимаемых ими. Скажем, в онегинской строфе 118 слогов; если субстантивами занято 48, на долю глаголов, адъективно-адвербиальных и служебных слов остается 70 слогов и т. д.

Представляемые подсчеты основаны на корпусе из ста русских поэтических текстов XVIII–XX веков, шестидесяти двух поэтов от Ломоносова до Бродского[346]; автор исследования стремился составить репрезентативную выборку, на материале в сто текстов представляющую как бы саму русскую лирику в ее средоточии (это, кстати говоря, небезразлично для начального этапа работы: если некоторые закономерности работают на подобной сердцевине поэтической традиции, это уже что-нибудь да значит). В подобранном корпусе должны были бы встречаться тексты большого объема и миниатюры, образцы всех эпох в пределах выбранной и различных жанров, тексты, написанные различными размерами (в итоге 45 ямбических, 21 хореическое, 13 трехсложниками и 21 другими формами стиха). Было установлено только два фильтра: на явные грамматические эксперименты, что оправдано, так как изучается именно усредненная точка отсчета, и на тексты с обилием пространных рефренов, снижающих грамматическую репрезентативность текста – первое не пустило в корпус «Шепот, робкое дыханье…» Фета, которому бы иначе там быть, и все отчетливо авангардные тексты заумного типа.

Последняя оговорка касается того, что хотя все перепроверялось не по разу, всегда возможны и различные трактовки тех или иных форм, и некоторые минимальные сбои в подсчетах. В силу специфичности принимаемой грамматической классификации все подсчеты велись вручную.

Таблица 1. Данные по 100 стихотворениям (Syll. – общее количество слогов в стихотворении; S, V, A, X – общее количество слогов четырех морфологических классов; %S, %V, %A, %X их доля в процентах)

продолжение следует

продолжение следует

продолжение следует

Главным итогом представляется чрезвычайная солидарность окончательных данных. Безусловно, сто стихотворений дают достаточно разнообразную картину. Однако, во-первых, данные пространных текстов, включенных в материал, несравненно более единообразны. Данные подкорпусов еще более единообразны. Так, например, сотня может быть разбита на 4 четверти по 25 текстов: от Ломоносова до Тютчева, от Лермонтова до раннего Блока, от зрелого Блока до Есенина и Ходасевича, и поэты, чья зрелость пришлась на послереволюционные годы, – все четыре группы дают итоги, отличающиеся не более чем на процент. Как кажется, это неожиданный и по-настоящему отрадный результат: едва ли априорно можно было предполагать, что удастся найти в грамматике поэтического текста настолько четкие константы. Результаты представлены в краткой таблице.

Таблица 2. Доли четырех морфологических классов в обобщенных данных и по некоторым отдельным пространным текстам

Необходимы по крайней мере два комментария. Первый касается соотношения разнообразия поэтической ткани в отдельных текстах и фрагментах и унификации итоговых данных. Действительно, всегда можно указать на грамматически маркированные, девиантные тексты; они обнаруживаются и в обсуждаемом материале; но явное большинство текстов лишь ненамного отклоняется от средних показателей. Расположив тексты по доле субстантивов, можно увидеть, что в двух средних четвертях колебание охватывает промежуток от 39,4 до 44,6 %, то же для глаголов – от 17,8 до 24,4 %. По-видимому, дело в следующем: на небольшом объеме нащупываемая грамматическая закономерность просто не всегда успевает сбыться, но если взять ряд текстов или текст большого объема, то данные будут все более последовательно приближаться к средним. Особенно эффектно наблюдать это на материале пространных текстов, в которых варьируются разные грамматические типы организации, как будто всегда преследуя цель вернуться к грамматически нейтральному соотношению разных морфологических классов.

Второе обстоятельство относится к соотношению диахронии и панхронии. Единственный более или менее последовательный диахронический процесс, который читается в материале, – это неуклонное, хотя и на уровне средних чисел небольшое, возрастание доли служебных слов – слоговых предлогов, союзов, частиц, междометий. В остальном, как кажется, можно говорить о константах, в целом охватывающих все три века новой русской поэзии.

И еще раз необходимо сказать, что целью исследования было выявление именно таких морфологических классов, подсчет по которым дает максимальное единообразие. Реальное грамматическое разнообразие поэтических текстов никуда не делось – просто в представляемой модели оно рассматривается на втором уровне, уже внутри основных классов. Как явление конкуренции грамматических форм внутри классов может быть описано соотношение различных глагольных форм, имен и местоимений, прилагательных и наречий и т. д.

Но, как видится, важно найти и контуры самого общего единства, в первую очередь как точку отсчета для конкретных лингвопоэтических исследований. В предложенной гипотезе есть рискованные допущения, по крайней мере два – слоговой подсчет и описанная группировка грамматических классов. Но именно при принятии таких параметров единообразие, опять-таки как будто, удается нащупать. Возможно, подсчеты удастся автоматизировать; хотя главное – концепция, «что считать». В одном совершенно нет сомнений – количественные методы в изучении грамматики поэтического текста оправдывают и будут оправдывать себя.

Библиография

Гаспаров М. Л., Скулачева Т. В. Статьи о лингвистике стиха. М., 2004.

Двинятин Ф. Вторая кульминация генетивной поэтики. Маяковский // Дело авангарда. The Case of the Avant-Garde. Amsterdam, 2008. С. 81–111.

Двинятин Ф. Н. Количественная грамматика глагола в торжественных одах Ломоносова // Филологическое наследие М. В. Ломоносова. СПб., 2013. С. 380–401.

Двинятин Ф. Н. Количественная грамматика глагола в десяти одах Г. Р. Державина // Литературная культура России XVIII века. СПб., 2014. Вып. 5. С. 164–181.

Жолковский А. К. Бродский и инфинитивное письмо // НЛО. 2000. № 45. С. 187–198.

Пешковский А. М. Десять тысяч звуков // Пешковский А. М. Сборник статей: Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. Л.; М., 1925. С. 167–191.

Якобсон Р. Поэзия грамматики и грамматика поэзии [1961] // Семиотика. М., 1983. С. 462–482.

Список иллюстраций

С. 6. Сборники по теории поэтического языка. Вып. I. Пг., 1916 (титульный лист)

С. 7. Сборники по теории поэтического языка. I. Пг., 1916 (задняя сторона обложки с монограммой О. М. Брика)

С. 22. Алексей Крученых. Вселенская война. 1916. Воспроизводится по изд.: Rowell M., Wye D. The Russian Avant-Garde Book 1910–1934. New York: MoMA, 2002. P. 103.

С. 23. Густав Клуцис и др. Молодая гвардия. 1924 (фрагмент). Воспроизводится по изд.: Rowell M., Wye D. The Russian Avant-Garde Book 1910–1934. New York: MoMA, 2002. P. 235.

С. 30. Геннадий Спирин. Ил. к кн.: Н. Гоголь. Нос. М., 1993 (фрагмент).

С. 32. Иван Пуни. Музыка. 1917–1918 (фрагмент). Воспроизводится по изд.: 0,10. Iwan Puni und Fotografien der Russischen Revolution. Basel, 2003. S. 140.

С. 32. Василий Кандинcкий. Стихи без слов. 1904. Воспроизводится по изд.: Grohmann W. Wassily Kandinsky. Leben und Werk. Köln, 1961. S. 44.

С. 35. Иван Пуни. Бани. 1915 (фрагмент). Воспроизводится по изд.: 0,10. Iwan Puni und Fotografien der Russischen Revolution. Basel, 2003. S. 64.

С. 36. Из кн.: Туфанов А. К зауми. Фоническая музыка и функции согласных фонем. Пб., 1924.

С. 86. Протокол заседания Московского лингвистического кружка 25 апреля 1919 года (фрагмент). Архив ИРЯ РАН. Ф. 20. Ед. хр. 2.II. № 4.

С. 187, 188. Пометы В. Б. Шкловского. Домашний архив С. Гардзонио.

С. 308. Рецензия на Вторую выставку «Искусство движения» // Известия физкультуры ВСФК. 1926. № 2. С. 10–11.

С. 309. А. Ларионов. Схема и перформанс «Bырастание зерна», сопровождавшие доклад «Эксперимент в области пластики», прочитанный в Академии 1 января 1923 года. РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 2. Л. 10.

С. 310. Н. Александрова. Диаграмма ритмических движений. Середина 1920-х годов. РГАЛИ. Ф. 2748. Оп. 1. Ед. хр. 378. Л. 10.

С. 312. А. Ларионов. Симметрия траекторий балетных «temps». Запись движения кадрами // Мальцев Н. Теория искусства движения. Кн. 1. [Ок. 1940]. Ил. 9 к с. 24; Ил. 10 к с. 24 (ГЦТМ. Ф. 646. Ед. хр. 1. Л. 47 и 46).

С. 313, 314. А. Сидоров. Образец конструктивной записи движения. Графическая стенограмма танца // Мальцев Н. Теория искусства движения. Кн. 1. [Ок. 1940]. Ил. 6 к с. 20; Ил. 8 к с. 22 (ГЦТМ. Ф. 646. Ед. хр. 1. Л. 44 и 42).

С. 314. W. Stepanow. Alphabet des Mouvements du Corps humain // Stepanow W. Essai d’enregistrement des Mouvements du Corps humain aux moyen des signes musicaux. Paris, 1892. P. 22.

С. 316. Kandinsky W. Tanzkurven zu der Tänzen der Palucca // Das Kunstblatt. 1926. 10. Marz. S. 118–119.

С. 317. Nouvelle iconographie de la Salpêtrière. Paris, 1888. Титульный лист.

С. 317. O. Desmond. Rhythmographik. Leipzig, 1919. Табл. 5.

С. 318. О. Десмонд. Танец свечей. Oткрытка. СПб., 1908.

С. 319. А. Сидоров. Мультипликационная фотозапись связного движения. Фотография, авторский отпечаток. 8,8 × 6,7 см. Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва.

С. 320. Н. Власьевский. «Мост на полупальцах». И. Пензо, авторский отпечаток. 22,5 × 17,2 см. Показан на Второй выставке «Искусство движения», 1926. Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва.

С. 320. Неизвестный фотограф. Экспериментальное фотографирование движений. Первая половина 1920-х годов. 11,4 × 8,6 см (фрагменты). Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва.

С. 321. Масютин В. Н. Мимодрама А. В. Сидорова с лесбийским сюжетом (фрагменты). Первая половина 1910-х годов. Собрание И. Г. Малаховой, фонд О. В. Энгельса, Москва.

С. 322. Сидоров и Ларионов в Берлине в 1927 году, снятые художником В. Масютиным (фрагмент). Воспроизводится по изд.: Галеев И., Климов Г., Фомин Д. Василий Николаевич Масютин (1884–1955). Гравюра, рисунок, живопись. М., 2012. С. 262.

С. 364. Павел Мансуров. Американский житель. Середина 1920-х годов. Русский музей, Санкт-Петербург. Воспроизводится по изд.: Шубинский В. И. Даниил Хармс. Жизнь человека на ветру. СПб.: Вита нова, 2008. С. 140.

С. 366. Неравный брак. Даниил Хармс и Татьяна Глебова (фрагмент). Даниил Хармс и Алиса Порет (фрагмент). Галеев-галерея, Москва. Воспроизводится по изд.: Порет Алиса Ивановна (1902–1984). Живопись, графика, фотоархив, воспоминания / Авт. – сост.: И. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея, 2013.

С. 367. Слева: Алиса Порет. Люмпен-пролетариат (Нищие и беспризорники) (фрагмент). Местонахождение неизвестно. Справа: Татьяна Глебова. Тюрьма (Мопр) (фрагмент). 1927. Музей Тиссен-Борнемисса, Мадрид (реконструкция).

С. 368. Казимир Малевич. Садовник (фрагмент). 1911. Стеделик-музеум, Амстердам. Воспроизводится по изд.: Milner J. Kazimir Malevich and the Art of Geometry. Yale University Press, 1996. Plate 31.

С. 370. Дедикация Малевича Хармсу на его книге «Бог не скинут». РО РНБ, Санкт-Петербург.

С. 374. Даниил Хармс. Каллиграмма стихотворения «Ноты вижу вижу мрак». РО РНБ, Санкт-Петербург.

С. 375. Даниил Хармс. Каллиграмма стихотворения «На сиянии дня месяца июня». РО РНБ, Санкт-Петербург.

С. 376. Афиша обэриутского спектакля «Три левых часа» в Доме печати 28 января 1928 г. (фрагмент). Музей Ахматовой, Санкт-Петербург. Воспроизведена в изд.: Красная газета (вечерний выпуск). 1928. 22 и 24 января. № 21 и 23.

С. 400. Опорные точки по Ф. И. Шмиту. Из кн.: Шмит Ф. И. Искусство. Основные проблемы теории и истории. Л., 1925.

С. 493. В. В. Набоков. Рукопись с текстом стихотворения «Лунная ночь» и ритмодиаграммой по А. Белому. Публичная библиотека в Нью-Йорке.

С. 494, 496. В. В. Набоков. Страницы из блокнота с ритмограммами. Публичная библиотека в Нью-Йорке.

С. 616. Одилон Редон. The Eye (Vision). 1883. Baltimore Museum of Art. Воспроизводится по изд.: Hauptman J. Beyond the Visible: The Art of Odilon Redon. New York, 2008. P. 45.

С. 616. Одилон Редон. Eye Baloon. 1878. Воспроизводится по изд.: 1000 Drawings of Genius. New York, 2012. Plate 663.

С. 616. Ман Рэй. Object to Be Destroyed (фрагмент). 1923. Воспроизводится по изд.: Umland A., Sudhalter A. Dada in the Collection of the Museum of Modern Art. New York, 2008. P. 230.

Сведения об авторах

Роберт Бёрд (Robert Bird), профессор Чикагского университета. Главная область занятий – история русской литературы XX столетия и эстетика кино. Первые книги посвящены символисту Вяч. Иванову; это – монография «Русский Просперо», перевод его избранных статей на английский язык, издание «Переписки из двух углов» (на русском), и многочисленные статьи. В 2012 году издал краткую биографию Ф. М. Достоевского, а в 2014 году – книгу писем К. Д. Бальмонта к Дагмар Шаховской. В 2005 году издал книгу о фильме А. Тарковского «Андрей Рублев», а в 2008 году – книгу «Стихии кино», в которой рассматриваются главные принципы творчества Тарковского (не только кинематографические). В последние годы опубликовал статьи об А. Сокурове, эстетике киностудии «Ленфильм» и видеоарте О. Чернышевой. В настоящее время работает над монографией «Социалистический реализм как модель, 1932–1941».

Джон Э. Боулт (John E. Bowlt), профессор кафедры славянских языков Университета Южной Калифорнии (Лос-Анджелес), где он также является директором Института современной русской культуры. Опубликовал множество книг и статей о русском искусстве, в частности о символизме и авангарде. Среди его последних монографий: «Moscow, St. Petersburg. Art and Culture during the Russian Silver Age» (New York, 2008); «„Моя душа открыта“: Литературное и эпистолярное наследие Л. С. Бакста» (М., 2012; совместно с Е. Теркель). Дж. Э. Боулт часто курирует музейные выставки, в их числе: «Видение танца: Сергей Дягилеве и русские сезоны» (Новый музей Монте-Карло, Монако; Государственная Третьяковская галерея, Москва); «Космос русского авангарда» (Фонд Марселино Ботин, Сантандер; Государственный музей современного искусства, Салоники); «Русский авангард, Сибирь и Восток» (Палаццо Строцци, Флоренция). В данный момент готовит ретроспективную выставку работ Л. С. Бакста для Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве (2016). В сентябре 2010 года получил государственную награду Российской Федерации – орден Дружбы за популяризацию русской культуры в США.

Ольга Буренина-Петрова (Olga Burenina-Petrova), доктор филологических наук, теоретик литературы и культуры, научный сотрудник Института славистики университета г. Цюриха (Швейцария). Ответственный редактор сборника «Абсурд и вокруг» (М., 2004), автор книг «Символистский абсурд и его традиции в русской литературе и культуре первой трети XX века (СПб., 2005; 2-е изд., 2014), «Цирк в пространстве культуры» (М., 2014), а также целого ряда статей по теории литературы, культурологии, искусствоведению, теории медиа.

Екатерина Вельмезова (Ekatrerina Velmezova), профессор кафедры славистики Лозаннского университета. Сфера интересов: история лингвистики, русская и чешская этнолингвистика.

Микела Вендитти (Michela Venditti), профессор славистики Неаполитанского университета «Л’Ориентале». Сфера интересов: философия языка 1920-х годов (Г. Г. Шпет, ГАХН), семиотика, русская поэзия XVIII века (Г. Державин, М. Херасков, Н. Карамзин), фантастика русской литературы первой половины XIX века (В. Одоевский), теория перевода, русская эмиграция первой волны (Н. Кульман, Г. Газданов).

Виллем Г. Вестстейн (Willem G. Weststeijn), профессор-эмеритус славянских литератур Амстердамского университета. Опубликовал множество работ о русской литературе, особенно о русском авангарде. Переводит Хлебникова (стихотворения и прозу) и современную русскую поэзию. Главный редактор журнала Russian Literature.

Александр Борисович Галкин, кандидат филологических наук, доцент Московского института открытого образования, писатель, автор книг и статей по русской литературе, в том числе: «Русские писатели» (М., 2003); «Русская литература XIX века» (в соавт. с А. Аникиным; М., 2008); «Герои и сюжеты русской литературы» (М., 2012); романа «Болваны» (М., 2005). Издатель произведений С. Н. Дурылина, составитель текстов и комментариев к первому собранию сочинений С. Н. Дурылина в трех томах (М., 2014).

Стефано Гардзонио (Stefano Garzonio), ординарный профессор славистики (русской литературы и языка) Пизанского университета (Италия); президент Ассоциации итальянских славистов в 1999–2009 годах, заместитель председателя Исполнительного комитета Международного совета по центрально– и восточноевропейским исследованиям (International Council for Central and East European Studies) с 2005 года. Ведет исследования в области истории и теории русского стиха, истории русской литературы XVIII века, русско-итальянских литературных и культурных связей, русской поэзии XIX – начала XX веков, русского зарубежья (в частности, русских в Италии).

Томаш Гланц (Tomáš Glanc), доктор филологии, преподаватель-исследователь Института славистики Цюрихского университета. Сфера научных интересов: теория литературы, теория культуры, русская и чешская культура эпохи авангарда/модеризма, самиздат. Куратор выставок, посвященных второму/третьему авангарду и современному русскому искусству.

Владимир Алексеевич Губайловский окончил мехмат МГУ по специальности дискретная математика. Автор множества критических статей и литературоведческих работ, в которых пытается анализировать связи между языком математики и языком художественной литературы. В том числе: «Голос поэта (о роли автокоммуникации)» («Новый мир», 2004, № 10), «Геометрия Достоевского» («Новый мир», 2006, № 5), «Зеркало Орфея (об авторефенции)» (сб. «Вопросы чтения», 2012) и др. Сотрудник журнала «Новый мир».

Федор Никитич Двинятин, Санкт-Петербургский государственный университет, автор работ по структуре древнерусского текста, лингвистической поэтике, межтекстовым связям, нарратологии, а также по истории филологической науки.

Катрин Депретто (Catherine Depretto), профессор русской литературы в Университете Париж-Сорбонна, с 2012 года – главный редактор журнала Revue des études slaves. Сфера научных интересов: теория литературы в России, в первую очередь формализм. Перевела на французский и прокомментировала важнейшие историко-литературные труды Тынянова («Formalisme et histoire littéraire», 1991), издала сборник «L’héritage de Bakhtine» (1995), опубликовала монографию «Le formalisme en Russie» (2009; рус. пер.: Формализм в России: предшественники, история, контекст. М.: НЛО, 2015). Также занимается изучением истории культуры советского времени и форм личного повествования в жанрах non-fiction.

Екатерина Евгеньевна Дмитриева, старший научный сотрудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН, профессор кафедры сравнительной истории литератур ИФФ РГГУ. Автор и издатель книг: «Н. В. Гоголь в западноевропейском контексте: между языками и культурами» (М., 2011); «Жизнь усадебного мифа: утраченный и обретенный рай» (М., 2003; 2-е изд., 2008; в соавт. с О. Купцовой); «Philologiques IV. Transferts culturels triangulaires. France-Allemagne – Russie» (Paris, 1996; в соавт. с М. Эспанем); «Европейский контекст русского формализма (к проблеме эстетических пересечений: Франция, Германия, Италия, Россия)» (М., 2009; отв. ред.).

Марина Эриховна Дмитриева, историк искусства, с 1996 года работает в Научно-исследовательском центре истории и культуры Восточно-Центральной Европы и преподает в университете г. Лейпцига, Германия. Она работала ст. научным сотрудником в Институте истории искусства в Москве, а после переезда в Германию в 1992 году преподавала в университетах Фрейбурга, Базеля, Бремена и Гамбурга. В области ее интересов: история искусствознания; трансформация визуальной культуры Восточной и Центральной Европы – от эпохи Ренессанса до постсоциалистической городской среды; проблемы еврейского искусства. Среди публикаций последних лет: «Италия в Сарматии. Пути Ренессанса в Восточной Европе» (М.: НЛО, 2015); «Les monuments étrangers: la mémoire des régimes passées dans les villes postsocialistes, in: Révue des études slaves» (tome 86/1–2, 2015); «Josef Strzygowski und Russland, in: Von Biala nach Wien. Josef Strzygowski und die Kunstwissenschaften» (Wien 2015); «Zwischen Stadt und Steppe. Künstlerische Texte der ukrainischen Moderne aus den 1910er und 1930er Jahren» (Berlin, 2012), и т. д.

Сергей Николаевич Зенкин, доктор филологических наук, сотрудник РГГУ. Автор книг и статей по теории литературы, истории французской литературы, интеллектуальной истории.

Наталия Витальевна Злыднева, доктор искусствоведения, зав. отделом истории культуры славянских народов Института славяноведения РАН, главный научный сотрудник Института мировой культуры МГУ, ведущий научный сотрудник Государственного института искусствознания МК РФ. Область интересов: визуальная семиотика, структура текста, русский авангард, культура балканских народов.

Вячеслав Всеволодович Иванов, лингвист, литературовед, семиотик, антрополог. Академик РАН, иностранный член Американского лингвистического общества, Британской академии, Американской академии искусств и наук, Американского философского общества. Доктор филологических наук. Профессор-эмеритус Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA), директор Института мировой культуры МГУ, директор Русской антропологической школы РГГУ.

Евгения Викторовна Иванова – доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, ответственный редактор ежегодника «Контекст», автор более 200 работ по литературе Серебряного века и истории русской религиозно-философской мысли, недавние книги – «Александр Блок: последние годы жизни» (2012), «В. В. Розанов и К. Н. Леонтьев: Материалы неизданной переписки» (2014).

Татьяна Григорьевна Иванова, доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; специалист по русскому фольклору, главные темы: история русской фольклористики, былиноведение, библиография русского фольклора. Автор книг о русской фольклористике XX века. В настоящее время является руководителем проекта «Русские фольклористы: Биографический словарь.

Денис Иоффе (Dennis Ioffe), научный сотрудник отделения языков и культур Гентского университета (Бельгия), научный сотрудник Института анализа культуры Амстердамского университета (Нидерланды), заместитель главного редактора (Co-Editor in Chief) журнала Russian Literature (Амстердам). В прошлом сотрудничал с Эдинбургским университетом (Великобритания), Memorial University (Канада), Хайфским университетом (Израиль). Редактор-составитель семи сборников и автор девяти десятков научных статей, опубликованных в журналах Studies in Slavic Cultures, Neohelicon, The Journal of European Studies, Slavic & East European Journal, Acta Semiotica Fennica, «Критика и семиотика», New Zealand Slavonic Journal, «Новое литературное обозрение», Cultura. International Journal of Philosophy of Culture and Axiology, Philologica, Tijdschrift voor Slavische Literatuur, Slavica Occitania и др.

Елена Владимировна Капинос, ведущий научный сотрудник Института филологии Сибирского отделения Российской академии наук (Новосибирск), автор статей о поэзии и прозе XX века и нескольких монографий: «Поэзия Приморских Альп: Рассказы И. А. Бунина 1920-х годов» (2014), «Малые формы поэзии и прозы» (2012), «Лирические сюжеты в стихах и прозе XX века» (2006) и др.

Михал Кржиж (Michal Kříž), доцент кафедры общего языкознания Университета им. Палацкого, г. Оломоуц (Чешская Республика). Специалист по истории чешского структурализма, теории художественной прозы и кинонарратологии. Многолетний редактор киноведческого интернет-журнала Fantom (www.fantomfilm.cz), постоянный автор журналов Host, A2, Tvar, Film a doba. Также изучает интермедиальность (в частности, занимается проблемой киноадаптации), интересуется историей и теорией визуальности.

Клаудия Кривеллер (Claudia Criveller) закончила аспирантуру в Венецианском университете «Ка’ Фоскари» (2005). С 2008 года доцент кафедры славистики в Институте литературоведения и филологии Падуанского университета, где преподает русский язык и русскую литературу. Автор ряда научных работ, опубликованных в России и за рубежом. Круг научных интересов: серебряный век, творчество Андрея Белого, автобиографические жанры и теория литературы. Вместе с Андреа Гуллотта является главным редактором научного тематического журнала AvtobiografiЯ (www.avtobiografija.com).

Джузеппина Ларокка (Giuseppina Larocca) окончила аспирантуру в Пизанском университете в 2011 году с диссертацией о научном наследии Л. В. Пумпянского. С 2009 года – сотрудница Пизанского университета в рамках научного проекта изучения русской эмиграции в Италии. С 2013 года – сотрудница кафедры русской литературы Флорентийского университета. Секретарь журнала Итальянской ассоциации славистов Studi Slavistici, один из составителей (совместно с Гуидо Карпи и Чинцией Кадаманьяни) первого перевода на итальянский язык научных статей М. И. Шапира (Šapir M. I. Universum versus: Saggi di teoria della letteratura e teoria del verso. Lecce; Roma, 2013). Ее статьи регулярно публикуются в итальянских, русских и английских журналах. Темы исследований – история русско-советского литературоведения, русско-итальянские культурные связи в XVIII и XX веках, русское зарубежье.

Ян Сергеевич Левченко, PhD по семиотике и культурологии Тартуского университета (Эстония), магистр истории искусств Европейского университета в Санкт-Петербурге, профессор школы культурологии факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Москва). Автор книги «Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии» (М., 2012) и статей по истории гуманитарной теории (в основном формальной школы в науке о литературе), русскому и советскому кино, визуальным исследованиям.

Дина Махмудовна Магомедова, доктор филологических наук, профессор историко-филологического факультета института филологии и истории РГГУ, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, автор монографий и статей по истории русской литературы Серебряного века, текстологии, поэтике, методике преподавания литературы.

Эрик Мартин (Erik Martin) в 2006 году окончил отделение славистики филологического факультета университета в Тюбингине, в 2010 году защитил кандидатскую диссертацию. Работает на кафедре литературы Восточной Европы Университета Франкфурта-на-Одре.

Михаил Борисович Мейлах, поэт, филолог, историк искусства, художественный критик, профессор Страсбургского университета. Автор исследований в области русской поэзии и поэзии средневековых трубадуров, переводил их «Жизнеописания» и романы Набокова, издавал и исследовал обнаруженную в 1960-х годах в частном архиве поэзию обэриутов, изучал поэзию акмеистов и творчество поэтов и художников русского авангарда. Опубликовал воспоминания об А. Ахматовой, Н. Харджиеве, И. Бродском, а также диалоги с последними. Выпустил два обширных тома своих многолетних бесед с выдающимися танцовщиками, музыкантами, артистами и художниками («Эвтерпа, ты?»).

Николетта Мислер (Nicoletta Misler), экстраординарный профессор истории современного искусства Восточной Европы при кафедре восточноевропейских исследований Неаполитанского университета «Ориентале». Автор книг: «Филонов. Аналитическое искусство» (совместно с Джон Э. Боултом. М., 1990), «Вначале было тело» (М., 2011) и др.

Ангелика Молнар (Molnár Angelika), PhD, Dr. hab., доцент кафедры русского языка и литературы Западно-Венгерского Университета, сотрудница Университетского Центра «Савария» (г. Сомбатхей, Венгрия). Читает лекции и ведет семинарские занятия и спецкурсы по истории классической и современной русской литературы, по поэтике и сравнительному литературоведению. Ее книги и статьи выходят в свет на русском и венгерском языках.

Михал Мругальский (Michał Mrugalski), участник проектов «Literary Theory in East and Central Europe: a Transcultural History» (Тюбинген), «The Age of Theory. A Century of Polish Theoretical Literary Studies» (Варшава) и «Kulturelle Ikonen Ostmitteleuropas. Das Nachleben der Romantik» (GWZO, Лейпциг), приглашенный преподаватель Базельского университета. Бывший стипендиат фонда Александра фон Гумбольдта, приглашенный профессор Тюбингенского университета по программе DAAD (славистика) и преподаватель Варшавского университета (полонистика). Публиковал статьи по проблемам отношений между литературой и другими видами искусства, по интеллектуальной истории, истории теории литературы и по вопросам нарратологии. Как литературный критик и эссеист печатался в журналах Twórczość, Literatura na Świecie и др.

Синъити Мурата (村田 真一), профессор кафедры русистики в Университете Дзёти (Университет Софии, Токио), директор Европейского института Университета Дзёти, специалист по русской драматургии и сравнительному театроведению.

Татьяна Михайловна Николаева (1933–2015), член-корреспондент РАН, член-корреспондент Гёттингенской академии наук, доктор филологических наук, профессор. Автор около 450 опубликованных работ, в том числе 11 монографий. В 1990–2012 годах руководила Отделом типологии и сравнительного языкознания в Институте славяноведения РАН. В 2002–2015 годах – главный редактор журнала «Вопросы языкознания».

Владимир Иванович Новиков, доктор филологических наук, профессор кафедры литературно-художественной критики факультета журналистики МГУ. Автор книг «В. Каверин. Критический очерк» (1986, в соавторстве с О. Новиковой), «Новое зрение. Книга о Юрии Тынянове» (1988, в соавторстве с В. Кавериным), «Книга о пародии» (1989), «Роман с языком» (2001), биографий Пушкина, Блока и Высоцкого в серии «ЖЗЛ» и др. Последняя работа, связанная с темой русского формализма, – «По ту сторону успеха. Повесть о Михаиле Панове» («Новый мир», 2015, № 7).

Михаил Павлович Одесский, доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой литературной критики РГГУ. Сфера научных интересов: литература и культура древней Руси, история и теория драмы, литература, культура и правительственная ментальность XX века.

Юрий Борисович Орлицкий, доктор филологических наук, автор более тысячи работ по теории и истории стиха, ведущий научный сотрудник учебно-научной лаборатории мандельштамоведения РГГУ.

Лада Геннадьевна Панова, филолог (кандидат филологических наук), автор двух монографий, «„Мир“, „пространство“, „время“ в поэзии Осипа Мандельштама» (2003) и «Русский Египет. Александрийская поэтика Михаила Кузмина» (2006) и семи десятков статей по литературоведению, поэтике и лингвистической семантике; редактор-составитель двуязычного сборника «The Many Facets of Mikhail Kuzmin/Кузмин многогранный» (2011).

Елена Наумовна Пенская, доктор филологических наук, ординарный профессор школы филологии факультета гуманитарных наук НИУ-ВШЭ (Москва). Ключевой участник интеллектуальных медиапроектов 1990-2000-х: «Русский журнал» (зам. главного редактора, 1997-2011), «Интеллектуальный форум» (1999–2001, соредактор). С 2002 года и по настоящее время – заместитель главного редактора журнала «Вопросы образования» (НИУ ВШЭ). Принимала участие в создании отделения деловой и политической журналистики НИУ ВШЭ, где возглавляла кафедру словесности, а в 2011 году возглавила Школу филологии Факультета гуманитарных наук НИУ-ВШЭ. Автор нескольких сотен работ по русской и европейской интеллектуальной истории, драматургии, современному литературному процессу.

Александар (Александр) Петров – сербский и русский поэт, романист и литературовед, на протяжении семнадцати лет возглавлял Отдел истории литературы Института литературы и искусств (Белград). Приглашенный профессор Белградского университета, с 1993 года – сотрудник (fellow) Питтсбургского университета (США). Президент Союза писателей Сербии (1986–1988), и. о. президента СП Югославии (1987–1988). Член ПЕН-клуба (с 1965). Занимается историей русской эмиграции и эмигрантской прессы, историей и теорией литературы, автор двадцати пяти книг. С 1993 года – главный редактор сербскоязычной части газеты The American Srbobran.

Игорь Алексеевич Пильщиков, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой культуры МГУ, старший научный сотрудник Института гуманитарных наук Таллинского университета, главный редактор Фундаментальной электронной библиотеки «Русская литература и фольклор», соредактор журнала Studia Metrica et Poetica.

Ирина Львовна Попова, доктор филологических наук, специалист по теории литературы. Автор монографий «Книга М. М. Бахтина о Франсуа Рабле и ее значение для теории литературы» (2009), «Историческая поэтика в теоретическом освещении» (2015). Текстолог, комментатор, редактор в составе научного проекта Собрания сочинений М. М. Бахтина (1996–2012).

Михаил Андреевич Робинсон, доктор исторических наук, заведующий научным центром Института славяноведения РАН, главный редактор журнала «Славяноведение».

Лидия Ивановна Сазонова, доктор филологических наук, главный научный сотрудник ИМЛИ им. А. М. Горького РАН.

Игорь Павлович Смирнов, профессор Констанцского университета (Германия) в отставке. Автор ряда монографий по литературоведению, киноведению, теории истории, философской антропологии. Первая из них («Художественный смысл и эволюция поэтических систем») вышла в свет в Москве в 1977 году. Проживает в Констанце и Санкт-Петербурге.

Светлана Павловна Сорокина, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник отдела фольклора ИМЛИ им. А. М. Горького РАН. Сфера интересов: история фольклористики, фольклорный театр, фольклор и профессиональное искусство.

Моника Львовна Спивак, доктор филологических наук, зав. Мемориальной квартирой Андрея Белого (Арбат, 55; филиал Государственного музея А. С. Пушкина); сфера интересов – литература, культура, идеология первой трети XX века.

Питер Стейнер (Peter Steiner), профессор-эмеритус славянских литератур Университета Пенсильвании (Филадельфия). Основные области исследования: теория литературы в славянских странах и современные славянские литературы. Монографии: «Russian Formalism: A Metapoetics» (1984), «The Deserts of Bohemia: Czech Fiction and Its Social Context» (2000).

Дмитрий Викторович Токарев, PhD университета Экс-ан-Прованс-Марсель I, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. Сфера научных интересов: сравнительное литературоведение, русско-французские связи, русский авангард, русское зарубежье.

Дмитрий Олегович Торшилов, кандидат филологических наук, доцент кафедры классической филологии ИВКА РГГУ (Москва).

Елена Геннадиевна Трубецкова, кандидат филологических наук, доцент кафедры русской литературы XX века Саратовского государственного университета.

Данута Улицка (Danuta Ulicka), профессор и зав. кафедрой поэтики, теории литературы и методологии литературоведческих исследований Института польской литературы Варшавского университета, председатель научной комиссии Института польской литературы, член литературоведческой комиссии Польской академии наук. Автор и составитель ряда книг о философии литературы Романа Ингардена и литературоведению Восточной Европы. Переводчик М. Бахтина, О. Фрейденберг, В. Проппа, Ю. Лотмана и др.

Олег Иванович Федотов, доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры филологического образования МИОО, член-корреспондент Международной академии педагогического образования, член Союза писателей СССР, председатель Международного научно-творческого семинара «Школа сонета».

Оге А. Ханзен-Лёве (Aage A. Hansen-Löve) родился в Вене. Изучал славистику и византинистику в Венском университете. Доктор филологии (1977); в качестве диссертации защищена монография «Der Russische Formalismus» (Wien, 1978; рус. пер.: М., 2001). С 1978 г. – профессор Мюнхенского Университета Людвига Максимилиана. Dr. habil. за 1-ый том монографии Der Russische Symbolismus (1999; 2 и 3 тома – 2003, 2014). С 2013 г. – профессор-эмеритус. Автор книг о философии Казимира Малевича, русском авангарде и неопримитивизме, интермедиальности в русской культуре. Основатель и редактор журнала Wiener Slavistischer Almanach. Действительный член Австрийской академии наук (с 1999).

Сергей Чугунников (Serge Tchougounnikov), доцент кафедры общего и французского языкознания Университета Бургундии в Дижоне и преподаватель на кафедре русистики в Университете Франш-Конте в Безансоне. Защитил кандидатскую диссертацию по германистике (Пятигорск, 1995), докторскую диссертацию по истории лингвистических идей (EHESS Париж, 2002) и хабилитацию по истории психологической лингвистики в Германии и России (Университет Париж-7, 2012). Автор двух монографий и многочисленных статей по истории и эпистемологии европейской лингвистики и поэтики, в частности русского формализма и структурализма.

Ирина Николаевна Шатова, кандидат филологических наук, доцент кафедры английской филологии и зарубежной литературы Института иностранной филологии Классического приватного университета (Запорожье).

Сноски

1

Конечно, не было случайностью, что на повороте к социалистическому реализму и к тоталитарному искусству 1930–1950-х годов – как раз в тот период, который историк архитектуры Владимир Паперный в своей одноименной книге охарактеризовал как «Культура Два» (написана как диссертация в 1979 году), – автономия искусств вновь оказалась под опекой большого романа, вербальности и буквализма. Во всяком случае, совершенно справедливо Паперный отсылает к тому предпочтению, которое тоталитарное искусство сталинской эпохи питало к иллюстративному элементу, то есть наивно-реалистической идее, согласно которой любой вербальный текст можно без остатка проиллюстрировать/исказить [verbilde(r)n], а каждая иллюстрация должна подвергаться обратному переводу в открытый вербальный текст.

2

О «носологических» поговорках и пословицах см.: [Виноградов, 1921].

3

О связи принципа повтора в формализме и в психоанализе см.: [Hansen-Löve, 2006].

4

О «поэтической этимологии и каламбуре» в формализме см.: [Ханзен-Лёве, 2001: 121–140].

5

О вербальном и музыкальном языке в их сравнении см.: [Jakobson, 1992; Karbusicky, 1983].

6

О соотношении между словесным и изобразительным искусством в общем см.: [Mitchell, 1990; Weisstein, 1992]. О соотношении словесного и изобразительного искусства в русском авангарде см.: [Greve, 2004].

7

См. культурно-семиотическое противопоставление авангарда и сталинского искусства в ныне классическом описании: [Паперный, 1996; 2006].

8

Не случайно многие участники формалистского движения были по совместительству и учеными, и писателями (В. Б. Шкловский, Ю. Н. Тынянов, Б. М. Эйхенбаум, О. М. Брик, Р. О. Якобсон (как поэт-футурист), позднее также Л. Я. Гинзбург), не отделяли научное творчество от художественного, то есть снимали различие между тем и другим; см. в этой связи: [Калинин, 2005; Левченко, 2012; Савицкий, 2013].

9

Ср. иное толкование оппозиции «теория/философия», идущее, скорее, от мыслящего субъекта, а не от дискурса, в правилах которого субъект мыслит: [Гройс, 1989: 5 сл.].

10

Подробнее я пишу об этом в другом месте: [Смирнов, 2015].

11

О преемственных связях, тянущихся от символистского финализма к авангарду см.: [Hansen-Löve, 1993; Hansen-Löve, 1996; Кацис, 2000].

12

Релятивизация «литературности» была продолжена сторонниками структурно-семиотического метода: «…литература как динамическое целое не может быть описана в рамках какой-либо одной упорядоченности» [Лотман, 1973: 35]. Этому отказу от холистического рассмотрения художественных текстов вторил Цветан Тодоров в работе «La notion de littérature», в которой он предлагал исследователям ограничиваться выяснением правил жанрообразования, не затрагивая вопрос о том, что такое литература in toto [Todorov, 1978: 26].

13

О прагматическом повороте в формализме см. подробнее: [Hansen-Löve, 1978: 369 ff.].

14

О взаимоотношениях ЛЕФа и формалистов см. в первую очередь: [Hansen-Löve, 1978: 478–509]. Ориентируясь на антиэстетизм Арватова и других позднефутуристических адептов «жизнестроения», Петер Бюргер интерпретировал весь «исторический авангард» как попытку упразднить «институцию искусства» [Bürger, 1974: 26 ff.]. Но исходно авангард и вместе с ним формализм были, скорее, новой эстетической утопией, отчасти наследовавшей старой, шиллеровской (poiesis подавлял здесь praxis). Только истощив отправную программу, авангард в художественном творчестве и науке совершил обратную подстановку (praxis как poiesis).

15

Не подозревая того, британский историк литературы Фрэнк Кермоуд воспроизведет соображения Брика в книге, разом обвиняющей все самодостаточные и потому конечные фикциональные тексты в создании лжеапокалиптической картины мира [Kermode, 1967].

16

О конце теории вообще и теории литературы в частности см., например: [Righter, 1994; Herron, 1996; Niall, 1997: 163–183; Cunningham, 2002; Davis, 2004]; а также о конце философии: [Cahoone, 1995].

17

О тематизации графоманства и использовании его как «приема» см. подробно: [Жолковский, 1994: 54–68; Tchouboukov-Pianca, 1995].

18

В 1933 году поэт Бенедикт Лившиц, бывший футурист, писал в предпоследней главе своих воспоминаний, посвященной этому модному заведению: «Мне неизвестно, чем должна была быть „Бродячая собака“ по первоначальному замыслу основателей, учредивших ее при Художественном обществе Интимного театра, но в тринадцатом году она была единственным островком в ночном Петербурге, где литературная и артистическая молодежь, в виде общего правила не имевшая ни гроша за душой, чувствовала себя, как дома» [Лившиц, 1991: 198–199].

19

О близости Шкловского к немецким консервативным мыслителям, интеллектуально родственным Шмитту (таким, как Эрнст Юнгер), пишет Тиханов [Tihanov, 2005]. Параллели между размышлениями Шкловского и Поппера усматривал Яусс [Яусс, 1995: 79–81], о чем подробнее будет сказано ниже.

20

В рецензии на Маяковского Шкловский заявляет даже, что враждебность стран, участвующих в Первой мировой войне, вызвана различием их поэтических вкусов: «Война в наше время мертвого искусства проходит мимо сознания, и этим объясняется ее жестокость, бóльшая, чем жестокость религиозных войн. Германия не имела футуризма, зато имели его Россия, Италия, Франция и Англия» [Шкловский, 1990: 43].

21

В статье «О поэзии и заумном языке» (1916) Шкловский задает главный вопрос: «оказывается ли этот способ проявлять свои эмоции особенностью только этой кучки людей, или это – общее языковое явление, но еще не осознанное» [Шкловский, 1990: 46]. А полемизируя со Спенсером, он пишет: «Закон экономии творческих сил… принадлежит к группе всеми признанных законов». «Мысли об экономии сил», продолжает Шкловский, может быть, и верны «в частном случае языка, т. е… в применении к языку „практическому“». Но на поэтический язык данный закон не распространяется. По отношению к этому функциональному диалекту «приходится говорить о законах траты и экономии… не на основании аналогии с прозаическим <языком>, а на основании его собственных законов» [Там же: 61–62].

22

Собственно, Маркс говорил о генеалогии по женской линии чисто метафорически, в том смысле, что «Конституанта была матерью конституции, а конституция – матерью президента». Через конституцию Луи-Наполеон обретал свою «республиканскую правовую основу» [Маркс, 1956: 52].

23

Сам Шкловский объяснял свои познания в законе божьем поверхностным знакомством с «историей церкви по университетским курсам» [Шкловский, 1926: 29].

24

Почти полтора десятилетия спустя (1928) Шкловский вспоминал, что его первая книжка «в магазинах попала в отдел богословия». Ничтоже сумняшеся, он объяснил недоразумение тем, «что типограф набрал заглавие древним шрифтом» [Шкловский, 1990: 382].

25

Нужно добавить, что для молодого Шкловского литература имела сходство с религией и в языковом аспекте. «„Произвольные“ и „производные“ слова футуристов», заявлял он в 1914 году, во многом напоминают «религиозную поэзию всех народов», которая «написана на таком полупонятном языке», как «церковнославянский, латинский, сумерийский» [Шкловский, 1990: 40–41]. Нечто подобное может быть сказано и о футуристической зауми, которая «редко является в своем чистом виде. Но есть и исключения», – быстро добавляет Шкловский («О поэзии и заумном языке»). Одно из них – это «заумный язык у мистических сектантов. Здесь делу способствовало то, что сектанты отождествили заумный язык с глоссолалией – с тем даром говорить на иностранных языках, который, согласно Деяниям Св. апостолов, получили они в день Пятидесятницы. Благодаря этому, заумного языка не стыдились, им гордились и даже записывали его образцы» [Там же: 54–55].

26

В последнее время ученые подходили к этой проблематике с разных сторон, иногда и в полемике друг с другом: [Горных, 2003; Светликова, 2005; Ямпольский, 1996].

27

«„Язык, говорит Гумбольдт, в сущности есть нечто постоянно, в каждое мгновенье исчезающее… Он есть не дело (ergon), не мертвое произведение, а деятельность (energeia)“, то есть самый процесс производства» [Потебня, 1976: 56]. Общее влияние этой идеи на эстетику формализма, именно через посредство Потебни, уже отмечалось: «…смещение внимания поэтики с психологии творения на психологию восприятия и тем самым со статического определения произведения искусства на динамически-энергетическое, опирающееся на гумбольдтианское понимание языка как energeia (а не как ergon)» [Ханзен-Лёве, 2001: 46].

28

Виталистские мотивы вообще нередки у формалистов – в «Воскрешении слова» Шкловского (1914) или в не опубликованной при жизни статье Эйхенбаума «О художественном слове» (1918): «Наша отвлеченная культура так приучила нас к печатному слову, что мы не слышим и не чувствуем слова живого, слова чувственного» [Эйхенбаум, 1987: 343].

29

См. подробнее: [Зенкин, 2012]. Здесь мы продолжаем исследование, начатое в указанной статье.

30

Правда, для капитала не существует ничего подобного физическому закону сохранения энергии, он может неограниченно расти или превращаться в ничто.

31

Доминанта, по Ухтомскому, допускает как энергетическое, так и более осторожное функциональное толкование. С одной стороны, «однажды спущенный поток нервного и внутреннесекреторного возбуждения движется далее с громадной инерцией, и тогда вновь приходящие раздражения лишь поднимают сумму возбуждения в этом потоке, ускоряют его»; с другой стороны, «когда с недостаточной критикой пробуют применять совершенно точные понятия о потенциале и энергии, то добра не выходит», и «доминантные реакции приходится аналогизировать не со взрывными, как может показаться на первый взгляд, а с каталитическими процессами», тогда как взрывные реакции не отвечают «тому, что мы связываем с доминантой и ее функциональным характером» [Ухтомский, 2002: 42, 132, 111–112]. Как известно, сами формалисты, толкуя о доминанте, ссылались не на современную им физиологию Ухтомского, а на эстетику Бродера Христиансена.

32

Борис Томашевский, «Пятистопный ямб Пушкина» (1919), цит. по: [Эйхенбаум, 1987: 396].

33

Статья «Иллюстрации» (1923). Ср. также [Тынянов, 2002: 108 («Проблема стихотворного языка»)], [Якобсон, 1987: 274 («Хлебников»)], где фигурирует то же выражение. Илона Светликова предлагает связывать его с «массой представлений» у Гербарта [Светликова, 2005: 118].

34

Ср.: «Прием – феномен текстуального, а не структурного порядка» [Горных, 2003: 71].

35

Шкловский не совсем последователен в разработке своей метафоры, противопоставляя «кривой» поэтической речи речь прозаическую и вспоминая в связи с последней римскую «dea prosae – богиню правильных, нетрудных родов, „прямого“ положения ребенка» [Шкловский, 1929: 22]. Не вдаваясь здесь в этимологическую дискуссию о родстве латинских слов prosa и Prorsa, достаточно заметить, что в акушерстве от прямого положения плода отличают, конечно же, не кривое, а косое положение.

36

О теоретическом и художественном значении Стерна для Шкловского, которому тот посвятил статью «„Тристрам Шенди“ Стерна и теория романа» (позднее переименованную в «Пародийный роман» для сборника «О теории прозы»), см. [Finer, 2010].

37

Можно заметить, что процесс «колебания» между «основным» (денотативным) и «второстепенным» (коннотативным) значением слова был позднее проанализирован Роланом Бартом в «Мифологиях» (1957) под названием «вертушки» (tourniquet; впервые оно было использовано в философии Сартром) – со строгих позиций семиотики, зато с менее отчетливой энергетической подкладкой.

38

Речь идет об иллюстрациях к журнальной публикации «Евгения Онегина».

39

Ср. также: «Один из законов динамизма формы – это наиболее широкое колебание, наибольшая переменность в соотношении конструктивного принципа и материала» [Тынянов, 1977: 262].

40

Впрочем, у Тынянова наряду с «горизонтальной» присутствует и «вертикальная» образность: «В эпоху разложения какого-нибудь жанра – он из центра перемещается в периферию, а на его место из мелочей литературы, из ее задворков и низин вплывает в центр новое явление» [Тынянов, 1977: 257–258, курсив мой. – С. З.].

41

«Написать книгу, но не об одном, а о многих – не в психологическом и не в естественно-историческом плане (как у Оствальда), а в историко-бытовом. Сплести жизнестроение человека (творчество – как поступок) с эпохой, с историей. Написать что-то вроде: проблема жизни у людей начала ХIХ века, 30-х и 40-х годов, 50–60-х, 70–80-х и 90–900-х» (Дневник Б. М. Эйхенбаума, 15.12.1925. Цит. по: Чудакова, 1986: 111–112). Упоминаемый Эйхенбаумом Оствальд – это уже названный выше немецкий химик Вильгельм Оствальд, который был также историком науки; его книга «Великие люди» вышла в русском переводе в 1910 году. Тынянов и Шкловский, насколько можно судить, скептически отнеслись к «поколенческому» проекту Эйхенбаума, хотя Тынянов сам воспользовался понятием «поколение» в художественном творчестве (в «Смерти Вазир-Мухтара»).

42

Отдаленным аналогом энергетических интуиций русского формализма можно считать (по-видимому, никак не связанный с ними генетически) «диаграмматический» метод анализа художественных произведений, применявшийся Жилем Делёзом и развиваемый сегодня в России Валерием Подорогой.

43

См. развитие миметической концепции Эйхенбаума (мимесис не как «подражание действительности», а как подражание говорящему и даже пишущему): [Ямпольский, 1996 (глава «Конвульсивное тело: Гоголь и Достоевский»)]. Как уже сказано выше, «форма» не сводится у опоязовцев только к физиологическим, экспираторным аспектам речи; в частности, она может включать в себя и артикуляцию, понимаемую опять-таки как энергетический процесс «задержек и торможений», ритмических повторов и т. д. Главное, что она сама по себе ничего не значит, а лишь стимулирует миметическое переживание читателем, который невольно начинает сам мысленно проговаривать сбивчивую речь рассказчика.

44

«Главным понятием литературной эволюции оказывается смена систем, а вопрос о „традициях“ переносится в другую плоскость» [Тынянов, 1977: 272].

45

Откуда и насколько хорошо они знали достижения этих наук – вопрос, который здесь невозможно обсуждать подробно. Шкловский в статье «Искусство как прием» ехидно отзывается об Андрее Белом и его «героической попытке создать теорию искусства на основе непроверенных фактов из устаревших книг, большого знания приемов поэтического творчества и на учебнике физики Краевича по программе гимназий» [Шкловский, 1929: 11]. Возможно, что примерно таковы были и источники знаний об энергии у самого автора статьи; следует, однако, признать, что Шкловский и его товарищи пользовались этим понятием лишь на «качественном» уровне, не пытаясь оснащать его каким-либо математическим аппаратом.

46

Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект 14-04-00160а) и агентства ETAg (PUT634).

47

Правнук академика Ф. И. Буслаева. Не очень широко известны его имя и отчество (Алексей Александрович) и годы жизни (1897–1965).

48

Редакция 1919 года опубликована: [Баранкова, 1999: 376–378].

49

«Рабство нашего времени» (1900).

50

Речь идет о психоэстетических концепциях Фридриха Теодора Фишера, Роберта Фишера, Йоханеса Фолькельта, Теодора Липпса.

51

Именно этот дуализм объясняет «феноменологический след» в формалистической рефлексии, в частности у Якобсона [Holenstein, 1974].

52

Работа подготовлена в рамках международного проекта РГНФ/CNRS № 14-21-17001 «Россия и Западная Европа: пространство европейской культуры (с начала XVIII века до конца 1920-х годов)».

53

Литература по данному вопросу весьма обширна. Назовем лишь несколько работ: [Дмитриев, 2002; Dewey,2004; Светликова, 2005; Мэнь, 2009; Эспань, 2009.

54

См. [Жирмунский, 1927]. Статью эту Жирмунский тогда же отправил в Бонн Вальцелю (см. его письмо Вальцелю от 8 февраля 1927 года (инвентарный номер H 90.4; см. TOW, № 708).

55

См. [Walzel,1908]. Впоследствии в расширенном виде вышла под тем же названием в двух томах [Walzel, 1918].

56

Заметим попутно, что более чем неточный перевод данной книги Вальцеля, был отнюдь не невинным. «Немецкая литература после смерти Гёте», превращенная в русском переводе в «Импрессионизм и экспрессионизм в современной Германии», сознательно смещала акценты: в то время как Вальцеля, для которого именно 1832 год, то есть год смерти Гёте, служил отправным пунктом современной литературы, прежде вообще выпадавшей из поля зрения немецких историков литературы, интересовала эволюция как мировоззрения, так и формы, русский перевод сузил данную проблематику до смены двух парадигм: импрессионизм – экспрессионизм.

57

Так Жирмунский переводит метафорически более емкое используемое Вальцелем понятие «Treffkunst» (дословно: «искусство встречи»).

58

В основу брошюры лег доклад Вальцеля, в котором он, пытаясь применить интердисциплинарный подход к изучению гуманитарных наук, ввел понятия тектонических и атектонических лейтмотивов, восходивших к теории Вёльфлина.

59

На русский язык книга была переведена под названием «Проблема формы в поэзии» (Пг., 1923).

60

Одна из самых известных монографий Вальцеля представляет собой на самом деле сборник, в котором собраны его статьи, посвященные вопросам поэтики.

61

См. об этом подробнее в наших статьях [Дмитриева, 2009; Dmitrieva, 2011].

62

Вспомним в этой связи «крылатую фразу» – на этот раз Ю. Н. Тынянова, – также затрагивающую вопрос об отношениях русских формалистов к немецким. «Мы обошлись без гейста немцев и, кажется, поняли<,> в чем дело» – писал Тынянов В. Б. Шкловскому [Тынянов, 1977: 536]. Ироническое отношение к слову Geist (дух) русских формалистов отчасти переносилось и на Жирмунского, бывшего «полномочным представителем» этого гейст в русской критике, см. [Dewey, 2004: 70–73].

63

См. письмо В. М. Жирмунского О. Вальцелю от 8 марта 1925 года, в котором он радуется возможности «познакомиться с Вальцелем лично» (инв. номер H 97.5; см. TOW, № 702). Ср. также письмо Татьяны Жирмунской Вальцелю от 10 июля 1925 года, где она благодарит за прекрасно проведенное время в Бонне и приглашает Оскара и Хедвиг Вальцелей в Россию (инв. номер H 90.4; см. TOW, № 705).

64

О том, что Вальцель был избран в почетные члены Института, Жирмунский сообщил ему в письме от 19 марта 1925 года (инв. номер H 97.5; см. TOW, № 703). С этим же письмом Жирмунский переслал и несколько книг, выпущенных Институтом: «Задачи и методы изучения искусств» (1924) и собственный труд «Введение в метрику: теория стиха» (1925).

65

Ср. письмо Жирмунского Вальцелю от 16 июля 1925 года, в котором он сообщает о получении «Handbuch der Literaturwissenschaft» от издательства «Athenaion» (инв. номер H 97.5; см. TOW, № 706).

66

См. письмо Жирмунского Вальцелю от 8 февраля 1927 года (инв. номер H 90.4; см. TOW, № 708).

67

См. письмо Жирмунского Вальцелю от 9 апреля 1927 года (инв. номер H 90.4; см. TOW, № 709).

68

Ср.: «С утра я довольно долго писал у себя в комнате. Так как Райх в час должен был по своим делам быть в редакции энциклопедии, я хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы побывать там, не столько чтобы протолкнуть свою статью о Гёте (на это я совершенно не надеялся), сколько чтобы последовать предложению Райха и не быть беспечным в его глазах. Ведь в противном случае он мог бы объяснить отклонение статьи о Гёте моим бездействием. Я с трудом мог сдержать смех, когда оказался наконец перед ответственным профессором. Едва он услышал мое имя, как вскочил, вытащил мою статью и вызвал на помощь секретаря. Тот принялся предлагать мне статью о барокко. Я потребовал сохранения за мной статьи о Гёте в качестве условия любого дальнейшего сотрудничества. ‹…› Мне пообещали дать ответ через несколько дней. Потом нам с Райхом еще долго пришлось ждать в приемной. Наконец мы пошли; он рассказал мне, что в редакции подумывают о том, чтобы поручить статью о Гёте Вальцелю» [Беньямин, 2012: 154–156]. Возможно, что именно с этой конкуренцией и был связан уничижительный отзыв Беньямина о Вальцеле: «Такой человек, как Вальцель, избран членом академии…» [Там же: 87]. Что касается статей о Гёте для БСЭ, то статью Беньямина Луначарский забраковал из-за ее «неэнциклопедичности», а статью Вальцеля счел «еще менее подходящей» [Луначарский, 1970: 534]. Тем не менее статья Беньямина была включена в энциклопедию (с дополнением разделов, написанных советскими учеными).

69

Именно такую характеристику дает Вальцелю комментатор «Московского дневника» В. Беньямина, поясняя приведенное выше критическое высказывание Беньямина об избрании Вальцеля «в члены Академии» [Беньямин, 2012: 201, примеч. 76].

70

См. подробнее: [Nebrig, 2013: 68–78].

71

Так, в частности, в Высшей технической школе считалась неприемлемой узкая специализация германиста, и Вальцель соответственно вынужден был читать лекции не только по немецкой литературе, но и по зарубежной, что в те времена было редкостью.

72

В работах о Вальцеле этот синтетизм, синтетически-философский угол зрения, характерный для работ его относительно раннего периода, посвященных немецкому романтизму, Шиллеру, Гёте, Лессингу, Шлегелю, а также отдельным литературным жанрам, теории новеллы, драмы и лирики, рассматривается под знаком того влияния, которое на Вальцеля оказал Дильтей. Однако влияние Гетнера здесь также нельзя недооценивать.

73

Сам Вальцель впоследствии признавался, что возможность такого сопряжения романтизма и современной эпохи открылась ему благодаря книгам Рикарды Гух «Расцвет романтизма» («Blütezeit der Romantik», 1899) и «Распространение и распад романтизма» («Ausbreitung und Verfall der Romantik», 1902). В ответ своим многочисленным оппонентам он писал, что речь в настоящий момент идет о том, чтобы важные завоевания Рикарды Гух соединить с результатами исследований Рудольфа Гайма, Вильгельма Дильтея и Якоба Минора.

74

Ср. в четвертом действии второй части «Фауста» рассказ Мефистофеля о вулканическом происхождении земли, что в определенном смысле является метафорой революции и насильственного переворота, тогда как Фауст выступает как адепт нептунизма, то есть эволюционной теории.

75

На самом деле в русской рецепции Вёльфлина тоже присутствовала тенденция усматривать в его подходе содержательную сторону. О «содержательной подкладке» Вёльфлина говорил, например, Б. Виппер, называвший его «формалистом по недоразумению» (см. его предисловие к русскому изданию книги [Вёльфлин, 1922: 5–6]). Характерно, что В. П. Зубов в защищенной в 1946 году диссертации «Архитектурная теория Альберти», полемизируя с ранним Вёльфлином, увидит у позднего Вёльфлина, в его размышлениях об эволюции видения, совершаемый, но так до конца и не совершенный прорыв из чистого формализма к конкретно-историческому изучению «социально-обусловленных изменчивых форм воззрения на мир»[Зубов, 2001: 413]. См. подробнее: [Дмитриева, 2009: 113–114].

76

Так, в частности, в работе «Форма и содержание поэтического произведения» («Gehalt und Gestalt im Kunstwerk des Dichters», 1923) Вальцель интерпретировал понятия Вёльфлина, подчеркнув их германскую составляющую, сославшись при этом еще и на книгу Георга Зиммеля «Рембрандт» (1916).

77

Похоже, что именно этот национализм и вызвал резкое неприятие В. Беньямина, писавшего о «похотливом порыве» Вальцеля «к Великому Целому» («der geile Drang aufs Große Ganze») [Benjamin, 1991: 286].

78

Ср. суждение Виктора Эрлиха, писавшего о Вальцеле как «представителе псевдоформальной школы в немецком литературоведении» [Эрлих, 1996: 59].

79

В этой связи следует вспомнить, что в это время и у самого Эйхенбаума уже начинается разочарование в школьном, ортодоксальном формализме, которое позже приведет его к созданию концепции литературного быта, см. [Дмитриев, 2002: 133]. Не будем вместе с тем забывать, что и Эйхенбаум до 1917 года увлекался «эстетической критикой».

80

Статья была подготовлена при финансовой помощи польского Национального научного центра (Narodowe Centrum Nauki), проект «Век теории. Сто лет польского литературоведения» (№ 2014/13/B/HS2/00310).

81

This article is an output of the project “A Century of Theory. One Hundred Years of Theoretical Research in Poland” supported by the Polish National Science Centre (NCN 2014/13/B/HS2/00310).

82

On Husserl’s seminal reaction to Twardowski see [Cavallin, 1997: 28 ff.; Betti, 2011].

83

Here, Kridl does not mention a single Russian name. It is Croce and above all German speaking philosophers and literary students (Rickert, Windelband, Simmel, Herbert Cysarz, Conrad Wandrey and last but not least Oskar Walzel) that found the new “aesthetic approach” to literature. Kiridl’s subsequent interest in Russian Formalism, induced by his younger students in Vilna, is an indirect proof for the existence of the morphologic field of literary theory. Kridl and other formalists needed Russian answers to specifically Polish questions that were posed by Germans and Austrians, while at the same time they never stopped listening to Czech prompting.

84

For instance, two famous polemics should be mentioned: Jean Baudrillard’s [Baudrillard, 1977: 12–13] and Jacques Derrida’s [Derrida, 2002] critiques of Foucault’s Archeology.

85

“Tâche qui consiste à ne pas – à ne plus – traiter les discours comme des ensembles de signes (d’éléments signifiants renvoyant à des contenus ou à des représentations) mais comme des pratiques qui forment systématiquement les objects dont ils parlent” [Foucault, 1969: 66–67].

86

It is necessary to: “définir ces objects sans référence au fond des choses, mais en les rapportant à l’ensemble des règnes qui permettent de les former comme objects d’un discours et constituent ainsi leurs conditions d’apparation historique” [Foucault, 1969: 65].

87

What is not shared within the rules, therefore excluded, it seems impossible in the context of the practice (literally not shown), and therefore it is – as a result – non-existent [Foucault, 1994; Borecký et al., 2011: 24].

88

There is primarily a discussion relating to the first Prague Linguistic Circle’s collective monograph Czech Literary Language and Culture published in 1932. It was the extensive discussion, which was conducted primarily as a dispute between Czech Structuralists and Jiří Haller, the chief editor of the linguistic journal Naše řeč [Havránek, Weingart, 1932; Haller, 1933].

89

Basically, there is a debate between Jan Mukařovský and Jan Vojtěch Sedlák who was primarily interested in the field of versology and aesthetics. The core of the dispute was the tradition of philosophical idealism, on the one hand, and the philosophical intuitionism, on the other hand, in the context of literary criticism, the tradition against which the Czech Structuralism clearly defined critical. Later, the controversy also involved Bohuslav Havránek, Roman Jakobson, and René Wellek [Mukařovský, 1931: 253–263; Havránek, 1930: 1–11, 93–100; Sedlák, 1935].

90

It is clear that the basic concepts of structural thinking has been the subject of many considerations; in the 1970s there was an exclusive project of The Institute of Czech Language of the Academy of Sciences Development of the basic concepts of the Prague School dedicated to the topic. Several studies were published taking into consideration the fact how the basic structural concepts were used by the representatives of the Czech Structuralism, on one hand, and how the same concepts were understood by their opponents, on the other hand [Jirsová, 1988: 155–164; Svozilová, 1988: 64–71; Kořenský, 2008: 44–48].

91

The structural model of development applied to the system of literature was first briefly introduced in Jan Mukařovský’s study Polak’s Sublime of Nature published in 1934. The discussion also involved several representatives of the Czech Marxism (for instance, Záviš Kalanda, Kurt Konrád or Bedřich Václavek). There were also critical voices within the Prague Linguistic Circle, especially the criticism of Mukařovský model of development by René Wellek and Alfréd Bém [Mukařovský, 1948: 91–176; Bém, 1935: 330–334; Wellek, 1934: 437–445].

92

Corpus of texts [Svoboda, 1931: 17–20; 1934: 37–45; 1935: 1–8; 1937: 203–212; Pospíšilová, 1933: 407–412; Jakobson, 1934: 6–9; Mukařovský, 1935a: 29–39].

93

See [Mathauser, 2006: 76; Schmid, 2011: 26].

94

The concept of acceptance, proposed by Oleg Sus, was unveiled in Karel Svoboda’s approach to the question of the relationship between Russian Formal School and Czech Structuralism. Svoboda’s approach had a form of certain description how the genetic relationship between Russian formalism and Czech structuralism was described and understood [Sus, 1968: 22].

95

Zděnek Mathauser writes about the category of completion/non-completion which is at the base of various controversies between formalistic and structuralist oriented approaches, on one side, and a set of realistic and naively idealistic or speculative ideas, on the other. In this sketch, one cannot ignore the concept (discussed many times) of the relationship between content and form [Mathauser, 2006: 75–85].

96

См. библиографию: [Ferrari Bravo, 1978]. Что касается собственно В. Б. Шкловского, то в эти же годы выходили переводы «Теории прозы» (два издания: в 1966 году и в полном виде в 1976 году), книг о Маяковском (1966) и о Толстом (1978), «Zoo, или Письма не о любви» (1966), «Ход коня» (1967), «Гамбургский счет» (1969) и других работ. В 1979 году Серена Витале выпустила книгу интервью с В. Шкловским [Šklovskij, Vitale, 1979]. O Шкловском среди прочих писали Чезаре Сегре [Segre, 1966] и Донателла Феррари-Браво [Ferrari Bravo, 1973].

97

Приведу в качестве примера № 42/43 «Strumenti critici» (октябрь 1980) под редакцией Д. С. Авалле, полностью посвященный филологической науке в России и озаглавленный «La cultura nella tradizione russa del XIX e XX secolo» (данный номер вышел и отдельной книгой в туринском издательстве Эйнауди).

98

В 1980 году по инициативе Д. С. Авалле в итальянском переводе вышла его «Историческая поэтика» [Veselovskij, 1980]. В 1977 году Авалле опубликовал интересную работу под общим названием «Veselovskij-Sade», где изучается «сказка о преследуемой девушке» на основе проведенного Веселовским анализа седьмой новеллы второго дня «Декамерона» Боккаччо и в соотношении с книгой маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастья добродетели» [Avalle, 1977].

99

См. предисловие А. Иванова: [Šklovskij, 1969: 7–12].

100

Русский текст издан не без оплошностей, в том числе и сама дата работы указана неточно: правильно – 28 октября 1975 года.

101

В этих строках звучат ноты известной научной и жизненной полемики В. Шкловского с Р. Якобсоном.

102

Именно о моральных аспектах «Декамерона», как уже сказано, пишет Шкловский в упомянутой статье, изданной в 1978 году.

103

В эти же годы об остранении у Шкловского и Verfremdung’e у Брехта писала Д. Феррари-Браво [Ferrari-Bravo, 1979], но о высказывании Шкловского в «Divagazioni» там ни слова.

104

Имеется в виду отрывок: «…procederò avanti, dando le spalle a questo vento e lasciandol soffiar…» [Boccaccio, 1986: 273].

105

Этому вопросу уже были посвящены работы Н. Автономовой, Б. Гаспаровa, А. Дмитриевa, С. Зенкина и других; поэтому я заранее приношу извинения за возможное повторение уже известных фактов.

106

Известно, что в начале 1920-х годов в Берлине Шкловский был безответно влюблен в Эльзу Триоле и что этот сюжет лег в основу «Zoo или Письма не о любви». О ее переводческих проектах см.: [Брик-Триоле, 2000: 112, 145, 493, 522, 534, 543, 545, 587].

107

Тут перед нами пример политической линии в восприятии русского формализма, которой следовали некоторые коммунисты (Луи Арагон, Пьер Декс) в своих попытках освободить французскую партию от догмы социалистического реализма. C м.: [Matonti, 2009].

108

В «Беседах с К. Поморской» допускается другая небольшая погрешность против хронологии публикации работ Тынянова, в результате которой его статья о литературной эволюции выглядит не как предшествующая их совместным тезисам, а как последующая, см.: [Jakobson, Pomorska, 1980: 64–65].

109

О траектории Шкловского см. в частности: [Зенкин, 2012: 455–479].

110

Об этом вопросе см. в частности: [Lachmann, 1970; Günther, 1994; Гюнтер, 2009].

111

Имеется в виду «Натчезы» – произведение Шатобриана, а также рассказ индейца Шактаса о пребывании у французского короля.

112

Гинзбург также останавливается на примерах Шкловского, взятых из народных эротическиx загадок и показывает их связь с примерами, взятыми из художественной литературы.

113

См. тематические номера «Estrangement revisited» журнала Poetics Today [Sternberg, Boym, 2005; Boym, 2006; а также: Robinson, 2008; Oever, 2010].

114

В своей Стокгольмской речи (1985) он цитирует «Искусство как прием» [Simon, 2006: 900].

115

Хотя не исключено, что интерес К. Гинзбурга к «остранению» – след его общения с русскими учеными в UCLA в 1991 году. Я благодарна Александру Осповату за это сообщение.

116

См. главу об остранении в кн.: [Светликова, 2005: 72–98]. См. также раздел о Бергсоне и Шкловском в: [Левченко, 2012: 46–52].

117

Ср. определение Андрея Белого в статье «Театр и современная драма»: «Символизм в искусстве есть утверждение живой цельности переживания как начала группировки образов. ‹…› Символизм – это метод выражения переживаний в образах. В этом смысле всякое искусство явно или скрыто символично» [Белый, 1994: 33]. Этот тезис многократно варьируется в теоретических статьях Белого: «Символ есть образ, взятый из природы и преобразованный творчеством; символ есть образ, соединяющий в себе переживание художника и черты, взятые из природы. В этом смысле всякое произведение искусства символично по существу» [Белый, 1910: 8].

118

Подробнее см. [Лавров, 2007]. Для темы статьи особенно важно сообщение автора о хранящемся в ИРЛИ сборнике Вяч. Иванова «По звездам. Статьи и афоризмы» (СПб., 1909) из личной библиотеки В. М. Жирмунского с многочисленными пометами и маргиналиями.

119

См. статьи Вяч. Иванова «О Новалисе» [Иванов, 2007: 538–561] и Блока «О иудаизме у Гейне: (По поводу доклада А. Л. Волынского)» [Блок, 1962: 144–150].

120

Об истории создания последней статьи см. [Жирмунская-Аствацатурова, 2001].

121

Достаточно вспомнить недавнее противостояние в понимании символа между М. Л. Гаспаровым и С. С. Аверинцевым [Гаспаров, 1995; Аверинцев, 2001: 121–134].

122

Сходство в подходе В. Б. Шкловского и Андрея Белого к слову отчасти определяется тем, что оба они развивали (правда, в различных направлениях) лингвистическую концепцию А. А. Потебни, см., например: [Cassedy, 1987; Ханзен-Лёве, 2001: 36–51]. Но это – тема специального исследования.

123

В рамках данной статьи из-за ограниченного объема мы сознательно не касаемся доантропософских теорий слова у Белого и их связи с концепцией статьи «Жезл Аарона» (в частности, размышлений о том, почему «мысли изреченная есть ложь» в статье «Магия слов».

124

Подробнее об этом – в нашей статье [Спивак, 2014].

125

А. А. Тургенева была выведена в повести под именем Нэлли.

126

О сходстве «маяковской» концепции Троцкого и формалистов см.: [Вайскопф, 2003: 350–351].

127

Ср. также: «Целый ряд видных поэтов были моими учениками: С. Городецкий (правда, о нем я не слишком высокого мнения), Александр Блок, Д. Цензор и другие; Анненский и Вячеслав Иванов были моими друзьями. При других обстоятельствах я познакомился с Ф. Сологубом, Максимом Горьким, Леонидом Андреевым – все они дарили мне книги с дарственными надписями. ‹…› Я лично знал Бальмонта, Валерия Брюсова, Бунина, Кузмина, Ремизова. Лишь футуристов я обходил стороной, как и они меня» [Зелинский, 2012: 160–161].

128

О мистических коннотациях фигуры М. В. Ломоносова в позднем творчестве Белого см.: [Спивак, 2006: 209–229].

129

Термин отсылает к разным видам автобиографической прозы (автобиографический роман, автофикшен, беллетризованные мемуары и т. д.), находящимся в центре внимания современных теоретиков.

130

Иванов-Разумник комментировал: «План этого цикла неизвестен. Единственное указание на этот план (цикла „Моя жизнь“, теперь переименованного в „Я“ или „Эпопею“) – в письме Андрея Белого и Иванову-Разумнику от июля 1916 года» [Белый, Иванов-Разумник, 1998: 216].

131

См. «На рубеже двух стодетий» и «Воспоминания о Штейнере (где Белый объявляет, что «Записки чудака» «не выдумка, а зарисовка с натуры» [Белый, 1982: 240].

132

Аналогичный подход подчеркивается и в других произведениях и циклах, например мемуарной трилогии.

133

«Праздно слоняется он <символист – Д. Т.> между искусством, философией, мистикой со своим невообразимым единством. ‹…› „Ты молод: ты еще не умеешь правильно мыслить; техника слова еще далека от тебя“: так говорит все почтенное, старое, чтимое» [Андрей Белый, 1912(a): 12]. Это реакция на разборы стихов, осуществленные Валерием Брюсовым.

134

См. отзывы об Алексее Толстом и Саше Черном, а также «Ритм как диалектика и „Медный Всадник“» [Андрей Белый, 1917: 33; 1989; 2014: 102].

135

С большой небрежностью опубликовано в: [Колчева, 2004: 157–165].

136

Тезисный план: РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 94. Л. 15; набросок выступления: Там же. Л. 11–14 об.; конспекты: Там же. Л. 1–5 (конспект В. А. Вертер-Лифшиц), 6–8 об. (конспект Е. А. Жуковой). Набросок выступления и оба конспекта были напечатаны в [Андрей Белый, 1985], затем набросок выступления и конспект Е. Жуковой в [Колчева, 2004: 166–172; набросок выступления до этого еще в [Андрей Белый, 2004]).

137

Например, про «форму формы» – критика Ласка (конспект Е. А. Жуковой, л. 6).

138

В основе статьи – лекция, прочитанная 6 ноября 1908 года на открытии «Дома песни» Пьера и Марии д’Альгейм (центра камерного вокального искусства в Москве).

139

Из «Ракурса к дневнику» Белого (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 88–89).

140

Шуты, арлекины, гномы в шутовских колпаках, сумасшедшие в шутовской ситуации столь часты, что требуют отдельного исследования.

141

В дневнике осени 1933 года (опубликован в [Спивак, 2000]); запись от 13 сентября.

142

«Последней настоящей работой моей была статья о „Петербурге“» [Андрей Белый и Иванов-Разумник, 1998: 345 (письмо от 18 марта 1926 года)].

143

У Медведева понятие суверенности художественного произведения восходит к европейскому формализму, в котором совершилось «перемещение идеологического центра из предмета изображения и выражения, взятого независимо от произведения, в самую художественную конструкцию его» [Там же: 73].

144

Как мне подсказал Галин Тиханов, можно говорить и о «правом символизме» эстетических исследований Г. Г. Шпета и А. Ф. Лосева в 1920-е годы, у которых «смысл» художественного произведения носит «эйдетический» характер и предшествует его явлению и восприятию как факта идеологии и истории. Со Шпетом и Лосевым Медведева связывают отдельные совпадения в терминологии, например все трое описывают художественный смысл как бытие отрешенное от действительности; подробно об «отрешенности» см.: [Bird, 2009].

145

Напомню, что на раннем этапе своего творчества Мейерхольд находился под влиянием учения о сочетательных (условных) рефлексах Владимира Бехтерева, опубликовавшего в 1907–1910 годах трехтомный труд «Объективная психология». Бехтерев утверждал, что все психические процессы сопровождаются рефлекторными двигательными и вегетативными реакциями, которые доступны наблюдению и регистрации.

146

О влиянии Мейерхольда на Лазаренко см.: [Hammarstrom, 1983: 45].

147

Исполнение ролей Мафусаила и черта Маяковскому пришлось фактически импровизировать на сцене, поскольку исполнители этих ролей не явились на премьеру.

148

О Фреголи и пьесе Николая Евреинова «Самое главное» см: [Зассе, 2006: 216–217].

149

Во втором варианте эта пьеса ставилась в 1921 году в разных городах России: например, в Томске, Омске, Екатеринбурге, Перми, Тамбове, Краснодаре и Харькове. В 1922 году она была поставлена в Иркутске и Красноярске, а в 1923 году – одновременно в трех театрах Казани.

150

Фраза приведена без изменений. См.: Вс. Мейерхольд. Записи на программе спектакля «Мистерия-буфф» в цирке. В кн.: [Творческое наследие, 1978: 266].

151

Не один Фореггер пытался в это время приравнять цирк к театральной сцене. Идеей «театрализации» цирка были охвачены театральные режиссеры Александр Горский, Константин Голейзовский, Николай Петров, Николай Горчаков, Николай Акимов, Сергей Радлов, поэты Иван Рукавишников и Вадим Шершеневич, скульптор Сергей Коненков, художники Борис Эрдман, Павел Кузнецов, Владимир Бехтеев. Последний, например, став в 1921 году главным художником Первого государственного цирка в Москве, создал немало интересных цирковых работ, среди которых – цирковые афиши и плакаты, красочные эскизы костюмов цирковых артистов и зарисовки цирковых спектаклей. Сторонники концепции театрализации цирка выдвинули на первый план мысль о важной роли циркового искусства для восприятия других дискурсивных практик: визуальных (театр, балет, живопись, кино) и невизуальных (литература, философия). В 1919 году скульптор Сергей Коненков на арене 1-го Московского цирка поставил пластическую сюиту «Самсон» из «живых скульптур» в исполнении атлетов и борцов, которые под лучами прожекторов на вращающемся в центре манежа пьедестале застывали в пластических позах, изображая сцены из библейского мифа. Руководитель балетной группы Горский создает на арене цирка развернутый танцевальный дивертисмент «Шахматы», при этом состав цирковых исполнителей он пополняет своими учениками – артистами Большого театра. Художник Павел Кузнецов выиграл конкурс на роспись зрительного зала и купола Второго госцирка. (Кстати, в 1902 году он же вместе с Кузьмой Петровым-Водкиным и Петром Уткиным предпринял попытку расписать саратовскую церковь Казанской Божьей Матери.) Кузнецов вместе с Бехтеевым и Эрдманом создавал в цирке эскизы костюмов для клоунов и акробатов. Совмещение манежа со сценой отражалось на художественно-декоративном оформлении сценической площадки, костюмах артистов, а кроме того, создавало возможность динамического циркового действия с непрерывным чередованием номеров и быстрой сменой аппаратуры. (О приемах театрализации цирка см.: [Фальковский, 1978: 9]; об истории этих приемов см. подробнее: [Макаров, 2010].)

152

Мейерхольдовский принцип «акробатизации» театра применил в постановке «Мудрец» Сергей Эйзенштейн. Эраст Гарин, участвовавший в этой постановке, вспоминал о высокой акробатической технике большинства актеров театрального коллектива Эйзенштейна: «Г. Александров владел балансом на туго натянутой проволоке. М. Эскин безукоризненно входил по натянутой проволоке, укрепленной от манежа (своеобразный вид сценической площадки), через головы зрителей на хоры морозовского особняка. А. Антонов как профессионал владел першем, на который непринужденно поднималась изящная Вера Янукова, несколько неожиданно осуществляя реплику Мамаевой „Я хочу лезть на рожон“. ‹…› Цирковые полетчики Руденко выдрессировали своих учеников почти до профессионального мастерства; Арманд и Цереп, партерные акробаты и клоуны, обучили своим выходкам, а неотразимый комизм Церепа заряжал всех его учеников эксцентрическим, до предела наполненным юмором мировидением. Его ломаный русский язык (по происхождению он итальянец), ограниченный запас слов (в котором преобладал жаргон шпаны, шнырявшей неподалеку от цирка, на Цветном бульваре, злачном месте старой Москвы), курьезное коверканье их – все это давало пищу его ученикам, бравшим у него уроки в разгороженной конюшне морозовского особняка на Воздвиженке. Да к тому же и сам, говоря по современному, „художественный руководитель“ был в то время „интеллектуальным клоуном“» [Гарин, 1974: 68–69].

153

Не случайно артисты цирка считали его «своим» коллегой. В связи с этим можно упомянуть событие, произошедшее 2 апреля 1923 года. В этот день в Большом театре отмечали 25-летие сценической деятельности Мейерхольда. Сначала под звуки оркестра на сцену вышли части Красной армии: пехота, артиллерия, летчики и танкисты, а затем появились с приветствиями цирковые артисты, среди которых был клоун Виталий Лазаренко. Он вышел на сцену «на высочайших ходулях» со словами «Великий по росту Лазаренко приветствует великого по таланту Мейерхольда» [Встречи с Мейерхольдом, 1967: 460–461].

154

Ср. другую точку зрения, которой придерживается, например, Мария Заламбани [Заламбани, 2003: 178], о том, что для Мейерхольда театр – это «отражение производственных отношений».

155

Об истории этой организации см. [Misler, 1997]. См. также подборку материалов, посвященных 75-летию ГАХН, в журнале «Декоративное искусство» (1996. № 2/4. С. 12–53).

156

РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 17. Ед. хр. 1. Л. 16.

157

Некоторые иллюстрации относятся к экспериментам Хореологической лаборатории. См.: «Таблица знаков для записи балетных движений по системе Степанова» (ил. 6), «Образец конструктивной записи движения, разработанной А. А. Сидоровым» (ил. 5а), «А. Сидоров. Графическая стенограмма танца» (ил. 5б), а также «запись движения кадрами» (ил. 4б) и «симметрия траекторий балетных temps» (ил. 4а) А. Ларионова.

158

После смерти Степанова его верный ученик Александр Горский пересмотрел текст этой статьи и перевел ее на русский язык под названием «Таблица знаков для записывания движений человеческого тела по системе В. И. Степанова» (СПб.: Издание Императорского театрального училища, 18[99]).

159

В результате успеха трехтомник получил продолжение [Richer et al., 1888–1917] (ил. 8).

160

Оценки деятельности Ж. – М. Шарко были очень разными, но его эксперименты и огромное наследие играют важную роль в культуре XX века. См.: [Didi-Huberman, 1982].

161

«Nous ne faisons que mentionner nos essais d’enregistrement des mouvements pathologiques (en particulier ceux des choréïques et des histériques) faits dans les hôpitaux – nos experiences à ce sujet n’etant pas nombreuses» [Stepanow, 1892: VII].

162

См. также: [Ларионов, 1925: 29].

163

См., например, объяснительную записку и опись негативов Хореологической лаборатории ГАХН и Журнал фотографических работ Хореологической лаборатории ГАХН, который вели Ларионов и Сидоров (ОР РГБ. Ф. 776. Оп. 4. Ед. хр. 18).

164

«The defamiliarization was not thought to be motivated by any consideration beyond that of promoting a renewed and sharpened attentiveness to reality. The category of defamiliarization was thus invested with a purely aesthetic, and not with an ideological significance».

165

См. об этом подробную главу в ценной книге Валерия Шубинского [Шубинский, 2008: 159–243].

166

«Structuralists of the third generation particularly have shown how the construction of meaning in a literary work is accomplished in the continuity of its linguistic unfolding and of the perception of it. From this perspective they have defined and described the work as a “process of meaning”».

167

«On the other hand, the genre-specific absence of a narrator and the genre-specific presence of extralinguistic means of expression (mimetic, gestural, scenic and so on) allowed new systematic approaches to the Structuralist theory of drama on the basis of Mukařovský’s aesthetic theory and the testing of it by means of semantic analysis of plays» (курсив в источнике).

168

Несолидарная ветвь в авангардоведении представлена Виктором Гофманом и Григорием Винокуром, писавшими о языке Хлебникова; Лидией Гинзбург, писавшей о Хармсе; Софьей Поляковой и Александром Жолковским, писавшими о Хлебникове; Борисом Гройсом, рассматривавшим, как авангард подыгрывал советской власти («Стиль Сталин»); Максимом Шапиром, высказавшим идеи о прагматике авангарда, и некоторыми другими.

169

Курсив здесь и далее мой. – Л. П.

170

Проблема ангажированности формалистов гораздо более радикально трактуется Яном Левченко. Согласно [Левченко, 2012: 31–33 сл.], в подражание футуристам они преподносили себя революционерами от науки, созидающими литературоведение с нуля.

171

Тынянов «О Маяковском. Памяти поэта» (1930).

172

Эта тема исследовалась в работе [Жолковский, 1994].

173

См. в этой связи предложенный И. П. Смирновым [Смирнов, 1994: 199–203] термин «садоавангард».

174

Об истории этого несостоявшегося сборника см.: [Блюмбаум, Морев, 1991: 263–269]. Попытки объединить силы обэриутов и формалистов предпринимались и раньше; так, в марте 1927 года Хармс распределил материал для первого (также не вышедшего) сборника «Радикса»: в теоретический раздел должны были войти статьи Шкловского, Малевича, Липавского, Бухштаба, Гинзбург и др., в «творческий» – тексты Введенского, Хармса, Заболоцкого, Бахтерева, Вагинова, Хлебникова, Туфанова, в живописный – произведения поэтов Бахтерева и Николая Дмитриева, в графический – работы Заболоцкого и Филонова [Хармс, 2002, 1: 145].

175

К 1929 году Хармс создал лишь одно более-менее значимое прозаическое произведение, или, точнее, произведение, в котором доминирует проза, поскольку в нем есть и драматические, и стихотворные фрагменты, – «Историю Сдыгр Аппр», написанную в марте-апреле.

176

Неважно, что сборник, по-видимому, не предназначался для печати, важно, что Хармс сохранил первоначальное название, тем самым подчеркнув преемственность замысла.

177

У Хармса – «Поручик Федотов», книга упомянута в апреле 1940 года.

178

В середине 1930-х годов Хармс читает также и «Введение в метрику. Теория стиха» Жирмунского и «Поэтику» Рихарда Мюллера-Фрейенфельса [Хармс, 2002, 2: 120–121].

179

Л. Кацис [Кацис, 2006: 265], не приводя никаких доказательств, связал эту запись с «Развертыванием сюжета» Шкловского.

180

В начале своей творческой деятельности Хармс обращал особое внимание на звуковое восприятие, о чем свидетельствует, в частности, его интерес к книгам по декламации Всеволода Всеволодского-Гернгросса [Хармс, 2002a: 34].

181

В. Мароши [2006] цитирует Шкловского и рассуждает о влиянии толстовского нарратива на повествовательную манеру Хармса.

182

Как отмечает С. Зенкин, «энергетические представления имплицитно заключены в ряде важнейших, базовых понятий, которыми пользовались формалисты, – таких, как… „динамическая форма“, „деформация“, „доминанта“, „звуковой жест“ (Е. Д. Поливанов) или „задержка и торможение“ (Шкловский)» [Зенкин, 2009: 49].

183

Ср. с рассуждением Эйхенбаума о важности порядка слов в описании внешности Акакия Акакиевича: «В окончательной форме фраза эта – не столько описание наружности, сколько мимико-артикуляционное ее воспроизведение: слова подобраны и поставлены в известном порядке не по принципу обозначения характерных черт, а по принципу звуковой семантики» [Эйхенбаум, 1919: 157].

184

Попытка Л. Кациса связать эти рассуждения Хармса с анализом стиха Маяковского, проведенным Жирмунским во «Введении в метрику», кажется недостаточно фундированной [Кацис, 2006: 263].

185

По словам М. Ямпольского, «есть искушение прочитать это рассуждение на фоне стиховедческих штудий формалистов, их интереса к ритму и метру в контексте семантики стиха. Но мне кажется, что Хармс размышляет о чем-то ином. Он делает акцент не на семантику, а на чистую энергетику, возникающую из определенного рода сочетаний слов. Речь идет о какой-то грубой, могучей силе, совершенно, впрочем, не представимой в плоскости смыслов» [Ямпольский, 1998: 59]. На мой взгляд, Хармс все-таки остается именно в области смыслов, поскольку говорит о «столкновении смыслов», производимом объективированными «словесными машинами», но при этом предпочитает позиционировать свой метод как отличный в том числе и от метода формалистов.

186

К этому же времени относится и следующая запись, впервые озвученная Ж. – Ф. Жаккаром на конференции «СЛОВО КАКЪ ТАКОВОЕ: К столетию русского Футуризма (Женевский университет, 10–14 апреля 2013 г.): «Бог я утверждаю с тобой / эту азбуку. / Бог / услышь меня. / Да будет воля твоя. / Бог / помоги мне сегодня ночью. / Постичь часть твоей премудрости / Бог / я жду чуда / Бог / посвяти меня / в тайну Каббалы / Человек жаждущий пробуждения / Даниил Хармс».

187

Именно с Шёнбергом сравнивал Хармса Друскин в позднейших размышлениях о чинарях [Чинари, 1998: 53–56].

188

См. запись 1935 года: «Композ. Затоплитский сыграл 10 пьес. Страшный импрессионизм. Мне больше других понравились – конец „Весенней мелодии“ и „Во сне“, исключая марш. Но и это немощно» [Хармс, 2002, 2: 184].

189

В авторской сноске Хармс сам указывает на термин, введенный Друскиным, а также предлагает сравнить его с термином Розанова «чуть-чуть» [Хармс, 2001: 45]. У Розанова этот термин обнаружить не удалось, но стоит отметить, что о «чуть-чуть» говорит Шкловский в «Литературе и кинематографе» (где упоминается и Розанов): «Не поддаются фотографии и толстовское фиксирование мелочей, обращение внимания в большой картине на мелочь, на жующий влажный рот, на руку доктора держащую из отвращения к крови папиросу между большим пальцем и мизинцем. А этот вывод изображения из привычного фокуса и играет роль того „чуть-чуть“, которое делает искусство» [Шкловский, 1923: 26]. Друскин также использует это понятие в тексте 1973 года, посвященном художнику Стерлигову; см.: [Друскин, 1999: 550].

190

См. о рецепции Вёльфлина в России: [Дмитриева, 2009].

191

По-видимому, искаженная форма латинского глагола avertere (поворачивать, отклонять).

192

См. также следующую запись о Моцарте: «У Моцарта не изменишь ни одного звука – сразу будет заметно» [Хармс, 2002, 2: 94].

193

Подробности о связях и отношениях обэриутов с формалистами см. [Мейлах, 1993: 22; Кобринский, 2008/09: гл. 4].

194

Этой теме была посвящена наша небольшая статья [Мейлах, 1992]. Об обширных материалах относительно связей обэриутов с Малевичем, опубликованных в нашем издании Введенского, см. ниже, в разделе 4. В настоящей работе мы продолжаем развивать приведенные ранее положения, дополняя их новыми разработками и материалами. Не так давно чрезвычайно информативная и содержательная статья была издана Корнелией Ичин [Ичин, 2012], однако автор фокусирует внимание преимущественно на связях обэриутов с художниками, иллюстрировавшими их детские книги, что не всегда имело художественную основу, а объяснялось особенностями того времени, когда обэриуты имели возможность издавать только стихи для детей.

195

См., в частности, [Ермакова, 1995] или же ряд статей в сб. [Музыка и ритуал, 2004].

196

«„Орден заумников“ в Ленинграде возник после моего выступления в Ленингр<адском> отделении Союза Поэтов в марте 1925 г. ‹…› DSO – значение заумное: при ослаблении вещественных преград /D/ лучевое устремление /S/ в века при расширенном восприятии пространства и времени /О/. В ядро группы входят трое: я, Хармс и Вигилянский: Хармс и Вигилянский – ученики, постоянно работающие в моей студии», пишет Туфанов в многократно цитировавшемся письме к неизвестному собирателю материалов о литературных группировках 1920-х годов [Туфанов, 1991]. См. также [Мейлах, 1993: 17–19; Никольская, 1987].

197

«Американский житель» – стеклянный чертик, плавающий в запаянной пробирке: игрушка, которой забавлялись на Вербной неделе.

198

См. [Порет, 2013: 104–105]. Подобная судьба постигла и другую совместную работу художниц под названием «Дом в разрезе» (1931) – забавно, что сама картина также была ими разрезана на две принадлежащие каждой из них половины, из которых сохранилась только глебовская, находящаяся в Ярославском художественном музее. Воспроизведения этой части картины, сопровождаемые обширными материалами, имеются на сайте специального музейного проекта: http://domvrazreze.ru.

199

Соколов несколько раз подвергался репрессиям, и большая часть его произведений погибла. Этот художник был недавно буквально воскрешен благодаря недавней выставке в московской галерее И. Галеева и одновременно изданной книге [Соколов, 2013].

200

ЦГАЛИ СПб. Ф. 4340 (ГИНХУК). Оп. 1. Ед. хр. 68. Л. 2, 9.

201

Текст письма был предоставлен нам К. И. Рождественским в 1990 году.

202

То есть на выставке «Художники РСФСР за XV лет» в Русском музее.

203

Общество «Круг художников» (1926–1932), преимущественно официозной направленности, предшествовавшее AXXP (1928–1932).

204

ОР ГРМ. Ф. 205. Ед. хр. 5. Л. 5, 5 об., 8–9 (выписки любезно предоставлены А. Марочкиной в 2005 году и недавно уточнены И. Карасик, подготовившей дневники Юдина к публикации в издательстве «RA» («Русский авангард») [в печати]. Частично опубликованы И. Карасик [Карасик, 2010: 234], которую цитирует К. Ичин (см. примеч. 2). См. также [Ермолаева, 2009: 56].

205

См. о К. Минце и А. Разумовском: [Шубинский, 2013].

206

Кандинский В. Точка и линия на плоскости: К анализу живописных элементов (Punkt und Linie zu Fläche, 1926). Цит. по: [Кандинский, 2001, 2: 140–141].

207

Кандинский В. Схематическая программа Института художественной культуры по плану В. В. Кандинского (1920), см. [Кандинский, 2001, 2: 53–73].

208

Кандинский опубликовал четыре рассказа в сборнике Д. Бурлюка и др. «Пощечина общественному вкусу» (М., [1912]): «Клетка», «Видеть», «Фагот» и «Почему?».

209

Кандинский считал, что соблазнительно иметь дело с «числовыми соотношениями» и что когда-нибудь будет «числовое выражение» в искусстве (см. «Точка и линия на плоскости» [Кандинский, 2001, 2: 167, 168]).

210

«Схематическая программа Института художественной культуры по плану В. В. Кандинского» [Кандинский, 2: 61, 62].

211

«Точка и линия на плоскости» [Там же, 2: 103].

212

«К вопросу о форме», 1913 [Там же, 1: 210].

213

О добавочном элементе см. таблицы 3–7 из тех 22 таблиц, которые Малевич составил в ГИНХУКе в 1924–1927 годах (ныне в Stedelijk Museum в Амстердаме). Их репродукции и комментарии к ним см: [Andersen, 1970: 118 и сл.].

214

Кандинский и его коллеги по РАХН предприняли осуществление честолюбивого плана составления словаря художественных терминов («художественная грамматика»), но проект не был ими завершен (см.: «Точка и линия на плоскости» [Там же, 2: 160]).

215

См.: В. Кандинский, «Опросный лист», 1919 [Там же, 2: 64–67]. Кандинский написал работу «Точка и линия на плоскости» в качестве пособия для преподавания в Баухаузе.

216

Первое немецкое издание: [Wölfflin, 1915]. Русский перевод книги Вёльфлина был опубликован в издательстве Academia лишь в 1930 году.

217

Понятие расы в XIX веке использовалось диффузно, не в биологическом смысле, а часто подменяя понятие национального.

218

К 150-летию со дня рождения, в 2012 году, в родном городе историка искусства была проведена конференция «Josef Strzygowski and the Sciences of Art», собравшая основных исследователей и критиков его творчества. Материалы находятся в печати.

219

Протоколы заседания и неопубликованная рецензия Шмита были обнаружены в архиве ИИМК АН Александром Мусиным. Я глубоко признательна ему за предоставление мне этих материалов, которые будут предметом отдельной совместной публикации.

220

Лишь в последнее время интерес к методу Вёльфлина, считавшемуся устаревшим, вновь возник: совместный научный проект центра Гетти и Технического университета Цюриха изучает рецепцию «Основных понятий» в международном контексте.

221

Имеется в виду статья Габричевского «От орудия к монументу» [Габричевский, 2002: 486–493].

222

Так, по замечанию Марии Кандиды Гидини, в сборнике «Художественная форма» «Жинкин… отождествляет экспрессию с риторическими формами, т. е. формами, призванными оказывать воздействие на реальность» [Гидини, 2010: 55].

223

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. № 32. Л. 8.

224

Там же.

225

Там же. Л. 8 об.

226

Там же.

227

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. № 32. Л. 32–34.

228

Там же. Л. 57.

229

Там же. Л. 80.

230

Там же. Л. 16.

231

К сожалению, рукопись этой работы до настоящего времени обнаружить не удается.

232

В 1924 году, выступая на I съезде славянских этнографов и географов, Богатырев назовет используемый им метод статическим [Богатырев, 1926], а в 1927 году, в докладе на II съезде славянских этнографов и географов, использует термин «синхронистический» [Богатырев, 1930].

233

Заметка об этом вечере появилась в газете «Жизнь искусства» от 11, 12 октября 1919 года за подписью Ник. О.

234

Почти дословно этот анализ «Царя Максимилиана» Шкловский повторил в работе «Развертывание сюжета» (Пг., 1921. С. 18).

235

Расширенный вариант этой статьи («Synchronie vs diachronie vs panchronie vs achronie en linguistique et en ethnographie: P. Bogatyrёv lecteur de F. de Saussure») опубликован в сб.: Pёtr Bogatyrёv et les débuts du Cercle de Prague. Recherches ethnographiques et théâtrales. Paris, 2012. P. 35–49.

236

Разумеется, здесь и далее подразумевается тот факт, что эта книга, ассоциирующаяся сегодня прежде всего с именем Соссюра, была издана Ш. Балли и А. Сеше.

237

Здесь мы не будем специально останавливаться на том, насколько в действительности значимой была для Соссюра диахрония (см. об этом [Engler, 1967: 126; Koerner, 1973: 284–294] и др.); подчеркнем лишь огромную разницу между Соссюром – реальным лингвистом и Соссюром – «автором» «Курса общей лингвистики».

238

Мы пишем об этом в предисловии к работе [Вельмезова, 1999(б)].

239

Согласно пониманию Ковача, мотив является сюжето-, а функция – жанрообразующей единицей в прозе. В cвоей трактовке ученый указал на важный принцип сюжетологии Веселовского‚ который – согласно позиции венгерского теоретика – разграничивал внутрисюжетную повторяемость («формула») и историческую, межсюжетную повторяемость («часть формулы»). Изучая метасюжет‚ Пропп раскрыл устойчивость, сближающую группу произведений, принадлежащих к одному жанру (волшебную сказку), выявив тем самым структуру жанра – тогда как при расчленении на мотивы, порождающие уникальный сюжет отдельного произведения, выявляется функция жанра. Сюжет рассматривался Веселовским как проявление индивидуального творческого акта, но толковался им в аспекте поэтического стиля. Сюжетная же организация мотивов теснейшим образом связана с жанровой природой. Пропп занимался жанровыми свойствами волшебной сказки и утверждал, что классификация должна основываться не на сюжетах, а на инвариантных элементах сказки. Тем самым он заложил основы структурно-типологического изучения эпических произведений, предварив таким образом будущую деятельность Р. О. Якобсона и Ю. М. Лотмана. Ковач высказывает мнение, что необходимо еще показать повторяемость на внутрисюжетном уровне, в результате чего можно установить принцип поэтической мотивации в отдельном произведении.

240

Например: [Sklovszkij, 1963; Eichenbaum, 1974; Tinyanov, 1981; Jakobson, 1982; Bókay, Vilcsek, 1998].

241

Например: [Horváth, Szitár, 2003; 2006; Szitár, 2010; Kovács, 2010].

242

Например: [Силади, 1994; Kalavszky, 2004; S. Horváth, 2002: 154–176].

243

С этой точки зрения на основании модификаций сказочной основной формы она различает пять типов волшебных сказок: 1) основная форма (передаваемая в устной форме); 2) переработанная сказка (стилизованная собирателями сказок); 3) деформированная сказка (для современной массовой публики); 4) инверсивная сказка (новая детская сказка); 5) специализированная сказка (литературная сказка для взрослых).

244

ОР ИРЛИ. Ф. 211. Оп. 1. Д. 250. Л. 2.

245

ОР ИРЛИ. Ф. 211. Оп. 1. Д. 250. Л. 7.

246

См. примеч. 10.

247

В начале 2010 года вышел том, включающий все работы Б. М. Эйхенбаума о Л. Н. Толстом (четыре книги и статьи): [Эйхенбаум,2010].

248

ПФА РАН. Ф. 752. Оп. 2. Д. 359. Л. 1–2.

249

РГАЛИ. Ф. 449. Оп. 1. Д. 290. Л. 85 об.

250

Имеются в виду А. С. Бушмин, бывший тогда директором Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, и сменивший его на этом посту в 1965 году В. Г. Базанов, который возглавил в 1958 году только что организованный журнал «Русская литература».

251

Письма Д. С. Лихачева А. Н. Робинсону хранятся в личном архиве В. А. Плотниковой-Робинсон.

252

По-видимому, Б. М. Эйхенбаум имеет в виду второе издание книги Д. Н. Овсянико-Куликовского [Овсянико-Куликовский, 1912].

253

[Bréal, 1897: 19](«Если существуют предлоги, склонение уже под угрозой»).

254

[Bréal, 1897: 21]Приведенные примеры взяты из следующего пассажа: «Dans une autre, à peu près du meme temps: ex litteras. Le latin d’Afrique, dès l’époque d’Hadrien, présente fréquemment ce genre de faute. Un ingénieur de Lambèse, qui sait d’ailleurs bien sa langue, se trompe sur ce point: il écrit: a rigorem, sine curam» («В другом тексте того же времени: ex litteras. В латинском языке, который используется в Африке времен Адриана, ошибки такого рода встречаются постоянно. Так, инженер из Ламбеза, неплохо, впрочем, владеющий латинским, часто ошибается в склонении – пишет: a rigorem, sine curam»). Обсуждая вопрос о синтаксисе падежей в русском языке, Эйхенбаум приводит примеры неразличения падежей родительного и дательного, творительного и дательного в таких «простонародных формах», как: «я пойду к сестры», «за грибам»; добавим от себя, что отмеченная Эйхенбаумом путаница предлогов является, по-видимому, результатом влияния севернорусских диалектов (олонецкого, например).

255

Имеется в виду издание: [Житие Аввакума, 1904].

256

Имеется в виду издание: [Житие Аввакума, 1911]. Заметим попутно, что издание 1911 года является фактически перепечаткой издания 1904 года, они отличались форматом (первое – в 2°, второе – в 4°).

257

И. Ю. Светликова отмечает, что после выхода рецензий Эйхенбаума, упоминаний о Бергсоне в работах формалистов не обнаруживается, зато позже, уже в 1970-х годах, в частной беседе В. Шкловский назовет Бергсона «непроцитированным автором» формалистов, см. [Светликова, 2001: 136]. Влиянию Бергсона на Шкловского и Эйхенбаума посвящены отдельные главы в недавней книге Я. С. Левченко [Левченко, 2012: 46–58].

258

Широкая панорама этих проблем, включающая в себя и миры русских формалистов, представлена у М. Б. Ямпольского [Ямпольский, 2013].

259

В противоположность «ненастоящему» «историческому».

260

Подобное тютчевскому «чувство современности», «пророчества назад», по-видимому, не было чуждо Эйхенбауму, см. [Левченко, 2012: 189].

261

Я. С. Левченко пишет о том, что Эйхенбаум завершает автобиографическую родословную «в регистре личного повествования, окончательно ликвидируя дистанцию между научно реконструируемым и интимно переживаемым» [Левченко, 2012: 188], что тоже характерно для мышления, не заостряющего субъектно-объектных противопоставлений.

262

«Особенное значение в этот период имеют работы В. Шкловского по теории сюжета и романа. На самом разнообразном материале – сказки, восточная повесть, „Дон-Кихот“ Сервантеса, Толстой, „Тристрам Шенди“ Стерна и пр. – Шкловский демонстрирует наличность особых приемов „сюжетосложения“ и их связь с общими приемами стиля» [Эйхенбаум, 1987: 387].

263

Термин «эволюция» кажется заимствованием из «Творческой эволюции» А. Бергсона, он подчеркивает соотнесенность элементов системы: «Проделать аналитическую работу над отдельными элементами произведения, сюжетом и стилем, ритмом и синтаксисом в прозе, ритмом и семантикой в стихе и т. д. стоило, чтобы убедиться, что абстракция этих элементов как рабочая гипотеза… допустима, и что все эти элементы соотнесены между собой и находятся во взаимодействии» [Тынянов, 1977: 272]. Кроме того, на тыняновском понятии «эволюции» лежит след биологической теории, что меняет исторический масштаб, расширяя его до внечеловеческого, природного, доисторического, доязыкового, докультурного. Моменты семантической неопределенности (следствие динамических колебаний) делают текст в восприятии формалистов «живым», природным, органическим, а не только «культурным», «условным», «историческим». Об истории Тынянова как палимпсесте, включающем в себя и «природный» слой, см. [Ямпольский, 2013: 57].

264

«Эквиваленты», «колеблющиеся признаки значения», «видимости значения» – все эти формалистские представления могут прочитываться как следствие отзвуков философии Бергсона в мышлении формалистов. Я. С. Левченко находит, что «первичность отклонения по отношению к норме оказывается созвучна представлению об отсутствии как о сложном случае наличия», и приводит пассаж из «Творческой эволюции» о «несуществовании»: «…понятие о „несуществующем“ объекте необходимо является понятием о „существующем“ объекте, к которому, кроме того, прибавляется еще представление об исключении этого предмета из настоящей действительности в целом» [Левченко, 2012: 58].

265

«Взаимовключения, наложения, пересечения» образуют «нелинейно-запутанную» сетку текста, бесконечно наращивая его семантический объем, см. [Чумаков, 2010: 64].

266

«Кино уничтожило самый вопрос о сценической площадке. ‹…› Ничто не стоит и не ждет своей очереди – меняются и места действия, и части сцен, и точки зрения на них. ‹…› Кинодинамика… оказалась достаточно могущественной» [Эйхенбаум, 2001: 23–24].

267

Вспомним хотя бы «шахматные» его сонеты!

268

Ср.: «В те времена обычным делом было прятаться в детскую литературу и в переводы» [Вайль, 2007: 359].

269

Некоторые иллюстрации применения статистической обработки Набоковым ритмических фигур, по А. Белому, на архивном материале, хранящемся в коллекции Берга Нью-Йоркской публичной библиотеки, см. в приложении.

270

Критическую прозу которого и эссеистику он, видимо, не принимал в расчет.

271

Ср.: «По пушкинской схеме, Набоков (без кровавых тонов, конечно) не Моцарт – Сальери. Последний относился к своему таланту более бережно, продуманно и расчетливо. Скупой рыцарь творчества, он не растрачивал его на пустяки, избегая фривольных рифмочек вроде „доли-воли“, „любови-крови“. Не доверяя судьбе, Сальери-Набоков ответственно подходил к своим случайностям и словам. ‹…› Знакомый с печальной участью Антонио Сальери, он всеми силами старается ее избежать: не будь вдохновенного Амедея, кто знает – мы, может быть, слушали бы оперы и концерты его трудолюбивого современника, восхищаясь ими сегодня ничуть не меньше, чем Сороковой симфонией, „Турецким маршем“ или „Волшебной флейтой“» [Хрущева, 2008: 74–75]. Или еще категоричнее: «Трудно вообразить, чтобы настоящий гений был так болезненно озабочен своей гениальностью. Ведь если Пушкин и Моцарт – наши горизонты, то Набоков в таком построении мира безусловно оказывается Сальери», чему исследовательница находит неожиданное оправдание: «Сегодня трудолюбивый и сосредоточенный на своих успехах Сальери, дающий интервью и прославляемый „New York Times“, стал бы предметом завистливых устремлений соперников и коллег. Набоков – это Сальери, заменивший медицинский яд ядом литературным. Сальери – это Моцарт сегодня. Набоков – сегодняшний Пушкин» [Там же: 169].

272

Этот же аргумент, правда, в совершенно ином контексте, применил Чернышевский, для которого гений был идентичен здравому смыслу. «Если Пушкин был гений, рассуждал он, дивясь, то как истолковать количество помарок в его черновиках? Ведь это уже не „отделка“, а черная работа. Ведь здравый смысл высказывается сразу, ибо знает, что хочет сказать. При этом, как человек, творчеству до смешного чуждый, он полагал, что „отделка“ происходит „на бумаге“, а „настоящая работа“, т. е. составление общего плана – „в уме“, – признак того опасного дуализма, той трещины в его „материализме“, откуда выползла не одна змея, в жизни ужалившая его» [Набоков, 1990: 229].

273

Неопубликованные материалы к статье о пушкинском «Каменном госте» хранятся в фонде С. Н. Дурылина в Мемориальном доме-музее С. Н. Дурылина в г. Болшево Московской области.

274

Такую попытку, не сопровождавшуюся, впрочем, никакими доказательствами, можно было наблюдать в середине 1990-х годов, см. [Бахтин, 1996, 5: 633].

275

А. С. Долинин в редакционном примечании к статье А. А. Смирнова «Пути и задачи науки о литературе» [Смирнов, 1923: 91] писал: «Формальный метод, одержав несомненную победу и занявши положение, как будто господствующее, сам, по-видимому, не особенно радуется этой победой своей, и определенно ясны симптомы новых исканий у последователей его и к ним примыкающих. Чувствуется прежде всего необходимость подведения под вопросы методологические основы более глубокой в философском смысле».

276

19 октября 1921 года Б. М. Эйхенбаум писал В. М. Жирмунскому: «Моя статья о „Шинели“ Гоголя – вот момент перелома» [Переписка, 1988: 314]. См. об этом также: [Винокур, 1990: 311, примеч. 3].

277

В журнальной публикации 1924 года – «утонченным» [Винокур, 1924: 294].

278

Термин «гуманитарные науки» соответствует здесь немецкому «Geisteswissenschaften». Такое соответствие в работах М. М. Бахтина выдерживается в том случае, когда подразумевается дильтеевский объем понятия, восходящий к «Логике» Дж. С. Милля. В других случаях понятия «гуманитарные науки» и «науки о духе» различаются и, разумеется, не тождественны понятию «филологические науки» (см., например: [Бахтин, 2002, 6: 423]).

279

C м. также тематически связанные с ним записи: [Бахтин, 2002, 6: 423–431]. Отголоски темы различимы также в другом месте «<Рабочих записей>», в связи с докладом О. – Ф. Больнова «Метод гуманитарных наук» (O. F. Bollnow, «Die Methode der Geisteswissenschaften»): [Там же: 402–409].

280

Об истории текста, выросшего из заключительных страниц рукописи книги «Франсуа Рабле в истории реализма» (1940), дополненного в 1970-м и впервые напечатанного в 1973 году под заголовком «Искусство слова и народная смеховая культура (Рабле и Гоголь)», в том же ежегоднике «Контекст» [Бахтин, 1973], что и появившийся годом позже фрагмент «<К эстетике слова>» [см. Бахтин, 2010, 4(2): 693–694].

281

Так в стенограмме. Ссылки на книгу И. Е. Мандельштама в работах В. В. Виноградова см., например: [Виноградов, 1982: 4, 379, 384].

282

Французская идиома «coq-à-l’âne» в качестве жанрового обозначения восходит к заглавию стихотворения Клемана Маро «l’Epistre du Coq à l’asne faicte par Clement Marot» (1530); в качестве стихотворного сатирического жанра теоретизирована Тома Себийе в «Art poetique Françoys» [Sebillet, 1548: 167–168]. Лео Шпитцер использует ее расширительно, для обозначения стиля во французской литературе XVI века; логический и языковой хаос, из которого рождается стиль Рабле, Шпитцер называет «стилем кокалан» («Coq-à-l’âne-Stil») [Spitzer, 1910: 75]. Подробнее о происхождении и смысле понятия «кокалан» («coq-à-l’âne») см.: [Попова, 2009].

283

Этот новый аспект теории романа особенно отчетлив в наброске «Многоязычие, как предпосылка развития романного слова» [Бахтин, 1996, 5: 157–158], а также в текстах двух докладов, прочитанных в ИМЛИ в 1940 и 1941 годах: «Слово в романе (К вопросам стилистики романа)» и «Роман, как литературный жанр». На основании первого была подготовлена статья «Из предыстории романного слова» [Бахтин, 1975: 408–446; 2012, 3: 513–551]; на основании второго – статья «Эпос и роман (О методологии исследования романа)» [Бахтин, 1975: 447–483], текст доклада см.: [Бахтин, 2012, 3: 608–643]. Смех и многоязычие рассматриваются здесь как два важнейших основания прозаического слова: «Мы считаем, – пишет Бахтин, – что два больших фактора подготовили и создали романное слово; один из них – смех, другой – многоязычие» [Там же: 522].

284

Проблема карнавального разрушения риторического слова в границах более широкой темы «риторика и карнавал» поставлена Бахтиным в первой половине 1940-х годов (особенно остро в наброске «<Риторика, в меру своей лживости…>» [Бахтин, 1996, 5: 63–70]). Ср. тезисы о риторическом и карнавальном типах диалога, о риторической «рассудочности» и карнавальном «разуме» в материалах к переработке книги о Достоевском начала 1960-х годов [Бахтин, 2002, 6: 301–367].

285

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2014 году

286

[Гинзбург, 2002: 37, 95, 100, 118].

287

«Крыша» – комедия молодого комсомольского драматурга А. Н. Горбенко. Премьера спектакля состоялась в помещении Дома коммунистического воспитания молодежи им. М. Глерона 21 ноября 1925 года. Постановка М. В. Соколовского. Художник – А. Ф. Зонов. Группа молодых комсомольских драматургов – А. Горбенко, Н. Львов, И. Скоринко, П. Маринчик и др. – писала пьесы специально для ТРАМ, затрагивая в них злободневные вопросы быта и культуры рабочей молодежи. ТРАМ – сокращенное название театров рабочей молодежи, возникавших из кружков рабочей художественной самодеятельности с середины 1920-х годов. Ленинградский ТРАМ, в 1925–1933 годах руководимый М. В. Соколовским, был первым профессиональным театром рабочей молодежи. В 1936 году ТРАМ слился с Красным театром, в результате возник Ленинградский государственный театр им. Ленинского Комсомола.

288

А. Л. Слонимский упоминает «Резолюцию ударной бригады аспирантов ЛОГАИС о буржуазных течениях в театроведении», опубликованную в журнале «Рабочий и театр» 21 апреля 1931 года. О ней подробнее речь пойдет ниже.

289

«Конец Криворыльска» – мелодрама, написанная драматургом Борисом Ромашовым и поставленная Мейрхольдом в 1926 году в театре Революции. В пьесе показан быт уездного города, его партийная верхушка, комсомол, местная интеллигенция, белогвардейцы, прячущиеся под чужими именами. Пьеса сохранила черты уголовной хроники. Но и в постановке самой темы (рождение нового города), и в обрисовке некоторых персонажей (Роза Бергман, военком Мехоношев) в 1931 году Ромашев попал в разряд одиозных. – Примеч. Е. П.

290

Новый подход к формализму, который учитывает вклад ГАХН и в особенности роль Шпета, см. в кн.: [Depretto, 2009]. Недавно вышла книга, полностью посвященная работам Академии: [Hansen-Löve et al, 2013].

291

О проекте см.: http://dbs.rub.de/gachn/index.php?pg=17&r0=1&l=ru. Работы участников проекта см.: [Plotnikov, 2014].

292

Анализ общего учения формализма см. в классической работе: [Ханзен-Лёве, 2001].

293

Эйхенбаум пишет Шкловскому 22 марта 1927 года: «Посмотрел я вышедшие недавно сборники „Художественная форма“ и „Ars poetica“, а как-то раньше книжку Грифцова „Теория романа“. Это поход эпигонов на нас, но как пошло, как бессыльно, как нагло! Какое чванство и какая импотенция! На наши работы не ссылаются, хотя таскают у нас и термины, и все – ссылаются только на немцев (эрудиция!) и в крайнем случае на Жирмунского (доктор!). Особенно возмутительна Шор – ох, уж эти ученые бабы! ‹…› И Ярхо туда же – иронизирует что-то по поводу „обнажения приема“. Петровский – ничего кроме бездарной иностранной номенклатуры. И что они помешались на немцах? Это Шпет им, что ли, наворожил? ‹…› Я думаю писать книгу – надо бежать в сторону из всех этих „морфологий“; пусть ими занимаются теперь Шоры, Шпеты и Петровские. Нам надо заметать теперь свои следы – как зверью, за которым гонятся» [Кертис, 2004: 302–303].

294

Статья 1925 года была опубликована в журнале «Звезда», а через два года вошла в сборник [Эйхенбаум, 1927].

295

Отметим, что Петровский воспроизводит в начале статьи соображения, уже сформулированные им в статье «Повесть» 1925 года, к которой он сам отсылает [Петровский, 1925].

296

Ханзен-Лёве рассматривает статьи о новелле Петровского и Реформатского, вместе взятые, в контексте немецкого литературоведения и указывает на их особенную терминологию, идущую от риторической традиции [Ханзен-Лёве, 2001: 260–264].

297

Эйхенбаум тоже употребляет этот термин в своей статье о новелле: [Эйхенбаум, 1927: 196].

298

Отметим, что Петровский учитывает все части, составляющие художественную форму «новеллы»; в их число входит и «техническая проблема заглавия» [Петровский, 1927: 90].

299

Об истории «Невельского кружка» см.: [Clark, Holquist, 1984, 95–145; Николаев, 1991; 1996; 2004; Пумпянский, 1992; Махлин, 1995; 1996].

300

См. критику исследований о Тютчеве, содержащуюся в статье «Поэзия Ф. И. Тютчева» (1928). Несмотря на то что Пумпянский достаточно высоко оценивает работы Тынянова и Эйхенбаума, он признает ограниченность подхода обоих ученых: проблема фразеологии Тютчева не может быть сведена только к так называемому «ранговому вопросу», то есть к разделению «высокого» и «низкого» стиля, а должна рассматриваться с точки зрения развития поэтической топики, см. [Эйхенбаум, 1969(а); Тынянов, 1977(а); 1977(б)].

301

Статья о Прусте [Пумпянский, 1998] была написана в 1926 году.

302

Данное разделение поэзии Пумпянский повторяет в очерке «К истории русского классицизма» (1923–1924) [Пумпянский, 2000(б): 135]. Следовательно, «Поэтика» Аристотеля – и, в частности, проведенное в ней отличие «высоких людей» от «низких людей» – образуют первичное концептуальное ядро в процессе интерпретации Античности и ее наследия в «классических» литературах.

303

Как уже было отмечено другими исследователями, эта идея «смеха» исходит из теорий Бергсона, согласно которому смех – исправление (correction), носящее всегда общественный характер, см. [Bergson, 1969: 66, 67]. Об отношении Эйхенбаума и Тынянова к теории смеха Бергсона см. [Ханзен-Лёве, 2001: 193–197].

304

См. лекции М. М. Бахтина по истории русской литературы в записях Р. Миркиной, сделанных в середине 1920-х годов, в которых упомянуты суждения Л. В. Пумпянского об авторе и герое, изложенные в книге «Достоевский и античность» [Николаев, 2000: 760, 761; Пумпянский, 2000(д): 512].

305

В «Теории литературы» можно обнаружить ряд высказываний, содержащих in nuce теорию читателя: «Принадлежность того или иного мотива определенному персонажу облегчает внимание читателя. ‹…› Персонаж, получающий наиболее острую и яркую эмоциональную окраску, именуется героем. Герой – лицо, за которым с наибольшим напряжением и вниманием следит читатель. Герой вызывает сострадание, сочувствие, радость и горе читателя. Не следует забывать, что эмоциональное отношение к герою является заданным в произведении. Автор может привлечь сочувствие к герою, характер которого в быту мог бы вызывать в читателе отталкивание и отвращение. Эмоциональное отношение к герою есть факт художественного построения произведения, и лишь в примитивных формах обязательно совпадает с традиционным кодексом морали и общежития» [Томашевский, 1928: 154]. Нужно отметить, что данное наблюдение Томашевского является прямым следствием интерпретации «системы мотивов».

306

Со своей стороны, когда Виноградов делает обзор изучения индивидуального-поэтического стиля по трем путям анализа (исторический, феноменологический и «импрессионистский»), он признает заслуги именно феноменологического подхода («В этих случаях исследователь наблюдает объективные факты взаимоотношений литературных, их реставрируя. ‹…› Это – второй путь изучения индивидуально поэтического стиля, чрезвычайно важный для решения общих эстетических проблем. Он свободен от пути исторических условностей») и тем самым отдает дань теоретическому подходу Шпета, см. [Виноградов, 1926: 7–10].

307

«Герой вовсе не является необходимой принадлежностью фабулы. Фабула как система мотивов может и вовсе обойтись без героя и его характеристики. Геройявляется в результате сюжетного оформления материала и является с одной стороны средством, с другой – как бы воплощенной и олицетворенной мотивировкой связи» [Томашевский, 1928: 154]. О «герое» говорится там же на с. 152–155.

308

Очерк отражает темы и подходы, изложенные в курсе лекций «История русской классической литературы», прочитанных 23, 26, 30 июля и 2 августа 1923 года. Нужно сказать, что курс «Истории новой русской литературы» (1921–1922) тесно связан с «Историей русской классической литературы» (1923) и работой «К истории русского классицизма» (1923–1924). Все они содержат насыщенную систему отсылок, см. [Николаев, 2012].

309

Нужно отметить, что в начале статьи «Строение рассказа и романа» автор отмечает, что не имеет «определения для новеллы», но в дальнейшем сосредотачивает свое внимание на анализе приема параллели на толстовском материале, см. [Шкловский, 1929(а): 68, 79–83].

310

Интересна следующая цитата Шкловского: «Я ввел это понятие „искусство как прием“ довольно рано, в 1916 году, только не определил, что это за прием. Греки знали это лучше меня, они называли основные элементы произведения „схемата“. Схемата – первоначально выверенное движение гимнаста» [Шкловский,1976, 36]. Антиинтеллектуальная тенденция этой этимологии вполне понятна, но стоит, однако, заметить, что слово «схема» происходит от слова ἔχειν – иметь, обладать, владеть, то есть коннотирует схожий экономический оттенок, как и русское «принимать».

311

Реализованный в «голом по-азиатскому Грибоедове» [Тынянов, 1985: 159].

312

Сцена заканчивается сном – метафорической заменой смерти: «Потом повернулся к стене и заснул сразу же здоровым, спокойным и глубоким сном» [Тынянов, 1985: 369].

313

Существует следующая сцена: «Известка посыпалась ему на голову. Балки рухнули, он едва успел отскочить. Люди прыгнули сверху. Какой-то сарбаз ударил его кривой саблей в грудь, раз и два. Он услышал еще, как завизжал Рустам-бек, которого резали» [Тынянов, 1985: 380]. Строго говоря, это не описание смерти, а лишь (возможное) нанесение смертельной раны. Дело, конечно, не в таких тонкостях, однако, если учесть изречение Пушкина, что «смерть его была мгновенна и прекрасна», то Тынянов в каждом случае не до конца противится этому взгляду (по крайней мере, он не исключает факта ее «мгновенности»).

314

Рука отсылает к литературной личности Грибоедова, а также к процессу письма вообще. Однако рука не только pars pro toto или аллегория (в смысле Беньямина) тела, но и index (в смысле Пирса): указательный палец (index finger) – материальный и самостоятельный знак телесности.

315

Возможно, что это перифраза цитаты из «фактографического романа» Фурманова «Чапаев»: «У живых – имена чужие, у погибших – свои» [Фурманов, 1967: 42]. Оба романа сопоставил Чужак в статье «Литература жизнестроения».

316

Эту конструкцию мнимости конгениально подхватил Набоков. Так, например, интригующее переплетение исторических фактов и свободного вымысла в романе «Дар» отчасти напоминает приемы Тынянова, ср. [Paperno, 1992].

317

Представление литературной эволюции Тынянова во многом совпадает с представлением такого рода «вечной временности», так как «нет для поэзии истинной теории построения, как нет и ложной. Есть только исторически нужные и ненужные, годные и негодные» [Тынянов, 1977: 181].

318

Вообще характерен интерес эпохи к партизанским отрядам, которые, в отличие от регулярной армии, представляют собой временное явление.

319

Деревянные постройки как типичный временный материал особенно интересны: таковы, например, деревянный мавзолей Ленина, имевший первоначально провизорический характер, или «дощянный гроб» Грибоедова, ставший частью его авторского мифа.

320

Заглавие «В пустоте» отражает иллюзию покоя, которую чувствует герой Шкловского, попав в захолустный Херсон, где не чувствуется войны. Впрочем, чеховское ружье стреляет здесь согласно закону контрастного построения – рассказывается о том, как Шкловский подорвался на белогвардейской бомбе [Шкловский, 1978: 17–18]. Этот сюжет обнаруживает общую с «Концом похода» склонность к рефлексии антивоенной темы: в первом случае отсутствие войны – видимость, во втором, как я покажу ниже, – следствие вынужденной капитуляции.

321

Шкловский приводит такую мотивировку в одном из более поздних текстов и подчеркивает, что быстрота написания означает лишь то, что книга, «очевидно, была готова и только в десять дней просыпалась» [Шкловский, 1928: 108].

322

Ольга Панченко раскрывает соответствующие закономерности в более поздних работах Шкловского: «Недискретность литературы и литературной работы автора, осознание себя „буквой в книге времени“ (О теории прозы. М.: Советский писатель, 1983. С. 318) провоцирует разомкнутость его произведений о литературе, тогда как дискретность частного человеческого бытия ведет к большей выделенности, локализованности начал и концов в структуре книг-жизнеописаний» [Панченко, 1997: 295].

323

Ср., например, такие любимые большевиками саркастические интонации: «Чернов говорил свои речи. С такими речами хорошо бабам пряники продавать или заговаривать женщину, раздевая ее» или «А Чернов пел, пел с присвистами и перекатами» [Шкловский, 2002: 85; 1925: 4].

324

Вообще, то, как Шкловский использует возможности омонимии и тавтологии в их противопоставлении, отсылает к проблеме стиховой организации его прозы. Подобные спекуляции характерны именно для поэзии, в которой, как известно, «звуковое совпадение при смысловом различии определяет богатое звучание» [Лотман, 1994: 96]. В структуре же прозаического текста такие приемы несут в себе инерцию поэтического бытования (ср., например, тексты Андрея Белого).

325

Одновременное появление «Теории литературы» Томашевского и «Теории прозы» Шкловского обусловило распространенное представление, согласно которому 1925 год – время, когда «школа была на вершине своего развития» [Shapovaloff, 1972: 115], а учебник Томашевского являет собой «наиболее целостное изложение формальной методологии» [Эрлих, 1996: 181]. Впрочем, как раз за кульминацией часто следует молниеносный финал (подробнее об этой схеме на примере фигуры Бориса Томашевского см.: [Флейшман, 1978: 385–386]).

326

Ср.: «Все то немногое ценное, что имеется в книге В. Шкловского, в значительной степени уже известно, главным образом, из трудов А. Н. Веселовского. <ј> Так в новизне Шкловского старина слышится – правда, „остраненная“. Ново в книге – предисловие» [Медведев, 1926: 265].

327

Ср. классическую трактовку: «Один из первых симптомов растущей «социологизации» формальной школы мы находим в автобиографии Шкловского „Третья фабрика“ (1926). Эта книга – удивительное сочетание литературоведческих выкладок и пристального самоанализа – явилась выражением острейшего духовного и методологического кризиса. Намеренно-отрывочные воспоминания Шкловского обнажают перед нами смятенный внутренний мир, отчаянные метания между попытками идти в ногу с «велениями времени» и столь же неподдельное желание сохранить творческую и научную самобытность» [Эрлих, 1996: 118–119].

328

Для Шкловского центральным образом книги была именно фабрика, перерабатывающая человека и создаваемое им искусство. В черновых набросках к тексту сохранилась характерная запись: «Есенин не выдержал обработки» [Галушкин, 1991: 76].

329

Критики были не так уж придирчивы, когда обвиняли автора «Третьей фабрики» в «этаких интимностях», традиционной «розановщине», «трухе» и «игре в неглижирование» [Бескин, 1927: 18]. Книга открыто и осознанно использовала личностный кризис автора в качестве материала для работы. Враждебные отзывы на книгу были не более ангажированы, нежели ее защита со стороны авторитетных членов цеха, кто хорошо знал Шкловского. «Цитата, что у литературы два пути, а третьего нет, и что по нему нужно идти, расшифровывается чтением Бескина так, что этот третий путь есть отход от марксизма. Почему бы не расшифровать его так, что третий путь есть путь деканонизации, дешаблонирования?» [Маяковский, 1958: 65].

330

Примечательно, что Ричард Шелдон перевел конец этой фразы как «…had become Sterne» (цит. по: [Shepherd, 1992: 38]).

331

Уже после публикации «Хода коня» аналогичный скепсис высказывали критики русского зарубежья. Утверждалось, в частности, что это «типичнейший и элементарнейший роман. ‹…› Герой романа „Ход коня“ – я» [Кириллов, 1923: 11].

332

Шкловский подтверждает правомерность подобной интерпретации спустя много лет: «„Редкая птица долетит до середины Днепра“. Это же звучало пародийно. Приходит время, и то, что кажется банальностью, превращается в то, чем восхищаются» (цит. по: [Чудаков, 1990: 99]).

333

Писатели-беллетристы того времени решали сходные проблемы. В качестве параллели можно привести сведения о творческой эволюции Зощенко. В период 1925–1935 годов «сказ Зощенко уходил не к безличной форме и от нее – к несобственно авторскому повествованию… а напротив, доводил до остроты все признаки личного сказа и конкретизировал в конце концов литературно-неумелого по приемам своей речи носителя этого сказа – личностью литературного автора-профессионала. Путем такого отождествления Зощенко заставляет увидеть за автором некое новое литературное право – говорить „от себя“… но „не своим голосом“» [Чудакова, 2001(а): 128]

334

Небольшое отступление в связи с иронией по поводу выхода первого сборника ГАХН. Как указывал Александр Чудаков, заметка использует письмо Эйхенбаума, где предлагается положить красивую московскую книжку рядом с «ватерклозетной» «Поэтикой» 1919 года [Шкловский, 1990: 521]. С учетом того что московский сборник выпускали коллеги и соратники Густава Шпета, ср. еще один выпад Эйхенбаума (также в письме Шкловскому от 16 февраля 1927 года): «Не могу больше ни говорить, ни читать о „композиции“. Теперь это, очевидно, для Шпетов – тех, кто приходят позже (zu spät по-немецки – поздно, если помнишь)» (цит. по: [Чудакова, 2001(б): 440]).

335

С этой самоэкспликацией корреспондирует наблюдение, сделанное известным критиком по поводу «Хода коня»: «Главное – не следует смешивать „я“ – имя героя – с подлинным симпатичным „я“ – Виктора Шкловского. Они не только не совпадают, но находятся в каком-то вопиющем противоречии друг с другом» [Бахрах, 1923: 11].

336

Через несколько лет победивший противник стал снисходительнее. В сборнике «Советская литература на новом этапе» (М., 1933) Всеволод Вишневский признал, что прошло то время, когда ему хотелось лично шлепнуть Шкловского на месте. «Теперь товарищ Шкловский с нами» (цит. по: [Галушкин, 1991: 76]).

337

Это могла быть точка зрения не только сочувствующего наблюдателя, но и самого отчаявшегося формалиста, отягощенного ежесекундной исторической ответственностью (Борис Эйхенбаум): «А дело ясное: либо цинично халтурить и карьерничать, как Т. <вероятно, Томашевский, чья брошюра „Поэтика“ (1924), выпущенная в качестве пособия для Единой трудовой школы, просто не могла восприниматься иначе. – Я. Л.>, либо засушиться и стать „профессором“, как Ж. <несомненно, бывший друг Жирмунский, от эклектизма которого Эйхенбаум и переметнулся к формалистам. – Я. Л.>, либо не форсировать научной работы, не принуждать себя, а перейти на другое, как Тынянов. Это – вопрос именно жизнестроения, жизнеповедения, а не очередной работы…» (дневниковая запись от 2 декабря 1925 года; цит. по: [Чудакова, 2001(б): 439]).

338

Об универсальности описанного Шкловским приема см.: [Ханзен-Лёве, 2001: 12–36; Гинзбург, 2006].

339

Есть мнение, что творчество Набокова демонстрирует «формалистскую поэтику гораздо более объемно и многообразно… чем произведения тех авторов, которые находились в России в личных или методологических контактах с формалистами» [Ханзен-Лёве, 2001: 558].

340

О выработке киноязыка в работах формалистов см.: [Ханзен-Лёве, 2001: 327–346, Майланд-Хансен, 1990: 98–113; Левченко, 2012: 221–274].

341

О сюжетных перекличках и близости визуальных экспериментов в новелле Кржижановского и в вышедшем пятью годами позже романе Набокова «Защита Лужина» см.: [Трубецкова, 2014].

342

Большинство из немногочисленных известных фотографий писателя, хранящихся в РГАЛИ и опубликованных в подготовленном В. Г. Перельмутером собрании сочинений, были сделаны Наппельбаумом.

343

Необходимо отметить, что речь не идет о влиянии: писатели не были знакомы с творчеством друг друга, здесь можно говорить об общем направлении поисков. Контрастное осмысление образа глаза можно видеть в романе Ж. Батая «История глаза».

344

Из переписки С. Д. Кржижановского с А. Г. Бовшек видно, что новелла была завершена уже в 1925 году и принята к публикации журналом «Россия» (письмо к А. Г. Бовшек от 17 июля 1925 года). Как считает В. Г. Перельмутер, несмотря на то что публикация так и не состоялась, автор в дальнейшем не возвращался к переработке новеллы [Перельмутер, 2001: 683–685].

345

В 1920-х годах Кржижановский пытался активно участвовать в литературной и культурной жизни столицы: преподавал в Экстемасе (Экспериментальных театральных мастерских при Камерном театре) и, по предложению Таирова, написал пьесу «Человек, который был Четвергом» («по схеме Честертона»), шедшую в театре в 1923–1924 годах; был контрольным редактором в издательстве «Энциклопедия» и в журнале «В бой за технику»; читал свои произведения в Третьей студии МХТ, на заседаниях Вольфилы, в Таировском театре, на квартирах у друзей, принимал участие в «Никитинских субботниках». Тем не менее ни один из подготовленных им сборников рассказов, ни одна повесть не были изданы при жизни.

346

1 – М. В. Ломоносов, Ода на день восшествия на всероссийский престол государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года (1747); 2 – М. В. Ломоносов, Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния (1743?); 3 – М. В. Ломоносов, Стихи, сочиненные по дороге в Петергоф… («Кузнечик дорогой…», 1761); 4 – Г. Р. Державин, Фелица (1782); 5 – Г. Р. Державин, Снигирь (1800); 6 – М. Н. Муравьев, Богине Невы (1794); 7 – В. А. Жуковский, Сельское кладбище (1802); 8 – В. А. Жуковский, Суд Божий над епископом (1831); 9 – К. Н. Батюшков, К другу (1815); 10 – К. Н. Батюшков, Ты пробуждаешься, о Байя… (1819); 11 – И. А. Крылов, Ворона и Лисица (1807?); 12 – И. А. Крылов, Квартет (1811?); 13 – П. А. Вяземский, Хандра (1831); 14 – А. С. Пушкин, Воспоминание (1828); 15 – А. С. Пушкин, Пророк (1826?); 16 – А. С. Пушкин, К *** («Я помню чудное мгновенье…», 1825); 17 – А. С. Пушкин, Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы (1830); 18 – А. С. Пушкин, Я памятник себе воздвиг нерукотворный… (1836); 19 – А. И. Дельвиг, Русская песня («Соловей мой, соловей…», 1824); 20 – Е. А. Баратынский, Осень (1836–37); 21 – Е. А. Баратынский, Приметы (1839?); 22 – Н. М. Языков, Пловец; 23 – Ф. И. Тютчев, Видение (1829?); 24 – Ф. И. Тютчев, Цицерон (1829–1831?); 25 – Ф. И. Тютчев Последняя любовь (1852–1854?); 26 – В. Г. Бенедиктов, К Полярной звезде (1836); 27 – М. Ю. Лермонтов, Парус (1832); 28 – М. Ю. Лермонтов, Из Гёте («Горные вершины…», 1840); 29 – М. Ю. Лермонтов, Пленный рыцарь (1840); 30 – М. Ю. Лермонтов, Выхожу один я на дорогу… (1841); 31 – А. В. Кольцов, Косарь (1836); 32 – Н. А. Некрасов, Генерал Топтыгин (1867); 33 – Н. А. Некрасов, Блажен незлобливый поэт… (1852); 34 – В. С. Курочкин, Человек с душой (1860); 35 – А. К. Толстой, Мудрость жизни (1870); 36 – А. К. Толстой, Илья Муромец (1871); 37 – А. А. Фет, На стоге сена ночью южной… (1857); 38 – А. А. Фет, Измучен жизнью, коварством надежды… (1864?); 39 – А. А. Фет, Диана (1847); 40 – Я. П. Полонский, Песня цыганки («Мой костер в тумане светит… 1853); 41 – А. Н. Майков, Емшан (1874); 42 – А. А. Григорьев, О, говори хоть ты со мной… (1857); 43 – И. А. Бунин, Сапсан (1905); 44 – И. Ф. Анненский, Среди миров (1909); 45 – В. Я. Брюсов, Ассаргадон (1897); 46 – К. Д. Бальмонт, Я не знаю мудрости (1902); 47 – Ф. К. Сологуб, Чертовы качели (1907); 48 – Вяч. И. Иванов, Сфинксы над Невой (1907); 49 – А. Белый, На горах (1903); 50 – А. А. Блок, Незнакомка (1906); 51 – А. А. Блок, Шаги Командора (1910–1912); 52 – А. А. Блок, Ночь, улица, фонарь, аптека… (1912); 53 – Н. С. Гумилев, Заблудившийся трамвай (1919–1920?); 54 – Н. С. Гумилев, Слово (1921); 55 – А. А. Ахматова, Как ты можешь смотреть на Неву… (1914); 56 – А. А. Ахматова, Когда в тоске самоубийства… (1917); 57 – А. А. Ахматова, Летний Сад (1959); 58 – О. Э. Мандельштам, Золотистого меда струя из бутылки текла… (1917); 59 – О. Э. Мандельштам, Веницейской жизни, мрачной и бесплодной… (1920); 60 – О. Э. Мандельштам, Мастерица виноватых взоров… (1934); 61 – В. Хлебников, Не шалить! (1922); 62 – В. В. Маяковский, А вы могли бы (1913); 63 – В. В. Маяковский, Хорошее отношение к лошадям (1918); 64 – В. В. Маяковский, Юбилейное (1924); 65 – Б. Л. Пастернак, Зеркало (1917); 66 – Б. Л. Пастернак, Сосны (1940); 67 – Б. Л. Пастернак, Единственные дни (1959); 68 – М. И. Цветаева, Красною кистью… (1916); 69 – М. И. Цветаева, Рассвет на рельсах (1922); 70 – М. И. Цветаева, Полотерская (1924); 71 – С. А. Есенин, Отговорила роща золотая… (1924); 72 – С. А. Есенин, Я покинул родимый дом… (1918); 73 – С. А. Есенин, Не жалею, не зову, не плачу… (1921); 74 – В. Ф. Ходасевич, Элегия (1921); 75 – В. Ф. Ходасевич, Большие флаги над эстрадой… (1922); 76 – В. В. Набоков, С серого севера… (1967); 77 – Г. В. Иванов, Полутона рябины и малины… (1955); 78 – Г. В. Адамович, Что там было?.. (1923); 79 – Н. А. Тихонов, Баллада о гвоздях (1922); 80 – Н. Н. Асеев, Синие гусары (1926); 81 – Б. П. Корнилов, Соловьиха (1934); 82 – Д. Хармс, Овца (1929); 83 – Н. А. Заболоцкий, Меркнут знаки Зодиака… (1929); 84 – Н. А. Заболоцкий, Гурзуф (1949); 85 – М. В. Кульчицкий, Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!.. (1942); 86 – К. М. Симонов, Жди меня (1941); 87 – А. Т. Твардовский, Я убит подо Ржевом (1946); 88 – М. В. Исаковский, Враги сожгли родную хату… (1945); 89 – Л. Н. Мартынов, Первый снег (1946); 90 – Б. А. Слуцкий, Физики и лирики (1959); 91 – С. Я. Маршак, Все то, чего коснется человек (1946); 92 – А. А. Тарковский, Жизнь, жизнь (1965); 93 – А. А. Вознесенский, Гойя (1957); 94 – Б. А. Ахмадулина, Это я (1950); 95 – Н. М. Рубцов, Тихая моя родина (1964); 96 – Ю. П. Кузнецов, Для того, кто по-прежнему молод (1980); 97 – Д. С. Самойлов, Пестель, поэт и Анна (1965); 98 – Ю. Д. Левитанский, Светлый праздник бездомности… (1976); 99 – И. А. Бродский, На смерть Жукова (1974); 100 – И. А. Бродский, Шведская музыка (1975).

Content

Эпоха «остранения». Русский формализм и современное гуманитарное знание
Коллективная монография

Вместо предисловия

1. Век формалистической теории: Актуальность архива

Формальная система и ее интерпретация в науке XX–XXI веков

Золото и булат

LE FER ET L’OR

Золото и железо

Перспективы русского формализма: Логоцентризм вчера и сегодня

Не-искусство в эстетической теории формалистов

Искусство, право и наука в модернистском ключе: Шкловский, Шмитт, Поппер

Энергетические интуиции русского формализма

Русские формалисты как научное сообщество

2. Русский формализм в европейском интеллектуальном контексте

Пролегомены к сравнительному анализу русского и немецкоязычного формализмов

«Точно ‹ли› немцы от нас отстали?»

Формализм гильберта и русский формализм

Польское модернистское литературоведение: Кружки и школы

The polish reception of reception: The Transfer of priem within the Intellectual Morphic Field of Russian and Polish Formalisms

From isolation to concentration: The Archeology of the Relationship between Russian Formalism and Czech Structuralism in Polemics and Discussions

How russian formalism conquered Serbia

Виктор Шкловский и Джованни Боккаччо: об истории одной малоизвестной статьи Шкловского

Идеи Шкловского во Франции: перевод и восприятие (1965–2011)

3. Русские формалисты и наследие Андрея Белого

Теория символа в трудах В. М. Жирмунского: между Андреем Белым и Вяч. Ивановым

Поэзия и личность Александра Блока в трактовке Андрея Белого и русских формалистов

«Воскрешение слова» у Виктора Шкловского и Андрея Белого

Архаисты и новаторы в теоретических концепциях Юрия Тынянова и Андрея Белого

Русский формализм и экспериментальная автобиографическая проза Андрея Белого

«Эстетика как точная наука»

Андрей Белый о формализме и поэтике пантомимы в начале 1920-х годов

Противостояние формализму от символизма к соцреализму: Павел Медведев, Андрей Белый и Борис Пастернак на рубеже 1930-х годов

4. Формализм как авангард/Авангард как формализм

Традиции игрового народного театра и энергетический потенциал искусства в театральной практике Всеволода Мейерхольда

Идеи формализма и русский авангардный театр первой трети XX века

Формальная система и «Deviance» при создании алфавита тела

Прагматика формализма: к вопросу о «приеме остранения» и преодоления инерции автоматизма в русском авангарде

Русские формалисты и наука об авангарде: Истоки «Солидарного чтения»

«Реальное искусство» Даниила Хармса и формальный метод

«Поэзия и живопись»: Случай Обэриутов

5. Формалистическое искусствознание

Василий Кандинский и формальный метод

Формальный метод в искусствознании и междисциплинарные границы (Генрих Вёльфлин – Йозеф Стржиговский – Федор Шмит)

«Жест» и «Фактура» А. Г. Габричевского в зеркале живописи поставангарда

6. Формалистическая фольклористика

«Формальная школа» и фольклористика в стенах Российского института истории искусств

Идеи формальной школы и концепция фольклорного театра П. Г. Богатырева

П. Богатырев VS Ф. Де Соссюр (О проблемах «формального» определения синхронии в лингвистике и в исследованиях фольклора)

Рецепция работ В. Я. Проппа в современной венгерской фольклористике

7. Формалисты как таковые и в сопоставлении

Ранний Эйхенбаум: На пути к формализму

«Формы времени» и концепция истории (от С. Л. Франка к Б. М. Эйхенбауму и Ю. Н. Тынянову)

Чуковский и формалисты

Отзвуки формализма в метапоэтике Владимира Набокова

Ю. Н. Тынянов и С. Н. Дурылин: потаенный пушкинский диалог

Бахтин и формалисты: Об одном незамеченном случае сближения

Ландшафты антиформалистской кампании 1930-х годов «Случай Слонимского»

8. Стих и проза: Формальная поэтика

Обнажение приема у Хлебникова

Виктор Шкловский – Лев Толстой – Марсель Пруст

Анализ прозы у формалистов и гахновцев

Теория прозы в 1920-е годы: Л. В. Пумпянский и «формалисты»

О поэтике ресурсов в «Смерти Вазир-Мухтара»

Камень продолжает падать О жанровой динамике Виктора Шкловского по возвращении из эмиграции

«Ракетка и глаз, заброшенный в пространство»: визуальные коды русского формализма в новеллах Сигизмунда Кржижановского

Распределение основных морфологических классов в русском поэтическом тексте

Список иллюстраций

Сведения об авторах

Сноски