Александр Ушаков

Утомленные вином

Вместо предисловия. Когда я пью вино…

Алкоголизм — это порождение варварства — мертвой хваткой держит человечество со времен седой и дикой старины и собирает с него чудовищную дань, пожирая молодость, подрывая силы, подавляя энергию, губя лучший цвет рода людского.

Джек Лондон

Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

В том числе и страсти.

Страсти бывают разные.

К богатству, славе, женщинам, коллекционированию и еще многому тому, что может вожделять человека.

Но любая доведенная до абсолюта страсть это не только радость, но и тяжкий крест, поскольку может искалечить судьбу любого человка, и примеров тому множество.

Достаточно только напомнить, какое множество людей шло на преступления из-за любви.

Я уже не говорю о богатстве и славе.

И все же страсть к вину стоит особняком в этом без преувеличения сказать скорбном списке.

«Я бывал в таких странах, где жарко, как в кипящей смоле, где люди так и падали от Желтого Джека, а от землятресений на суше стояла качка, словно на море.

И я жил только ромом, да!

Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом. И если я сейчас не выпью рому, я буду как бедный старый корабль, выкинутый на берег штормом….»

Так говорил пират Билли Бонс из знаментой повести Р. Стивенсона «Остров сокровищ».

В этом гимне рому заключен кодекс любого сильно пьющего человека, так как вино заменяет ему практически все.

О том, почему пьет человек написано тысячи трудов, и мы не будет повторять то, что давно известно.

В нашей книге-исследовании мы попробуем разобраться в том, почему пили те люди, которых не принято относить к простым, и какое влияние оказывало вино на их творчество.

Мы расскажем о писателях, художниках, политиках, венценосных особах, поэтах, композиторах и артистах.

Ведь давно не секрет то, что многим творческим личностям вино помогало искать вдохновения.

Вино напитком вечности играет,

Испей того, что радость в мир являет,

Хоть, как огонь, вино нас обжигает,

Но, как вода живая, воскрешает!

Мне трезвый день — для радости преграда,

А хмель туманит разум, эх досада!

Меж трезвостью и хмелем состоянье

Вот сердцу несравненная отрада!

Омар Хаям много писал о вине, и когда читаешь его стихи, создается впечатление, что писал их, если и не алкоголик, то отъявленный пьяница.

А это, если верить современникам, было далеко не так.

Хаям любил застолье, но пил он в меру.

Омар Хайям жил в исламском мире, где Коран запрещал пить вино.

А началось все с того, что пророк Мохаммед посетил дом своего друга, где справляли свадьбу.

Все выпили вина, радовались и обнимали друг друга.

Перед уходом Мохаммед благословил вино за его качества, но по возвращении на следующий день он обнаружил смерть и разорение в результате пьяных ссор, вспыхнувших после того, как гости выпили больше вина.

Тогда Мохаммед сменил свое благословение на проклятие и запретил своим последователям пить вино.

Однако проблема, как несложно догадаться, заключалась не в самом вине, а в злоупотреблении им.

Конечно, причин для пьянства много.

Одни пьют из-за отсутствия образования, другие из-за его избытка, поскольку многие знания, как известно, порождают и многие печали.

И как тут не вспомнить слова Овидия о том, что «тяжкое бремя забот тает в обильном вине».

Но и печаль, как показывает жизнь, еще не повод для неумеренного потребления вина.

Возьмите двух известных российских режиссеров: Ефремова и Любимова.

Первый никогда не был изгоем у советской власти, второй подвергался постоянным нападкам и, в конце концов, был изгнан из страны.

Но никто и никогда не слышал о том, что Юрий Петрович заливал свои обиды зельем, в то время как обласканный властью и никогда не слывший диссидентом Олег Николаевич пил запоями.

Конечно, пагубная страсть к вину творческих людей имеет несколько иное измерение.

Так, Раймонд Паулс, который сумел победить пагубную привычку, считает чрезмерное употребление алкоголя одним из богемных испытаний.

— Через это, — говорил он, — просто необходимо пройти. Вырваться сложно, но если удаётся, то дальше тебе уже ничего не страшно…

Однако и здесь свое «но». Слишком уж тяжело вырваться…

Что же касается творческих личностей, то их достижения, в конечном счете, определяются не тем, что и как они пили, а тем, чего они добились.

И это на самом деле так, поскольку Ван Гог, Модильяни, Саврасов и Ремарк пришли в этот мир отнюдь не для того, чтобы радовать жену и тещу своим примерным поведением.

Они пришли для того, чтобы исполнить тот великий долг, какой наложила на них их талантами природа.

И я хорошо помню, как на вечере, посвященном Есенину, один из его поклонников сказал:

— Да мне совершенно все равно, как пил и скандалил Есенин, главное — каким он был поэтом…

Миллионы людей пьют, скандалят и дерутся с любовницами, друзьями и женами.

Пил, скандалил и дрался и Модильяни, но он оставил после себя не только скандальную память, но великие картины, которыми гордится любой музей.

Именно поэтому никому не стоит оправдывать свое поведение тем, что если уж сам Модильяни кутил и буянил, то ему-то уж сам Бог велел!

И тот же Александр Сергеевич Пушкин прекрасно понимал это.

«Толпа, — писал он, — жадно читает исповеди и записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего.

При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок — не так, как вы — иначе».

Гений — во всем другом тот же человек, что другие, а в человеческом плане бывает и похуже многих.

Хорошо известно, как были невыносимы в общении Лермонтов, Гоголь, Блок, Ландау и Эйнштейн.

Одним из немногих исключений в этом ряду был тот же Пушкин, в котором мощная потребность в дружбе и в семье не были раздавлены гениальностью.

И то, возможно, только потому, что наш великий поэт был твердо убежден, что «счастье встречается только на проторенных дорогах».

Но давайте отнимем у него его великий дар!

Что тогда?

А тогда мы получим его брата, Лёвушку, гусара, игрока, женолюба и бретера.

Да, он был хорошим товарищем и отважным в бою солдатом.

Но кому интересен этот самый Лёвушка в своих хороших и дурных человеческих проявлениях?

Никому!

И что можно сказать о человеке, который соблазнил чью-то там жену, кого-то несправедливо оскорбил и ранил на дуэли, от чего страдал в жизни?

А великий в таком случае Гойя вошел бы в историю как любовник герцогини Альбы. Если бы она, конечно, снизошла бы до него, не будь он великим художником.

Сыграло ли вино в жизни всех тех людей, о которых мы расскажем, роковую роль, и почему они искали в нем, кто вдохновение, кто утешение, а кто и забвение?

В известной степени, да, сыграло.

Тот же Винсент Ван Гог пил много, но он и работал, как одержимый.

Может быть, именно поэтому он и предложил приехавшему к нему в Арль Полю Гогену работать с утра до вечера, а субботу проводить в публичном доме, предаваясь любви и неумеренному винопитию.

Потому что по-другому расслабиться он не мог.

А наш Высоцкий?

Да и пил, и кололся, и буянил!

Но и работал на износ.

И, как знать, не эта ли самая работа на износ и диктовала, в конце концов, столь страшное по своему конечному результату минутное расслабление.

А чем было снять страшное напряжение Юрию Яковлеву после первой серии «Идиота», после которой окружавшие его люди всерьез опасались за его психическое здоровье.

Рыбалкой?

Теннисом!

Думается, вряд ли!

Я уже не говорю о политиках и сильных мира сего.

Так, древнегреческий писатель Эвмен рассказывал в своих произведениях о многочисленных попойках Александра Македонского.

И если ему верить, то после победы над Дарием великий полководец пьянствовал в течение… двадцати двух дней.

Однако один из критиков Эвмена, Элиан, не верил в подобные рассказы, поскольку считал, что свободнорождённый не может предаваться безрассудному пьянству, так как он, по его мнению, являлось уделом варваров и рабов.

Великий кардинал Ришелье ценил французские вина, предпочитая Бордо всем остальным.

Любил выпить и Наполеон, и особо отмеченные им спиртные напитки по сей день имеют славу «любимцев императора».

Прежде всего, это относится к коньяку «Курвуазье».

В 1811 году Бонапарт посетил склад этой компании, где продегустировал и похвалил местный коньяк.

В результате компания «Курвуазье» стала поставщиком королевского двора, а лучший коньяк Courvoisier Napoleon и теперь выдерживается от 15 до 20 лет.

Именно с тех пор коньяк считается любимым напитком Наполеона. И далеко не случайно сосланный на остров святой Елены император захватил с собой несколько бочек любимого напитка.

Уинстон Черчилль прожил до 90 лет, будучи гурманом, заядлым курильщиком и яростным приверженцем горячительных напитков.

— Никогда не опаздывайте к обеду, курите гаванские сигары и пейте армянский коньяк, — якобы часто повторял знаменитый британец.

Онако самого Черчилля врачи вынудили отказаться от сигар и спиртного в канун собственного семидесятилетия.

До этого возраста Черчилль и в самом деле прилежно выпивал, заявляя следующее:

— Я взял от выпивки больше, чем выпивка от меня!

За день Черчилль выпивал бутылку коньяка, но были у него и другие алкогольные пристрастия — шампанское и виски.

Мао Цзэдун, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай и другие вожди китайской революции обожали самую известную в Китае водку — рисовую «маотай» крепостью 58 градусов.

Сам Мао настолько любил этот напиток, что ввел маотай в дипломатический китайский протокол.

Основатель турецкой республики Кемаль Ататюр умер от цирроза печени, но именно столь любимая им ракы помогала ему в самые напряженные дни на фронтах и в политических битвах.

Конечно, никто не может определить той тонкой грани, которая отделяет стремление расслабиться и забыться от распущенности.

Удивительно точную характеристику дал российскому пьянству Иван Алексеевич Бунин.

«Ах, — писал он, — эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслаждения, а именно упоения, — как тянет нас к постоянному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!»

Именно поэтому мы не будем ставить диагнозы причинам потребления вина у Есенина, или Блока. А вот посмотреть на фоне чего же начиналась и продолжалась их пагубная страсть, попробуем.

Поскольку они были не только гениальными поэтами, но и людьми, жившими на самом крутом повороте российской истории.

А значит, они не могли жить отдельно от этой самой истории, поскольку художника определяет время. А значит, и та самая история.

Помимо всего прочего, то это были люди, в отличие, скажем от Модильяни, с определенной гражданской позицией и идеалами, крушение которых вело и к крушению личности.

Да, древние называли пьянство добровольным сумасшествием.

Но… не добровольное ли сумасшествие играть того же больного на всю голову князя Мышкина или разрываемого своими сумасбродными идеями Ивана Карамазова?

Как можно было жить подобно Чайковскому, которого, по его собственному признанию, повсюду преследовали мелодии?

А как было великому Мастеру — Михаилу Булгакову — из того сада, в котором он поселил своего героя, с его волшебными звуками Шуберта и старым слугой, который в ожидании гостей зажигал свечи, возвращаться в страшную сталинскую действительность?

Да и что было делать тому же Борису Андрееву, не желавшему играть сталеваров и шахтеров и всю жизнь вынужденному сниматься в «Трактористах» и «Журбинах»?

И именно поэтому уходившему в страшные запои после воплощения очередного передового рабочего.

Как видите, вопросов множество.

Вот только однозначных ответов на них нет, поскольку они затрагивают самое сокровенное — человеческую душу.

Да еще тех самых людей, которые, по выражению Высоцкого, ходят босыми ногами по острым лезвиям…

«Нечеловеческие перегрузки, — пишет в своей книге „Мастера и шедевры“ И. Долгополов, — неописуемые муки испытывал Микеланджело, создавая свои титанические фрески.

Никто никогда во всей истории мирового искусства не дерзал принять такие невыносимые по тяжести испытания всех духовных и физических сил.

Меру подвига Буонарроти не измерить. За все тысячелетия, пролетевшие с тех пор, как человек на заре своей культуры начертал на стене пещеры первый рисунок, по сей день, в котором мы живем, нет ни одного творения, равного фрескам Сикстинской капеллы.

Нет художника, равного по величию отдачи своего „я“ человечеству. Ни Тинторетто, ни Рубенс со всей своей школой, ни Рафаэль с многочисленными помощниками не оставили ничего подобного по объему, мощи, пафосу, глубине, напряженной метафоричности. Но чего это стоило творцу?

Лучше всех на этот вопрос ответил сам Микеланджело, изобразив на фреске „Страшный суд“ себя в образе одного из святых с содранной живьем кожей…

Да, гений — это не светлокрылый ангел, являющийся людям раз в столетие в сиянии своего небесного дара и царящий над грешной землей.

Гений — это Голгофа каждый день.

Самый тяжелый крест.

Вериги, которые носят ежечасно, ежеминутно, всю жизнь.

Напрасно ходят легенды о волшебстве, чуть ли не легкости творчества избранных.

Никто, никогда, ни один историк искусств, литератор, музыковед не проникали в грудную клетку Рафаэля, Моцарта или Пушкина — этих, казалось, колдовски удачливых творцов.

Они нашли бы там сердца, истерзанные сомнениями, неисполненными мечтами, а главное, обнаружили бы души, смятенные боязнью не высказать до конца людям то заветное, что ведомо лишь им одним.

Великих художников окружал жестокий мир их неосуществленных замыслов, этот неумолимый и грозный хоровод ненаписанных, несозданных шедевров, невыполненных перед самим собой обязательств.

И эта миссия вечного должника отравляла самые счастливые мгновения их жизни, ибо ни одно чувство, даже сама любовь, не могло пересилить, одолеть единственную страсть любого великого мастера — творить!

Любовь могла убить самого творца…»

И еще одно. Все великие люди имели в той или иной степени изломанную психику.

«Я, — писал Павел Ин в своей статье „Безумные глаза художника“, — пристально всматриваюсь в глаза художника.

В них мелькает безумный блеск пагубной склонности к одуряющим радостям бутылки.

Я смотрю, не отрываясь, и проникаю ещё дальше: меня ужасают открывшиеся бескрайние просторы морального разложения.

Здесь сосредоточено всё: предательства, воровство, обманы.

Но что стоит за этим, где истоки?

Я смотрю дальше… И в этот момент меня накрывает волна безграничной тоски и скорби.

Мне открывается весь ужас мрачного состояния его души.

Там вопиёт беспросветное одиночество в великом безмолвии вечной ночи. Замогильная грусть пеленает сознание.

Израненная душа яростно мечется в замкнутом круге человеческого бытия: как преодолеть эту изначальную скорбь?

Его взгляд, словно кинжалы, которые ранят в самые потаенные глубины сознания…»

Вот об этих израненных душах мы и расскажем в нашей книге-исследовании.

Часть I

Цари, султаны, президенты, маршалы, министры

Никто не имеет право на абсолютную истину, но каждый имеет право на собственный взгляд.

Александр Македонский: Алкоголь или яд?

1 октября 331 до н. э. Александр Македонский нанес окончательное поражение персам в сражении при Гавгамелах.

Дарий III бежал, но вскоре был убит сатрапом Бактрии, Бессом.

Александр приказал похоронить последнего персидского владыку с царскими почестями в Персеполе.

Держава Ахеменидов перестала существовать.

Александр был провозглашен «царем Азии».

Понятно, что такое великое событие нельзя было не отметить.

И Александр отметил его.

Да так, что оно вошло в анналы истории.

Целых двадцать два дня продолжались пиры, вино лилось рекой, и, если верить некоторым историкам, то многие солдаты, не выдержав столь тяжелой нагрузки, умирали прямо на пиру.

Сам Александр с честью вдержал и это тяжелейшее испытание.

В чем, наверное, не было ничего удивительного, так как царь отличался неумеренным потреблением спиртного.

Хотя Плутарх придерживался иного мнения.

«Александр, — писал он, — отличался также крайней воздержанстью в пище.

И к вину Александр был привержен меньше, чем это обычно считали; думали же так потому, что он долго засиживался за пиршественным столом.

Но в действительности Александр больше разговаривал, чем пил, и каждый кубок сопровождал длинной речью. Да и пировал он только тогда, когда у него было много свободного времени.

Если же доходило до дела, Александра не могли удержать, как это не раз бывало с другими полководцами, ни вино, ни сон, ни развлечения, ни женщины, ни занимательные зрелища.

Об этом свидетельствует вся его жизнь, которую, как коротка она ни была, он сумел заполнить многочисленными и великими подвигами».

Однако существует и другая точка зрения.

Согласно ей, Александр полюбил вино еще в ранней молодости, и не случайно его отец Филипп несколько раз с горечью говорил супруге о том, что Александр оказался настолько испорченным и недостойным той власти, которую он собирался ему оставить.

В конце концов, дело дошло до того, что личный врач царя Филипп и остальные врачи категорически запретили царю алкоголь.

Однако тот продолжал злоупотреблять вином.

Так, во время похода в Индию он устроил алкогольные игры — кто кого перепьет.

Победителем вышел некий грек по имени Промах, который выпил около 13 литров вина.

Правда, он и еще 40 человек скончались спустя три дня.

Принимал ли участие в этом уникальном соревновании сам Александр, не известно.

Но, надо полагать, вряд ли бы непьщий человек стал бы устраивать подобные соревнования.

Более того, именно непьющие вызывали у царя подозрения.

И одним из них стал Каллисфен, учивышийся вместе с Александром и сопровождавший его Восток.

«Сами философы, — пишет М. Монтень, — не одобряют поведения Каллисфена, утратившего благосклонность великого Александра из-за того, что он отказался пить так же много, как тот.

Более того, на совести Александра есть и такой тяжкий поступок, как убийство в состоянии опьянения.

Это случилось на празднике Диониса, когда, перебрав вина, пируя по новому, „варварскому“, обычаю, присутствующие начали превозносить подвиги Александра, принижая достижения великих героев древности и откровенно понося прежнего царя Филиппа.

Многим македонцам это не нравилось, но высказаться осмелился только военачальник и личный друг Александра Клит.

Будучи пьян, как и все собравшиеся, он так страстно доказывал величие Филиппа, что вызвал на себя царский гнев.

Конфликт перешёл в ссору, противники упрекали друг друга в недостатке доблести, пока, наконец, взбешённый дерзостью Клита и такой же пьяный, как он, Александр не заколол его копьём одного из стражников.

Юстин добавляет, что, даже убив своего друга, царь не переставал осыпать мертвеца упрёками.

Придя в себя, Александр глубоко раскаялся в своём поступке».

Что же касается Каллисфена, то своей откровенностью он навлёк на себя немилость царя, был заподозрен в заговоре и закован в цепи.

В них он и умер.

В марте 324 до н. э. Александр после тяжёлого индийского похода вступил в одну из столиц Персидской империи, Сузы.

Там он и его армия отдыхали после 10-летнего военного похода.

Обеспечив себе владычество над завоёванными землями, Александр приступил к окончательному устройству своей непрочной империи.

Для большего упрочения своего государства из разнородных по культуре подданных Александр женился на старшей дочери царя Дария, Сатире, и дочери персидского царя Артаксеркса III.

Надо ли говорить, что «отдых» армии и самого Александра вылился в бесконечные попойки.

Как следует «отдохнув», в феврале 323 до н. э. Александр отправился в Вавилон.

Именно оттуда он намеревался расширить границы своей огромной империи.

Ближайшей целью были арабские племена Аравийского полуострова, в перспективе угадывалась экспедиция против Карфагена.

Пока готовился флот, Александр строил гавани и каналы и продолжал бесконечные застолья.

В мае он запил, что называется, «по-черному».

И причина у него для этого была, поскольку после одного из пиров лучший друг и любовник царя Гефестион заболел и спустя неделю скончался.

По одной версии, он умер от тифа, по другой — был отравлен, поскольку у него, как у наиболее приближенного к царю человека, было множество завистников и врагов.

Смерть Гефестиона стала для Александра испытанием, которое поставило царя на грань психического расстройства.

«Горе Александра, — писал специально изучавший этот вопрос Морис Дрюон, — перешло все человеческие границы.

На целых три дня он закрылся в комнате с мертвым, распростершись на полу рядом с ним, не принимая пищи, без сна, не переставая стенать, и когда пришлось вынести тело, которое начало разлагаться, вопли царя были так ужасны, как будто он лишился рассудка.

Ни один человек в мире не был оплакан своим другом, ни одна женщина своим возлюбленным, ни один брат своим братом так, как Гефестион Александром.

Лик царя был нечист из-за отросшей бороды и слез, одежда разорвана, волосы он обрезал себе ножом.

Он сам вел под уздцы лошадей, везших останки Гефестиона; поскольку их гривы и хвосты были обрезаны согласно обычаю.

Он приказал остричь также всех лошадей и мулов армии; он запретил всякую музыку в городе, приказал снести зубцы стен, погасить огни в храмах, как это делают, когда скончается царь, и приговорил врача Главка к распятию.

Две гробницы должны были быть воздвигнуты Гефестиону: одна в Вавилоне, чтобы принять его тело, другая в Александрии Египетской, чтобы стать убежищем для духа его двойника».

Так оно и было, и Александра на самом деле чуть не сошел с ума после смерти Гефестиона, которого историки прозвали «тенью Александра».

Ведь именно он был лучшим другом и любовником Александра на протяжении всей жизни.

Только ему царь мог доверить самое сокровенное, и именно Гефестион всегда поддерживал даже самые безумные планы и начинания царя.

Более того, Гефестион был блестящим полководцем, хорошим инженером и дипломатом.

Только однажды отношения между ними охладились.

Это случилось после того, как Александр, всегда равнодушный к женщинам, влюбился в старшую дочь персидского царя Дария III Барсину.

Барсина была удивительной женщиной.

Она отличалась поразительной красотой, и, если верить Плутарху, то именно она казалась идеальной спутницей для Александра.

Александр увлекся так, что обиженный Гефестион покинул его.

Снова при дворе он появился и только после того, как Александр и Барсина расстались.

Надо ли говорить, что свое горе Александр заливал вином.

После смерти Гефестиона Александр погрузился в безмерную скорбь, и на протяжении некоторого времени у него наблюдались признаки умственного расстройства.

Когда Гефестиона не стало, Александр оказался обречен на одиночество. Умер человек, который был рядом с ним настолько долго, что стал частью его самого.

Единственный, кто любил не царя, а Александра.

Прежний мир рухнул, а собирать из его осколков новый у великого полководца не было ни сил, ни желания.

Надо ли говорить, что после смерти Гефестиона Александр стал потреблять еще больше вина, к которому был всегда неравнодушен.

Так было и 31 мая, когда Александр совершил жертвенные обряды в знак благодарности за свои победы и в память о Гефестионе.

В ночь на первое июня царь решил угостить воинов и тех, кто следовал за армией, вином и мясом жертвенных животных и устроил роскошный пир для самых приближенных.

Часа в два ночи неожиданно для всех Александр начал проявлять признаки нарастающего беспокойства и принялся взволнованно расхаживать по пиршественному залу.

Через полчаса его самочувствие резко ухудшилось.

Руки у него дрожали, и он жаловался, что у него такое чувство, будто на шею ему надели тяжелое ярмо.

Тем не менее, он осушил большую чашу вина, но тут же громко вскрикнул от боли, словно его ударили кинжалом.

Когда его полумертвого выносили из-за стола, он испытывал такие мучения, что просил дать ему меч, чтобы прекратить их.

Ему было больно от малейшего прикосновения слуг, словно все его тело было покрыто ранами.

Боль становилась все сильнее, и тогда к нему позвали лекарей.

Однако никто из них не смог ему помочь, и сильное болезненное недомогание продолжало мучить Александра.

Всю ночь царь то корчился на своем ложе от боли, то неожиданно затихал.

Очнувшись, он начинал бредить.

Его мучила жажда.

Время от времени он делал глоток вина, после которого снова впадал в бессознательное состояние и начинал бредить.

Тем не менее, утром самочувствие царя улучшилось, и его отнесли в храм, где он принес жертвы богам.

Затем он, согласно Плутарху, «из-за высокого жара он весь день спал в бане».

Следует помнить, что во времена Александра посещение бань было средством для облегчения многих заболеваний.

Царь приказал слугам оставить его одного в полной темноте, так как и их присутствие и яркий свет были ему невыносимы.

На следующий день Александр почувствовал себя настолько лучше, что мог самостоятельно передвигаться, сыграл партию в кости и поел.

На пятый день царь принялся составлять планы нового военного похода и подписал несколько приказов своим военачальникам.

Однако затем здоровье Александра резко ухудшилось.

«Как если бы ему нанесли удар кинжалом, — рассказывается об этом в „Истории Александра Великого“, — а затем провернули оружие у него в чреве, боль возвратилась, и царь вновь впал в беспамятство, начал бредить, у него начались судороги.

Он поднял голову, однако не смог вымолвить ни слова.

С той минуты и до самого конца он более не разговаривал».

Юстин также говорит о том, что, не имея сил, чтобы сказать хоть слово, он снял с пальца перстень и передал его своему военачальнику Пердикке.

Состояние Александра продолжало медленно, но неуклонно ухудшаться, ему стало трудно дышать, к вечеру он впал в кому и умер.

Традиционной датой его смерти считается 11 июня, хотя, если прав Юстин, это могло произойти на пару дней раньше либо на день позже, как считает Плутарх.

Смерть Александра Македонского является одной из самых больших загадок в истории человечества.

И в самом деле, от чего так неожиданно мог скончаться молодой и полный сил мужчина?

Как и всегда в таких случаях, было выдвинуто несколько версий: смерть от малярии и тифа, подсыпанный в вино яд и алькогольное отравление.

Самой распространенной версией причины смерти Александра считается малярия.

В своих походах царь дошел до Индии, где данное заболевание очень распространено, а некоторые симптомы этого заболевания действительно имеются в описании его болезни.

В ходе этого заболевания больной испытывает озноб и его начинает бить дрожь так, как, по описанию историков, это происходило с Александром.

Кроме того, поднимается высокая температура, и ее приступы длятся, периодически повторяясь по нескольку дней.

Из описаний мы уже видели, что у Александра наблюдался сильный жар, который затем спал, но через несколько дней вновь вернулся.

Во время малярии больные могут впадать в беспамятство, бредить, что мы также наблюдали у Александра.

В случаях, когда заболевание малярией приводит к фатальному исходу, причиной смерти обычно становится повреждение селезенки, отсюда — мучительные боли в области живота, как это описывается и в случае с Александром.

Но если все же полагаться на античные свидетельства, то Александр не мог умереть от малярии.

Дело в том, что малярия — это заболевание, которое разносится определенным видом комаров, которые живут во влажном тропическом климате и в джунглях.

Однако в таком засушливом регионе, как Центральный Ирак, где Александр провел свои последние дни, их нет.

Да и после Индии прошло целых два года, и если даже Александр и «подцепил» там малярию, то умереть он от нее не мог.

Дело в том, что инкубационный период этого заболевания составляет срок до десяти месяцев от того момента, когда произошло заражение.

Если по истечении этого периода у человека не проявляется симптомов заболевания малярией, значит, он не заражен.

Вряд ли он мог заболеть малярией после похода в Индию.

Вся его жизнь с того времени и до самой смерти достаточно полно задокументирована, и нет никаких сообщений о том, что он испытывал приступы малярии.

Группа американских ученых из Университета штата Мэриленд предположила, что Александр мог заболеть брюшным тифом.

При этом заболевании у больных отмечаются высокая температура, озноб, потеря сознания, словом, все то, от чего страдал в последние дни великий полководец.

Однако подобные признаки имеются у множества заболеваний.

Ученые из Мэриленда выдвинули и предположение о том, что причиной смерти царя стала прободная язва, которая часто приводит к летальному исходу при заболевании тифом.

Никакими другими хроническими болезнями Александр не страдал.

Серьезная врачебная помощь, если верить свидетельствам, потребовалась ему всего девять раз.

Восемь из них укладываются в «профессиональные риски» завоевателя полумира.

«При Гранике, — пишет Плутарх, — его шлем был разрублен мечом, проникшим до волос и кости черепа. Под Иссом царь был ранен мечом в бедро.

Под Газой он был ранен дротиком в плечо, под Маракандой — стрелой в голень так, что расколотая кость выступила из раны.

В Гиркании — камнем в затылок…

В области ассаканов — индийским копьем в лодыжку. В области маллов стрела длиною в два локтя, пробив панцирь, ранила его в грудь и глубоко засела в кости около соска.

Там же ему нанесли удар булавой по шее».

Еще один раз царь оказался виноват сам. После стремительного марша к городу Тарс, разгоряченный, он решил искупаться в горной реке.

Выйдя из воды, он «упал, будто пораженный молнией, потерял дар речи и провел в беспамятстве около суток, едва подавая признаки жизни».

По всей видимости, это был инсульт.

«Никто из врачей, — пишет Плутарх, — не решался лечить Александра, считая, что опасность слишком велика и что ее нельзя одолеть никаким лекарством; в случае неудачи врачи боялись навлечь на себя обвинения и гнев македонян.

Один только Филипп, акарнанец, видя тяжелое состояние больного, поставил дружбу превыше всего и счел преступным не разделить опасность с Александром и не исчерпать — пусть даже с риском для себя — все средства.

Он приготовил лекарство и убедил царя оставить все сомнения и выпить его, если он желает восстановить свои силы для продолжения войны.

Лекарство сначала очень сильно подействовало на Александра и как бы загнало вглубь его телесные силы: утратив дар речи, больной впал в беспамятство и едва подавал признаки жизни.

Вскоре, однако, Александр был приведен Филиппом в чувство, быстро окреп и, наконец, появился перед македонянами, уныние которых не прекращалось, пока они не увидели царя».

После этого случая Александр никогда не говорил о каком-либо серьезном недомогании и чувствовал себя прекрасно.

Понятно, что не могли историки пройти и мимо версии об убийстве Александра ядом, поскольку у царей всегда много врагов.

Были враги и у Александра.

Как мы уже говорили, смерть Гефестиона стала настоящей катастрофой для царя.

Дабы почтить любимого друга, он, по словам Плутарха, он издал несколько совершенно безумных указов.

Он приказал распять лекаря, лечившего Гефестиона, и запретил игру на флейтах и любых других музыкальных инструментах во всей округе.

Затем, надеясь развеять свою скорбь, он решил, что для этой цели лучше всего подойдут воинские упражнения, и начал настоящую охоту за людьми.

Он предал мечу целое племя кочевников коссаенов и назвал это жертвой духу Гефестиона.

Коссаены были народом, жившим в горах Мидии.

Они никогда не восставали против македонян и не давали убежища мятежникам.

Тем не менее, Александр приказал истребить этот народ, заявив, что приносит их в жертву Гефестиону.

Однако даже убийство мирных женщин, стариков и детей, которые никогда не выступали против македонян, показалось Александру недостаточным, и он начал гонения на последователей зороастризма, точно так же ни в чем не виноватых.

Это произошло после того, как жрецы отказались погасить священные огни, которые постоянно горели в их святилищах.

«Он объявил, — пишет Диодор, — что персы должны немедленно погасить священный огонь в их храмах до тех пор, пока Гефестион не будет погребен».

В данном случае под персами понимались как раз приверженцы зороастризма, священный огонь у которых символизировал присутствие божества.

Для жрецов Зороастра погасить огонь считалось совершенно немыслимым делом, и они, конечно же, не подчинились.

В ответ разъяренный Александр приказал закрыть все храмы.

В зороастрийском тексте, известном под названием «Книга Арды Вираф», говорится, что царь приказал осквернить храмы, казнил жрецов и приказал сжечь «Авесту», священную книгу.

Последней каплей для всех последователей этого религиозного течения стал приказ Александра разрушить монумент основателю религии пророку Заратустре и вместо него водрузить статую льва.

Вообще-то, лев был гербом македонских царей, однако для зороастрийцев это животное символизировало дьявола по имени Гузастаг — воплощение Зла, — который должен был явиться в образе человека накануне конца света.

Некоторые жрецы посчитали желание македонского царя установить подобную статую неопровержимым доказательством того, что Александр и есть тот самый дьявол, и объявили о том, что он должен умереть.

Похоже, сам Александр на эту угрозу не обратил ни малейшего внимания, однако приказал схватить и казнить членов особой зороастрийской секты мудрецов, известных под именем маги. Маги были приверженцами ненасилия и не имели никакого отношения к угрозам в адрес царя.

Впрочем, как и другая невинная жертва царского гнева — правитель Мидии по имени Атарепата.

Атарепата был зороастрийцем, и Александр приказал его казнить, однако тот, узнав, что ему грозит, вместе со всей семьей бежал в горы.

И вот тогда-то Александр и решил, что Гефестиона заменит Пердикка не только на посту начальника кавалерии, но и на посту первого заместителя самого царя.

Надо заметить, что решение возвысить Пердикку выглядит странным.

Пердикка был не только другом Атарепаты, но и его зятем. Более того, всем были известны его симпатии к магам и зороастризму.

Так что яд в вино мог положить именно он.

Через шесть лет после смерти Александра явилась злобная клевета; стали говорить, что царь отравлен по наущению Антипатра, что старший его сын Иолай, бывший у царя виночерпием, дал ему яд.

Говорили, что и Аристотель принял участие в этом преступлении, боясь Александра и желая отомстить за смерть своего племянника.

Средством для отравления послужила, будто бы, ядовитая вода из источника Стикса в Аркадии, и Аристотель, будто бы, приказал сохранять эту ядовитую жидкость в ослином копыте, так как всякий сосуд из другого материала был бы ею разрушен.

Уже из баснословного содержания этого рассказа видно, что это не более, как глупое измышление.

Однако мать Александра, Олимпиада, которая смертельно ненавидела Антипатра и его семейство и для которой, может быть, и сочинена эта басня, жадно схватилась за этот слух, чтобы излить свой гнев на семейство Антипатра и на его приверженцев.

Антипатр и Аристотель в это время уже умерли и таким образом избегли её мщения.

Однако и здесь имеется несколько существенных «но».

Прежде всего, совершенно непонятно, каким чудесным образом отравленный на пиру Александр смог прожить еще почти две недели.

Более того, несколько раз ему становилось настолько лучше, он играл в кости и строил планы по захвату Аравийского полуострова.

Смертельная доза ядов того времени убивала жертву в течение 24 часов.

В противном случае токсины начинали выводиться из организма.

Если человек не умирал в течение суток, то на протяжении нескольких дней он испытывал слабость и болезненные ощущения, но чаще всего в конечном итоге поправлялся.

Но если Александр все-таки был отравлен, то, скорее всего, яд ему в вино подмешивали дважды.

Все источники, кроме одного, рассказывая об обстоятельствах смерти Александра Македонского, упоминают, что он находился в сознании, но не мог говорить.

«Когда его полководцы пришли к нему в опочивальню, — писал Плутарх, он не мог разговаривать, и так продолжалось весь следующий день».

«Когда кто-либо заходил к нему, — вторил ему Арриан, — он лежал, не говоря ни слова, однако пытался поднять голову, чтобы приветствовать вошедшего».

«Он узнавал своих соратников, — повествует „История Александра“, — и поднимал голову, чтобы поприветствовать их, однако не мог вымолвить ни слова.

С того момента и до самого конца он больше не разговаривал».

«Будучи не в силах говорить, — сообщал Юстин, — он снял с пальца свой перстень и передал его Пердикке».

Вполне возможно, что мать Александра знала об этом и сошла в могилу в твердой уверенности, что ее сына отравили на пиру той роковой ночью.

Зная любовь Александра к вину, многие авторы считают наиболее вероятной причиной смерти Александра Македонского алкогольное отравление.

Мы уже говорили о том, что Александр вел весьма разгульную жизнь и, несмотря на запрет врачей, продолжал злоупотреблять вином.

Так, всего за день до своей смерти Александр выпил около 8 литров вина.

На следующий день в разгар пира осушил кубок Геракла и выпил много неразбавленного вина.

Возможно, что именно эта причина и спровоцировала сильную боль в области желудка, являясь одним из симптомов алкогольного отравления, за которым неизбежно следует потеря сознания.

Но если даже Александр умер и не от самого вина, то оно, конечно же, сыграло свою роль в его гибели.

Все дело было в том, что Александр, с тех пор как ему велели следить за желудком, регулярно принимал лекарство на основе чемерицы белой, которое готовил сам.

В свое время Александр учился медицине и хорошо разбирался в ней.

В микродозах эта настойка до сих пор используется как слабительное. Но малейшая передозировка может повлечь за собой смерть.

Но главным было все же то, что чемерица плохо сочетается с алкоголем, особенно в постинсультный период.

Не удивительно, что Александра от такого сочетания вполне мог хватить еще один удар, после которого он не мог говорить, едва двигался, а потом впал в кому, из которой уже не вышел.

В источниках говорится о том, что царь почувствовал резкую боль, а несколько позже потерял сознание.

Если Александр довел себя беспрерывными пьянками до того состояния, когда начал испытывать мучительные страдания, то его пищевод был настолько обожжен, что он на протяжении дней не смог бы ни есть, ни пить.

Добавим, что будь Александр хроническим алкоголиком, как предполагают некоторые, то его состояние оказалось бы очень тяжелым.

Не имея возможности выпить ни грамма алкоголя, он очень скоро начал бы испытывать жутчайший похмельный синдром.

У таких больных часто наблюдаются бред, галлюцинации и дрожание конечностей.

Более того, иногда они могут испытывать эпилептические припадки, которые порой даже приводят к летальному исходу.

И у Александра можно найти все эти, или подобные им, симптомы заболевания.

При алкогольном отравлении больной либо полностью теряет сознание, либо впадает в состояние ступора, в котором его нервная система на протяжении нескольких часов находится в ужасном состоянии, словом, в этом случае наблюдается совершенно иная картина, нежели та, которую нам описывают источники, рассказывающие о самочувствии Александра, о его судорогах и бессознательном бреде.

На самом деле, главное следствие алкогольного отравления — непрекращающаяся рвота.

В этом случае смерть зачастую наступает оттого, что больной захлебывается рвотными массами или умирает от обезвоживания организма.

Да, Плутарх сообщает о том, что Александра мучила сильная жажда в ту ночь, когда он почувствовал себя плохо, но ни этот автор, ни другие не упоминают о рвоте или хотя бы тошноте как одном из симптомов заболевания великого царя.

Так, Юстин записал, что некоторые из друзей Александра предположили, что причиной смерти царя стало пьянство, но сам он подобную возможность отвергал и обвинял в смерти Александра тех, кто унаследовал его власть.

Как можно видеть из всего сказанного выше, однозначного ответа на вопрос «От чего умер Александр Македонский» у нас так пока нет.

Официально болезнь, от которой царь умер, так и не назвали.

Его друзья считали, что причиной его болезни было чрезмерное пьянство, хотя среди них были и такие, кто говорил о заговоре.

Очевидно только то, что великий царь и полководец был побежден не доблестью и отвагой врагов, а неумеренным питием или тайным заговором тех, кому он доверял.

Не сомненно и то, что, если бы Александр продолжил свой разгульный образ жизни, то рано или поздно столь любимое им вино сыграло бы с ним плохую шутку.

Ибо, как говорили древние римляне: «Multum vinum Inhere, non diu vivere — Много вина пить — не долго жить…»

Селим II: «Он был слишком приверженным наслаждениям и вину»

В 1570 году Османская империя завоевала Кипр.

Особой радости у турок эта победа не вызвала, а великий визирь Мехмед Соколлу откровенно говорил о бессмысленности этого завевания.

И он знал, что говорил.

Усталая донельзя империя как никогда нуждалась в отдыхе.

Более того, именно в это время она должна вести себя в высшей степени осторожно, поскольку завевание принадлежавшего венецианцам Кипра могло вызвать в Европе нежелательный для Стамбула резонанс.

Так оно в результате и случилось, и завоевание Кипра оказалось для империи поворотным моментом.

Говоря откровенно, ничего удивительного в желании завладеть Кипром не было, поскольку, захватив его, османы установили полный контроль над Восточным Средиземноморьем и покончили с несколькими пиратскими обществами.

При осаде Фамагусты погибло 50 тысяч турок — однако османские военачальники никогда не обращали особого внимания на потери.

Венецианский комендант Брагадино сдался на условиях сохранения всех воинских почестей и безопасной эвакуации гарнизона.

Сам же он был чудовищно изувечен, а затем с него живого сняли кожу.

Когда турецкий флот с триумфом вернулся в Константинополь, его набитое соломой чучело висело на рее одного из кораблей.

Как того и опасался великий визирь, нападение на Кипр было повсеместно воспринято как самое настоящее беззаконие.

Хотя, если говорить откровенно, то можно подумать, что все предшествующие завоевания османов вызывали в мире восхищение и являли собой события самого, что ни на есть, легитимного характера.

Чем же так были возмущены в «справедливой» Европе?

«Причина нападения, — писал в своей книге „Величие и крах Османской империи“ Гудвин Джейсон, — сочли европейские державы, заслуживала решительного осуждения: прихоть алкоголика, науськанного подстрекателем-евреем.

Султан Селим испытывал сильную любовь к кипрскому вину.

Его собутыльник Иосиф Наси, беженец из Испании, ставший придворным банкиром и первым евреем, возведенным в дворянское достоинство, питал надежду превратить Кипр в убежище для бегущих из Европы соплеменников.

Впрочем, с султаном он говорил о других причинах и убеждал в том, что ему нужно завладеть источником чудесного нектара.

Затею дона Иосифа поддерживала еврейка по рождению Нурбану-султан, мать будущего Мурада III, а противостояла ей жена Мурада, венецианка Сафийе.

Кипр пал, и Селим получил свое беспошлинное вино. Однако на Западе пришли в движение новые силы. Падение Кипра повлекло за собой образование Священной лиги, направленной против турок.

Испания, Венеция, Мальтийский орден и несколько итальянских государств во главе с Римом выставили соединенный флот под командованием дона Хуана Австрийского, внебрачного сына Карла V 7 октября 1571 года он застал османский флот в заливе Лепанто и пошел в атаку».

Мы вряд ли погрешим против истины, если заметим, что Джейсон позволил себе в своей книге немного пофантазировать.

На самом деле все выглядело несколько иначе.

С 1489 года остров Кипр находился под протекторатом Венецианской республики и имел статус её заморского владения.

Турки заинтересовались островом примерно в 1567 году, а с начала 1568 года турецкие агенты начали разжигать недовольство среди населения Кипра, а турецкие корабли разведывали кипрские гавани.

Более того, султан Селим II заключил мирный договор сроком на 8 лет с главой Священной Римской Империи Максимилианом II.

Таким образом, Европа получила некоторую безопасность, а султан — свободные войска, которые он и использовал при завоевании Кипра.

В начале 1570 года представитель Венецианской республики в Стамбуле был проинформирован о том, что Османская империя считает Кипр исторически неотъемлемой частью Османской империи.

Как бы в подтверждение этого османы арестовали многих купцов и захватили главные портовые города.

28 марта 1570 года венецианский дож получил ультиматум: либо Венеция должна добровольно сдать Кипр, либо Османская империя отнимет у неё остров силой.

Венеция обратилась к соседям с просьбой помочь.

Однако ее первый призыв остался без внимания.

Все европейские монархи отказали Венеции в содействии, ссылаясь на мирный договор, который уже ни на что не влиял.

Только Мальтийский орден выделил пять кораблей, но они даже не дошли до пункта назначения — были захвачены турками.

Казалось, что война безнадёжно проиграна, однако год спустя при посредничестве папы Римского Пия V была создана коалиция европейских государств, получившая название «Священная лига».

Войска собрали в сицилийской Мессине в августе 1571 года.

Силы Священной лиги, согласно последующим оценкам историков, стали самым сильным и многочисленным флотом за всю историю Европы.

Флотилию стран Священной лиги возглавлял испанский принц дон Хуан Австрийский, а турецкие корабли вёл Али-паша Мудззин-заде.

Таким образом, силы противников были примерно равны, но союзники имели преимущество: на палубах судов Священной лиги стояли пушки, а абордажные команды были вооружены аркебузами, тогда как противник испытывал недостаток в огнестрельном оружии. Это и решило исход битвы.

Наиболее известным событием турецко-венецианской войны является грандиозное морское сражение, произошедшее 7 октября 1571 года в Патрасском заливе, более известное как битва при Лепанто.

В этой битве сошлись Восток и Запад — сражение происходило между Священной лигой и Османской империей.

К полудню окружение турецких войск было разгромлено и главными целями сражения стали флагманские корабли обоих флотилий.

Османский флот потерпел сокрушительное поражение: из 276 судов было потеряно около 205 кораблей, в то время как испанцами было потеряно лишь 15 судов.

Другое дело, что богатый португальский еврей, появившийся в Стамбуле в последние годы правления Сулеймана I и вскоре ставший закадычным другом будущего султана Селима II, Иосиф Нази, был главным соперником визиря Мехмеда Соколлу.

Именно по этой причине Нази не жалел золота и драгоценностей на подарки престолонаследнику.

Вступив на престол, Селим вознаградил его, сделав пожизненным правителем острова Наксос, отвоёванного у Венеции.

Однако Нази этого было мало, и он добился от султана монополии на торговлю вином на всей территории Османской империи.

Нази имел неплохую сеть осведомителей в Европе и поставлял султану важные политические новости и постоянно посылал в подарок Селиму свои лучшие вина.

Сложно сказать, руководствовался ли Селим II при нападении на Кипр только желанием заполучить «источником чудесного нектара», или же в глубине его отравленной алкоголем души еще теплился дух великих османских завевателей.

Впрочем, второе кажется маловероятным, и не случайно венецианский посол Лоренцо Бернардо писал в воспоминаниях о своем пребывании при османском дворе:

«Султан Селим изложил следующее мнение: истинное счастье короля или императора состоит не в ратных трудах или славе, добытой в сражениях, но в бездействии и спокойствии чувств, в наслаждении всеми удовольствиями и уютом во дворцах, где полным-полно женщин и шутов, и в исполнении всех желаний, касается ли это драгоценностей, дворцов, крытых галерей и величественных зданий».

Именно поэтому он снова назначил на должность великого визиря Соколу Мехмед-пашу, полностью доверив ему управление государством.

Известный дипломат Филипп дю Фресне-Канайе, который в 1573 году служил во французском посольстве, отмечал, что за три месяца, пока он был в Стамбуле, султан покидал пределы дворца лишь дважды, чтобы присутствовать на полуденном богослужении в пятницу.

За исключением эпизодических поездок в Эдирне Селим почти круглый год оставался во дворце Топкапы, проводя большую часть времени в гареме.

Венецианский посол Костантино Гар-дзони сообщал, что Селим обычно входил в этот «сераль женщин каждую ночь для своего удовольствия, через калитку в своем саду».

По словам Гардзони, в гареме жило около полутора сотен женщин, в число которых помимо жен и наложниц султана входили также фрейлины и служанки.

Существует и еще множество свидетельств о том, что султан никогда не интересмовался государственными делами.

— Никакие государственные дела, — говорил он, — не должны мешать наслаждаться утехами плоти и желудка и что в этом и состоит истинное предназначение государя…

«Его высочество, — вспоминал все тот же Бернардо, — пьёт очень много вина, и время от времени дон Иосиф посылает ему много бутылок вина, а также всяческую изысканную снедь».

Ноулз описывал наружность султана следующим образом: «Он отличался тучным станом и тяжелым нравом; его лицо скорее опухшее, чем жирное, совсем как у пьяницы».

Как и Джеймс, Бернардо считал, что именно Нази подсказал Селиму мысль о необходимости захвата Кипра, так как остров славился своими превосходными винами.

Более того, Селим обещал Нази сделать его королём Кипра, однако обещания не сдержал, поскольку после кипрской кампании великий визирь убедил султана оставить своего фаворита.

Нази скончался в 1579 году разочарованным и обиженным человеком.

Если верить Гардзони, Селим входил в сераль каждую ночь через калитку в своем саду.

Если султан задерживал свое внимание на одной и включал ее в число возможных наложниц, она получала статус «гёзде», что в буквальном переводе означает «на глазу».

После этого девушке отводили отдельные покои и готовили ее к встрече с султаном.

Если после первой ночи, проведенной с султаном, девушка сохраняла его расположение, она становилась султанской наложницей.

Если ее сын наследовал после смерти султана его трон, она становилась «валиде султан» и в силу этого титула являлась полновластной хозяйкой гарема.

В гареме Селима распоряжалась Нурбану, которая, будучи матерью его старшего сына и наследника Мурада, обладала титулом первой жены.

Она была фавориткой султана, и он ее нежно любил.

Венецианский посол Джакопо Сорандзо писал в 1566 году: «Говорят, что Его Величество горячо и преданно любит „хасеки“ как за ее красоту, так и за ее необычайный ум».

Став султаном, Селим взял в свой гарем еще несколько наложниц, и они родили ему еще восемь детей, в том числе шесть сыновей.

Тем не менее, Нурбану по-прежнему была его фавориткой.

Как заметил венецианский посол Андреа Бадоара в 1573 году, «Его Величество всячески благоволит к ней».

Женщины гарема Селима II находились под охраной восемнадцати черных евнухов.

Самым влиятельным чиновником Внутренней службы считался главный черный евнух.

Правление Селима II было периодом в истории Османской империи, который получил название «Султаната женщин», потому что некоторые могущественные и решительные женщины гарема оказывали значительное влияние на государственные дела.

В последние годы своей жизни Селим проводил значительную часть своего времени в обществе своей бывшей кормилицы — матери Шемеи Ахмеда-паши.

Венецианский посол Гардзони писал в 1573 году: «Султан проводит большую часть своего времени за игрой в шахматы с матерью Ахмеда-паши, пожилой женщиной, которая прежде была его кормилицей».

Кормилица Мехмеда II Завоевателя стала очень богатой после того, как ее питомец занял престол и назначил ей доход от нескольких мечетей.

Большое удовольствие Селиму доставляло выращивание цветов в дворцовых садах.

Селим II не был лишен и поэтических дарований, о чем свидетельствует несколько написанных им газелей, которые дошли до нашего времени.

По большей части в них воспеваются наслаждения, доставляемые любовью и вином, примером чему могут служить заключительные строки его лучшей газели:

О, дорогая, Селиму дай твои уста цветов пурпурного вина

И мои слезы преврати отсутствием своим в вино, любимая,

Окрась их в красный цвет, который крови подобает…

15 декабря 1574 года Селим упал пьяным в ванну в гареме дворца Топкапы и захлебнулся.

Ему шел пятьдесят первый год, и он провел на троне восемь лет и три месяца.

Эвлия Челеби, упоминая о кончине Селима-Пьяницы, пишет: «Он был добродушным монархом, однако слишком приверженным наслаждениям и вину».

Генрих VIII: «Самый непереносимый мерзавец»

Именно так оценивал печально знаменитого короля Англии Чарльз Диккенс.

«Самый непереносимый мерзавец, — писал он, — позор для человеческой природы, кровавое и сальное пятно в истории Англии».

И, наверное, Генрих VIII заслуживал столь нелестной оценки великого писателя, поскольку и по сей день никто не знает, сколько кровушки он пролил.

В юные годы Генрих получил хорошее образование, был даровит, обладал твердым характером, был целеустремленным.

Он не жаждал ратной славы, разоряющей страну, предпочитая решать межгосударственные вопросы дипломатическими методами.

Младший сын Генриха VII, он не был наследником трона. Трон должен был занять его старший брат Артур, женатый на принцессе Катерине Арагонской.

По странному стечению обстоятельств совершенно здоровый Артур внезапно умер.

Так к Генриху перешла и власть над государством, и красавица жена брата.

Англия ликовала, когда в 1509 году на престол он вступил восемнадцатилетний король, который всем казался благородным, смелым и добрым.

Об образовании и говорить не приходилсь. Генрих пркрасно говорил на латинском и греческом языках, хорошо играл на лютне, слагал поэмы и уквлекался богословием.

С ранних лет его отличал недюжинный талант оратора и руководителя.

Он увлекался турнирами, музыкой, философией, а также пирами.

Возможно, даже чересчур.

Но, наверное, иного и нельзя было ожидать другого от человека, которому с трех лет давали неразбавленное вино?

Старая добрая Англия радовалась новому королю и надеялсяь на то, что именно он начент эпоху гуманизма и благоденствия.

Но не так-то было!

Очень скоро о гуманизме и благоденствии забыли, посокольку главный талант молодого короля выразился в поглощении еды и горячительных напитков в неограниченных количествах.

Особенно он стал попивать после женитьбы на Екатерине Арагонской.

Современные исследователи и психиатры утверждают: Генрих не просто много пил, он был тяжело больным алкоголиком.

Его главный биограф Джаспер Ридли пишет: «Англия управлялась личностью, разрушенной алкогольным психозом».

В книге «Секретная история алкоголизма» психиатр Джеймс Грэхем, хорошо изучивший биографию короля, вынес диагноз: «алкогольный бред ревности, алкогольная паранойя».

Понятно, что все это сказалось на его отношении к женщинам, которых он менял без сожаления.

Но если женщин он менял, то своих жен король так же безжалостно убивал, за что и полчил прозвище Синяя Борода.

Не оправдал он и народных чаяний и прославился, как человек с прескверным нравом.

Жестокий тиран, после смерти отца он продолжал вести его политику по укреплению королевской власти.

Синяя Борода был женат шесть раз, если и не по любви, то по большой симпатии.

Его жены, за каждой из которых стояла определенная политическая или религиозная группировка, заставляли порой вносить изменения в свои политические или религиозные приоритеты.

Как мы уже говорили, первой супругой Генриха стала Екатенрина Арагонская, жена так вовремя почившегося брата Артура.

Как было принято, ребенку с трех лет подают вино, разбавленное водой.

После коронации женится на Екатерине Арагонской. Начинает много пить.

Особое предпочтение он отдавал джину, называя его «вкуснейшим из напитков».

Достаточно сказать, что каждый год к личному столу Генриха VIII из Франции приходили 16 судов с вином.

Именно он разрешил выращивание и переработку хмеля в Англии, что раньше было строго запрещено.

В 1524 году в свите Екатерины Арагонской, которая уже порядком надоела королю, монарх заметил новое симпатичное личико.

Это была Анна Болейн, дочь одного из сановников короля, графа Томаса Болейна.

Истосковавшийся по любви монарх мгновенно влюбился, и судьба девушки была решена.

Помолвка с прежним женихом лордом Перси была расторгнута, и Генрих начал приготовления к новой свадьбе.

Однако оставалось еще одно «незначительное» препятствие — законная жена.

Генрих уже давно тяготился Катериной, даже их общая дочь Мария не возбуждала в нем отцовских чувств.

Однако разрешение на расторжении брака мог дать только глава католической церкви в Риме.

Не дождавшись положительного ответа, томящийся от желания поскорее жениться, Генрих VIII в 1530 году собрал парламент, и тот принял законы, освобождающие английскую церковь от подчинения Риму и объявляющие английского короля верховным главой англиканской церкви.

— Теперь я буду вашим Папой! — насмешливо заявил по этому поводу сам король.

Надо ли говорить, что примас новой церкви тут же расторг затянувшийся брак Екатерины Арагонской и Генриха VIII.

В 1533 году Генрих обвенчался с Анной Болейн, в сентябре у них рождается дочь Елизавета.

Если оценивать этот брак с политической точки зрения, то страсть короля стоила разрыва с Римом, ликвидации католицизма и его учреждений в стране и охлаждения отношений с Испанией.

Эта самая старсть длилась всего два года, после чего Генрих нашел, опять же в свите супруги, новый объект вожделения, фрейлину Джейн Саймур.

Это была полная противоположность Анне: белокурая, бледная, очень тихая и со всеми во всём согласная.

Если Анну все сравнивали с колдуньей, и даже с ведьмой — она была худа, темноволоса и черноглаза, то Джейн куда больше походила на светлого ангела.

Жена и не подумала давать ему развод. Однако Генрих и не подумал отчаиваться.

Да и зачем? Если нельзя по-хорошему, то можно по-плохому. И если не развестись, то «убрать».

Предлог находится быстро: супружеская неверность. И вот уже «доброжелатели», всегда готовые помочь любимому королю, принялись за розыски «доказательств».

Очень скоро они нашли его.

На одном из балов королева потеряла перчатку. Ее нашел и вернул владелице влюбленный в нее Генри Норис.

«Недремлющее око» приняло это на заметку. Непринужденность в общении с братом, лордом Рошфором, дает предлог для обвинения в кровосмешении.

Замечено еще несколько дворян, влюбленных в королеву.

Один из них, Смитокс, за «умеренную плату» дал обещание свидетельствовать о супружеской неверности.

15 мая 1536 года Анне отрубили голову по обвинению в «государственной измене», иначе говоря — за измену самому королю, которую так никто и не доказал.

Ее дочь, также как и Мария, лишена права на наследование престола.

На следующий день новоиспеченный вдовец венчается с Джейн Саймур.

Но ее тоже ждала несладкая жизнь, и тихая и скромная девушка целый год налюдала за бескончеными пяьнками мужа, которые не редко заканчивались самыми настоящими оргиями.

А потом случилось непредвиденное, и молодая королева мучилась в родах более двух суток.

Нужно было выбирать — мать или ребенок.

Лекари, зная взрывной характер государя, даже боялись заикнуться об этом.

— Спасите ребенка, — спокойно приказал король. — Женщин я могу достать столько, сколько угодно, был решительный и спокойный ответ.

Король не очень дорожил любимыми женщинами, и в Европе монарха, так хладнокровно избавлявшегося от жен, начали побаиваться.

Слухи о том, что король убивает своих жен, распространялись как чума.

После смерти Джейн Сеймур Генрих VIII озаботился поисками новой супруги. Не желая вновь связывать себя узами родства с испанскими монархами, он решил подыскать себе жену-француженку.

У короля Франциска была дочь Маргарита, а у герцога де Гиза — Рене, Луиза и Мари.

Генрих уведомил Франциска о желании встретиться с благородными девицами в Кале, чтобы выбрать самую достойную из них.

Франциск отклонил предложение, заметив при этом, что француженок не принято выставлять «словно рысистых скакунов на ярмарке».

Потерпев неудачу с французскими невестами, Генрих обратил внимание на недавно овдовевшую герцогиню Кристину Миланскую.

Но та ответила посланникам короля, что она не жаждет выходить замуж за Генриха, ибо «его Величество так быстро был избавлен от прежних королев, … что её советники полагают, будто её двоюродная бабушка была отравлена, а вторая жена безвинно казнена, а третья потеряла жизнь из-за неправильного ухода за ней после родов».

Из-за скандальной личной жизни Генрих снискал настолько зловещую репутацию на континенте, что ни один европейский государь не желал выдавать за него дочь или сестру.

Одна из потенциальных невест, Мари де Гиз, остроумно ответила на предложение Генриха, что хоть она и высокого роста, да только шея у неё короткая.

К 1538 году отношения английского королевства с католическими европейскими державами значительно ухудшились, а Папа в очередной раз объявил об отлучении Генриха от церкви.

Поддавшись настойчивым рекомендациям Томаса Кромвеля, король вознамерился посредством брака заручиться поддержкой какого-либо протестантского государства.

Его избранницей стала дочь герцога Клевского, Анна, о которой посланники короля отзывались как о самой настоящей красавице.

Знакомство жениха и невесты состоялось в Рочестере, куда Генрих прибыл как частное лицо, в нетерпении «взлелеять любовь в своём сердце».

Но увидев Анну, Генрих сказал Кромвелю:

— Где ты нашел это чучело? Немедленно отправь эту фламандскую кобылу назад!

— Это невозможно, Ваше величество! — воскликнул тот. Если вы разорвете брачный договор, Европа может объявить войну Англии!

Генрих смирился, и 6 января 1540 года была сыграна свадьба.

Как очень скоро выяснилось, Анна была не только страшна, но и глупа, поскольку даже не знала, что делают в первую брачную ночь.

В течение всего брака с Генрихом она была уверена, что исполнить супружеский долг — значит взять за руку и пожелать спокойной ночи.

Генрих смирился. Однако супружеский долг он исполнить не мог.

Анна на ночь мазала волосы яичным желтком. В первую брачную ночь он оказался тухлым и распространял невыносимый запах. Король этого вынести не мог.

Развод прошел на удивление спокойно, и Анна стала владелицей роскошных замков и ежегодной пенсии в 4 тысячи фунтов.

Расставшись с женой, Генрих и не подумал останавливаться на брачном поприще и очень скоро женился на девятнадцатилетней Катерине Говард.

Однако темпераментная красавица недолго продержалась на своем «посту».

Она имела много любовников до замужества и не отказалась от этого удовольствия после, за что поплатилась головой.

Вскоре после свадьбы король получил донос, в котором очередной благодетель обвинял его супругу в распутстве как до брака с королем, так и после брака.

Донос оказался истиною от слова до слова: Катерина Говард за брачный свой венец и за корону увенчала голову своего супруга весьма неприлично.

Сообщницей и помощницей Катерины в ее любовных похождениях была в высшей степени омерзительнгая и развартная невестка Анны Болейн, леди Рошфорт.

Суд был недолог: и Катерину, и ее сводницу казнили в Тауэре 12 февраля 1542 года.

Желая впредь застраховать себя от неприятных ошибок при выборе супруги, Генрих VIII обнародовал неблагопристойный указ, повелевавший всем и каждому в случае знания каких-либо грешков за королевской супругой до ее брака немедленно доносить королю.

Второй пункт обязывал каждую девицу, в случае «избрания ее в супруги его величества короля английского, заблаговременно исповедоваться ему в своих минувших погрешностях, ежели таковые за нею водились».

— Теперь нашему королю остается жениться на вдове! — шутили в народе.

Генрих так и сделал и пред отбытием в армию, в феврале 1543 года, женился в шестой раз на Катерине Парр, вдове лорда Летимера, женщине, пользовавшейся репутацией безукоризненной.

Женщина умная, Катерина Парр втайне благоволила лютеранам и была дружна с Анной Эскью — запытанной королем за ее отзывы о религии.

На престол шестая жена Генриха VIII не выказывала никаких умыслов, так как, женясь на ней, король дал права законных дочерей Марии и Елизавете, объявив наследником своим принца Эдуарда.

Строгая и самоотверженная Екатерина Парр попыталась ограничить короля в еде и питье, рискуя при этом жизнью.

Увидев в очередной раз увидев на своей тарелке овощи, а в кубке — воду, Генрих составил указ, в котором обвиняет королеву в ереси.

Екатерина вымаливает прощение, и отныне никто не мешает королю ужинать целым поросенком, запивая его тремя-четырьмя литрами вина.

Коненчо, такой образ жизни не прошел даром, и к моменту своей смерти, в 1547 году, Генрих был разрушен не только психически, но и физически: у него эпилепсия, галлюциноз, цирроз печени и подагра.

Его живот был столь огромен, что король не мог ходить самостоятельно, и последние пять лет его возили в кресле.

Попыталась жена образумить короля касательно вопроса религиозного и душевно желала, чтобы вместо безналичия в делах церковных Генрих VIII остановился на учении Лютера.

Оплакав казнь своего друга, Анны Эскью, Катерина Парр приступила к делу обращения короля в лютеранизм, дерзая вступать с супругом в богословские диспуты.

В одну из подобных бесед Катерина уже слишком явно высказалась за аугсбургское исповедание, на что король с адской иронией заметил ей:

— Да вы доктор, милая Китти!

И немедленно по уходу супруги Генрих вместе с канцлером составил против нее обвинительный акт в очередной ереси.

Друзья предупредили Катерину о готовящейся грозе, и королева своей находчивостью спасла голову от плахи.

На другой же день она, придя к мужу опять, затеяла с ним диспут и, постепенно уступая, сказала:

— Мне ли спорить с Вашим Величеством, первым богословом нашего времени? Делая возражения, я только желаю просветиться от вас светом истины!

Генрих, нежно обняв ее, отвечал, что он всегда готов быть ее наставником и защитником от злых людей.

Будто в подтверждение этих слов на пороге показался канцлер, пришедший за тем, чтобы арестовать королеву.

— Вон! — крикнул король. — И как ты смел прийти? Кто тебя звал? Мошенник!

Великий король вообще был неразборчив в выражениях.

Точно таким же неразборчивым он оказался и в выборе жен.

За исключением Екатерины Арагонской и Иоанны Сеймур, король английский не обрел в своих женах того высокого идеала чистоты, женственной прелести и кротости, которой он так упрямо добивался.

Может быть, именно поэтому он предавался безудержному пьянству.

Может, Генрих VIII был не такой уж злой, как его малюют?

Просто очень влюбчивый? А влюбленность и страсть, как известно, приходят и уходят.

И кто знает, вполне возможно, что добрая и любящая женщина могла бы исправить этого человека, но такой он не нашел.

28 января 1547 года горький пьяница и истребитель жен испустил последний вздох на руках своего клеврета Кренмера и попросил похоронить его в Вестминстерском аббатстве рядом с Иоанной Сеймур.

Последними словам короля были:

— Монахи! Монахи!

Повинуясь исключительно своей похоти, Генрих VIII казнил 72 тысячи человек, отправил на эшафот всех друзей и единомышленников и заставил страну сменить религию.

Тем не менее, в народных памфлетах его называли, прежде всего, Пьяницей и Чревоугодником и только потом — душегубом и развратником.

Князь Владимир: «Руси есть веселие пити…»

Как известно из истории, князь Владимир, узнав о том, что Коран запрещает пить вино, сразу же потерял интерес к исламу.

— Руси есть веселие пити, не может ее без того быти, — только и сказал он.

Но также понятно и то, что речь шла отнюдь не о пагубной привычке и тяжком похмелье, а именно о той радости, какое даровала вино.

Иначе и быть не могло, так как до принятия христианства на Руси пили вино только при рождении ребенка, победе на войне и на похоронах.

Пиры в те далекие времена стоили довольно дорого и были доступны только князьям.

В то же самое время они являлись не только развлечением, поскольку на них велись дипломатические переговоры и заключались торговые договоры.

Пили на них медовые вина, брагу и пиво.

В Древней Руси водку использовали не для опьянения, а как чудодейственную настойку на лекарственных травах.

Применяли ее и как анальгетик. При этом дозы не превышали, как правило, одной ложки.

Если верить некоторым источникам, то и сам князь Владимир весьма любил хорошее застолье и каждое воскресенье устраивал пиры, на которых брага лилась рекой.

Более того, Владимир щедро угощал на пирах каждое воскресенье и киевлян, приказывая развозить на телегах еду и питьё для немощных и больных.

И ничего удивительного в этом не было, поскольку Владимир до крещения был известен как «великий распутник».

«Был же Владимир побеждён похотью, — рассказывает „Повесть временных лет“, — и были у него жёны, а наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове, в сельце, которое называют сейчас Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц».

Более того, князь состоял в нескольких официальных языческих браках: Рогнедой, с «чехиней» «болгарыней».

Кроме того, Владимир сделал наложницей беременную вдову своего брата Ярополка, греческую монахиню, похищенную Святославом во время одного из походов.

Конечно, пьяницей Владимир не был, но вино любил.

Да и какой разврат без вина?

А его, надо заметить, на Руси уже умели делать.

До 15 века винокурение было корчажным.

Корчагами называли плоские керамические сосуды с широким горлом. Именно в них заливали подготовленную брагу или мед.

Затем корчаги ставили в печь и накрывали другой корчагой. В резульате получалось очень слабое вино.

К 15 веку появились новые технологии, разработанные учеными-монахами.

Считается, что первое хлебное вино было создано в 40–70 годы XV века в Чудовом монастыре московского Кремля.

Очень скоро монастырское винокурение вышло на первое место, и великий князь Иван III запретил производство вина в монастырях.

Более того, в 1474 Иван III ввел первую монополию на производство водки.

Сам Иван III, который по существу является первым русским царем, любил пропустиь за пиршественным столом рюмку-другую, но никаких излишеств себе не позволял.

Среди российских императоров были и знатоки, и ценители алкоголя, и трезвенники.

Утонченные вина и дорогие напитки были такой же привычной частью повседневной жизни Российского Императорского двора, как и пасхальные яйца «императорской серии», работы мастеров фирмы Фаберже, выложенные на полках в горках императорских кабинетов.

Ну, и само собой разумеется, что вина, водки и коньяки были неотъемлемой частью пышных дворцовых трапез.

Таким образом, алкоголь на императорских столах занимал такое же почетное место, как и на столах подданных российских императоров.

Тем не менее, алкогольной зависимости не было ни у кого из российских императоров.

В обычной же жизни напитки позволяли и снять стресс, и просто создать атмосферу дружеского ужина с соратниками и сослуживцами. И в императорских резиденциях все было «как у людей».

Тем не менее, некоторые историки считают алгоколизм наследственной чертой почти всех Романовых.

Давайте посмтрим, так ли этой на самом деле.

Иван Грозный

В 1552 году Иван Грозный после взятия Казани запретил торговлю водки в Москве и построил для своих опричников особый питейный дом на Балчуге, названный «кабаком».

Напомним, что слово «кабак» у татар означало выпивку без закуски.

Кабак на Балчуге очень нравился царю, и стал любимым местом увеселения его приближенных.

Скоро государство увидело в продаже водки неистощимый источник обогащения казны.

С 1555 года кабаки появились и в других русских городах, заменив в них старые питейные заведения — корчмы.

Но самым интересным было то, что в кабаках разрешалось пить только простому люду: крестьянам и посадским.

Люди других сословий обязаны были пить спиртное у себя дома, а людям, занимающимся творческим трудом пить вообще запрещлось.

С 1746 года кабаки были переименованы в «питейные заведения», но название «кабак» сохранилось до сих пор и стало нарицательным.

В течение нескольких веков кабак был особенностью русского быта, породив новую общественную социальную прослойку: «кабацких ярыг».

Что же касается самого Грозного царя, то, если верить некоторым источникам, он довольно сильно был подвержен питию.

Особенно он усердствовал в оргиях в Александровской слободе, которая стала оплотом его опричников, где они предавались самому безудржному разврату и пьянству.

К этому времени царский дворец в Александровской слободе был превращен в нечто среднее между крепостью и монастырем. Кругом возвышались прочные стены с бойницами, из которых мрачно выглядывали жерла пушек.

Так среди глухих лесов появилась опричная столица с дворцом, окруженным рвом и валом, со сторожевыми заставами по дорогам. В этой берлоге царь устроил дикую пародию на монастырь.

На вышках дежурили дозорные, железные ворота всегда были заперты. Иоанн, начавший проявлять несомненные признаки помешательства, решил, что для него и его приближенных настало время покаяния.

Он выбрал триста самых отчаянных (выражаясь современным языком, самых отмороженых) опричников и объявил их иноками.

Себя он назначил игуменом, князя Вяземского — келарем. Малюту Скуратова — параклесиархом. Всем были сшиты рясы, скуфьи и прочие принадлежности иноческого облачения. Кроме того, для Иоанна были изготовлены ризы.

Почти каждую ночь, около четырех часов, царь в сопровождении Малюты Скуратова и царевича Ивана поднимался на колокольню и начинал звонить в колокол.

Со всех сторон в церковь спешили опричники.

Случайный посетитель мог бы подумать, что он находится в настоящем монастыре.

Черные фигуры, одетые в подрясники, со скуфьями на головах, ничем не отличались от простых монахов.

Звон умолкал, и в просторном храме, тускло освещенном лампадами, появлялся царь.

Сгорбленный, с лицом изрезанным глубокими морщинами, в длинной мантии, с посохом игумена в правой руке, он производил впечатление инока-молитвенника.

Начиналась служба, которая длилась часа три-четыре. Служил священник, но царь все время находился в алтаре и клал земные поклоны.

Делал он это так усердно, что на лбу у него постоянно была опухоль. Такого же усердия он требовал и от «братии».

Царь строго следил за тем, чтобы все опричники посещали эти ночные службы.

Ослушникам грозила суровая кара: заключение в сыром подвале, почти без пищи, на десять-пятнадцать дней.

После обедни за трапезой, когда веселая братия объедалась и опивалась, царь за аналоем читал поучения отцов церкви о посте и воздержании.

Опричные пиры были далеки от идеального монашеского аскетизма.

Описавшие опричный «монастырь» служившие в опричнине ливонские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе рассказыввали, что «каждому подается еда и питье, очень дорогое и состоящее из вина и меда».

Попойки сменялись долгими и изнурительными богослужениями, подчас ночными.

Таубе и Крузе рассказывают, что время, которое царь Иван проводил за церковной службой, вовсе не было потрачено даром.

«Все, что ему приходило в голову, — отмечали они, — одного убить, другого сжечь, приказывает он в церкви».

Между пиром и церковной службой царь ходил в застенок.

«И есть свидетельство, — пишут те же авторы, — что никогда не выглядит он более веселым и не беседует более весело, чем тогда, когда он присутствует при мучениях и пытках до восьми часов».

И далеко не случайно, что при таком образе жизни тридцатилетний Иоанн выглядел дряхлым стариком. Желтая, морщинистая кожа обтягивала череп, на котором не осталось почти ни одного волоса.

Небольшие серые проницательные глаза погасли, всегда оживленное лицо осунулось, на голове и в бороде от прежних волос уцелели только остатки.

«Вокруг суставов длинных костей конечностей, — написано в медицинском отчете и вскрытии гробницы Ивана Грпозного, — возникли гребни и наросты остеофитов; особенно сильное разращение их обнаруживается во всех местах прикрепления мышц.

Такого образования остеофитов мы не наблюдали ни у 72-летнего Ярослава Мудрого, ни у адмирала Ушакова в 71 год, ни у Андрея Боголюбского в 63 года, а между тем царю Ивану в год его смерти было всего 54 года».

Такое раннее образование остеофитов можно объяснить, скорее всего, резким нарушением обмена веществ, в частности солевого-кальциевого, полным отсутствием режима и неумеренным употреблением алкоголя и еды.

Но самое печальное заключалось в том, что алкоголь действовал разрушающе на и без того больную психику царя, и кто знает, сколько невинных душ был им загублено после обильных возлияний.

Не секрет, что Грозный имел привычку прерывать пиры и ездить с опричниками разибраться с неугодными ему боярами.

Не могло подобное поведение царя не сказываться и на управлении страны, которая докатилась благодаря этому самому правлению до Смутного времени.

Алексей Михайлович «Тишайший»

После Грозного русские цари вели довольно спокойный образ жизни.

Да, они любили и веселую кампанию, и хорошее застолье, но ни Борис Годунов, ни Шуйский, ни Михаил Федорович не дружили с зеленым змием.

Первым российским государственником, объявившим войну вредным привычкам, стал дед Петра I — царь Михаил Романов.

Он объявил табак «антихристовой травой» и запретил его употребление под страхом смертной казни с конфискацией всего имущества.

Вскоре смертная казнь была заменена позорным наказанием — 60 ударами палкой по стопам.

Царь Алексей Михайлович курильщикам вырывал ноздри.

Но власть была непоследовательна в своих действиях — борясь с курением, она поощряла пьянство.

Сам Алексей Михайлович не имел себе равных на этом поприще и, если верить легендам, на спор в течение суток выпивал двадцать литров вина.

Петр I

Петр стал первым нарушителем воли отца и под влиянием иностранцев закурил еще в юности.

Он предпочитал крепкий голландский табак и любил запивать его вином.

Сам Петр настолько любил выпить, что за один день мог пропустить 36 стаканов вина.

Понятно, что с такой любовью к выпивке великий царь не мог не наложить отпечаток на алкогольный уклад России.

Именно при Петре водка в России стала считаться обязательной принадлежностью не только праздничного, но и повседневного стола.

Дело дошло до того, что водку стали выдавать обитателям богоугодных заведений.

Водка долго считалась непременной частью солдатского пайка.

Русские ратники почти всегда везли за собой в обозе хмельное питье, чтобы было чем ободрить себя в решительную минуту.

Воинский Устав 1716 года учредил особые порционы — нормы выдачи спиртного.

Солдат получал обязательное довольствие — 2 кружки водки в день (около 1,5 литров) крепостью 15 %— 18 %.

Не остался в стороне и простой люд. Одна чарка в день полагалась всем петербургским строителям, дорожным рабочим, рабочим верфи, портовым грузчикам.

Для простолюдинов выдавалась низкосортная водка бесплатно по царскому распоряжению.

Сам царь предпочитал «Гданьскую», но какой она была на вкус, никто не знает. Известно только, что это была довольно чистая, без запаха и привкуса, водка, крепостью около пятидесяти градусов.

Петр начал пить рано, пил много и часто, пьяным бывал агрессивен.

Со временем он стал прикладываться к рюмке по самым ничтожным поводам. Но самым печальным было то, что он Петр втягивал в пьянство большее число людей, полагая выпивку европейским способом досуга. И, надо заметить, был недалек от истины, посольку в Европе в те времена пили много.

Сложно сказать, упивались ли тогда в Европе до смерти, а на Руси подобное случалось. И не среди простолюдинов, а в окружении самого царя.

«Тут-же в доме Лефорта, — писал в 1692 году князь Борис Куракин, — началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дня запершись в том доме бывали пьяны, и что многим случалось оттого умирать».

Ну а те оргии, которые устраивлись учрежденным Петром Всешутейшим и всепьянейшим собор стали легендарными.

Достаточно сказать, что главнейшей соборной заповедью, зафиксированной в первых строках Устава, было требование «напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми».

Что же касается Евангелия, то вместо него была сделана книга, в которой стояло несколько сосудов с водкою.

Особенно весьма блудливому Петру нравилось спаивать женщин, в связях с которыми он был неразборчив. Как следствие, он долго и тяжело болел сифилисом.

Не изменял соей пагубной привычке царь и за границей.

«В Либаве, — писал К. Валишевский, — он увидал в первый раз Балтийское море, море варягов, и, не имея возможности, благодаря дурной погоде, продолжать свой путь, проводил время в винных погребках в обществе портовых матросов, чокаясь и болтая с ними, упорно выдавая себя на этот раз за простого капитана, на которого возложено поручение вооружить капер для царской службы».

Так было и в Бранденбурге, и в Голландии, и в Англии, где, по словам маркиза Кермартена, обычной утренней порцией Петра была пинта (0,55 л) бренди и бутылка шерри.

По свидетельству епископа Солсберри Джилберта Бернета, Петр даже в Англии собственноручно гнал и очищал водку.

О загулах Петра I существуе велкое множество рассказов и легенд, и нет никакого смысла упоминать их.

Гораздо важнее сказать о том, что если великий царь и пил до полусмерти, то работал он, без малейшего преувеличения, до смерти.

Наложило ли пьянство Петра свой отпечаток на дальнейшее продвижение России по этому пути?

Наверное, отложило. Но только в известной степени. По той простой причине, что все сделанное Петром намного перевешивает его разгульную жизнь.

Более того, даже самые рьяные противники Петра не считают его алкоголиком.

Да он и не был им.

Вино для него было, скорее, неким стимулом, который не только не мешал работе, но и в известной степени помогал ей.

Что же касается его загулов, то это была, скорее всего, желание расслабиться, поскольку даже сейчас трудно представить, в каком нервном напряжении жил наш великий царь, что называется, с младых ногтей.

Екатерина I

Любила погулять и Екатерина I.

Делами государства занимался А. Д. Меншиков, а сама императрица подобрала себе соответствующее окружение, сутки напролет предавалась неумеренному пьянству и столь же неумеренному разврату.

Особенно Екатерина налегала на крепкие венгерские вина, которые закусывала бубликами, и лишь потом переключалась на очищенную водку.

О ней писали иностранцы: «Екатерина вечно пьяна, вечно пошатывается и вечно в бессознательном состоянии».

«Нет возможности, — писал в 1725 году один из членов дипломатического корпуса Лефорт, — определить поведение этого двора.

День превращается в ночь, все стоит; ничего не делается. Никто не хочет взять на себя никакого дела. Дворец становится недоступным; всюду интриги, искательство, распад».

Через год тон его совершенно не изменился, как не изменился и образ жизни двора царствующей прачки.

«Боюсь прослыть за враля, — сообщал он, — если опишу придворную жизнь. Кто поверит, что ужасные попойки превращают здесь день в ночь. О делах позабыли; все стоит и погибает».

Апофеозом всего сказанного является запись того же Лефорта, сделанная 15 марта 1727 года: «Казна пуста; денег не поступает, никому не платят. Одним словом, не нахожу красок, чтобы описать этот хаос».

Впрочем, ничего иного и не могло быть. Екатерина даже при всем желании не могла править страной в силу полного отсутствия каких-либо для этого способностей.

Это ведь только в мечтах Ленина кухарки могли управлять государством. На деле же прачки так и остались прачками.

«Без сомнения, — писал по этому поводу К. Валишевский, — Екатерина была неспособна заботиться об обширном хозяйстве, выпавшем на ее долю и не походившем на те, в которых ей приходилось блистать в ту пору, когда она стирала белье Меншикова».

Тем не менее, в правление этой прачки только за один год ее веселая компания пропила два с половиной миллиона рублей при бюджете страны в восемь с половиной миллионов. Но на образование денег при этом не хватало.

Довольно разгульную жизнь вели и Елизавета Петровна, и осбенно Петр II, но к их поведению, точно так же, как и в случае с вдовой Петра, нельзя относиться критически, поскольку это были правители только по статусу, но никак не по призванию.

В отличие от других романовых совершенно не пил Павел I, хотя его отец Петр III выпить любил.

Да и мать, Екатерина II, не отказывалась.

Но самое интересное заключается в том, что именно при Екатерине II винокурение стало исключительно привилегией дворянства.

За 20 лет ее правления ею было издано 37 постановлений о производстве винокурения и хлебном вине.

По сути дела при ней произошел отказ как от государственного производства водки, так и от государственного контроля за ее частным производством.

В конце концов, дело дошло до того, что каждый помещик имел свою собственную марку ароматизированной водки.

Высокое качество производимой в дворянских хозяйствах русской домашней водки обеспечило ей уже в XVIII веке международный престиж.

Культура пития в эту эпоху была очень высокой. Главным считалось сохранение легкости ума и трезвости суждения.

Основным правилом любого пиршества того времени было не закусывать выпитое, а запивать кушанья.

В эти же годы сложились и определенные традиции русского застолья, а в начале 19 века в период царствования Павла, старинная петровская кружка была заменена на немецкий граненый стакан.

В кабаках стали пить водку из стограммовых стопок. Помимо стопок, начали использовать шкалики по 60 и чарки по 120 граммов.

Петр III

По количеству написанной о нем лжи Петр III мог конкурировать только со своим сыном — императором Павлом I.

Так, в воспоминаниях Екатерины II он предстает инфантильным молодым человеком и самым настоящим солдафоном.

А это было далеко не так.

Петр обожал итальянскую музыку, играл на скрипке, любил живопись и книги.

Будучи великим князем, он проявлял интерес к нуждам Кильского университета и петербургского сухопутного шляхетского кадетского корпуса.

Он охотно общался с рядовыми людьми, солдатами. Став императором, Петр ездил и ходил по Петербургу один, без охраны, навещал на дому своих бывших слуг.

Ему были свойственны такие качества как открытость, доброта, наблюдательность, азарт и остроумие в спорах, но и вспыльчивость, гневливость, поспешность в действиях.

Происхождение от русский о матери и немца порождало у Петра Федоровича некий комплекс двойного самосознания.

И именно поэжтому, он, по словам А. С. Мыльникова, «ощущал себя в значительной степени немцем, то — немцем на русской службе».

Тем не менее, в своем первом манифесте он обещал «во всем следовать стопам премудрого государя, деда нашего Петра Великого».

С первых же недель царствования Петр III обратил особое внимание на укрепление порядка и дисциплины в высших присутственных местах.

Недостаточно образованный, слабовольный Петр, конечно, не мог самостоятельно охватить интересов огромной страны.

Да, говоря откровенно, и не имел к этому особой охоты.

«Дел он не хотел знать, — пишет автор статьи „Петр III и переворот 1762 года“, — напротив, расширил репертуар забав и странных выходок: целыми часами хлопал по комнатам кучерским кнутом, безуспешно упражнялся на скрипке, собирал дворцовых лакеев и играл с ними в солдаты, производил смотры игрушечным солдатикам, устраивал игрушечные крепости, разводил караулы и проделывал игрушечные военные упражнения.

А раз, на восьмом году своей женитьбы, судил по военным законам и повесил крысу, съевшую его крахмального солдатика.

Все это проделывалось с серьезным интересом, и по всему было видно, что эти игры в солдатики чрезвычайно его занимали.

Жену свою он будил по ночам для того, чтобы она ела с ним устрицы или становилась на часы у его кабинета.

Ей он подробно описывал красоту увлекшей его женщины и требовал внимания к такой оскорбительной для нее беседе.

Бестактно относясь к Екатерине и оскорбляя ее, он передразнивал священников, а когда на него смотрели фрейлины, он показывал им язык, но так, чтобы тетка этого не видела: своей тетки он все-таки очень боялся.

Сидя за столом, он издевался над прислугой, обливал ей платья, подталкивал блюда на соседей и старался поскорее напиться».

Но в то же самое время всего за 186 дней царствования Петр III издал 192 указа, большая часть которых отнюдь не казалась сумасбродной.

Общий курс правительства страны был продворянским.

Так, 18 февраля 1762 года вышел манифест о даровании вольности российскому дворянству — дворяне освобождались от обязательной государственной службы, и могли теперь продолжать или прекращать службу по собственному желанию и в любое время.

Развитию чувства собственного достоинства у дворян должно было способствовать и упразднение 21 февраля Тайной канцелярии.

Внесудебный произвол в делах политического свойства заменялся отныне обычным судебным разбирательством.

Ряд указов посвящался более гуманному обращению с крепостными.

В законодательстве Петра III отмечается серия актов направленных на поощрение деятельности купцов и промышленников.

Указ о коммерции от 28 марта предусматривал расширение экспорта хлеба и другой сельскохозяйственной продукции, одновременно запрещалось ввозить в страну сахар, сырье для ситценабивных предприятий и другие товары, производство которых было налажено в России. ряд указов был направлен на расширение применения вольнонаемного труда на мануфактурах, на льготы купечеству и т. д.

Указом от 29 января 1762 года император положил конец преследованиям старообрядцев за веру.

«Бежавшим за рубеж разного звания людям, также раскольникам, купцам, помещичьим крестьянам, дворовым людям и воинским дезертирам» разрешалось возвращаться в Россию.

Правительство Петра III задумывалось над мерами по поднятию боеспособности армии и флота.

Император предпринял шаги по укреплению воинской дисциплины в гвардейских частях.

Его отношение к гвардейцам было негативным: он называл их «янычарами», неспособными ни к труду, ни воинской службе и считал опасными для правительства.

Петр не скрывал своего намерения в будущем упразднить гвардейские полки вовсе, а для начала послать их воевать с Данией, чтобы отобрать у нее Шлезвиг для своей любимой Голштинии.

Армия спешно перестраивалась на прусский лад, вводилась новая форма, менялись названия полков.

Старшим командирам, вплоть до отвыкшего от этого генералитета, предписывалось лично проводить строевые учения.

Все это не могло не породить оппозиции Петру III в офицерской среде, прежде всего среди гвардейцев.

Недовольно было и духовенство, и часть знати, шокированной некоторыми выходками императора, пренебрежением правилами придворного этикета.

Недовольством именно этих кругов и воспользовалась Екатерина Алексеевна, которая по ее собственным словам была равнодушна ко многому, но не к императорской короне.

В заговоре активную роль играли гвардейцы братья Орловы, П. Пассек, С. Бредихин, братья Рославлевы, малороссийский гетман и президент Академии наук, командир Измайловского полка граф Разумовский, Е. Дашкова и др.

В общей сложности, через участвовавших в заговоре офицеров, Екатерина могла рассчитывать на поддержку примерно 10 тыс. гвардейцев.

Утром 29 июня преданные императрице войска окружили петергофский дворец.

Оказавшейся в плену собственной жены император безропотно отрекся от престола.

Низложенного императора доставили в Ропшу. Охранники угадали тайное желание императрицы, и 6 июля 1762 года внука Великого Петра не стало.

Что же касается его любви к горячительным напиткам…

Если верить некоторым воспоминаниям, то Петр III по этой части ни в чем не уступал деду и ежедневно выпивал около полутра литров различных напитков.

Он мог пить с кем угодно, включая лакеев.

Насколько можно верить этим самым воспоминаниям?

Все зависит от людей.

Если вы попросите вспомнить о Ельцине Зюганова, то вряд ли услышите что-либо, кроме рассказов о его пьянстве.

Но в то же самое время из воспоминаний врача, лечившего лично дорогого Леонида Ильича, вы узнаете о таком удивительном факте, что верный ленинец, маршал и писатель вообще не подозревал о существовании горячительных напитков.

Так что, судите сами…

Императрица Екатерина II зарекомендовала себя горячей поклонницей нюхательного табака. Например, во время работы над бумагами она почти не отрывала от лица табакерку.

Петр III не позволял ей нюхать табак публично.

Поэтому императрице приходилось просить князя Голицына садиться за обедом возле нее и тихонько под столом угощать табаком.

Что касается алкогольных напитков, то Екатерина регулярно пила мадеру или рейнвейн. Но исключительно по предписанию врача.

Александр III

Конечно, все русские государи к спиртному прикладывались уже просто потому, что без этого было не обойтись — например, в офицерских собраниях и за здравие тех или иных полков на смотрах.

Но за рамки приличия из никто не выходил.

При этом принято считать, что из всех Романовых-царей Александр III на этом поприще далеко опередил всех остальных.

Александр III прятал коньяк в сапогах.

Александр II всему прочему предпочитал шампанское «Кристаль», специально созданное для него французами из черного и белого сортов винограда. Император употреблял этот напиток из хрустального фужера да еще любил при этом выкурить табаку, завернутого в солому.

Одними из немногих радостей в жизни для Александра III были водка и карты. И все бы ничего, да врачи запретили ему алкоголь.

Жена стала внимательно следить за ним. Приходилось изворачиваться. Император заказал себе сапоги с широкими голенищами и заблаговременно прятал в них плоские фляжки с коньяком или водкой. Улучив момент, Александр выпивал, а часа через два падал на ковер и, болтая ногами над собой, пугал жену и детей своим поведением.

И не случайно была создана легенда о том, как он ввел в моду сапоги особого покроя — с голенищами, в которые можно было спрятать плоскую, но вместительную фляжку водки.

Существует анекдот и о том, как Александр III, приняв изрядную дозу спиртного, ложился на пол и ловил проходивших мимо дворцовых за ноги.

Правда, пристрастие к горячительному не мешало Александру III исправно царствовать.

Однако некоторые исследователи утверждают, что это все самые настоящие басни, что Александр III никогда не злоупотребял алкоголем и что распространителем всех этих басен был начальник придворной охраны ежурный генерал-адьютант Петр Александрович Черевин.

Сам Черевин был настоящий алкоголик, большой плут и самый настоящий денщик в генеральском мундире.

И если верить Черевину, то при первом же удобном случае они с монархом удалялись в укромное местечко, доставали из-за голенища сапога фляжку с горячительным и «припадали к источнику».

Пили, утверждал Черевни, так сильно, что к вечеру порой «на ногах еле держались».

А сама императрица только диву давалась, гадая, каким непостижимым образом смог так напиваться ее благвоерный, не выходивший из дому.

Понятно, что пордобыне басни были выгодны большевикам, которые на все лады проклинали русских царей и приписывали им самые различсные пороки.

Так, известный советский профессор П. А. Зайончковский по каким-то известным только ему причинам ненавидел Александра III и с каким-то упоением раздувал в своих книгах сплетни о нем.

Что же было на самом деле?

Генерал-адъютант Черевин со времен русско-турецкой войны 1877–1878 годов на самом деле был близок к царю.

На войне он возглавлял Отдельный кавалерийский отряд и прославился удивительной храбростью.

В 1880 году он стал товарищем министра внутренних дел, а вскоре после воцарения в 1881 году Александра III возглавил дворцовую охрану, был своим в царской семье.

И Черевин на самом деле отличался пристрастием к выпивке.

Александр III возмущался, но не прогонял. Несмотря на свое увлечение вином Черевин риличался удивительной обязательностью в исполнении поручений и правдивостью.

Симпатизировала Черевину и императрица Мария Федоровна. После его смерти в одном из писем она с горечью восклицала: «Это такая потеря во всех отношениях, которая никогда, никогда не будет восполнима!»

И возникает справделивый вопрос: зачем же столь приближенный к царской семье человек рассказывал о ней гадости?

Ответ будет простой: ничего Черевин не рассказывал и даже не оставил после себя мемуров.

Что же касается всх рассказов о сапогах, фляжках, пьяном похмелье царя, то история обязана ими физику П. Н. Лебедеву, умершему в 1912 году.

С царем Лебедев никогда не встречался, зато «запросто» общался с Черевиным.

Они познакомились после смерти Александра III в Страсбурге, где Лебедев готовился защищать степень по философии и куда генерал приезжал навещать свою сестру Наталию Шульц, бывшую замужем за профессором местного университета.

Якобы в Страсбурге в каком-то кафе бывший начальник дворцовой охраны и «раскрыл глаза» Лебедеву на истинный облик «царя-миротворца».

Но и Лебедев о легендарных откровениях Черевина не написал! Он лишь «рассказал». Кстати, сам Черевин в последние годы жизни (умер он в Петербурге в присутствии Николая II 19 февраля 1896 года от пневмонии) за границу не ездил.

Вполне возможно, что Лебедев и на самом деле слышал от находившегося в постоянном сильном подпитии Червенина какие-то анекдоты.

Однако не свосем понятно, по какой причине, после многих лет молчания, физик перед смертью поведал столь интимные подробности «врагу трона и разоблачителю царизма» В. П. Бурцеву, который рассказал о них в своей парижско-эмигрантской газете «Будущность».

Бурцев примыкал к партии социалистов-революционеров (эсеров), запятнавшей себя многочисленными кровавыми преступлениями, и прославился громкими делами по выявлению тайных агентов полиции в рядах революционных партий.

Одновременно он опубликовал множество разного рода фальшивых якобы государственных «секретных документов», нацеленных на дискредитацию власти.

Уже по одной этой причине бурцевские «свидетельства» должны были вызвать настороженное отношение. Но не вызвали.

Они пришлись очень кстати. «Революционной эпохе» не требовались никакие экспертизы, источниковые анализы; важно было заклеймить «проклятое прошлое» и главных его деятелей.

Не имело никакого значения, что существовала масса подлинных документов о жизни и времяпрепровождении предпоследнего царя, множество дневников современников; некоторые из их авторов были приближены ко двору и, в отличие от Черевина, никаких симпатий к Александру III не питали.

Однако никто, даже из числа самых критически настроенных, не додумался изображать царя пьяницей. Для этого не было ни малейшего повода.

Царь иногда выпивал рюмку-другую водки, настойки или наливки, но ни разу в жизни не был пьян.

На официальных приемах почти всегда пил шампанское, разбавленное водой.

Из всех напитков больше всего любил квас, которым угощал и иностранных гостей, воспринимавших этот напиток как «русскую экзотику».

Однако для революционеров-разоблачителей и последующих идеологически ангажированных «историков-специалистов» все это не имело никакого значения. Бесконечное повторение придавало лжи характер «исторического факта».

Из свидетельств современников известно, что Николай I не курил, не пил вина даже на официальных приемах, устраиваемых в его честь.

Во время зарубежных поездок на приемах спиртное он просил заменять стаканом воды. Хотя, к употреблению спиртного окружающими относился достаточно терпимо.

Жизнелюб и гурман Александр II предпочитал французские вина. И отдавал им должное.

Безусловно, существовали и неписаные традиции. Офицеры-аристократы прекрасно знали, что и где пить. И если «тычок» прекрасно «шел» в среде полкового офицерского собрания, то на императорских балах, конечно, пили тонкие вина и французское шампанское.

Шампанское вообще было повседневным напитком российской аристократии.

Граф С. Д. Шереметев упоминает, что младший брат Александра III великий князь Владимир Александрович «приучил себя к ежедневному употреблению шампанского. Это было его любимое вино, и он не ложился спать, чтобы не выпить бокал».

Император Александр III стал в буквальном смысле жертвой «алкогольного мифа». По прочно прижившейся в общественном сознании легенде, именно пьянство императора якобы стало причиной его преждевременной смерти.

Это не так. Дело в том, что после Февральской революции 1917 году в либеральной прессе началась компания по дискредитации правящей династии.

Проще говоря, ее поливали грязью.

Лебедев спрашивал Черевина, справедлив ли слух, будто Александр III крепко пил. Черевин с лукавым добродушием, отвечал: «Не больше, чем я». И далее он рассказывал, что «Государь выпить любил, но во „благовремении“.

Он мог выпить много без всяких признаков опьянения, кроме того, что делался необычайно в духе — весел и шаловлив, как ребенок.

Утром и днем он был очень осторожен относительно хмельных напитков, стараясь сохранить свежую голову для работы, и, только очистив все очередные занятия впредь до завтрашних докладов, позволял себе угоститься как следует, по мере желания и потребности…

К концу восьмидесятых годов врачи ему совершенно запретили пить, и так напугали царицу всякими угрозами, что она внимательнейшим образом начала следить за нами…

Сам же государь запрещения врачей в грош не ставил, а обходиться без спиртного ему с непривычки, при его росте и дородстве, было тяжело».

В основной же массе мемуарной литературы, изданной как до 1917 г., так и после, упоминаний о пьянстве царя либо нет, либо эти слухи всячески опровергаются.

Один из современных биографов Александра III подчеркивает, что «Александр III никогда не злоупотреблял алкоголем, а про него пустили сплетню, ставшую непременным атрибутом многих… сочинений. Он иногда выпивал рюмку-другую водки, настойки или наливки, но ни разу в жизни не был пьян.

На официальных приемах почти всегда пил шампанское, разбавленное водой. Из всех напитков больше всего любил квас».

Очень спокойно пишет об этом один из друзей молодости Александра III, граф С. Д. Шереметев: «Он был воздержан и в питье, но мог выпить много, очень был крепок и, кажется, никогда не был вполне во хмелю».

Пожалуй, наибольшего доверия в этой разноголосице заслуживают воспоминания лейб-хирурга Александра III профессора Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминова.

С одной стороны, это воспоминания врача, который профессионально разбирался в этих проблемах, а с другой стороны, они были написаны в 1919 г. в голодной и холодной Москве, когда уже не столь трепетно относились к монархам.

Он пишет, что «во время болезни Государя распустили сказку, будто Государь очень любил курить и злоупотреблял вином, чем и стремились объяснить его болезнь.

Должен сказать, что это совершенная неправда… пил ли он водку за закуской — не помню, кажется нет, а если и пил, то никак не больше одной маленькой чарочки: за столом он пил больше квас, вина почти не пил, а если пил, то свой любимый напиток — русский квас пополам с шампанским, и то очень умеренно: вечером ему подавали всегда графин замороженной воды, и пил такой ледяной воды действительно очень много, всегда жалуясь на неутолимую жажду.

Вообще Государь вел очень умеренный образ жизни и если чем-то себе вредил, так это непосильной работой в ущерб сну».

Упоминавшееся несколько раз шампанское Александр III, действительно, любил. Причем именно в его царствование отечественное шампанское марки «Цесаревич» постоянно подавали к императорскому столу.

Поначалу качество отечественного шампанского заметно уступало французским образцам, но со временем столь отчетливая разница постепенно стерлась.

Хотя периодически «проколы» с отечественным шампанским бывали и в конце 1880-х гг. Так, в июле 1890 г., за завтраком царю подали «шампанское вино, отзывавшееся пробкою.

Государь велел переменить поданное вино и при этом заметил, что его следовало бы пробовать прежде, чем подавать…».

Если просто собрать мемуарные свидетельства по этой теме в связи с Александром III, то вырисовывается образ типично русского человека, время от времени «употреблявшего», особенно в кругу близких ему людей.

Будучи 17-летним юношей он проводил опыты по перегонке вина: «После чаю Александр Александрович с большим рвением принялся за перегонку вина по рецепту, данному г-ном Гофманом. Опыт не удался; колба лопнула и перегоняемая жидкость разлилась по столу».

В числе «подношений натурой» Александр III охотно принимал и алкоголь: «Иные приносили ему наливку, другие пастилу или хорошую мадеру, его самое любимое вино.

В последние годы он особенно пристрастился к кахетинскому „Карданаху“, который я ему доставлял».

Кроме «Карданаха» Александр III любил румынское вино «Palugyay», к которому он привык во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., но в действительности любил он только мадеру.

Были у Александра III и свои наименования некоторых напитков.

Будучи знатоком и учитывая широкий выбор экзотических спиртных напитков, Александр III мог порекомендовать собеседникам те или иные напитки. «…Подошли к закуске. Государь предложил шотландского whisky»799. За «мужским» закусочным столом «он любил и других угощать. „Рекомендую“, говорит, то и другое, но советует ту или другую водку».

Николай II

Последний русский царь не был трезвенником.

В молодые годы он периодически здорово «набирался». Набирался и позже.

А все началось с военной службы. Военная служба Николаю нравилась.

Да и как не нравиться, если почти каждый день заканчивался попойкой офицеров полка.

В его дневниковых записях содержится довольно много «алкогольных фиксаций».

Причем фиксировал он эти факты не без удовольствия.

31 июля 1890 года он записал: «Вчера выпили 125 бутылок шампанского».

«Объехав все столовые нижних чинов и порядочно нагрузившись водкой, — писал он в августе 1904 года, — доехал до офицерского собрания».

Отчасти это было следствием «представительской работы», поскольку в каждой из многочисленных столовых императору подносили немаленькую чарку, которую он, как «настоящий полковник», должен был лихо опрокинуть.

«Вернулся к 8 часам домой, — гласит запись от 10 августа 1906 года, — Николаша угостил нас отличным обедом в палатке.

Пробовал 6 сортов портвейна и слегка надрызгался, отчего спал прекрасно».

Это тоже была гвардейская традиция — слегка «надрызгаться» во время Красносельских маневров и «надрызгаться» в офицерской, среде.

Зимой и весной 1910 года Николай II достаточно часто посещал офицерские пирушки.

Только за январь — апрель он семь раз «расслаблялся» в офицерских собраниях гвардейских полков.

Как правило, он уезжал из дворца под вечер и возвращался под утро.

Кстати, царя Николая II якобы пытался лечить от пьянства Распутин.

Николай II унаследовал от отца пристрастие к алкоголю и табакокурению.

Распутин пытался излечить царя от вредных привычек, но тот говорил:

— Не могу допустить, чтобы меня избавляли от пристрастий, которые приносят мне столь невинное наслаждение. Не хочу думать, что у меня нет сил, чтобы остановиться.

Следует подчеркнуть, что Николай II свою «меру» знал и вел себя в этом отношении более чем достойно.

Как писала фрейлина Императорского двора графиня С. К. Буксгевден, Николай II «пил очень мало вина, маленькую рюмочку водки перед завтраком и небольшую рюмку мадеры во время еды».

Другой очевидец, И. В. Саблин, офицер императорской яхты «Штандарт», описывая процедуру обеда, упоминал, что перед началом обеда все желающие подходили к отдельному столику, на котором были выставлены разнообразные холодные закуски.

Каждый желающий выбирал бутылку, из которой наливал себе сам. Перед обедом обычно выпивали одну-две рюмки.

Во время обеда Николаю II наливали из отдельной бутылки одну-две рюмки портвейна. Никого из этой бутылки не угощали.

Мемуарист отмечает, что царь не пил ни белого, ни красного вина. Он мог выпить два или три небольших бокала шампанского.

Сначала это было французское шампанское «Гейздик-Монополь», специального купажа и заготовки для Высочайшего двора, а потом русское «Абрау-Дюрсо».

Также мемуарист пишет, что наряду с портвейном царь любил сливовицу из погребов великого князя Николая Николаевича.

Остальные пили так называемую «замшевую» казенную водку.

В августе 1915 года Николай II принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. К этому времени Ставка была переведена в Могилев, где царь жил и работал в сугубо мужском, офицерском окружении.

Это, конечно, отразилось на алкогольной составляющей царского стола. За завтраками и обедами мужчины, конечно, выпивали, однако, очень сдержанно.

Императрица Александра Федоровна предпочитала вино «Ла-крима Кристи» и «Белое вино № 24».

Эти «алкогольные традиции» воспроизводились на протяжении всей жизни императора.

«За завтраком, — пишет отец Георгий Шавельский, который постоянно бывал за столом царя в 1915–1916 годах, — подавались мадера и красное крымское вино, за обедами — мадера, красное французское и белое удельное.

Шампанское пили только в дни особых торжеств, причем подавалось исключительное русское „Абрау-Дюрсо“. У прибора государя всегда стояла особая бутылка какого-то старого вина, которое он, насколько помниться, никому, кроме великого князя Николая Николаевича, не предлагал».

Как и всегда, на тему употребеления вина последним русским царем существует и совершенно противоположная точка зрения.

Сам Николай любовь к алкоголю унаследовал от отца. Десятки знавших его людей отмечали в своих воспоминаниях эту пагубную страсть.

К концу царствования дело зашло так далеко, что его почти не видели трезвым, что крайне тревожило царственную супругу.

Некоторые утверждали даже, что царь бывал абсолютно трезвым только по утрам и что временами он напивался до бесчувствия.

Достоянием всех стал случай, когда после одного из полковых праздников офицеры вынесли царя к автомобилю на руках, и вовсе не в верноподданническом порыве.

Моего отца люди, посвященные в отношения его с Николаем, называли иногда царской нянькой.

Достаточно сказать, что именно отцу Николай доверился, рассказав о некоторых отклонениях от нормальной половой жизни и найдя у него помощь. Такую же помощь он получал во время алкогольных приступов.

Отец не избавил Николая от болезни, ограничиваясь запретом (иногда даже письменным) на водку на две-три недели, чаще до месяца.

Причем Николай всегда выторговывал лишние дни. Но поступал так отец не потому, что хотел пользоваться зависимостью царя.

Отец только исполнял просьбу самого Николая, оставляя за ним возможность выпивать. При первом же намеке царя на желание окончательно избавиться от дурного пристрастия, отец помог бы ему.

Но Николай, видимо, не стремился к совершенному излечению и объяснял, каламбуря, свое поведение так (передаю со слов Анны Александровны): «Я не могу допустить, чтобы меня избавляли от пристрастия, которое приносит мне столь невинное наслаждение. К тому же, если это все-таки произойдет, то будет похоже, будто у самого меня не хватило сил остановиться. Мне не хочется так думать».

Это был договор, а не манипуляция отца для получения каких-то выгод.

Как раз во время скандала с письмами алкогольные приступы стали особенно часты у Николая.

В 1914 году в связи с началом Первой мировой войны Российским правительством был введен «сухой» закон.

Судя по всему, правда, как это чаще всего бывает в таких случаях, лежит где-то посередине.

И все же я позволю себе высказать свое мнение. Когда я вижу старую кинохронику с Никоалем II, то первое, что бросается в глаза, это лицо самого императора. Поскольку это лицо пьющего человека, не говоря уже о вырождении, которому подвержены практически все династии.

Впрочем, если бы Николай пил бы запоями, это все равно ничего бы не изменило. И не зря сказал баснеписец: «Уж лучше пей, но дело разумей!»

И главая беда нашего последнего царя было даже не его пристрастие к алкоголю, если оно и было, а полное отсутствие тех талантов, каким должен обладать правитель такой огромной и сложной страны, как Россия, на таком сложном повороте мировой истории.

Да, Петр I любил вино и каждый день пил его, но именно он за рекордно короткие сроки создал и вооружил самую мощную армию в Европе, а вот армии Николая зачастую сидели без снарядов.

В заключение надо заметить, что все рассказы о беспробудном русском пьянстве являются мифом.

Конечно, в России пили, и немало. Но и русское общество, и русское правительство осознавали эту проблему и искали эффективные и долговременные пути ее решения.

Реформа 1894–1902 годов не только сократила потребление водки, но и способствовала повышению качества алкогольной продукции, развитию новых отраслей промышленности, повышению культуры населения как в сфере потребления спиртных напитков, так и в целом, развитию здравоохранения.

При этом русское правительство было готово пойти на сокращение своих доходов от питейного сбора, справедливо рассчитывая на увеличение других доходов и дальнейшее «возрастание благосостояния населения».

В результате пьянство было серьезно ограничено, уровень потребления алкоголя в стране стабилизировался, что подтверждается статистическими показателями.

А происходившее при этом изменение культуры потребления водки и других напитков способствовало улучшению здоровья населения, сокращению числа «пьяных» преступлений, росту рождаемости.

Что же касается потребеления на душу населения, то в 1913 году это самое потребление было намного меньше, нежели почти во всех странах Европы…

Алексей Бестужев: Умный проспится, дурак никогда…

Из одиннадцати российских канцлеров ни один из них не вызывал такой ожесточенной критики как у современников, так и у потомков, как Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

«Вначале, — говорил о нем посол Великобритании при дворе Екатерины II Д. Бэкингхэмшир, — он обладал довольно живым темпераментом, а благодаря положительному опыту приобрёл общее знакомство с европейскими делами.

Хотя он до крайности распутен, бесстыден, лжив и корыстолюбив, однако преобладающей его страстью является стремление передать своё имя потомству.

Это побуждает его рисковать в последние дни жизни навлечением на себя новой опалы и тратить остатки своего существования на слабую борьбу с целью приобресть положение, которого он, за физической и умственной дряхлостью занимать не может».

«Нет сомнений, считает современный историк Е. Анисимов, — канцлер был продажен, брал взятки ото всех держав, но, тем не менее, держался раз и навсегда принятой ещё при Петре Великом дипломатической доктрины — ориентироваться в политике на те государства, с которыми у России общие долговременные имперские интересы».

«В России, — писал К. Валишевский, — в политике Бестужева усмотрели в качестве руководящей нити национальную идею, глубокое понимание истинных интересов и естественных судеб страны.

Вышеприведенные факты достаточно ярко показывают шаткость этого тезиса…

Бестужев имел за собой то преимущество, что был или казался русским в ту минуту, когда естественная реакция вооружала народные чувства против иностранцев; кроме того, у него не было ни серьёзного соперника, ни преемника…

Цинически развратный, корыстный под покровом невозмутимого и безукоризненного внешнего достоинства, он не приобрёл личной благосклонности Елизаветы, но зато завоевал симпатии среды, где под ярлыком национализма снисходительный режим поощрял развитие некоторых пороков, и в нынешнее время считающихся национальными, тогда как они являются лишь историческим пережитком совокупности чуждых русскому духу влияний».

Русские историки и эксперты тоже относились к великому канцлеру довольно негативно.

Со скрытой неприязнью относился к нему и всегда тактичный и осторожный в выводах С. М. Соловьёв.

Современный русский историк Н. И. Павленко тоже считает Бестужева-Рюмина личностью «весьма сомнительных нравственных качеств».

И. В. Курукин называет его «опытным и волевым интриганом и карьеристом».

«Человек умной, — считает князь М. М. Щербатов, — через долгую привычку искусный в политических делах, любитель государственной пользы, но пронырлив, зол и мстителен, сластолюбив, роскошен и собственно имеющий страсть к пьянству».

«Интриган», «сомнительные нравственные качества» и прочюю лирику мы опустим и постараемся выяснить, шли ли на пользу России все эти отрицательные качества.

А заодно посмотрим, не мешало ли Бестужеву его на самом деле постоянное пьянство отправлять свои высокие обязанности.

Будущий канцлер родился 22 мая 1693 года в Москве в семье сановника Петра Бестужева.

Древний род Бестужевых пользовался доверием российских государей.

В 1701 году Пётр I дал высочайшее соизволение на то, чтобы Пётр Бестужев и родные его в дальнейшем носили фамилию Бестужевы-Рюмины.

Отец Алексея Бестужева был воеводой в Симбирске, ездил с дипломатическими миссиями в Европу, а в 1712 году был определён гофмейстером к вдовствующей герцогине курляндской Анне Иоанновне для заведования и управления её делами.

В 1708 году 15-летний Алексей Бестужев-Рюмин и его 20-летний брат Михаил по велению Петра I в числе других молодых русских дворян были отправлены на обучение за границу, сначала в Копенгаген, а затем в Берлин.

Михаил Бестужев-Рюмин впоследствии всю свою жизнь провёл на дипломатической работе, представляя интересы России в качестве посла в Берлине, Варшаве, Вене и Париже.

Алексей Бестужев-Рюмин после окончания обучения с разрешения Петра I поступил на службу к курфюрсту Ганноверскому Георгу, который пожаловал его в камер-юнкеры.

После того как курфюрст Ганноверский взошёл на английский престол под именем Георга I, Бестужев был отправлен им в качестве личного посланника в Россию.

Именно в тот период у Алексея Бестужева завязались тесные связи с Англией, впоследствии повлиявшие на внешнеполитический курс России.

Спустя три года Бестужева отозвали с английской службы в Россию, определив сначала обер-камер-юнкером к вдовствовавшей герцогине курляндской Анне Иоанновне, а затем дипломатом в русское посольство в Дании.

Карьера Бестужева в течение нескольких лет топталась на месте, несмотря на то, что в 1730 году русской императрицей стала Анна Иоанновна, которой успели послужить и Алексей Бестужев, и его отец.

Возможно, это произошло потому, что отношения у Бестужева-старшего с императрицей были непростые.

Анна Иоанновна в своё время жаловалась в Петербург на то, что назначенный управлять её делами Пётр Бестужев занимается хищением средств.

Обвинения эти доказаны не были, но осадок, что называется, остался.

С воцарением Анны Иоанновны Пётр Бестужев получил пост губернатора Нижнего Новгорода, который счёл для себя слишком низким.

Недовольство Бестужева дошло до императрицы, и он был отправлен в ссылку в деревню.

Алексей Бестужев в середине 1730-х годов сумел добиться благосклонности фаворита Анны Иоанновны Бирона.

Во время пребывания в Копенгагене Бестужев, большой любитель химии, изобрёл «жизненные капли», спирто-эфирный раствор полуторахлористого железа, которым лечили множество болезней — от припадков падучей до закупорки сосудов.

Помогавший ему в их изготовлении химик Лембке продал в Гамбурге секрет французскому бригадиру де Ламотту, который представил капли французскому королю и получил за это большую награду.

Во Франции бестужевские капли стали известны под названием «Золотого эликсира».

Позднее Бестужев открыл свой секрет петербургскому аптекарю Моделю, от которого секрет перешел к аптекарю Дуропу.

Вдова Дуропа продала его за 3000 руб. императрице Екатерине II, по повелению которой рецепт был опубликован в «С.-Петербургском вестнике» за 1780 год.

Помогали ли эти капли хоть от чего-нибудь?

Сказать сложно. Особенно если учесть, что сам Бестужев страдал только одной болезнью — вечным утренним похмельем, от которого спасался квасом, рассолом и той же водкой.

В 1740 году 47-летний Алексей Бестужев после четверти века дипломатической работы за рубежом получил титул действительного тайного советника с повелением явиться в Петербург для присутствования в кабинете министров.

Бирон, после смерти Анны Иоанновны ставший регентом при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче, рассчитывал использовать Бестужева в борьбе со своими политическими противниками.

Но не успел.

Регент был свергнут в ходе переворота фельдмаршалом Минихом, арестован и предан суду. Пострадал и Бестужев, заключённый в Шлиссельбургскую крепость.

Многим было известно пристрастие Бестужева к крепким напиткам, но конфискованная у него при аресте огромная винотека вызвала самое настяощее изумление.

По словам Щербатова, Бестужев «имел толь великой погреб, что он знатной капитал составил, когда после смерти его был продан графом Орловым».

Казалось, карьера Бестужева была окончена.

Но что всегда отличало Алексея Петровича Бестужева, так это умение сохранять присутствие духа в самой непростой ситуации.

Никаких доказательств его вины следствие найти не смогло, сам он ни в чём не каялся.

А тут ещё удачно подоспел новый переворот, после которого на престол взошла дочь Петра Великого Елизавета Петровна.

Бестужев, как жертва прежнего режима, был реабилитирован и вернулся на государственную службу.

В последующие четыре года Бестужев компенсировал весь предыдущий карьерный простой, став сначала вице-канцлером и графом Российской империи, а затем сенатором и, наконец, в 1744 году заняв пост великого канцлера.

Алексей Петрович Бестужев был чрезвычайно непростым человеком.

Он водил знакомства со многими, но ни с кем не был дружен по-настоящему. Его радушие к тем или иным людям объяснялось политической целесообразностью текущего момента.

Вчерашних союзников в придворной борьбе он затем с лёгкостью предавал.

Канцлер умел собирать убийственный компромат на противников, перехватывая их переписку и предоставляя императрице полученные сведения в подходящий момент.

Бестужев досконально изучил вкусы, пристрастия, привычки и психологические особенности императрицы. Он умел появляться с докладом тогда, когда было возможно получить нужное ему решение.

Бестужев имел целый арсенал приёмов, позволявший обратить внимание Елизаветы на те вопросы, которые были необходимы канцлеру, и оставить в тени другие.

Главной слабостью Бестужева было пристрастие к спиртному, но, даже крепко выпив накануне, он являлся утром к императрице с докладом в нормальном состоянии.

Уникальную работоспособность за канцлером признавали даже его самые рьяные ненавистники.

Огромный опыт дипломата позволял Бестужеву умело руководить внешней политикой России, ориентируясь на союзнические отношения с Австрией и Англией.

При этом канцлер умел обставить дело так, что австрийские и английские дипломаты платили ему крупные суммы денег, полагая, что российская благосклонность к ним держится исключительно на взятках.

Только за четыре года. британский посланник «преподнёс канцлеру вино, пиво и ликёры общей стоимостью в 70 фунтов стерлингов».

Разразившаяся в Европе Семилетняя война смешала все прежние политические расклады в Европе, переведя Англию в стан противников России, а Францию — в стан союзников, однако Бестужева в этот период куда больше стали волновать внутренние проблемы.

Здоровье императрицы стало ухудшаться, и в 1757 году тяжёлая болезнь надолго приковала Елизавету к постели.

Наследник престола Пётр Фёдорович, горячий поклонник прусского короля Фридриха, люто ненавидел Бестужева, и канцлер платил ему той же монетой.

Впрочем, дело было не только в личной неприязни — Бестужев был уверен, что пристрастия Петра Фёдоровича приведут к изменениям внешнеполитического курса, которые будет губительными для России.

Бестужев задумал государственный переворот с целью отстранения Петра в пользу его сына Павла и жены Екатерины.

С этой целью он написал письмо генерал-фельдмаршалу Степану Апраксину с требованием вернуть в Россию армию, действующую против пруссаков.

На эти войска Бестужев намеревался опереться в своих замыслах.

Однако императрица пошла на поправку.

О замыслах Бестужева стало известно, и в феврале 1758 года он был арестован.

Большинство компрометирующих бумаг канцлер успел уничтожить, однако от кары это его не спасло.

Он не только был смещён с должности, графского достоинства, чинов и знаков отличий, но и приговорён к смертной казни.

В скором времени смертный приговор был заменён ссылкой.

В этом смысле ему повезло больше, чем фельдмаршалу Апраксину, который после допроса в Тайной канцелярии скоропостижно скончался.

После смерти Елизаветы Петровны в 1761 году и воцарения Петра III худшие прогнозы Бестужева об изменении внешней политики России оправдались.

Живший в своём имении Горетово под Можайском бывший канцлер с этим уже ничего не мог поделать.

Хуже того, в любой момент новый император мог вспомнить о старом недруге и свести с ним счёты.

Но Бестужеву снова повезло.

После переворота в июне 1762 года на трон взошла императрица Екатерина, относившаяся к Бестужеву благосклонно.

Опала была снята, причём о невиновности Бестужева говорилось в специально выпущенном высочайшем указе, чины и ордена возвращены, более того, отставному канцлеру присвоили звание генерал-фельдмаршала.

Вот только прежнее политическое влияние к Бестужеву уже не вернулось. У Екатерины, благодарной канцлеру за поддержку, которую он ей в своё время оказал, были другие друзья и советники.

Поняв это, он ушёл в отставку.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин умер в Москве 10 апреля 1766 года в возрасте 72 лет.

Как это ни печально, но от старости «бестужевские капли» не помогали…

С помощью предавашего интересы России нового канцлера Воронцова европейские дипломаты старались поскорее забыть о Бетужеве, как забывают страшный сон.

А вот свои воспоминания о нем оставили.

В основном, как того и следовало ожидать, негативные.

По свидетельствам европейских дипломатов, канцлер Бестужев до глубокой ночи играл в карты на крупные суммы, а утром спал до 12 часов дня.

«Благодаря ленивому, беспорядочному образу жизни, которому предался канцлер, — сетовал один из них, — во всех делах произошла полная остановка.

В его доме постоянно ведется большая игра, они пьянствуют всю ночь, и, следовательно, должны отдыхать весь день.

Его дом скорее походит на швейцарскую, чем на дом первого министра».

Бернес, бывший свидетелем семейных ссор в доме канцлера, утверждает, что его сын Андрей покинул дом родителей из-за нездоровой развратной обстановки.

В конце концов делдо дошло до того, что в семейные дела Бестужева пришлось вмешиваться самой императрице.

Как видно из воспоминаний Бернеса, имелись в виду пьянство Алексея Петровича и игра в карты.

Согласно Бернесу, супруга канцлера Анна Ивановна выступала в этих ссорах на стороне сына.

«Я старался умиротворить её, — писал он, — уговаривая войти в положение её мужа, заваленного делами и с трудом добивающегося резолюций её величества, вследствие чего немудрено было, что он искал иногда развлечений.

Она на это отвечала, что если дела шли плохо, то виноват в том был гораздо более он сам, чем государыня, ввиду того что он днём пьян, а ночи проводит в игре, проиграв недавно 10 тысяч рублей в одну неделю».

Много неблагоприятных отзывов о Бестужеве оставили его недруги — прусские дипломаты.

По словам Финка фон Финкенштейна, русский канцлер «весьма трудолюбив и порою все ночи за работой проводит, отдохновение же черпает в вине, кое употребляет без меры, разуму и здоровью во вред».

По характеристике Мардефельда, Бестужев «отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином; кто поит его с утра до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое».

Прусский посланник также утверждает, что Бестужев был архитрусом и для придания смелости часто выпивал перед беседой несколько рюмок вина.

И это утверждение есть самая настоящая чушь.

Бестужев не был трусом.

Да, вино пил постоянно, но отнюдь не для смелорсти.

Что касается трюков и хитростей, применяемых им в дипломатической работе, то их можно расценивать как положительное качество дипломата.

Почему они не нравились иностранцам?

Да только потому, что Бестужев практически всегда переигрывал их.

Тот же Мардефельд жаловался на то, что Бестужев часто ссылался на свою плохую память, в то время как она у него работала прекрасно.

Под этим предлогом он часто просил устные представления изложить в письменном виде.

Но эта была самая обыкновенная тактика, с помощью которой Бестужев нашел отличный способ сбить спесь с прусского посланника, ненавидевшего русского канцлера.

А. Мардефельд отмечал, что Бестужев был скрытен, не умея скрытничать, строил честолюбивые планы, не обладая глазомером и последовательностью.

Остается только узнать, каким-таким чудесным образом лишённый упомянутых качеств Бестужев смог одолеть всех своих врагов, включая того же Мардефельда.

Да и кто сказал, что слово западных дипломатов есть истина в последней инстанции.

Скорее, наоборот!

И именно они были самыми настоящими интриганами, стремившимися любыми способами к одной общей цели — осладить Россиию, или натравить ее на своих врагов.

Да и как мог иначе Бестужев выжить при дворе Елизаветы?

И если называть вещи своими именами, то по части хитрости, бесстыдной лжи и лицемерия западные дипломаты могли дать фору кому угодно.

Так было, так есть (досточно посмотреть на то, как изворачивается сейчас Запад в своей борьбе против России) и, как это ни печально, будет всегда.

А вот когда партнёры отвечают им той же монетой, они обижаются и надевают на себя тогу целомудрия.

И как только являлся человек, который, прежде всего, заботится о российских интересах, так он сразу же становится и недалеким, и пьющим, и вообще плохим.

Именно поэтому Фридрих II говорил о Бестужеве:

— Это был человек невысоких способностей, пало сведущий в делах, гордый по невежеству…

Современник великого канцлера Манштейн характеризовал его как человека «ума разборчивого», весьма образованного, опытного в государственных делах, чрезвычайно трудолюбивого, гордого, хитрого, мстительного, неблагодарного и невоздержанного в жизни.

Думается, он был ближе всех, кто знал Бестужева, к истине.

Да и не любивший Бестужева Валишевский был вынужден признавать:

«С помощью тонкой хитрости и грубого нахальства, невозмутимого спокойствия и безошибочного инстинкта внешнего декорума, соединяя их с величавостью, которую он сумел сохранить в самых унизительных положениях, и которым он вводил в заблуждение не только Елизавету, но и всю Европу.

Он властным тоном требовал субсидий России и с принимал взятки с таким видом, будто оказывал этим великую честь».

Лучшим доказательством того, что Бестужев-Рюмин был успешным русским политиком и дипломатом, выступавшим за утверждение национальных интересов страны, являются то уважение к России со стороны европейских держав, тот страх, та неприязнь и огульная критика, с которой обрушивались на него все эти годы из европейских столиц.

Карл Нессельроде не снискал к себе в Европе такого негативного отношения.

Почему?

Да толькой по той простой причине, что ничего не оставил после своего 40-летнего нахождения у руля внешней политики страны.

«Он, — говорила Екатерина Великая, — внушал к себе гораздо больше страха, нежели привязанности, был до чрезвычайности пронырлив и подозрителен, твёрд и непоколебим в своих мнениях, довольно жесток с подчинёнными, враг непримиримый, но друг друзей своих, которых не покидал, пока они сами не изменяли ему, в прочем неуживчив и во многих случаях мелочен… а характером своим неизмеримо превышал дипломатов царской передни… его трудно было водить за нос».

Да, у Бестужева были недостатки.

Но они меркнут по сравнению с тем, что он сделал для России.

И не случайно такой большой историк, как Н. Г. Устрялов, оставив в покое вопросы морали и этики, считает Бестужева-Рюмина выдающимся государственным деятелем.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, полтора десятка лет определявший политику Российской империи, всегда умел сохранять присутствие духа в непростой ситуации.

И именно он в течение полутора десятков лет в политической жизни России был главным действующим лицом, умело продвигая нужных людей и сметая с пути противников.

В отличие от многих других персон, вознесённых на властный Олимп империи, а затем переживших крах, Бестужев-Рюмин закончил свои дни не в тюрьме, не на плахе, а в почёте.

Он с искусством управлял внешней политикой России:

«Бестужев, соединяя с подробным знанием всего хода политики смелость, решительность и зрелое искусство дипломата, думал, что для России настало, наконец, время занять в системе европейских держав почётное место… и доставил своей государыне славу первого деятельного участия в делах европейских».

Эти слова известного русского историка и поныне не потеряли свою актуальность: России до сих пор отказывают в равноправном участии в европейских делах.

Историк между тем напоминает нам, что «Бестужев поставил Россию в такое положение, что западные венценосцы с величайшим старанием, наперебой друг перед другом, искали дружбы Елизаветы».

И далее: «Слава улучшений в устройстве внутреннем принадлежит наиболее Шуваловым… честь искусных действий на поприще дипломатии — Бестужеву-Рюмину».

Да, А. П. Бестужев-Рюмин и в самом деле был далёк от образца добродетели и высокой морали.

Он был сыном своего времени и являл собой типичного русского вельможу XVIII века.

Он всю свою жизнь вращался в дипломатических и дворцовых сферах, представители которых отнюдь не блистали высокими моральными качествами.

Но его дела и вся жизнь, как бы ни старались это опровергнуть его противники и недоброжелатели, были посвящены служению и величию России.

Он был великим государственником.

Ну а то, что западные дипломаты видели только то, что на одном из придворных приемов он видел, как старик Бестужев «пьянее вина» не отпускал императрицу и что-то ей назойливо говорил, характеризует больше самих этих дипломатов.

На то они и европейцы.

И как ту не вспомнить великую русскую пословицу: «Умный проспиться, дурак никогда…»

Питт Уильям Младший: «Он выпивал десять с половиной бутылок вина в день»

Если бы в мире проводились соревнования по количеству выпитого вина, то безоговорочную победу одержал бы британский государственный и политический деятель, дипломат Уильям Питт Младший.

И в самом деле, кто, скажите, мог бы выпить за год 574 бутылки кларета, 854 бутылки мадеры и 2410 бутылок портвейна, в среднем по десять с половиной бутылок вина в день?

И не случайно это вечное достижение записано в «Книгу рекордов Гиннеса».

— Да как же он тогда правил страной? — воскликнет изумленный читатель.

А вот так и правил, всегда под шафе.

В истории Англии было два Уильяма Питта — отец и сын.

И кто из них сделал для Британии больше, сказать невозможно.

Хотя сыну, в отличие от отца, досталась более трудная участь — он руководил страной в годы Наполеоновских войн, что в конечном итоге и свело его в могилу…

Будущий премьер-министр Англии был поздним ребенком: его отец женился в возрасте 46 лет.

Но род Питтов славился крепостью и энергичностью: их предок был самым настоящим набобом — дельцом, сделавшим гигантское состояние в Индии.

Это он привез в Европу из Мадраса самый дорогой алмаз того периода, который получил название «Алмаз Регента», или «Алмаз Питта».

400-каратный камень Питт продал французскому королевскому двору.

Так что у Уильяма Питта Старшего были хорошие корни.

Женившись на 34-летней леди Гренвилл, уроженке одной из самых знатных английских родов, он успел произвести на свет пятерых детей.

В их числе был и Уильям Питт Младший, который, так же как и отец, стал премьер-министром и занимал эту должность около 20 лет.

У Уильяма Питта Младшего была богатая родословная в части состоятельных и знатных родственников, и никудышная — в части здоровья.

Невзирая на высокий рост, он был слабым и болезненным.

Но память, быстрота реакции и характерное для всех Питтов упорство позволили Уильяму достичь больших успехов.

В 14 лет его отдали в Пембрук-колледж в Кембридже.

После окончания университета Питт, согласно семейной традиции, стал юристом в Лондоне.

Однако по примеру отца он мечтал о политике, и в 1781 году его избрали в парламент жители одного из «гнилых местечек» (так назывались малонаселенные города и деревни, которые имели право выдвигать своих депутатов).

Молодой и амбициозный член палаты общин был не только хорошо образован, сдержан и энергичен — он умел прекрасно говорить.

Ораторский талант был отшлифован долгими годами труда: Питт ежедневно в течение 10 лет просматривал одну-две страницы на греческом или латинском языках, а затем переводил этот отрывок на английский.

Он считал, что таким образом «приобрел почти ни с чем не сравнимую возможность выражать свои мысли без предварительного обдумывания, при помощи хорошо отобранных и хорошо соответствующих друг другу слов».

Вскоре ему представился случай блеснуть и своими знаниями, и своим красноречием.

Уже его первая речь в защиту билля об экономической реформе произвела сильнейшее впечатление на публику. Соратникам и оппонентам по парламентским дебатам стало ясно, что в лице Уильяма одни приобрели мощного союзника, другие — принципиального врага.

Впрочем, Уильям никогда не опускался до личной мстительности и мелочного сведения счетов.

Сдержанный, довольно высокомерный и надменный, он был выше парламентской суеты и целился гораздо дальше, чем большинство его коллег.

Это стало ясно спустя год: когда ему предложили должность вице-казначея Ирландии (значительный пост для молодого политика), Уильям с гордостью отказался, заявив, что это предложение его унижает. А ведь именно с этого поста в свое время начинал карьеру его отец!

Спустя какое-то время стало ясно, куда метит молодой человек, — дождавшись смены правительства, он занял пост канцлера казначейства, стал фактически министром финансов.

Однако развернуться и блеснуть своими талантами в новой должности Питт не успел — в 1783 году правительство пало, и сформировать новое король предложил 24-летнему Уильяму.

Питт согласился, несмотря на то, что был поддержан только меньшинством в палате общин.

Он пошел на это после того, как получил заверения от своих сторонников в парламенте, что в случае роспуска парламента при поддержке короля он получит на выборах достаточное большинство в новой палате общин.

После формирования нового правительства Питт стал его главой, установив своеобразный рекорд — никогда еще столь молодой человек не возглавлял Англию.

Этот рекорд, кстати, не побит до сих пор, а учитывая инфантилизм нынешних молодых политиков, данное достижение, вероятно, еще долго будет принадлежать Уильяму Питту Младшему.

Оказавшись на таком высоком посту, Уильям рьяно взялся за работу.

Так как эти годы были ознаменованы потерей американских колоний, правительству следовало срочно каким-то образом компенсировать финансовые затруднения.

И Питт нашел выход — он внес в парламент законопроект об управлении Ост-Индской компанией и британскими владениями в Индии, который был принят.

Ост-Индская компания подчинялась теперь специальному совету, назначаемому королем, а не парламентом.

Деньги потекли в казну. Кроме того, Питт улучшил условия государственного кредитования с помощью жестких бюджетных мер, развернул борьбу с контрабандой и другими нарушениями закона, а в 1787 году заключил с Францией торговый договор о взаимном снижении пошлин.

Это было нечто, напоминающее Евросоюз: граждане Англии и Франции могли посещать страны друг друга без паспортов, были уменьшены таможенные сборы и устранен ряд барьеров для торговли.

Уильям был уверен, что у союза этих стран — отличные перспективы. В одном из своих выступлений он даже предположил, что ближайшие 10 лет в прочности этого союза можно не сомневаться.

Питт был хорошим политиком, но плохим пророком: вскоре началась Великая французская революция, и Уильяму на целое десятилетие пришлось отказаться от мирных дел.

Хотя кое-что ему все же удавалось сделать: в 1794 году Питт провел и поддержал акт, по которому преступления печати всецело передавались на рассмотрение присяжных.

Этим фактически была создана полная свобода печати в Англии.

В других странах, в том числе и в России, таких актов нет и сегодня: как правило, все «прегрешения» СМИ рассматриваются обычными судами, а чьи интересы они зачастую выражают, объяснять никому не нужно.

Уильям Питт Младший был аристократом до мозга костей. Никто и никогда не видел его растерянным, слабым или разочарованным.

Но и у этого титана парламентаризма и дипломатии (кстати, так и не вкусившего радостей брака) были свои человеческие слабости — Питт любил выпить.

Хотя глагол «любил» не может передать всей глубины его пристрастия. Поэтому лучше обратиться к цифрам.

Его недоброжелатели как-то посчитали годовую норму Питта по части алкогольных возлияний.

И Уильяму было непросто вести борьбу с зеленым змием.

Так, его несколько раз стошнило прямо на трибуне английского парламента, а память, измученная спиртным, отказывала и требовала, чтобы он читал доклады по бумажке.

Поэтому Питт одним из первых начал записывать свои выступления на бумагу и тем самым стал автором новой традиции — до этого все доклады английские парламентарии учили наизусть!

Почти целое десятилетие Питт вел Англию по бурному морю политики, в котором властвовал Наполеон.

Он заключал союзы и коалиции, подкупал правительства и подыскивал заговорщиков, выделяя им немалые деньги.

«Золото Питта» — так назывался целый комплекс мер, главной из которых было убийство Наполеона. Тем, кто вызывался осуществить его устранение, английский премьер готов был выплатить крупную сумму из казны.

В 1801 году, испуганный близким миром с Наполеоном, Питт ушел в отставку — он не хотел мириться с тем, кого ненавидел.

Но в 1804 году его попросили вернуться — в Европе назревала новая буря. Благодаря его усилиям весной 1805 года в Петербурге был подписан англо-русский союзный договор.

Одной из целей коалиции провозглашалось полное освобождение от французских войск Италии, Ганновера, Северной Германии, Голландии и Швейцарии.

Наполеон не стал дожидаться концентрации сил союзников: в октябре 1805 года его войска разбили австрийцев под Ульмом, в ноябре заняли Вену, а 20 ноября около Аустерлица нанесли поражение соединенным армиям России и Австрии.

Этого Питт вынести не мог: 23 января 1806 года он скончался. Ему было всего лишь 46 лет.

От Питта остались долги в размере 40 тысяч фунтов — неистовый премьер никогда не брал взяток и не сколотил никакого капитала.

Уинстон Черчилль: «Я много пью, мало сплю и курю одну сигару за другой»

Не для кого не секрет, что алкоголь поломал не мало судеб, но были в этом ряду и такие, кто сумел устотяь в этой, как правило, неравно борьбе.

Таким был Уинстон Черчилль, являвший собой редкий пример счастливого и мирного алкоголизма, затянувшегося до глубокой старости.

И чего стоит только одно его высказывание о том, что «реальность — это галлюцинация, вызванная недостатком алкоголя в крови».

А ведь его жизнь была далеко не такой безоблачной, какой, казалось бы, должны была быть по праву рождения.

Черчилль был потомком герцога Мальборо, того самого Мальбрука из песни, который по нетрезвости в поход собрался.

Когда Черчиллю исполнилось восемь лет, его отправили в подготовительную школу Сент-Джордж. В школе практиковались телесные наказания, и Уинстон, постоянно нарушавший дисциплину, часто им подвергался.

Способностями в школе он не блистал и занимал по успеваемости 13 место среди тринадцати учеников.

Слабое здоровье и сомнительные успехи в учёбе побудили родителей отправить его в престижный Хэрроу.

Но и там он слыл самым плохим учеником в классе, хотя знает наизусть Шекспира.

— Мы, — как-то сказал ему потерявший терпение деиректор, — имеем основания быть недовольными вами, Черчилль!

— А я вами, господин директор! — дерзко ответит Уинстон.

Из записок учителей следует, что еще в юности Уини стал покуривать и попивать. После школы поступает в военную школу Садхурст.

В 1889 году его перевели в «армейский класс», где учеников готовили к военной карьере.

В Хэрроу он занялся фехтованием и достиг заметных успехов, став чемпионом школы в 1892 году.

28 июня 1893 года Черчилль с третьей попытки сдал экзамены в Королевское военное училище в Сандхерсте.

Из-за низких оценок он стал курсантом-кавалеристом и получил перевод в более престижный пехотный класс.

20 февраля 1895 года Уинстону Черчиллю был присвоен чин младшего лейтенанта.

После получения чина Черчилль был зачислен в 4-й её королевского величества гусарский полк.

Возможно, именно тогда он осознал, что военная карьера не очень его привлекает.

В 1895 году, благодаря обширным связям леди Рэндольф, Черчилль был направлен на Кубу, в качестве военного корреспондента газеты «Дейли График» освещать восстание местного населения против испанцев.

Прикомандированный к испанским войскам, он впервые побывал под огнём.

Испанское правительство наградило его медалью «Красный крест».

Помимо награды и литературной известности, он приобрёл на Кубе две привычки, которые сопровождали его всю жизнь: курение кубинских сигар и послеобеденный отдых.

На обратном пути в Англию Черчилль впервые посетил США.

В октябре 1896 года полк направляется в Индию и расквартировывается в Бангалоре.

По воспоминаниям подчинённых, он добросовестно относился к офицерским обязанностям и много времени уделял занятиям с солдатами и сержантами.

Рутина службы тяготила его, и осенью 1897 года он добился прикомандирования к экспедиционному корпусу, направленному на подавление восстания пуштунских племён на северо-западе страны.

Эта кампания оказалась гораздо более жестокой и опасной, чем кубинская.

В ходе операции Черчилль проявил безусловную храбрость.

Помимо алкоголя, у него появилась новая страсть — кубинские сигары, которых он выкуривал по 15 штук в день.

Благополучно вернувшись из Малаканда, Черчилль добился командировки в Северную Африку, где намеревался освещать подавление махдистского восстания в Судане.

В генеральном сражении при Омдурмане Черчилль принял участие в последней кавалерийской атаке британской армии.

В своих репортажах он критиковал командующего английскими войсками, своего будущего коллегу по кабинету генерала Китченера за жестокое обращение с пленными и ранеными и за неуважение к местным обычаям.

После окончания кампании Черчилль возвращается в Индию, чтобы принять участие в общенациональном турнире по поло.

Во время короткой остановки в Англии он несколько раз выступил на митингах консерваторов, а марте 1899 года вышел в отставку.

К моменту отставки Черчилль приобрёл в определённых кругах известность как журналист, и в июле 1899 года он получил предложение баллотироваться в парламент от Консервативной партии от Олдема.

Первая попытка занять место в Палате общин успехом не увенчалась.

К осени 1899 года обострились отношения с бурскими республиками, и 18 сентября владельцы «Дейли Мейл» предложили Черчиллю отправиться в Южную Африку в качестве военного корреспондента.

Однако «Морнинг Пост» предложил ему больший гонорар, и 14 октября, через два дня после начала войны, Черчилль отправился в Африку.

15 ноября Черчилль отправился в рекогносцировочный рейд на бронепоезде.

Бронепоезд был обстрелян артиллерией буров, ремонтная платформа и два броневагона сошли с рельсов.

Черчилль вызвался командовать расчисткой пути.

Он бесстрашно действовал под огнём, но в результате около 50 англичан были взяты в плен.

Черчилль пытался бежать, но был задержан кавалеристами буров, и помещён в лагерь для военнопленных.

12 декабря Черчилль бежал.

Запрыгнув на товарный поезд, он добрался до Уитбанка, где несколько дней прятал в шахте. Затем ему помгли тайно переправиться на поезде через линию фронта.

За поимку Черчилля буры установили награду в 25 фунтов.

Побег из плена сделал его знаменитым, он получил несколько предложений баллотироваться в парламент, но предпочёл остаться в действующей армии, продолжая работать в качестве спецкора «Морнинг Пост».

Он побывал во многих боях. За мужество генерал Гамильтон представил его к Кресту Виктории, но награда так и не нашла своего героя, поскольку Черчилль к тому времени подал в отставку.

За пять лет, с 1900 по 1915 год Черчилль сделал политическую карьеру. Он был избран в парламент от консерваторов, служил министром торговли, внутренних дел и военно-морским министром.

Постоянно прожигает пеплом костюмы, так что жена Клементина изобретает для него особый нагрудник.

Черчилль имел привычку тратить на один обед среднюю зарплату служащего канцелярии, при этом оплачивая счета из казны.

Как-то явился на прием пьяным и в ответ на обвинение одной дамы ответил:

— У вас ноги кривые, а из меня алкоголь завтра выветрится.

С 1917 по 1935 год Черчилль занимал посты министра военного снабжения в кабинете Ллойд Джорджа, потом был военным министром и министром авиации и колоний.

Он очень любил дразнить советскую власть, заказывая себе в России знаменитый коньяк Шустова.

Ежегодно Черчиллю отправляли 400 бутылок «бывшего шустовского», как, во всяком случае, значилось в накладных. сопроводительных бумагах.

Приняв, как следует, «на грудь» Черчилль храпел так, что супруга переселилась в отдельную спальню.

На одном из приемов официант случайно облил лысину Черчилля шампанским.

Все затихли, ожидая взрыва негодлования со сторны всесильного министра, который был уже на основательном взводе.

К удивлению многих, Черчилль пьяно рассмеялся.

— Дорогой, — сказал он, — ты действительно считаешь, что это самое радикальное средство от облысения?

В 1922 году вылетает из кабинета и следующие 10 лет перебивается незначительными для министерскими должностями.

В 1939-м Черчилль назначен военно-морским министром в правительстве Чемберлена, а после отставки Чемберлена — премьер-министром коалиционного правительства, каковым и остается почти до самого конца войны.

Вторая мировая война стала пиком карьеры и славы Черчилля, когда он из героя карикатур, комического толстяка с сигарой в зубах превратился в национального героя.

Само собой понятно, что шесть лет гигантской ответственности и стрессов стали вершиной и его дружбы с алкоголем.

Когда японцы бомбят Перл-Харбор, Черчилль напивается до бесчувствия от радости, что США вынуждены вступить в войну.

Во время войны, несмотря на трудности с зерном, премьер приказал продолжать производство виски в Шотландии, и сразу после войны оно стало одной из основных статей экспорта Великобритании.

В августе 1942 года Черчилль отправился в Москву нап переговоры об открытии второго фронта, и эту поездку он запомнил надолго.

Переговоры велись двое суток и ознаменовались грандиозными попойками с участием премьер-министра и Сталина, который принимал англичан как радушный и хлебосольный хозяин.

Столы, накрытые в Георгиевском зале, ломились от яств и изысканных напитков.

После небольшой неофициальной беседы наедине между главами правительств лучший друг всех англичан пригласил их к столу.

Зазвучали бесконечные тосты и здравицы. И почти сразу началось своеобразное состязание между главными фигурами в том, кто кого перепьёт.

Сталин сам подливал в бокал Черчилля самые разнообразные напитки, начиная от коньяка и заканчивая слабеньким грузинским вином.

Более того, он чуть ли не каждые пять минут провозглашал тосты: за гостя, за королеву, за народ Великобритании.

То есть, за то, за что, пользуясь словам лектора из «Карнавальной ночи», «нельзя не выпить».

Не отставал от «хозяина» и Черчилль, поднимая бокал за бокалом за СССР, за союзников и за победу в войне.

При этом он не забывал наполнять рюмку Сталина всевозможными напитками.

«Я, — вспоминал позже командующий авиацией дальнего действия Александр Голованов, — с большой тревогой смотрел на товарища Сталина, которому как ни в чем не бывало приходилось пить в огромных количествах и вино, и водку, и коньяк.

Однако вскоре соревнование прекратилось: премьера чуть ли не на руках унесли с банкета, а Сталин, подойдя ко мне, спокойно сказал:

— Напрасно ты за меня так волновался, бросая тревожные взгляды. Когда отстаиваются интересы государства, я не пьянею. Так что не переживай — страну не пропью…

А вот Черчилль у меня завтра на переговорах как уж на сковородке будет извиваться!»

Однако надежды Сталина не сбылись: на следующий день премьер и не думал ни в чем уступать советскому руководителю.

Обстановка на фронте была тяжёлой: Красная Армия терпела трудности под Сталинградом. И это обстоятельство не позволяло Сталину диктовать условия англичанам.

Именно поэтому на второй день переговоры, и без того шедшие чрезвычайно трудно, зашли в тупик.

Разъяренный неуступчивостью англичан Сталин обвинил союзников в трусости и нежелании открывать второй фронт в Европе.

И если верить англичанам, он принялся оскорблять посланцев Туманного Альбиона.

Да и сам Черчилль написал в своем отчете о том визите, обращал внимание на крайнюю грубость Сталина по отношению к собеседникам.

«Мы, — писал он, — достигли такого накала страстей, что продолжать дальше какое бы то ни было конструктивное обсуждение темы второго фронта уже не представлялось возможным».

Гостям оставалось только одно: убираться восвояси.

Но произошло неожиданное.

В ночь перед самым отъездом помощника Черчилля Кадогана пригласили в Кремль. Его провели в квартиру вождя, где он с изумлением обнаружил беседовавших, как ни в чём не бывало, Черчилля и Сталина.

«Я, — писал он в своем отчете, — увидел на столах помимо изысканнейших закусок, среди которых был даже молочный поросёнок, такое количество бутылок со спиртным, какого в жизни своей не видывал. Оказывается, гулянка продолжалась уже несколько часов, ещё с вечера. И у Черчилля даже разболелась голова от выпитого — поэтому-то меня и вызвали из посольства.

Увидев меня, он тут же пожаловался мне на эту боль.

Как он вообще выдерживал такие алкогольные марафоны, я даже не представляю.

Но обращало на себя внимание другое — радикально поменявшаяся обстановка и тон общения сторон.

Они дружески шутили, словно и не было до этого смертельного пикирования. Черчилль с большим уважением отзывался о советском народе и Сталине.

Тот, в свою очередь, весело подмигивал ему, называя в шутку „старой боевой лошадкой“».

«Как мне кажется, — писал лидеру парламентской оппозиции Клементу Эттли сам премьер-министр, — я смог установить со Сталиным очень доверительные личные отношения.

Несмотря на некоторые неудачи, „хмельная“ дипломатия принесла свои плоды.

Да, Союзники не открыли Второго фронта, но хорошее и регулярное снабжение Красной Армии Черчилль обеспечил.

Как и обещал на последнем банкете. До этого поставки союзников по ленд-лизу осуществлялись от случая к случаю.

После того как в Ялте Сталин предложил Черчиллю рюмку коньяку „Двин“, премьер ежедневно выпивал по бутылке армянского нектара.

Однажды Черчилль обнаружил, что „Двин“ утратил былой вкус и сказал об этом Сталину.

Оказалось, что мастер Маргар Седракян, который занимался купажом „Двина“, сослан в Сибирь.

Винодела мгновенно извелки из концлагеря, дали Героя Соцтруда, а Черчилль стал снова получать хороший „Двин“.

В феврале 1945-го Черчилль принимал короля Саудовской Аравии.

„Мне сообщили, — рассказывал потом Черчилль, — что в королевском присутствии не позволяется ни курить, ни пить.

Я сообщил его величеству, что не могу лишить себя удовольствия курить сигару и пить алкоголь. Это мое правило жизни и священный обряд. И я хотел бы оставить за собой право курить и пить в любое время. Король любезно согласился“.

После победы лейбористов на выборах Черчилль ушел в отставку. Он отпрввился в свое поместье, где продолжал поглощать коньяк и заниматься живописью.

В 1946 году он произнес знаменитую Фултонскую речь, в которой призывает мир к бойкоту СССР, впервые применив термин „железный занавес“.

В Фултон Черчилль отправился в одном вагоне с Трумэном и всю дорогу учил его „капать немного алкоголя в воду, чтобы убить бактерии“.

К концу дороги президент США потребовал мундир проводника и в течение сорока минут свистел в свисток.

По приезде Черчилль узнал, что в Фултоне запрещен алкоголь.

— Я, — гневно кричал он, — думал, что мы приехали в штат Миссури, а на самом деле это штат Сахара!

Трумэн тут же приказал доставить военным самолетом из Канады два ящика виски.

На банкете после выступления Черчилль набрасывается на черную икру и коньяк со словами:

— Теперь Сталин вряд ли будет присылать мне это!

В 1951 году он снова стал премьер-министром.

Свою победу на выборах он отметил коньяком „Людвиг Восемнадцатый“.

Вскоре он стал лауреатом Нобелевской премии по литературе.

Для поддержания имиджа оратора начинает прибегать к использованию бензедрина, наркотического препарата из разряда амфетаминов.

Несмотря на это, Черчилль по-прежнему выпивает в день по бутылке коньяка и выкуривал по десятку сигар.

На одном из приемов в ответ на замечание, что у него расстегнута ширинка, отвечает:

— Мертвая птица из гнезда не вылетит!

Так, мешая бензедрин с коньяком он продержался до 1955 года, пока окончательно не ушел в отставку.

Уйдя на покой, он много рисовал и даже устроил вуыставку своих картин в Королевской академии.

Время от времени он посещал казино в Монте-Карло, где подолгу сидел со стаканом коньяка „Наполеон“ производства 1918 года.

За эти годы она написал шесть томов „Второй мировой войны“ и четыре — „Истории англоговорящих народов“.

Нервыне и физические нагрузки, обильно сдобренные алкололем, не прошли даром, и Черчилль перенес несколько инсультов.

Он перестал слышать, но пить продолжал почти также, какк и раньше.

— В молодости, — шутил он, — я взял за правило никогда не пить крепкого до обеда. Теперь мое правило — не пить до завтрака».

В конце 50-х годов Черчилль в последний раз посетил Штаты.

На яхте у высокопоставленных друзей, устроивших прием в его честь, к нему подошел знакомиться будущий президент США Джон Кеннеди.

Полупьяный Черчилль принял его за стюарда и отправил за бутылкой шампанского.

Несмотря на эпикурейское пьянство и пристрастие к кубинским сигарам (его называли человеком с Кубой во рту), Черчилль не был жизнелюбом.

У него бывали тяжелые приступы депрессии, которую он называл черным псом.

Главным средством борьбы с «черным псом» был алкоголь.

— Должен заметить, — говорил Черчилль, — что мои жизненные правила предписывают в качестве священного ритуала курение сигар, а также употребление алкоголя до, после и во время всех трапез, равно как и в перерывах между ними…

Доподлинно известно, что премьер выпивал как минимум по бутылке виски и коньяка в день.

Несмотря на политические кризисы и депрессии, Черчилль всегда держался бодрячком и даже после второй отставки, выйдя на пенсию, режимов не соблюдал.

— Я, — рассказывал он, — много пью, мало сплю и курю одну сигару за другой. Поэтому я на двести процентов в форме.

На вопрос о секрете своего долголетия он отвечал:

— Никакого спорта! Я никогда не стоял там, где можно сидеть, и никогда не сидел там, где можно лежать!

К 80-летию Черчилля Би-Би-Си создала специальную группу для съемок его будущих похорон, но бывший премьер пережил трех членов этой команды!

На примере Черчилля видно, что природа отдыхает и на детях алкогениев: сын Черчилля Рэндольф был алкоголиком и ненадолго пережил отца, средняя дочь Диана покончила с собой, а старшая Сара была запойной алкоголичкой.

Сам же Черчилль говорил так:

— Я взял от алкоголя больше, чем он забрал у меня…

Умер великий политик и пьяница в январе 1965 года в возрасте 91 года.

Ататюрк: «Этот божественный напиток…»

1 февраля 1938 первый президент Турецкой Респулики Мустафа Кемаль Ататюрк отправился в Бурсу на открытие новой шерстеперерабатывающей фабрики.

Как и всегда, он произнес пламенную речь, а затем вернулся в Стамбул, где продолжил ночные застолья в «Парк отеле».

Но уже очень скоро он почувствовал себя плохо. У него поднялась высокая температура и началась жестокая лихорадка с пневмонией.

Целых две недели он приходил в себя, а едва поправившись, отправился в Анкару на заседание Совета Балканской Антанты.

В дороге у него пошла носом кровь, и лишь с огромным трудом врачам удалось остановить ее. И это был еще один признак смертельной болезни.

Опасаясь, как бы известие о его тяжелом недуге не повлекло за собой нежелательные повороты в политике западных держав, он запретил вызывать к нему иностранцев, и его пользовали турецкие врачи.

Положение ухудшалось с каждым днем, и, в конце концов, Байяр уговорил его вызвать специалиста из-за границы.

В Анкару прибыл хорошо знакомый президенту французский профессор Фиссенгер.

На этот раз он не улыбался. Да и какие могли быть улыбки, если поставленный им страшный диагноз прозвучал как приговор.

Цирроз печени в Турции неслучайно называли «он проглотил монстра», и всем посвященным в страшную тайну уже было ясно, что с этим монстром не справиться даже их непобедимому Гази.

— Вы, — безапелляционно заявил Фиссенгер, — были командиром во многих сражениях, но теперь командовать буду я!

И Ататюрку не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Цирроз не был оппозицией, которую можно было запугать или запретить, это была сама судьба, а с судьбой бороться было бессмысленно даже ему.

Ну а пока Ататюрк боролся со страшной болезнью, нам остается посмотреть, как случилось так, что сотворивший невозможное человек не смог победить сам себя.

Настоящее имя Ататюрка — Мустафа. Второе свое имя — Кемаль он получил в военной школе.

Так его стали называть для того, чтобы не путать с другими мальчиками по имени Мустафа. Ататюрком (Отцом турок) он стал в 1934 году после введения в Турции фамилий.

Тяга к удовольствиям проснулась в будущем Гази рано, и злачные заведения он начал посещать, будучи еще курсантом военного училища в небольшом городке в юго-западной Македонии Монастире.

Каникулы он проводил в родительском доме в Салониках., и они стали самым настоящим испытанием для его матери.

В Салониках Кемаль познал свою первую любовь. Ею оказалась дочь военного коменданта Салоник Шевки-паши Эмине. Расстался с нею Кемаль только после поступления в Высшее военное училище (Харбие) в Стамбуле.

— Если бы ты только знала, — глядя в грустные и полные любви глаза девушки, говорил он, — как мне тяжело расставаться с тобой! Но я клянусь тебе, что никогда не забуду тебя, и надеюсь на тебя!

Как вспоминала затем Эмине, Кемаль часто виделся с нею и даже хотел жениться на ней. Да и сам Кемаль не забыл свою первую любовь и много лет спустя, слушая в своей президентской резиденции в Чанкая песню «Моя Эмине», был тронут воспоминаниями юности и с несказанной грустью в голосе заметил, что в сердце каждого мужчины живет своя Эмине.

Правда, в другой раз он говорил, что его первой любовью была молодая гречанка из Салоник, которую он намеревался увезти с собой в Монастыр, и только его дядя Хусейн-ага отговорил его от этой безумной затеи.

И надо ли говорить, как боялась за него уже познавшая властный характер сына мать. Впрочем, она быстро успокоилась: несмотря на все свои увлечения, Кемаль не собирался жениться, и все его мысли были заняты военной карьерой.

Но главное в его отношении к женщинам проявилось уже тогда. Ему нравилось вызывать у них восхищение и оказывать покровительство, но он совершенно не терпел от них ни требований, ни тем более нравоучений.

Во время одного из отпусков он познакомился с дочерью брата отчима полковника Хюсаметтина Фикрие, в чьей судьбе ему будет суждено сыграть столь трагическую роль.

Но куда более печальным было увлечение Кемаля посещать увеселительные заведения и под негромкую музыку потягивать вино, заедая его мезе, как называлась дешевая закуска.

Закончив петь, красивые девушки присаживались за столик к молодым людям, и те угощали их вином. И, ловя на себе их призывные взгляды, Кемаль ощущал, как его с головы до ног окатывала сладостная волна желания.

Матери не нравилось его постоянное отсутствие, и, тем не менее, он вместе с приятелями целыми днями пропадал в кафешантанах и ресторанчиках.

К счастью для него, посещения злачных заведений пока еще не сказывались на его успехах, и осенью 1898 года он блестяще сдал выпускные экзамены, став четвертым по успеваемости.

В том же году Кемаль поступил в Высшую военную школу в Стамбуле — Харбие.

Дисциплина в школе царила палочная в буквальном смысле этого слова, и довольно часто сержанты пускали в ход кулаки.

Как и повсюду, здесь следили за каждым шагом своих воспитанников. Газет молодым людям не давали, а книги разрешали читать только после тщательного отбора.

Большое внимание уделялось религии, алкоголь был строжайше запрещен.

Но запреты, как известно, для того и существуют, чтобы их обходить, и Кемаль с головой окунулся в развеселую столичную жизнь.

Часто он засиживался за карточным столом и только под утро вспоминал, что надо спешить на занятия. Но странное дело — бессонные ночи с вином и картами совершенно не сказывались на нем, и когда он появлялся на занятиях, то выглядел так, словно превосходно выспался.

«Он, — писал Армстронг, — сразу же отчаянно погрузился в жизнь мегаполиса — Константинополя. Ночь за ночью в кафе и ресторанах он играл в азартные игры и выпивал.

В вопросе женщин он был неразборчив. Один силуэт, лицо в профиль, смех мог распалить в нем огонь и толкнуть на то, чтобы заполучить женщину, кем бы она ни была.

Иногда это могли быть греческие или армянские проститутки из притонов на смердящих улицах у моста Галата, куда приходили сводники и гомосексуалисты, чтобы удовлетворить свою похоть; потом неделю или две он мог быть в доме какой-нибудь левантийской госпожи, находящемся в Пангалты; или это могла быть какая-нибудь молодая турчанка в домах для свиданий в Пери или Стамбуле, которая, боясь полиции, приходила, покрытая чадрой, и через заднюю дверь.

Он ни в кого не влюблялся. Он никогда не был сентиментальным или романтичным.

Без угрызений совести он шел от одной женщины к другой. Он удовлетворял свою плоть и все.

По своему мышлению он был целиком восточным человеком: женщины никакого места в его жизни не занимали, они лишь удовлетворяли его сексуальные потребности. Он с головой ушел в развратную жизнь».

Сложно сказать, насколько это правда, но тот же Армстронг писал: «Мустафа Кемаль чувствовал себя спокойнее с мужчинами, особенно, с подобострастными, и женщинами легкого поведения.

В кафе и борделях он пил и проводил с ними ночи напролет. Он часами играл в азартные игры и в кости с каждым, кто садился напротив.

Он отдавался кутежу и упивался этим. Он перепробовал все пороки, за что и поплатился, заразившись венерической болезнью, и причинил вред здоровью. Из-за этого он потерял всякую веру в женщин, и некоторое время удовлетворялся собственной любовью».

Не знаю, как насчет «собственной любви», но его выносливость изумляла многих, и там, где другие валились от усталости, неутомимый Кемаль, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть за столом.

В столице Кемаль обрел новых друзей, среди которых выделялся безоговорочно признававший его лидерство Мехмет Ариф.

Вместе со своим кумиром он пройдет славный путь борьбы за независимость, но потом их пути разойдутся с весьма трагическими для Арифа последствиями.

Другим приятелем Кемаля стал сын известного генерала Мехмета Эмин-паши Кязым Карабекир. Но ближе всех он сошелся с Али Фуадом, красивым молодым человеком высокого роста с мягкими и изысканными манерами.

Он был внуком известного на всю страну маршала Мехмета Али-паши, а его отец Измаил Фазил-паша служил в генеральном штабе.

Семья Али Фуада была достаточно влиятельной, чтобы заниматься политикой, и достаточно образованной, чтобы иметь собственные взгляды. Именно эти взгляды и служили причиной весьма медленного продвижения по службе отца Али.

К великой радости Кемаля, его новый приятель не относился к рьяным поклонникам ислама, и он ударился во все тяжкие, проводя все свободное время в кафе и клубах, где покупал вино и закусывал его каштанами и мелким турецким горошком — леблеби.

В один прекрасный совершили путешествие по Мраморному морю на Принкипо — один из Принцевых островов, куда ссылались неугодные султанам принцы крови. И именно тогда Кемаль впервые попробовал ракы, как называлась греческая анисовая водка.

— Этот божественный напиток, — с нескрываемым восхищением сказал он, — может сделать любого пьющего его поэтом!

И он был недалек от истины, поскольку именно в ракы зачастую черпали свое вдохновение многие османские писатели и поэты. С той поры «божественный напиток» не только прочно войдет в жизнь Кемаля, но и сыграет в ней роковую роль.

С того дня они часто бывали на островах. Лунные ночи, близость моря, уже прочно вошедшая в их жизнь ракы, — все это действовало на молодых людей возбуждающе. Они читали стихи и часами говорили о будущем. И, конечно, пили вино. Как и во всем Кемаль и здесь был впереди.

Очень понравился Кемалю и Алемдаг, живописная лесная местность на западном берегу Босфора, где он вместе с приятелем катался на лошадях и устраивал веселые пикники.

И все же главное для Кемаля в его знакомстве с Али Фуадом заключалось не в веселом и беззаботном времяпровождении и скитаниях по кафе.

Али Фуад ввел Кемаля в свой в высшей степени аристократический дом на берегу моря в Саладжаке, где тот мог видеть высших офицеров империи.

Кемаль учился с охотой, но частые посещения злачных мест сделали свое дело, и после первого курса он оказался по успеваемости на… двадцать седьмом месте.

И, как ни нравилось будущему офицеру бывать в кафе с их непринужденной обстановкой и ласковыми танцовщицами, ему пришлось на время забыть о них.

Самолюбие человека, который везде и всегда стремился быть первым, было задето самым жесточайшим образом, и ему не оставалось ничего другого, как только засучить рукава и приняться за учебу.

На следующий год он был уже одиннадцатым и окончил Харбие восьмым.

Волею судьбы, а если быть точнее, то султана, Кемаль после окончания Харбие оказался на самых задворках империи: в захолустном армейском гарнизоне в Сирии.

Жизнь в пустыне была тоскливой, и Кемаль все больше увлекался вином, в котором надеялся утопить свои переживания, стал еще более раздражительным и однажды выложил все, что думал, полковому командиру.

Деятельная натура Кемаля требовала дела.

Да, он создал тайное общество и красиво говорил на тайных сходках, но ничего так и не изменилось в их жизни. И говорить о какой-то революционной работе в Сирии было в высшей степени бессмысленно.

Да и на что могла рассчитывать, по сути дела, небольшая горстка романтиков в совершенно чужой им стране?

И снова начались бессонные ночи в убогой комнатушке. Кемаль похудел, осунулся, стал еще более раздражительным, почти перестал спать и много пил.

Когда ему становилось совсем плохо, он шел к строившим железную дорогу итальянским рабочим и до утра пил с ними под сладкий лепет мандолин вино.

Младотурецкая революция прошла мимо него.

Капризный и обидчивый Кемаль, весьма недовольный тем, что в смене режима ему не пришлось сыграть даже второстепенную роль, охладел ко всему.

Особенно плохие отношения у него сложились с лидером турецкой революции и военным министром Энвер-пашой, который попортил ему немало крови.

Снова началась депрессия с ракы и сигаретами. И кто знает, сколько бы она продолжалась если бы в «Единении и прогрессе» не вспомнили о вечно недовольном майоре и не направили его в Управление по подготовке кадров Третьей армии, где перед ним открылось широкое поле деятельности.

С редким для себя удовлетворением он погрузился в работу.

Его блестящие лекции имели успех, и офицеры быстро прониклись уважением к прекрасно образованному и энергичному преподавателю.

Но Кемаль поражал сослуживцев не только обширными знаниями, но и своей выносливостью.

Он последним уходил из казино и первым появлялся на службе. А в перерыве между этими достойными занятиями успел перевести книгу бывшего директора Берлинской военной академии генерала Литцемана.

Но Кемаль не был бы Кемалем, если бы слепо копировал чужие сочинения, и он по возможности исправлял давно устаревшие идеи немецкого генерала.

Отчаявшись пробить окружавшую его глухую стену, Кемаль стал подумывать о возвращении на Галлиполийский полуостров. Но стоило ему только заикнуться об этом, как знаменитая «Группа Анафарталар» была распущена, а его непобедимый Шестнадцатый корпус возглавил немецкий полковник.

Вконец расстроенный, он махнул на все рукой и, воспользовавшись вынужденным бездельем, уехал в Софию, где ему было необходимо доделать кое-какие дела.

Но в болгарской столице ему стало еще хуже, поскольку каждый считал своим долгом спросить, почему он не в армии.

В конце концов, Кемаль стал избегать встреч со знакомыми и проводил время в уединенных кафе.

Он пил ракы, курил и… продолжал предаваться мрачным размышлениям.

Шла война, гибли его соотечественники, а он, боевой и заслуженный офицер, оставался не у дел.

Боли в почках усиливались, и он попросил Энвера предоставить ему отпуск и выделить деньги на лечение в Австрии.

В Вене его осмотрели, и его лечащий врач предупредил его, что если он продолжит злоупотреблять спиртным, то все последствия могут оказаться самыми плачевными.

На лечение его направили в Карлсбад, где он встретил много знакомых: жену и брата Джемаль-паши, министра финансов Джавита и известного журналиста Хусейна Джахита, с которым познакомился еще на Дарданеллах.

Врач, пораженный его молодостью, спросил:

— Вы стали генералом очень рано. Есть ли еще генералы вашего возраста в вашей стране?

Кемаль ответил:

— Доктор, есть немало старых генералов в нашей армии. Если мы стали генералами совсем молодыми, то это потому, что родина нуждается в нас в чрезвычайной ситуации, в какой она оказалась…

Врач понимающе покачал головой. Хорошо зная из истории болезни главную причину недомогания Кемаля, он на всякий случай заметил.

— Прошу вас помнить, что вы приехали сюда лечиться, а не развлекаться…

Однако избранный им образ жизни, полный излишеств, чрезмерного напряжения и испытаний сказывался не только на настроении. Покидая Карлсбад, он запишет: «Карлсбад не принес мне должного облегчения, все те же проблемы со здоровьем».

Впрочем, этот рассказ вряд ли что мог добавить ко всем тем бесчисленным легендам и сплетням, которые ходили об Ататюрке и его образе жизни по всей стране. А он даже и не пытался хоть как-то скрыть его. И когда в один прекрасный вечер он зашел в какой-то ресторан выпить с приятелем ракы и его хозяин сразу же плотно закрыл шторы, Ататюрк тут же приказал ему снова открыть их.

— Пусть все видят, — спокойно пояснил он, — как мы едим и пьем ракы! Таинственность и скрытность только увеличивает сплетни!

Всякий раз, когда президент выходил на своей яхте в море, ее сразу же окружало огромное количество лодок и катеров, и тогда он с бокалом вина в руке обращался к сидевшим в них людям.

— Друзья мои, — восклицал он, — этот напиток называется ракы. Я часто пью его, и сейчас я поднимаю мой бокал за вас!

Конечно, ничего страшного в бокале вина, выпитого вместе с пришедшими посмотреть на своего легендарного президента людьми, не было. Беда заключалась в том, что несмотря на явные признаки болезни, Ататюрк не думал бросать свои привычки и продолжал развлекаться подобным образом, проводя ночи напролет с друзьями.

Однако высыпавшая в декабре на его теле и приносившая ему большие мучения сыпь заставила его серьезно обратить внимание на свое здоровье.

Он отправился на минеральные воды в Ялова, и заведовавший клиникой Нихат Решат Белгер пришел к страшному выводу, что сыпь является признаком цирроза печени, и весьма тактично сообщил об этом президенту.

— Зуд, — осторожно подбирая слова, сказал он, — является признаком очень серьезной болезни, вызванной вашей едой и особенно питьем…

Понял ли его Ататюрк? Да, конечно, понял, но от своих привычек не отказался.

И вот теперь он оказался один на один со страшным диагнозом.

Фиссенгер сдержал свое слово и следил за каждым шагом своего знаменитого пациента, благо, что тот и сам понимал, что рисковать дальше нельзя.

Ататюрк повел самый умеренный образ жизни со специальной диетой и полным отказом от алкоголя. И теперь он уже не обманывал врачей, выкуривая намного больше, чем ему разрешалось, и выпивая тайком стакан ракы. Страх смерти оказался сильнее непреклонной воли делать то, что ему хотелось.

Покой и диета сыграли свою роль, весной Ататюрк почувствовал себя намного лучше. 19 мая он посетил парад в честь своего прибытия в Самсун и почти сорок минут простоял под обжигающим солнцем.

В конце августа Ататюрк снова почувствовал себя плохо, и приехавший к нему Фиссенгер на этот раз не улыбался.

Осмотрев Ататюрка, он предупредил министра внутренних дел Шюкрю Кайя, что президент может умереть в любую минуту.

13 октября операция была сделана, за считанные минуты из Ататюрка вышло около десяти литров воды. Почувствов огромное облегчение, он прошептал:

— Я начинаю жить, какое блаженство!

Но это блаженство длилось недолго, через три дня Ататюрк впал в кому, и вице-президент Абдулхалик Ренда вызвал кабинет министров в Стамбул.

22 октября Ататюрк пришел в себя.

— Что со мною? — спросил он сидевшую рядом с кроватью сестру. — Я чувствую что-то странное…

— Ничего особенного, — успокоила его та, — просто вы дольше обычного спали…

К великому удивлению врачей, с каждым днем больной чувствовал себя все лучше и даже завел разговор о приближавшемся празднике в столице, на который он собирался ехать.

— Я обязательно поеду в Анкару, — заявил он врачам, — и, если суждено, пусть это случится там…

Потрясенный жаждой жизни своего титулованного пациента Фиссенгер дал на поездку разрешение.

В тот же день в Анкаре начали строить специальный лифт, с помощью которого Ататюрк должен был подняться на трибуну.

Больной даже смог совершить прогулку на машине по лесу в окрестностях Стамбула.

Кемаль держался бодро, продолжал следить за делами, регулярно принимал Джеляля Баяра, и Тевфика Рюштю. Более того, он намеревался принять в Анкаре министра иностранных дел Франции.

Но улучшение оказалось недолгим, и Ататюрк снова почувствовал себя плохо. «Создавалось впечатление, — напишет позже Кылыч Али, — что великий человек укорачивался от часа к часу в своей кровати».

Но даже сейчас он не собирался сдаваться и принялся за подготовку речи, которую от его имени должен был зачитать премьер-министр.

Гази отказывался смириться с концом, хотя его сознание уже погружалось в мир видений. Об этом свидетельствовал и тот странный сон, о котором он рассказал Салиху Бозоку.

— Мы с тобой сидели в салоне большого отеля, — говорил Ататюрк. — Какой-то незнакомец сидел спиной к нам у бильярдного стола. Неожиданно дверь салона открылась, и появилось тридцать крепких ребят. Один из них взял кий и начал бить незнакомца. Ты спросил меня, надо ли вмешаться. Я сказал, что не нужно. Незнакомец взглянул на нас и о чем-то спросил одного из парней. Не ответив, тот достал револьвер и стал стрелять в нас. Расстреляв всю обойму, он приказал нам танцевать, и мы послушно исполнили его приказ…

Будь в окружении Ататюрка оккультисты, они, наверное, смогли бы поведать тайный смысл этого сновидения. Впрочем, Ататюрк в их толкованиях не нуждалося.

Он уже все понял, и целый день пребывал в глубокой задумчивости. Когда он снова заговорил с Салихом, эта была речь человека, находящегося в каком-то ином измерении, и тот в благоговейном испуге смотрел на изменившееся лицо приятеля.

29 октября в Стамбуле стояла прекрасная погода. Огромный город отмечал пятнадцатую годовщину провозглашения республики, и только тот, кому нация была обязана этим праздником, неподвижно лежал в своей постели, с грустью глядя в широкое окно, за которым так весело светило солнце и благоухали осенние цветы.

О чем он думал, о чем вспоминал в этот великий для него день? О своем приезде на священную для него землю Эртогрула, откуда он начал свое победоносное шествие? А может быть, он видел горящий Измир и брошенное к его ногам греческое знамя? Или вспоминал тот день, когда мать вела его в медресе? Ведь именно тогда в нем начался неосознанный бунт против старого уклада и стремление к лучшей жизни…

Утомленный воспоминанями Ататюрк забылся. Но уже через полчаса его разбудили громкие голоса. Кадеты из военной школы Кулели подплыли на лодках и яхтах к Долмабахче и, остановившись перед дворцом, выкрикивали слова благодарности своему президенту.

— Мы хотим видеть Ататюрка! — громко скандировали молодые люди.

С повлажневшими глазами слушал он доносившиеся с Босфора крики, и можно только догадываться о том, какие чувства испытывал в эти минуты так и не сумевший подняться с кровати Ататюрк. Но он мог гордиться тем, что сделал, и доносившиеся во дворец крики были лучшей наградой непобедимому Гази. Ибо немного в мире правителей, которых бы так искренне славил тот самый народ, ради которого они и должны были править.

Крики становились все громче, и не выдержавший этой пытки Кылыч Али подошел к окну и сделал кадетам знак не тревожить взволнованного президента.

В 9 часов утра 10 ноября Ататюрк в последний раз открыл ставшие удивительно голубыми в последние мгновения его жизни глаза и обвел долгим прощальным взглядом стоявших около его кровати людей. Он хотел что-то сказать, но так и не смог. Его голова бессильно опрокинулась на подушку, и он закрыл глаза.

На этот раз уже навсегда. Ровно в 9 часов 5 минут маршал Гази Мустафа Кемаль-паша Ататюрк умер, и Кылыч Али остановил часы.

Они и по сей день стоят в той самой комнате, где встретил свою смерть никем, кроме нее, не побежденный первый солдат республики. Впрочем, по большому счету он победил и ее, воплотившись в тысячи дел и миллионы турок, и по сей день помнящих и почитающих человека, которому обязаны своей жизнью.

Много лет назад Кемаль сказал на борту «Бандырмы» сопровождавшим его Арифу и Рефету:

— То, что нам предстоит сделать, больше чем революция. Революции меняют те государства, которые существуют. Турции пока еще нет, но она обязательно будет и займет свое достойное место в мире…

И только что навеки успокоившийся человек сдержал данное им слово. Неотрывно смотревший на кровать, где только что попрощался с жизнью главный солдат республики, его секретарь Хасан Риза Сойяк негромко сказал:

— Смотрите, как уходит эпоха…

Салих Бозок кивнул и вышел из комнаты. Он зашел в небольшой кабинет, достал из кармана пистолет и выстрелил себе в сердце. В самый последний момент его рука дрогнула, и он остался жив…

Хасан Сойяк был прав: с Ататюрком ушла целая эпоха. Эпоха сомнений, ошибок, борьбы, страданий и крови.

Да, в его слишком раннем уходе, наверное, была и его собственная вина, слишком уж беспорядочную жизнь он вел, и слишком велика была его зависимость от так любимой им ракы. Но в каких единицах высчитать нанесенный его некогда могучему организму вред тем нечеловеческим напряжением, в котором он пребывал в течение многих лет?

И как еще можно было расслабиться на Сакарье или на тех же Проливах, где грозила грянуть Вторая мировая война? Конечно, в тяге к вину и женщинам при желании можно увидеть и распущенность, и слабовольность, и пороки, которых так боялась его любимая мать.

Но ведь давно уже доказано психологами, что все те излишества, какими отличался Ататюрк, являются у людей такой судьбы отнюдь не пороком, а своеобразной отдушиной, позволяющей им хоть как-то снять то нечеловеческое напряжение, в каком они пребывали целыми десятилетиями.

Ю. Цеденбал: «Прости меня, непутевого…»

В 1940 году двадцатишестилетний Юмжайгиин Цеденбал приехал в Москву вместе с правителем Монголии маршалом Хорлогийном Чойбалсаном.

После официальной встречи гостей пригласили на ужин.

— Товарища Чойбалсана, — сказал Сталин, — мы хорошо знаем. Это наш проверенный друг. А вот товарищ Цеденбал — человек новый.

И Сталин знал, что говорил.

Чойбалсан был его последовательным сторонником и членом ВКП (б).

Воспользовавшись тем, что глава Монголии Пэлжидийн Гэндэн утратил доверие Сталина из-за того, что отказался провести массовые репрессии против монахов и форсировать введение централизованной экономики, Чойбалсан содействовал его отстранению от власти.

Гэндэн был арестован и отправлен в СССР, где в 1937 году был расстрелян.

Став в 1936 году министром внутренних дел, Чойбалсан получил, по сути дела, дикаторские полномочия и провёл массовые репрессии, уничтожив не только своих противников в партии, но и большое число бывших аристократов, монахов и простых айратов.

Сталин по достоинству оценил кровавые деяния маршала и смотрел на него как на младшего брата.

А вот Цеденбала Сталину еще только предстояло узнать.

Знакомство лучший друг всех монголов начал с того, что наполнил пять самых больших фужеров коньяком и раздал их присутствующим.

Цеденбал оправдал ожидания Сталина и выпил свой бокал до дна.

— Молодец! — похвалил Сталин. — Товарищ Цеденбал — настоящий друг. Не тргогай его, Лаврентий!

Лаврентий не тронул.

Имя «настоящего преданного друга» не было забыто советским руководством, который уже несколько был генеральным секретарем ЦК Монгольской народно-революционной партии.

Более того, именно его считали в Москве преемником болевшего Чойбалсана. И готовили.

Поощряли его все возраставшую алкогольную зависимость и женили на русской женщине.

Идея женить будущего лидера Монголии на русской принадлежала политическому советнику Чойбалсана Николаю Важнову.

Для этой цели он выбрал хорошо ему известную близкую родственницу своих московских соседей из рязанского города Сапожка Настю Филатову, работавшую секретарем комсомольской организации Министерства торговли СССР.

Надо заметить, что выбор он сделал удачный: Настя была выдержана не только идеологичски, но и обладала довольно властной и пробивной натурой.

В чем сам Цеденбал убедился однажды вечером, когда обнимал Настю на скамейке парка.

В самый неподходящий момент появился милиционер и, пристыдив парочку непотребным поведением, потребовал документы.

И вот тут Настя явила себя в полной красе. Не стеняясь в выражениях и грозя несчастному постовому страшными карами, она в буквальном смысле прогнала его.

Цеденбал смотрел на возлюбленную со страхом и восторгом. Он понял, что с Настей до конца жизни будет как за каменной стеной.

«Когда Цеденбал сказал отцу, что девушка ему понравилась, — вспоминал позже сын Важнова, — отец сообщил по инстанции в ЦК.

Там за это уцепились и сказали: все сделай для того, чтобы эта пара сошлась».

Парочка сошлась, и в 1947 году по Великой степи поползли невероятные слухи.

Говорили о том, что молодой партийный начальник Цеденбал, правая рука маршала Чойбалсана, вернулся из Москвы в Улан-Батор с русской женой.

Поговаривали и о том, что Кремль решил внедрить в окружение маршала русскую разведчицу, которая будет следить за тем, правильно ли миновавшие капитализм монголы прямо из феодализма переходят к социализму.

В 1952 году весьма загадочной смертью в кремлевской больнице умер Чойбалсан, в Москве сразу же заговорили о Цеденбале.

«Помню Чойбалсана, — рассказывал много позже Молотов. — Малокультурный, но преданный СССР человек.

После его смерти надо было кого-то назначить. Предлагали Дамбу.

Посмотрел я на этого Дамбу и решил назначить Цеденбала.

Он к нам хорошо относится. Цеденбал выучился в Иркутском финансовом институте и там женился на русской. Дома у него библиотека. Выпить любит. Крепко. Это у него не отстанет».

Отличная, надо заметить, характеристика для человека, которого намеревалсь поставить во главе страны.

«Дома у него библиотека», «женился на русской», а, главное, «выпить любит».

Блеск!

Став первой леди Монголии, Настя управляла мужем, а заодно и страной, как хотела. Или, вернее, как того хотели в Москве.

Что, конечно же, не нравилась его ближайшему окружению, на котором так или инчае сказывалась взрывная и непредсказуемая натура Насти.

Понятно, что в ее доме то и дело разыгрывались неприятные сцены.

В один далеко не самый прекрксный вечер к Цеденбалу пришли его ближайшие приятели Намсрай, Ширендыб и министр общественной безопасности Цэдэв.

К концу застолья в доме начался самый настоящий скандал.

— Ты, — кричали Насте в один голос гости, — здесь посажена советскими! Тебе достался слабый человек, ты им командуешь и заставляешь его делать то, что нужно, прежде всего, вам!

В то время Настя была беременна, нервничать ей было нельзя, тем не менее, она два раза выбегала из-за стола в слезах. В конце концов, она взяла себя в руки и спросила:

— Да, меня сюда послал Советский Союз! Вы против?

Кто-то потерявший уже все оринетиры крикнул хмельным голосом:

— Да!

Начиналась высокая политика, и дабы покончить с нежелательными разговорами Цеденбал заставил гостей замолчать.

Они подчинились, но обиду и злость на Настю затаили и делали все возможное, чтобы развести Цеденбала с женой.

Одна такая попытка была предпринята во время поездки Цеденбалов в Москву на ХХ съезд КПСС.

Едва они въехали в номер, как в гостиницу в Колпачном переулке принесли анонимное письмо, в котором Настю обвиняли в неверности.

И, возможно, впервые в жизни Цеденбал стал кричать на жену. Однако до развода, к счастью для Москвы, дело не дошло. По всей видимости, Насте удалось доказать мужу, что это письмо есть не что иное, как происки ее многочисленных врагов.

— Ты прочитай внимательно! — говорила она. — И увидишь, кто писал. Это дело рук твоих монгольских друзей! Раз ты мне не веришь, в Улан-Батор я больше не вернусь!

В тот вечер к Цеденбалу приехал Дамба, бывший тогда генеральным секретарем ЦК МНРП.

Они долго о чем-то беседовали, а утром страшно взволнованный Цеденбал заявил о том, что Дамба обвинил его в причастности к репрессиям, которые были в Монголии в 30–40-е годы.

— Дамба хочет избавиться от меня, и вчерашняя анонимка является самой настойщей чепухой по сравнению с тем, что затевает Дамба! И я очень боюсь, что ему поверят, хотя я никого не расстреливал! Да и как я могу быть причастным к репрессиям, если я в это время учился в Иркутске?

Что там говорить, Дамба выбрал весьма удачный момент, ведь именно на XX съезде КПСС Н. С. Хрущев впервые заговорил о культе Сталина и его страшных последствиях.

Именно тогда в здании Министерства общественной безопасности Монголии обнаружили подземный застенок с бетонированным коридором и камерами.

Камеры были холодные, там пытали морозом, и горячие, с печкой, где мучили сухим раскаленным воздухом.

Подследственных бросали из одной камеры в другую, потом возвращали в первую.

Из коридора был глубокий лаз в погреб — к месту расстрела.

Все было настолько страшно, что глава правительственной комиссии Ширендыб говорил потом:

— Я как будто побывал в дантовом аду. У меня началось нервное расстройство, продолжать работу не было сил.

Комиссия требовала открыть архивы службы безопасности и обвиняла в репрессиях самого Дамбу.

Цеденбал был настолько испуган, что лишился сна. Не помогал и всемогущий алкоголь. Стоило ему на какие-то мгновения забыться, как он сразу же вскакивал в холодном поту с кровати и кричал:

— Я никого не расстреливал!

К счастью для Цеденбала, его не тронули, но он навсегда запоминл те страшные ночи в Москве и все чаще топил воспоминания о них в обильных возлияниях по любому поводу. Вскоре он стало пить и без повода.

В марте 1965 года в Удан-Батор прибыла советская делегация во главе с секретарем ЦК КПСС Александром Шелепиным и председателем Гостелерадио Николаем Месяцевым.

Надо ли говорить, с каким радушием их принимали в доме Цеденбала.

Не успела делегация вернуться на родину, как в кремлевских коридорах пошел слух, будто из Улан-Батора в Кремль отправлена шифрованная телеграмма, которую сразу же отнесли Брежневу.

В ней якобы говорилось о том, что на ужине у Цеденбалов подвыпивший Месяцев говорил о Шелепине как о будущем Генеральном секретаре.

«Комсомольский заговор», как его назвали, переполошил кремлевское руководство.

Некоторое время спустя Шелепина выводят из состава Президиума и освобождают от должности секретаря ЦК.

Вслед за ним сняли с поста председателя КГБ СССР его друга Семичастного, отправили в другие страны Месяцева, Горюнова, Романовского…

Ходили слухи, будто Цеденбал специально подпоил Месяцева, хотел развязать ему язык.

Но, по словам Анастасии Ивановны, случившееся было для Цеденбала полной неожиданностью.

«Месяцев действительно кричал: „Вот будущая величина!“ — это было при мне. Все сидели выпившие, возможно, советский посол или офицер спецслужб проинформировал свое руководство, а сочинили, будто Цеденбал передал. Я никогда не поверю, что муж мог так поступить».

Между тем ужин в доме Цеденбалов, злополучный для Шелепина и его друзей, запомнился Анастасии Ивановне как один из самых чудесных в ее жизни.

Перед приездом гостей она послала машину за парикмахером из советского посольства, он сделал ей прическу, гладко зачесав назад ее льняные волосы и водрузив на них высокий накладной шиньон с завитушками.

Даже на склоне лет Анастасия Ивановна затруднялась объяснить, какое сумасшествие нашло на нее в тот вечер, почему за столом один только Шелепин привлекал ее внимание.

Он был умен, красив, статен, остроумно поддерживал разговор… Характер Анастасии Ивановны, способный к мгновенному куражу, уживался с доверчивым сердцем, беззащитным перед грубоватой мужской лестью.

— Ты посмотри, какие у нее глаза! Посмотри, какие волосы! — шептал Шелепин Месяцеву.

Бедная Настя делала вид, что не слышит, сосредоточенно ухаживала за другими гостями, но Шелепин останавливал проходившего мимо Майдара, давнего Настиного воздыхателя, брал его под локоть и указывал глазами на хозяйку дома:

— Скажи, — спрашивал он, — ты видел где-нибудь еще такие глаза?

— Вам же завтра, и ему, и тебе, такое устроят!

Автор никогда бы не решился предавать огласке некоторые моменты из воспоминаний Анастасии Ивановны, если бы не ее настойчивое желание рассказать о «романах», как она называла свои увлечения.

Она помнила, что перед нею диктофон, и выбирала слова осторожно. «Наутро Месяцев мне говорит: „Слушай, Шурик всю ночь о тебе говорил, ты его сразила…“

До этого мы с Шелепиным о чем-то разговаривали. Он рассказывал, как снимали Хрущева, и смотрел мне в глаза. В общем, у нас начался красивый роман. Ездили на рыбалку, фотографировались.

Он считал: зачем нам деньги давать Египту? Мы должны поднять Монголию, она нам ближе и нужнее. Мне рассказывали, что, вернувшись в Москву, он написал очень сильный отчет о поездке и добился для монголов новых кредитов. Потом он мне говорил: „Знаешь, сколько ты стоила России?“

Некоторое время спустя Цеденбал отправлялся в Москву как глава монгольской официальной делегации, и я летела с мужем.

В Москве делегацию разместили в Кремле. Вечером все гости разошлись, Цеденбал тоже ушел спать, а мы остались за столом вчетвером — Шелепин, Месяцев, моя сестра Маргарита и я.

Посреди большого зала на полированном круглом столике стояла хрустальная ваза с красными и белыми розами. Один мне красные розы протягивает, другой — белые… Это был незабываемый вечер, мне не хотелось, чтобы он заканчивался. А сестра говорит: „Вы что, с ума сошли? Вам же завтра, и ему, и тебе, такое устроят!“.

Наш роман был на людях, мы ни разу не были наедине. Я ему однажды говорю — ну давайте где-нибудь встретимся. Я же тоже к нему симпатии питала. Все-таки он не кто-нибудь, мы были как бы в равном положении. Но он боялся!

— Нас застукают… — говорит.

— У вас же друг Семичастный…

— Нет, — вздохнул, — я ему не доверяю.

Так что все у меня с Шелепиным было, как у Анны в „Гранатовом браслете“. Помните? Она охотно предавалась самому рискованному флирту, но никогда не изменяла мужу…»

Расположением Шелепина она была настолько ослеплена, что не могла представить, какими были их отношения на самом деле.

Семичастный вспоминает, что Шелепин вернулся из Монголии с «очень отрицательным мнением о ней, что она узурпирует там все».

— Насколько я знаю, — говорил он, — она была не в его вкусе. Он мог пошутить, разыгрывать.

К счастью, она об этом не узнала до конца жизни.

В пятьдесят лет она организовала Детский фонд, первый национальный институт такого рода в Азии.

Отныне у нее официальный статус, власть над многими людьми, отчасти даже над руководством страны.

Она входит в число ключевых фигур государства, может быть, в первую пятерку.

Веселое неистовство обуревало Анастасию Ивановну на строительных площадках Улан-Батора.

В брюках и в рабочей куртке нараспашку она походила на заправского прораба.

Вокруг нее крутились проектировщики, экономисты, бригадиры, занятые на сооружении молодежного парка, станции юных натуралистов, дворца пионеров, дворца юных техников, дворца молодежи, плавательного бассейна…

В выходные дни на площадках появлялись с лопатами Цеденбал и все члены высшего руководства.

Пройдут годы, и многие люди, работавшие с ней, под ее началом, будут вспоминать: «Она старалась для нас, для наших детей, а мы часто были медлительны, заторможены, ее деятельная натура не могла с этим мириться».

Но в те годы, когда Анастасия Ивановна вознеслась на вершину могущества, люди говорили между собой совсем другое.

И часто ошибались, русская жена Цеденбала на самом деле сделала для Монголии много полезного, поскольку обращалась с просьбой лично к дорогому Леониду Ильичу.

В ноябре 1974 года после владивостокской встречи с президентом США Фордом Брежнев прилетел в Монголию.

«Замечу, — писала о том визите Анастасия Ивановна, — что Брежнев был весьма галантным мужчиной.

Зная, что я рязанская, каждый раз при встрече он читал мне стихи Есенина, проявлял другие знаки внимания. Как было не воспользоваться этим?

И вот я принимаю гостей. Под предлогом показать Брежневу его апартаменты зову подняться на второй этаж.

Мы присели за столик, и со свойственной мне горячностью я стала убеждать Леонида Ильича, какой это был бы прекрасный с советской стороны жест — объявить оба построенных дворца советскими подарками монгольской молодежи.

— Никто другой не мог бы здесь оставить такую добрую о себе память! — говорила я.

— Ну, ты слишком много хочешь, — засмеялся Брежнев. — А где тут у вас телефон?

Брежнев стал звонить в Москву Суслову и, видимо, заручился его согласием.

Час спустя на заседании Политбюро ЦК МНРП, хитровато улыбаясь, Брежнев похлопывал себя по карману:

— А у меня тут для вас кое-что есть!

Он объявил об очередном советском даре монгольскому народу — Дворца бракосочетаний и Дворца юных техников.

Монгольское правительство ликовало! А кто-то из окружения Брежнева сказал мне:

— Ты, Настя, дороговато обходишься советскому народу…»

Да, она дорого обходилась советскому народу, но подарки делала все же не она, а те, кто постепенно заводил этот народ в тупик.

Тем временем в семье первой леди Монголии зрела драма.

Причина?

Да все та же: водка! Постепенно Цеденбал попадал под все большую зависимость от горячительных напитков и стал пить и по поводу и без оного.

В свое время автор этих строк работал главным редактором журнала «Монголия», и некоторые весьма компетентные монгольские дипломаты рассказывали, как Настя разыскивала мужа, скрывавшего от нее на далеких пастбищах.

Впрочем, другого не могло и быть. Еще Берия приказывал сотрудникам безопасности, направляемым в Монголию, выпивать с Чойбалсаном и Цеденбалом.

— Иначе, — говорил он, — от них ничего не добьешься!

«Мне самой по секрету, — вспоминала Анастасия Ивановна, — сказал советник КГБ Литвинов, что его предшественник Пастухов при передаче дел наказывал:

— Всегда имей при себе водку. Когда Цеденбал попросит, давай ему.

Я вела с этим жестокую борьбу. Это многим не нравилось. Чиновники, которые постоянно крутились вокруг мужа, любили выпить на дармовщину. Сколько слез я из-за них пролила!»

О своих бедах Анастасия Ивановна говорила с генералами монгольских органов безопасности, советниками КГБ в Монголии, дипломатами и с деятелями культуры в Москве.

Но все было напрасно, и ей с каждым днем становилось все тяжелее нести взваленный на нее советским руководством крест.

В конце концов, она обратилась в отсутствие мужа к высшему руководству страны.

«Анастасия Ивановна стала нас ругать, — вспоминал члены Политбюро ЦК МНРП Д. Моломжамц.

— Вы спаиваете Цеденбала! Политбюро устранилось! В эти вопросы не вмешивается! Не ты ли, Моломжамц, хочешь споить Цеденбала, выставить его пьяницей, чтобы сесть в его кресло?

И обвела всех тяжелым взглядом.

— Вы же ни в какое сравнение не идете с Цеденбалом! Он большой человек — а вы что?

Мы молчали. Только Самбу ответил за нас:

— Это правильно, Анастасия Ивановна, что вы пытаетесь спасти Цеденбала. Но разве так это надо делать?»

По мере того, как бразды правления выпадали из рук Цеденбала, усиливалась активность Анастасии Ивановны. Она хорошо представляла, чем может обернуться для нее и сыновей отставка мужа.

После отставки Цеденбала в 1984 году в семье все оказались по-житейски беспомощными.

Юмжагийн Цеденбал умер в субботу 21 апреля 1991 года в 21 час 45 минут. По монгольскому календарю — в год Дракона, в час Собаки.

Анастасия Ивановна жила на скудную пенсию, иногда продавала домашние вещи. А когда оба сына в Москве остались без работы, она помогала обоим.

Теперь она не уставала повторять:

— В монгольском прошлом было немало народных героев, но великих только два: Чингисхан и Цеденбал…

Связка этих имен была для нее не требующей доказательств. Доказательства нужны, если руководствоваться чувством истории. Но они излишни, если речь идет о любви.

21 октября 2001 года Анастасия Ивановна умерла в Москве, в Центральной клинической больнице, в тех же стенах, где провел свои последние часы Цеденбал.

Вокруг голубого гроба было мало людей. Священник читал молитву, и вполне возможно, что душа Анастасии Ивановны в эти мгновения соединилась с душой Цеденбала и она снова услышала те самые слова, какие ей когда-то написал муж:

— Обожаемая, любимая! Прости меня, непутевого…

Владимир Ленин: «Пролетариат не нуждается в опьянении…»

Мы уже знаем о том, какие отношения с вином были у русских царей.

Теперь давайте посмотрим, как обстояло дело с алкоголем у советского руководства.

«Пролетариат не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его и возбуждало… Рабочему классу нужны ясность, ясность и ещё раз ясность!»

Так говорил не знавший ни жизни, ни пролетариата Ленин на заре советской власти и, как это бывало чаше всего, ошибался.

Как показала жизнь, больше всего пролетариат нуждался иименно в опьянении. Особенно после прихода к власти большевиков.

Несмотря на все большевистские мифы, даже в годы горбачевской антиалкогольной кампании в Советском Союзе пили больше, чем в Российской империи.

Да, в 1917 году большевики ввели запрет на водку и назвали пьянство «социальным злом, несовместимым с идеологией пролетариата».

Тем не менее, по требованиям рабочего класса уже в 1924 году мораторий на алкоголь был снят, что явило собой один из первых примеров того, как советский утопизм уступает российской действительности.

Уже в 1927–28 годах продажа спиртного давала 12 % доходов государства.

С тех пор ситуация по пьянству лишь становилась все хуже. Потребление спиртного росло из десятилетия в десятилетие, вплоть до 1980-х годов руководство страны даже не пыталось с этим бороться.

Потом десятки лет государство вытряхивало из карманов населения денежки на свои нужды, попутно спаивая его.

— Нужно, — говорил Сталин в 1930 году, — увеличить производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны.

Никита Хрущев, узнав, сколько кукурузы и пшеницы уходит на водку, пообещал:

— Будем гнать из нефти!

И гнали!

Говорят, в брежневские времена «пьяных» денег хватало на содержание Советской Армии.

Справедливости ради, заметим, что пил «горькую» не только пролетариат, под которым чаще всего подразумевался рабочий класс, но и все остальные прослойки советского общества.

А теперь давайте посмотрим на отношение к вину первых лиц.

Ленин

Начнем, естественно, с вождя мирового пролетариата. Дело здесь, надо заметить, обстояло вполне прилично.

Да, были какие-то не очень внятные воспоминания о том, как в эмиграции он любил выпить пивка, а после Октября — вина. И всё.

Никаких подробностей, никаких описаний застолий, ничего.

Свидетельства современников были частью уничтожены, а частью «зарыты» в такие архивные дебри, что их, скорее всего, смогут изучать наши далёкие потомки лет через сто, как минимум.

Когда Ленину было семнадцать лет, он начал курить. Но когда мать выразила свое неудовольствие его вредной привычкой, сынок положил папиросы на стол и торжественно пообещал больше не курить.

Слово он свое сдержал, а вот пиво на самом деле любил.

«Бывало в Париже сядет с рабочими, — вспоминала Н. К. Крупская, — закажет маленькую кружку темного пива и весь вечер проговорит о насущных задачах».

Но если учесть, что Крупская писала это после того, как Ленин уже стал великим Лениным, верить ее словам вряд ли возможно.

Знаменитая мюнхенская пивная «Хофбройхаус» до сих пор помнит одного из своих завсегдатаев с прищуром глаз и заметной картавостью.

С пивом Ленин кушал малосольную форель и самую крошечную корюшку, известную в народе, как снетки.

В Швейцарии, где из-за переутомления его иногда преследовали головные боли, он мог выпить стакан хорошего вина.

«Владимир Ильич совсем испортился, — жаловалась в письме матери его сестра Анна. — Вместо молока пьет кьянти».

В свое время Ленин пробовал и польскую водку «Старку», но быстро понял, что она отвлекает его от классовой борьбы и начал сторониться крепких напитков, продолжая употреблять в умеренных количествах пиво и вино. По примеру Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

Когда в 1994 году Музей-квартиру Владимира Ильича перевозили из Кремля в Горки, среди экспонатов обнаружили десять «мемориальных» бутылок из-под хорошего кагора.

Однако Ленин процессом не увлекался и употреблял значительно меньше алкоголя, нежели большинство его соратников.

Вернувшись в Россию, Ленин перешел на жигулевское, но и здесь все выглядело пристойно. Во всяком случае, история не сохранила ни рассказаов, ни даже анекдотов о Ленине и вине.

Сталин

Что же касается лучшего друга всех советских виноделов, то о нем существует два мнения. Если верить «сталинистам», то их кумир почти не ел и не пил.

Если же верить всем остальным, в том числе и хорошо знавшим Сталина людям, то он был весьма неравнодушен к горячительным напиткам.

Так, В. М. Молотов, работавший со Сталиным больше трёх десятилетий и участвовавший в огромном количестве официальных, полуофициальных и неофициальных застолий, отмечал:

— Сталин много не пил, а других втягивал здорово. Видимо, считал нужным проверить людей, чтобы немножко свободней говорили. А сам он любил выпивать, но умеренно. Редко напивался, но бывало.

«После смерти жены, — вспоминал Анастас Иванович Микоян, — а особенно в последние годы, он очень изменился, стал больше пить.

Сталин заставлял нас пить много, видимо, для того, чтобы языки наши развязались, чтобы не могли мы контролировать, о чем надо говорить, о чем не надо, а он будет потом знать, кто что думает.

Бывало, часа два посидим, и уже хочется разойтись. Но он заводил беседу, задавал вопросы на деловые темы.

Обычно все проходило нормально, но иногда он, не сдерживая себя, горячился, грубил, нападал на тех или других товарищей. Это оставляло неприятный осадок. Но было не часто.

Я наблюдал за Сталиным, сколько он ел. Он ел минимум в два раза больше меня. А я считал, что я объедаюсь. Ел он медленно, запивая вином».

С конца 30-х обеды на Ближней даче всегда были многолюдными, за большим столом усаживались человек 15–20.

Ссылаясь на свидетельства Хрущева, авторы пишут, что эти застолья, продолжавшиеся до 5 утра, превращались в пытки.

Сталин внимательно следил за разговорами перепившихся гостей, устраивал всякого рода провокации, пропускать тосты было невозможно. Однажды после таких застолий Никита Сергеевич обмочил постель.

Мы уже упоминали слова Молотова о том, что Сталин умел пить и не напивался сам, втягивая в это других. В воспоминаниях подтверждаются всего лишь два случая, когда Сталин был сильно пьян.

«Что касается самого Сталина, — вспоминал один из работников его охраны Алексей Рыбин, — то с 1930 по 1953 год охрана видела его „в невесомости“ всего дважды: на дне рождения С. М. Штеменко и на поминках А. А. Жданова».

— Смерть Жданова, неожиданная, очень сильно подействовала на Сталина, — вспоминал бывшего коменданта Ближней дачи Сталина Иван Орлов. — В тот день он сидел и плакал, приговаривая: «Я, старый, больной, жив, а он умер, лучше бы было, если бы умер я, а он был бы жив». Никогда я не видел Сталина пьяным, а в этот раз это было. Он стал даже буйным, нам пришлось принять меры и уложить его спать…

О поминках Жданова на даче Сталина вспоминали и офицеры охраны.

Одному из них, Михаилу Старостину, Молотов запретил выпускать Сталина ночью из дома «поливать цветы».

Когда тот сослался на заклиненный замок, Сталин приказал сказать министру, чтобы тот откомандировал Старостина.

На следующий день он вызвал его и сказал:

— Старостин, о чём у нас сегодня был разговор ночью, забудьте. Я не говорил, а вы не слышали. Поезжайте домой, отдохните и приходите на работу…

«Сталин, — вспоминал Старостин, — на поминках был не в лучшей форме, но, как видите, все ночные наши споры помнил хорошо.

В общем, я Сталина никогда пьяным не видел, как это было с Берией или Хрущёвым».

«По давно заведенному порядку, — писал в своих воспоминаниях генерал армии Штеменко, — перед Хозяином стоял удлиненной формы, очень красивый хрустальный графин с бесцветной жидкостью и запотевшими боками.

И. В. Сталин перед ужином обычно выпивал одну-две рюмки коньяку, а потом пил только сухое грузинское вино, наливал его из бутылок, этикетки на которых были отпечатаны на машинке.

Наполнит бокал на три четверти вином, а остальное, не торопясь, добавит из хрустального графина.

Первое время я, бывая на даче, внимательно наблюдал за всем окружающим и сразу приметил графин.

Смешно, конечно, но меня заинтересовало, что в нем. И я подумал: „Какая-то особая водка, чтобы добавлять к вину для крепости. Вот попробовать бы при случае“.

Долгое время затея эта не удавалась, поскольку место мое было довольно далеко от графина.

В тот злополучный вечер я опоздал к столу, так как задержался в соседней комнате у телефона — наводил по указанию И. В. Сталина справку о положении на одном из фронтов.

Когда вернулся в столовую и доложил, все уже сидели за столом, и обычное мое место было занято.

Сталин, заметив это, жестом указал на свободный стул рядом с собой.

Ужин затянулся. Разговор как всегда, шел о фронтовых делах. Каждый сам себя обслуживал — когда нужно было, шел к боковым столикам за очередным блюдом.

Ну, думаю, уж сейчас я эту водку попробую… Когда Сталин, как и все, встал, чтобы сменить тарелку, я быстро схватил заветный графин и налил полную рюмку. Чтобы соблюсти приличия, дождался очередного тоста и выпил… Вода!»

Впрочем, не только сам Сталин подменял вино водой.

«Помню такой инцидент, — рассказывал Хрущев. — Берия, Маленков и Микоян сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те подавали им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же соками.

Таким образом, в бокалах виднелась жидкость нужного цвета: если белое было вино, то белая жидкость, если красное вино, то красная. А это была просто вода, и они пили ее.

Но Щербаков (кандидат в члены Политбюро, начальник Главного политического управления РККА) разоблачил их.

Он налил себе „вина“ из какой-то такой бутылки, попробовал и заорал:

— Да они же пьют не вино!

Сталин взбесился, что его обманывают, и устроил скандал Берии, Маленкову и Микояну».

Оно и понятно! Сталин считал спиртное эликсиром правды и любил наблюдать за поведением и разговорами своих подвыпивших гостей.

Зная отношения Хрущева к Сталину, вряд ли его воспоминания можно считать беспристрастными. И если верить Никите Сергеевичу, то Сталин был чуть ли не потомственным алкоголиком.

«Сталин, — вспоминал Хрущев, — рассказывал о своём отце, что тот был сапожником и сильно пил. Так пил, что порою пояс пропивал. А для грузина пропить пояс — это самое последнее дело».

«Он, — рассказывает Сталин, — когда я ещё в люльке лежал маленьким, бывало, подходил, обмакивал палец в стакан вина и давал мне пососать. Приучал меня, когда я ещё в люльке лежал».

«Помню такой конкретный случай, — вспоминал Хрущев времена Гражданской войны, — когда Сталин прямо выражал неудовольствие Лениным.

Когда Сталин, по его рассказу, находился в Царицыне, он поехал на хлебозаготовки и принимал тогда же меры по организации обороны Царицына.

Туда вместе с 5-й армией отступил с Украины Ворошилов, и там они сошлись со Сталиным. Сталин рассказывал, что Ленин вызвал его в Москву с докладом о положении вещей.

Потом Ленин ему говорит:

— Батенька, я получил сведения, что вы там пьянствуете: сами пьёте и других спаиваете. Нельзя это делать!

Сталин и не отрицал, что он там пил. В чём же дело?

— Вот видите, кто-то ему наговорил. Это спецы наговорили, а он мне нотацию читал, — высказывался Сталин с явным недовольством».

Мы между собой переговаривались: видимо, этот недостаток, от которого мы страдаем, работая под руководством Сталина, — давний порок. Он ещё в те времена пьянствовал, Ленин это знал и предупреждал его.

Хрущёв в своих мемуарах делит сталинское «пьянство» на несколько этапов.

Первый из них относится к 1934–1938 годам. Тогда Сталин, по его мнению, не был склонен к «алкогольным излишествам» сам и не принуждал к ним других.

«Я, — писал он, — бывал на обедах у Сталина, когда работал ещё секретарём Московского городского комитета партии. Это были семейные обеды, именно семейные, на которые приглашались я и Булганин. Сталин всегда говорил в шутку:

— Ну, отцы города, занимайте свои места.

Это был действительно обед. Было там и вино и всё прочее, но в довольно умеренном количестве. И если человек говорил, что не может пить, то особенного принуждения и не было».

Да и сам Сталин, по словам Никиты Сергеевича, тогда мало пил.

Да и позже, как утверждал тот же Хрущев, Сталин «выпивал ещё весьма умеренно», и ему его умеренность нравилась.

В 1939–1941 годах, по мнению Хрущёва, изменились.

«А в предвоенный период, — вспоминал он, — если кто-либо говорил, что не может или не хочет пить, то это считалось совершенно недопустимым.

И потом завели такой порядок, что если кто-нибудь не поддержит объявленный тост, то ему полагается в виде штрафа ещё дополнительно бокал, а может быть, и несколько бокалов.

Были и всякие другие выдумки. Во всём этом очень большую роль играл Берия, и всё сводилось к тому, чтобы как можно больше выпить и всех накачать. И это делалось потому, что этого хотел именно Сталин.

Возвращаюсь к тому, что Сталин перед войной стал как бы мрачнее. На его лице было больше задумчивости, он больше сам стал пить и спаивать других. Буквально спаивать!

Мы между собой перебрасывались словами, как бы поскорее кончить этот обед или ужин. А другой раз ещё до ужина, до обеда говорили:

— Ну, как сегодня — будет вызов или не будет?

Мы хотели, чтобы вызова не было, потому что нам нужно было работать, а Сталин лишал нас этой возможности.

Обеды у него продолжались иногда до рассвета, а иной раз они просто парализовали работу правительства и партийных руководителей, потому что, уйдя оттуда, просидев ночь „под парами“, накаченный вином человек уже не мог работать.

Водки и коньяка пили мало. Кто желал, мог пить в неограниченном количестве. Однако сам Сталин выпивал рюмку коньяка или водки в начале обеда, а потом вино.

Но если пить одно вино пять-шесть часов, хотя и маленькими бокалами, так чёрт его знает, что получится! Даже если воду так пить, то и от неё опьянеешь, а не только от вина.

Всех буквально воротило, до рвоты доходило, но Сталин был в этом вопросе неумолим.

Берия тут вертелся с шутками-прибаутками. Эти шутки-прибаутки сдабривали вечер и питие у Сталина.

Берия и сам напивался, но я чувствовал, что он делает это не для удовольствия, что он не хочет напиваться, и иной раз выражался довольно резко и грубо, что приходится напиваться.

Он делал так из угодничества Сталину и других принуждал: „Надо скорее напиться. Когда напьёмся, скорее разойдёмся“».

Но по настоящему Сталин, по мнению Хрущева, «запил» в последние годы жизни.

«Меня могут спросить, — вопрошал он: — Что же, Сталин был пьяница?»

Можно ответить, что и был, и не был. То есть был в том смысле, что в последние годы не обходилось без того, чтобы пить, пить, пить.

С другой стороны, иногда он не накачивал себя так, как своих гостей, наливал себе вино в небольшой бокал и даже разбавлял его водой.

Но Боже упаси, чтобы кто-либо другой сделал подобное: сейчас же следовал «штраф» за уклонение, за «обман общества».

Это была шутка. Но пить-то надо было всерьёз за эту шутку. А потом человека, который пил «в шутку», заставляли выпить всерьёз, и он расплачивался своим здоровьем.

Я объясняю всё это только душевным состоянием Сталина. Как в русских песнях пели: «Утопить горе в вине». Здесь, видимо, было то же самое.

После войны у меня заболели почки, и врачи категорически запретили мне пить спиртное.

Я Сталину сказал об этом, и он какое-то время даже брал меня, бывало, под защиту. Но это длилось очень непродолжительное время.

И тут Берия сыграл свою роль, сказав, что у него тоже почки больные, но он пьёт, и ничего. И тут я лишился защитной брони: всё равно пей, пока ходишь, пока живёшь!

Феликс Чуев, много узнавший от Молотова о сталинских застольях относится весьма скептически к «больным почкам» Хрущева и его нежелании выпивать:

«Акакий Мгеладзе, — писал он, — бывший первый секретарь ЦК КП Грузии в начале пятидесятых, рассказывал о случае на даче Сталина в Боржоми, когда приглашённый к обеду Никита Хрущёв опоздал. Задержало его стадо баранов на горной дороге.

И быть бы беде, но будущий первый секретарь ЦК нашёл выход. У Сталина бутылки стояли.

— Я хочу выпить за нашего дорогого товарища Сталина! — воскликнул Хрущёв.

Все налили вина. Хрущёв подошёл к Сталину:

— Товарищ Сталин, я хочу за вас выпить водки, потому что за такого человека нельзя пить какую-то кислятину!

И налил себе полный стакан водки. Выпил. Все выпили вина.

Короче, он один пил водку и быстро уснул на диване. Сталин сказал:

— Ну вот, теперь мы можем спокойно поговорить».

Интересные описания сталинских застолий, проходивших на Ближней даче, оставил Милован Джилас, второй человек в югославской иерархии и ближайший друг и соратник Тито.

«В просторной, без украшений, но отделанной со вкусом столовой, — вспоминал он, — на передней половине длинного стола были расставлены разнообразные блюда в подогретых и покрытых крышками тяжелых серебряных мисках, а также напитки, тарелки и другая посуда.

Каждый обслуживал себя сам и садился куда хотел вокруг свободной половины стола.

Сталин никогда не сидел во главе, но всегда садился на один и тот же стул: первый слева от главы стола. Выбор еды и напитков был огромным — преобладали мясные блюда и разные сорта водки. Но все остальное было простым, без претензии.

Никто из прислуги не появлялся, если Сталин не звонил, а понадобилось это только один раз, когда я захотел пива.

Каждый ел, что хотел и сколько хотел, предлагали и понуждали только пить — просто так и под здравицы.

Такой ужин обычно длился по шести и более часов — от десяти вечера до четырех-пяти утра. Ели и пили не спеша, под непринужденный разговор, который от шуток и анекдотов переходил на самые серьезные политические и даже философские темы.

На этих ужинах в неофициальной обстановке приобретала свой подлинный облик значительная часть советской политики, они же были и наиболее частым и самым подходящим видом развлечения и единственной роскошью в однообразной и угрюмой жизни Сталина.

Не было никакой установленной очередности присутствия членов Политбюро или других высокопоставленных руководителей на этих ужинах. Обычно присутствовали те, кто имел какое-то отношение к делам гостя или к текущим вопросам. Но круг приглашаемых был, очевидно, узок, и бывать на этих ужинах считалось особой честью.

Один лишь Молотов бывал на них всегда — я думаю, потому, что он был не только наркомом (а затем министром) иностранных дел, но фактически заместителем Сталина.

На этих ужинах советские руководители были наиболее близки между собой, наиболее интимны. Каждый рассказывал о новостях своего сектора, о сегодняшних встречах, о своих планах на будущее.

Богатая трапеза и большое, хотя не чрезмерное количество алкоголя оживляли дух, углубляли атмосферу сердечности и непринужденности. Неопытный посетитель не заметил бы почти никакой разницы между Сталиным и остальными.

Но она была: к его мнению внимательно прислушивались, никто с ним не спорил слишком упрямо — все несколько походило на патриархальную семью с жестким хозяином, выходок которого челядь всегда побаивалась.

Сталин поглощал количество еды, огромное даже для более крупного человека. Пил он скорее умеренно, чаще всего смешивая в небольших бокалах красное вино и водку (Джилас принял за нее воду, как до него Штеменко).

Ни разу я не заметил на нем признаков опьянения, чего не мог бы сказать про Молотова, а в особенности про Берию, который был почти пьяницей.

Регулярно объедавшиеся на таких ужинах, советские вожди днем ели мало и нерегулярно, а многие из них один день в неделю для „разгрузки“ проводили на фруктах и соках.

На этих ужинах перекраивалась судьба громадной русской земли, освобожденных стран, а во многом и всего человечества».

Но вот что писал все тот же Джилас всего три года спустя: «Ужин начался с того, — что кто-то, думаю, что сам Сталин, предложил, чтобы каждый сказал, сколько сейчас градусов ниже нуля, и потом, в виде штрафа, выпил бы столько стопок водки, на сколько градусов он ошибся.

Я, к счастью, посмотрел на термометр в отеле и прибавил несколько градусов, зная, что ночью температура падает, так ошибся всего на один градус.

Берия, помню, ошибся на три и добавил, что это он нарочно, чтобы получить побольше водки.

Подобное начало ужина породило во мне еретическую мысль: ведь эти люди, вот так замкнутые в своем узком кругу, могли бы придумать и еще более бессмысленные поводы, чтобы пить водку, — длину столовой в шагах или число пядей в столе.

А кто знает, может быть, они и этим занимаются! От определения количества водки по градусам холода вдруг пахнуло на меня изоляцией, пустотой и бессмысленностью жизни, которой живет советская верхушка, собравшаяся вокруг своего престарелого вождя и играющая одну из решающих ролей в судьбе человеческого рода.

Ощущение опустошенности такой жизни не исчезало, а постоянно ко мне во время ужина возвращалось, несмотря на то, что я гнал его от себя.

Его особенно усугубляла старость Сталина с явными признаками сенильности. И никакие уважение и любовь, которые я все еще упрямо пестовал в себе к его личности, не могли вытеснить из моего сознания этого ощущения.

В его физическом упадке было что-то трагическое и уродливое. Но трагическое не было на виду — трагическими были мои мысли о неизбежности распада даже такой великой личности.

Зато уродливое проявлялось ежеминутно. Сталин и раньше любил хорошо поесть, но теперь он проявлял такую прожорливость, словно боялся, что ему не достанется любимое блюдо.

Пил же он сейчас, наоборот, меньше и осторожнее, как бы взвешивая каждую каплю — чтобы не повредила».

Как не сложно догадаться, сталинские застолья сочетали в себе приятное с полезным. На них пили, ели, обсуждали и решали всевозможные вопросы и выявляли сокровенные мысли.

Да и как иначе? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке…

Более того, именно тогда, водка стала действенным оружием советской дипломатии Для советских дипломатических работников, равно как и для сотрудников спецслужб, крайне ценным качеством считалось умение выпивать.

Поили и друзей, и противников. Одних — чтобы проверить их отношение к себе, других — чтобы поставить в сложное положение как с морально-этической, так и с политической точки зрения, а третьих — чтобы склонить к определенным решениям.

Для этого надо было пить много, не теряя контроля над собой. И в процессе совместного принятия внутрь алкогольных напитков расслабить собеседника настолько, чтобы достичь поставленной цели.

Разумеется, Иосиф Виссарионович спаивал гостей не ради удовольствия, а в чисто государственных интересах.

Сталин при любом удобном случае устраивал своеобразное социалистическое соревнование с капиталистическими дипломатами и главами государств и правительств на предмет «кто кого перепьёт».

И, надо заметить, это был не только его излюбленный, но и весьма эффективный приём в его дипломатических играх.

Так «обмывали» в 1939 году в Кремле Пакт Молотова-Риббентропа.

Всю ночь звучали здравницы за германский и советский народы.

Друзья-сопреники допились до того, что Риббентроп пил за Лазаря Кагановича, за которого предложил тост Сталин.

И это несмотря на всю та ненависть, какую питали нацисты к евреям.

Однако министр иностранных дел напился на банкете так, что, даже прибыв в Берлин, с трудом привёл себя в порядок перед аудиенцией с канцлером.

Пил на том банкете за Гитлера и сам Каганович, о чём ему впоследствии напоминал Иосиф Виссарионович.

Так было и с министром иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоку, которого Сталин с Молотовым даже не вели, а волокли под руки к поезду.

При этом министр вместе с Вячеславом Михайловчием распевал «Шумел камыш, деревья гнулись!».

О чем он позже написал в мемуарах.

В результате Япония не напала на СССР в 1941 году.

По воспоминаниям Молотова, благодаря таким весёлым проводам, да и тёплому приёму между японским дипломатом и советской властной верхушкой сложились весьма доверительные личные отношения.

И именно это, по мнению Сталина, гарантировало, что Мацуока, приложил в дальнейшем все усилия для предотвращения агрессии по отношению к СССР.

Конечно, наивно было бы надеяться на то, что один министр был способен сдержать «партию войны» в окружении императора.

Хотя подписанный в Москве 13 апреля 1941 года советско-японский пакт о нейтралитете и гарантировал это самое ненападение.

Тем не менее, Сталин решил подстраховаться и заручиться поддержкой Мацуоки, который имел большое влияние при дворе.

Вот и принимали его в Москве по высшему разряду. Разве только на руках не носили.

Да что там японец!

В 1943 году Сталин устроил самое настоящее сорвнование с Уинстоном Черчиллем, о чем мы уже рассказывали выше.

Однако на это советские руководители не остановились, и в 1945 году Молотов решил перепить Эрнста Бевина, занимавшего тогда пост министра иностранных дел Великобритании.

Парадокс ситуации заключался в том, что Молотов, как вспоминают многие его современники, практически не пил, хотя, отлично держал удар «зелёного змия».

А победить Бевина, который мало в чем уступал на поприще поглощения алкоголя самому Черчиллю, было сложно.

Зачем это надо было Молотову?

Как объяснял позже сам Вячеслав Михайлович, он просто хотел его скомпрометировать, и если с коллегой Энтони Иденом можно было иметь дело, то Бевин оказался ярым антикоммунистом.

Британского министра пригласили в советское посольство, из которого после «алкогольного спарринга» с Молотовым он вышел просто «на автомате».

Надо ли говорить, что Бевин мгнвоенно попал под прицел многочисленных кино- и фотокамер предупрежденнее заранее журналистов.

Еще одна алкогольная дуэль состоялась между Иосипом Броз Тито и Берией, которому Сталин поручил подписать с лидером Югославии договор о вводе на территорию ФСРЮ советских войск.

Лаврентий Павлович с поставленной перед ним задачей справился прекрасно, и почти ничего не соображавший руководитель балканской федерации подписал-таки документ.

Правда, в 1948 году, когда между ним и генералиссимусом произошла размолвка на почве отношения к колхозам и их целесообразности в Югославии, Тито в одностороннем порядке вышел из соглашения.

Именно за столом решалась судьба двух лидеров братской Монголии Чойбалсана и Цэдэнбала.

О чем мы уже рассказывали.

И по сей день ходит множество легенд о напитках, подаваемых на Ближней даче, и особенно о любимом вине Сталина.

Мы не будет цитировать никогда не видевшего Сталина в глаза Похлебкина, а поять же предоставим слово тем, кто по долгу службы находился рядом вождем.

При этом очевидцы утвержадют, что чаще всего Сталину подавали бутылки без этикеток, то есть домашнее вино.

Так, полковник МГБ Ираклий Мгалоблишвили уверял, что Сталин пил только «Атенское зеленое», которое производится недалеко от Гори в селе Атени и из только там произрастающего сорта винограда.

Именно из него получается вино светло-изумрудного цвета и неповторимого вкуса.

Это вино Сталину возили в бочонках на самолетах, и, чтобы вино не растрясти (в этом случае оно мутнело и теряло качество, чего Сталин не терпел), бочонки держали на коленях.

Но даже это вино, по словам полковника, Сталин разбавлял водой, что у грузин совершенно не принято.

Спиртные напитки, в разное время находившиеся на столе у Сталина:

1. Водка — производство спеццеха (Москва).

2. Коньяк грузинский — производство Тбилисского коньячного завода (без указания названия).

3. Коньяк дагестанский — производство Кизлярского коньячного завода (без указания названия).

4. Грузинские красные вина: «Оджалеши», «Киндзмараули», «Хванчкара».

5. Грузинские белые вина: «Телиани», «Цинандали», «Кахети», «Цоликаури», «Цигистави».

6. Грузинское лёгкое вино «Маджари».

7. «Советское шампанское» (полусладкое и сладкое).

8. Грузинские домашние вина разных сортов.

Если же верить Григорию Марьямову, долгое время работавшему помощником министра кинематографии Ивана Большакова, вспоминал, то Сталин пил самые разные напитки разные, а иногда он их смешивал самым варварским способом.

«Вот и сейчас у меня перед глазами, — вспоминал он, — небольшой, уютный просмотровый зал на втором этаже Большого Кремлёвского дворца, переделанный из зимнего сада… мягкие кресла с подлокотниками.

Перед ними с двух сторон небольшие столы с закусками. Зная вкус Хозяина, предпочтение отдавалось водам, изготовленным знаменитым грузинским мастером Лагидзе. Вино тоже грузинское — красное и белое. Наливая себе, Хозяин смешивал их в фужере».

Последним напитком, который в своей жизни вкусил Сталин, было «Маджари».

«Как обычно, — вспоминал бывший охранник Сталина Лозгачев, — когда гости к Хозяину приезжали, мы вырабатывали с ним меню.

В ночь с 28 февраля на 1 марта у нас было меню: виноградный сок маджари.

Это молодое виноградное вино, но Хозяин его соком называл за малую крепость.

И вот в эту ночь Хозяин вызвал меня и говорит:

— Дай нам сока бутылки по две.

Кто был в ту ночь? Обычные его гости: Берия, Маленков, Хрущев и бородатый Булганин.

Через некоторое время опять вызывает: „Еще принеси сока“.

Ну принесли, подали. Все спокойно. Никаких замечаний. Потом наступило четыре утра… В пятом часу подаем машины гостям…»

Итак, в ту ночь пили «Маджари». Оно действительно очень слабое, не более 3–4 градусов.

А в шесть часов вечера того же дня — воскресенья 1 марта 1953 года — тот же Лозгачев, войдя со страхом в комнату, где ночью проходил обед, нашел Сталина лежащим на полу без сознания, разбитого параличом.

Вполне возможно, что Сталин на самом деле любил выпить и мог себе позволить, что называется, перебрать через край.

Но ни о какой зависимости от алкоголя не могло быть и речи.

А вот его сын, Василий, умер от алкогольного отравления.

В 1940 году Василий стал летчиком 16-го истребительного авиаполка 24-й истребительной авиационной дивизии. Затем он учился на командира в военно-воздушной академии и проходил курсы усовершенствования.

Именно тогда он и пристрастился к алкогольным напиткам, которые во многом испортили его жизнь. Приложил к этому свою руку и Берия, втянувший сына Сталина в свои развлечения.

Во время службы немало начальников пытались оказать на него положительное влияние, но это удавалось далеко не всегда: собственные прихоти и желания всегда стояли у Василия на первом месте, а ситуация не играла никакой роли.

Пьяные выходки не были редкостью…

После смерти отца Василий продолжал считать себя таким же всесильным, как и ранее, кутил, свободно болтал все, что думал, за что и поплатился.

В апреле 1953 года было возбуждено дело о его растратах, пиршествах и злоупотреблениях властью.

Василия осудили на восемь лет. Через два года его перевели по болезни из тюрьмы в московский госпиталь.

Через семь лет его выпустили и позволили остаться в Москве, потом опять посадили и выпустили только в 1961 году, тяжело больным.

Умер Василий Сталин 19 марта в 1962 года после трехдневного застолья какими-то грузинскими товарищами.

Впрочем, дело было не только в алкоголе. Как говорили многие сведующие люди, в преследовании сына Сталина известную роль сыграл и Хрущев.

И дело было отнюдь не в отце диктаторе, а в сыне самого Хрущева, Леониде, который в пьяном виде застрелил офицера.

Это не первый случай, когда в порыве алкогольного угара он выхватил пистолет.

В начале 1941 года с ним уже произошло подобное, он должен был предстать перед судом, но благодаря отцу избежал не только, наказания, но и суда.

Узнав об этом, Хрущев на коленях вымаливал у Сталина прощения, поскольку штрафбат означал верную смерть, но тот остался непреклонен.

— Что заработал, то и получай! — только и сказал он.

Леонид был разжалован в рядовые и направлен в штрафной батальон.

Вскоре попал в плен.

Немцы, узнав, что среди пленных сын члена Политбюро, стали использовать его для агитации в прифронтовой полосе: выступая по радио, он агитировал советских солдат и офицеров сдаваться в плен.

Дело приняло политический характер. Сталин дал указание начальнику Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко выкрасть сына Хрущева у немцев.

Когда Сталину доложили, что Леонид доставлен в расположение одного из партизанских отрядов, и попросили самолет для доставки его в Москву, то Сталин ответил:

— Не надо рисковать еще одним офицером, судите Леонида Хрущева на месте…

Сын Хрущева был расстрелян как изменник Родины.

Хрущев после смерти Сталина тщательно скрывал этот факт, и официальная версия гласила о том, что летчик Леонид Хрущев погиб смертью храбрых в бою с несколькими немецкими истребителями.

Но забыть он, конечно же, не забыл.

«Хрущев, — цитировал слова В. М. Молотова Чуев в своей книге, — в душе был противником Сталина… Озлоблен на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли…

Сталин сына его не хотел помиловать…

После такого озлобления он на все идет, только бы запачкать имя Сталина…»

«Сам Хрущев, — вспоминал Е. Джугашвили, — будучи членом Военного Совета юго-западного направления, то есть армий, сражающихся под Харьковом, в критический момент, когда немцы окружили наши войска, бросил фронт и бежал в Москву.

Ему грозило попасть под суд военного трибунала. От наказания его спас Молотов.

Ну, и в одном из послевоенных выступлений Сталин назвал Хрущева „придурком“.

Может быть, все это и вылилось потом, после смерти Сталина, в открытую ненависть к Сталину, и Хрущев стал насаждать ее в народе.

Хрущев был мстительный человек. Мстя Сталину, он мстил его детям».

Вполне возможно, что так оно и было.

Другое дело, что Василий, даже останься он на свободе, вряд ли бы долго протянул из-за своей паталогической страсти к вину.

Булганин, Хрущев и Брежнев

После смерти Сталина к власти в стране пришло так называемое коллективное руководство.

В него вошло ближайшее окружение диктатора: Маленков, Молотов, Берия, Хрущев, Каганович, Микоян, Булганин и Ворошилов.

Понятно, что это оно только так называлось: «коллективное».

Формально первым лицом в государстве считался Маленков, поскольку во время войны Председателем Совета Министров был Сталин, и партийное руководство отошло на второй план.

И далеко не все желали восстановить статус-кво. Так, Л. П. Берия, бывший первым заместителем Предсовмина и министром государственной безопасности, говорил:

— Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой!

И правильно, надо заметить говорил!

Понятно, что записным партийцам и, прежде всего, Хрущеву такая позиция не нравилась, поскольку раз и навсегда лишала его власти.

Как не сложно догадаться, ни о каком коллективизме не могло быть и речи, и с первых же часов после смерти Сталина среди его окружения развернулась ожесточенная борьба за власть.

В ходе схватки определились три ключевые фигуры: Маленков, Берия и Хрущев.

В июне 1953 года Берия был арестован. А в декабре он, как враг Коммунистической партии и советского народа был расстрелян.

Устранение Берии ослабило позиции Маленкова, который был Председателем Совета Министров, и ставший в сентябре 1953 года первым секретарем ЦК КРССС Н. С. Хрущев получил существенно расширившиеся полномочия.

На январском пленуме ЦК 1955 года Хрущев обвинил Маленкова в том, что тот «не проявил себя достаточно зрелым и твердым большевистким руководителем».

Маленкова сняли, и Председателем Совета Министров стал Н. А. Булганин.

И надо отдать Николаю Александровичу должное: звезд с неба он не хватал.

Булганин был хорошим исполнителем, но предложить сам ничего не мог. Он никогда не возражал начальству, знал все бюрократические уловки и хитрости.

Так он и прошел по своей карьерной лестнице, давя слабых и заискивая перед сильными.

«Булганин, — писал о нем Г. К. Жуков, — ничего не смыслил в оперативно-стратегических вопросах. Но, будучи человеком хитрым, он сумел подойти к Сталину и втесаться к нему в доверие».

Генерал-полковник В. М. Шатилов вспоминал, что на Прибалтийском фронте Булганин не мог самостоятельно нанести на рабочую карту данные об оборонительных сооружениях вермахта, выявленных разведкой.

«Некомпетентность Булганина просто поражала, — отмечал П. Судоплатов. — У этого человека не было ни малейших политических принципов — послушный раб любого лидера».

Именно поэтому в марте 1947 Булганин и стал заместителем председателя Совета Министров СССР и министром обороны.

После войны Булганин принял участие в «охоте» на Жукова и других, опальных в глазах Сталина военначальников.

Булганин не претендовал на роль лидера, но уходить на второй план не собирался. Булганин был приятелем Хрущёва, поэтому поддержал его.

Другое дело, что подобная дружба всегда висит на ниточке, и когда Булганин, испугавшись радикализма Хрущёва, стал отходить от него, Никита Сергеевич с помощью интриг избавился от него.

Хрущев выдвинул против него оригинальное обвинение.

— Он, — говорил Никита Серпгеевич, — был сталинским стукачом, — сказал Хрущёв. — За это Сталин сделал его маршалом Советского Союза. Конечно, после того, как мы раскрыли его антипартийное предательское поведение, мы лишим его звания и разжалуем…

В августе 1958 года Булганин был отправлен в ссылку на пост председателя совнархоза в Ставрополе. Одновременно его лишили звания маршала.

В том, что подобный человек сумел оказаться на самых высоких постах нет ничего удивительного. Для большевиков подобная практика была характерна с первых же дней их пребывания у власти.

Для этого недо было быть не умеющим и знающим, а преданным и беспринципным.

Давайте вспомним ленинское Политбюро и главного идеолога страны Суслова, который с трудом читал даже приготовленные для него целыми отделами речи.

Ничего, кроме стыда, за этих начинавших выживать из ума и в большинстве своем полуграмотных старцев, давно оторванных от реальной жизни и с трудом говорящих по-русски, испытывать было нельзя.

Не был в этом ряду исключением и Булганин, как не стал он исключением и среди того длинного строя большевиков, которые чрезмерно любили алкоголь.

По мнению многих хорошо знавших Булганина людей, он был скрытым алкоголиком.

Свой рабочий день он начинал с рюмки коняьяка и довольно часто к концу рабочего дня набирался до такой степени, что к нему было бессмысленно заходить.

И все это происходило в измученной войной стране, где от решения этого бездарного и почти всегда в той или иной степени пьяного человека зависели судьбы не только отдельных людей, но и огромных предприятий.

«Маршал Булганин, — докладывал Л. Берия Сталину, — в ночь с 6 на 7 января 1948 года, находясь в обществе двух балерин Большого театра, напившись пьяным, бегал в одних кальсонах по коридорам третьего и четвертого этажей гостиницы, размахивая привязанными к ручке от швабры панталонами фисташкового цвета одной из балерин.

От каждого встречного он требовал кричать „Ура маршалу Советского Союза Булганину, министру Вооруженных Сил СССР!“.

Затем, спустившись в ресторан, Н. А. Булганин, поставив по стойке смирно нескольких генералов, которые ужинали там, потребовал от них „целования знамени“, т. е. вышеуказанных панталон.

Когда генералы отказались, Маршал Советского Союза приказал метрдотелю вызвать дежурного офицера комендатуры со взводом охраны и дал команду прибывшему полковнику Сазонову арестовать генералов, отказавшихся выполнить приказ.

Генералы были подвергнуты арестованию и увезены в комендатуру г. Москвы. Утром Маршал Булганин отменил свой приказ».

«Адьютанта и порученцев Маршала Булганина, — писал Сталин в своей резолюции, — не сумевших предотвратить дебош Булганина, понизить в воинских званиях и отправить для прохождения дальнейшей воинской службы в Ордена Ленина Дальневосточный военный округ.

Балерин, с которыми Булганин вступает в связь, проинструктировать об их личной ответственности за недопущение появления пьяного Маршала Булганина в неодетом виде в общественных местах, за исключением гостиничного номера».

Вот так! Хулиганил Булганин, а виноватыми оказались порученцы и балерины!

Да что там гостиница! О диких оргиях, которые устраивал Булганин в своем имении, до сих пор ходят легенды. На дачу приезжало много гостей, и тогда вино лилось рекой, а икра елась ложками.

«Позже я узнал, — вспоминал П. Судоплатов, — что он был алкоголиком и очень ценил балерин и певиц из Большого театра».

Булганин активно ухаживал за Галиной Вишневской.

«Я уже была замужем за Ростроповичем, — вспоминает она о тех временах. — Ухаживал Булганин по-советски: присылал машину и говорил:

— Садись и поехали.

Ну, я садилась вместе с мужем в эту машину, и мы ехали на дачу Булганина. Уже в машине он признавался мне в любви. При муже.

Говорил о том, как он меня любит, о том, что я его лебединая песня и ради меня он сделает все, что пожелаю.

Такие времена были. Когда эти признания продолжались на самой даче, муж слушал и водку вместе с влюбленным министром пил.

А потом я забеременела, и Николай Александрович понял, что надеяться ему больше не на что, и как-то постепенно от нас отошел».

Недалеко от Булганина по своим дарованиям ушел и его палач Н. С. Хрущев.

Дабы не быть голословным, я хочу познакомить читателей с интервью бывшего Управляющего делами Совета министров СССР, дважды Героя социалистического труда Михаила Сергеевича Смиртюкова, данного им руководителю историко-архивной группы ИД «Коммерсантъ» Евгению Жирнову.

Вот несколько высказываний человека, которого в Совмин назначил сам Сталин и который проработал в нем шестьдесят лет.

«А вскоре я увидел, что Хрущев относился к такому типу руководителей, который встречается довольно часто.

У нас было и есть много таких людей, прыгнувших гораздо выше головы. Недостаток знаний они компенсируют напором.

Хрущеву легко давались очевидные решения, над которыми не надо было задумываться».

«Зять Алексей Аджубей влиял на печать и международные дела.

Сын Сергей, инженер-ракетчик, как мне рассказывали товарищи из Военно-промышленной комиссии, пытался влиять на выбор видов вооружений.

Влияли на Хрущева и другие люди из его окружения.

Суслов, например, оказывал сильное влияние в вопросах идеологии и культуры.

Хрущев был падок на лесть, и любой подхалим достаточно быстро мог войти в его окружение.

Он ведь считал себя человеком особенным».

Е.Ж. (Евгений Жиров): А кто повлиял на принятие решения о передаче Крыма Украине?

М.С.: Это Хрущев сделал спьяну.

Е.Ж.: Так ведь утверждают, что он на приемах совсем не пил.

М.С.: На приемах, может, и не пил. А в узком кругу наливался до изумления.

Так вот, тогда приехали в Москву руководители из Киева, Никита с ними до утра принимал, и под выпивку с закуской хитрые украинские ребята уговорили его передать им Крым.

На следующий день все было оформлено соответствующим решением.

Е.Ж.: И никто не возразил?

М.С.: Во-первых, никто не придал этому большого значения. Был СССР, и в какой республике находится какая область, никого сильно не волновало.

А во-вторых, все знали, чем кончаются споры с Хрущевым. Он не переносил, когда с ним спорят.

Е.Ж.: А как удавалось сохранить экономику в работоспособном состоянии?

М.С.: Тяжело, но удавалось. Мы ведь все правительственные решения тщательно готовили, просчитывали возможности выполнения и все согласовывали.

Начинается заседание Совмина. Хрущев сидит, слушает вполуха. Предложенное решение одобряет.

Потом вдруг загнет какой-нибудь анекдот. А в конце заседания вдруг спросит:

— А что это мы там решили по первому вопросу?

И давай все менять. А то и вовсе предлагал принять какое-нибудь решение.

Самые явные хрущевские глупости встречали отпор прямо на заседаниях правительства.

В таких случаях он обижался и начинал шмыгать носом. Но Косыгин, Патоличев, министр пищевой промышленности Зотов не стеснялись говорить ему правду в глаза.

«Большую часть времени и сил он тратил на борьбу за власть. Тут ему многое удавалось: Берию убрал, всех старых друзей локтями растолкал.

Но что интересно, иногда борьба его была какой-то мелочной. Когда Маленкова освободили от должности главы правительства, Хрущев немедленно выселил его из кабинета Сталина и сам занял его.

При Булганине Хрущев на каждом шагу показывал, что первое лицо — именно он.

Он приходил на заседание Президиума Совмина, садился на места для приглашеных, в первый ряд, и начинал ерничать.

— Что сегодня обсуждаем? — кричит. — Годовой бюджет?

И все, начиная с Булганина, были обязаны смеяться. Убедится так в своем первенстве и уходит».

Обратите внимание, Читатель, на то, что экономику страны приходилось спасать не от империалистических хищников, а от главы этой самой страны.

Да, судя по воспоминаниям многих современников, Хрущев любил выпить и, если верить Смиртюкову, порой напивался до бесчувствия.

Но… как тут снова не вспомнить И. Крылова:

Уж лучше пей, да дело разумей!

Увы, дела Никита Сергеевич не разумел, отсюда и провал практически всех его начинаний.

Алексей Сальников, которому приходилось наливать крепкие напитки советским руководителям высшего ранга, рассказывал, что у Хрущёва была специальная рюмка с утолщёнными стенками и дном:

«Эта рюмка, — вспоминал Сальников, — была отлита по образцу тех, которые использовались во время официальных приёмов. Рассказывали, что её якобы подарила Хрущёву жена американского посла.

Кто-то писал и о том, что рюмку изготовили в Германии. На самом деле это было изделие мастеров из Гусь-Хрустального. Мы всё время возили её с собой в „аптечке“. Поскольку хрусталь был с резьбой, толстые стенки и дно практически не выделялись. А вмещалось в неё граммов тридцать».

Как это ни печально, но на смену тусклому Хрущеву пришла другая бесцветная личность — Л. И. Брежнев.

Лучше всех это, кстати, доказали ближайшие друзья выдающегося ленинца по заговору против Хрущева.

Почему? Да только потому, что он устраивал всех! И вряд ли мы погрешим против истины, если заметить, что устраивать всех может только лишенный каких-либо талантов и дарований человек.

Да, пока еще он был просто Леонидом Ильичом, а для многих соратников и Леней, но пройдут годы и эта посредственность станет великим ленинцем, выдающимся военным стратегом, маршалом, писателем и «лично дорогим».

А теперь давайте посмотрим, как же работал на благо страны и народа «великий ленинец»?

«Делами он, — говорил в том же интервью „Коммерсанту“ М. Смиртюков, — почти не занимался. Я помню заседание Политбюро, на котором в последний раз при Брежневе обсуждался проект пятилетнего плана.

Обычно после этого были выступления. А тут после сорокаминутного доклада Тихонова было видно, что Брежнев изнемогает от усталости.

Встал Устинов и начал говорить о том, что в нашей промышленности тридцать процентов металла уходит в отходы.

Брежнев прервал его:

— Дмитрий Федорович, мы про план говорим, а ты — про стружку. Ты план-то одобряешь?

— Одобряю, — отвечает.

На том и порешили».

Вот так, друзья мои, делами дорогой Леонид Ильич не занимался…

«Брежневу, — рассказывал Смиртюков, — нужно было время, чтобы посадить на все значительные партийные посты своих людей.

В смысле подбора и расстановки кадров ему равных не было и нет. И только затем он занялся другими органами власти.

Но ревниво следить за всем, что делает Косыгин, он начал вскоре после прихода к власти.

Собственно, к конфронтации с Алексеем Николаевичем его подталкивал и партаппарат.

Главной заботой Косыгина было проведение экономической реформы. Он считал, что предприятиям и отраслям нужно предоставить больше самостоятельности.

И первыми восстали против этого партийные чиновники на местах.

Они почувствовали, что вскоре не смогут давать указания директорам заводов, что, понятно, не могло им понравиться.

А Брежнев очень чутко прислушивался к настроениям руководящих партийных масс. С помощью Минфина товарищи из ЦК начали душить реформу, а самого Косыгина Брежнев (чаще всего без всякого повода) начал критиковать на Политбюро».

Борьба шла по всем правилам ведения дворцовых интриг.

У Брежнева среди зампредов Совмина были свои люди, которые после заседаний правительства чуть ли не бегом бежали к телефонам, чтобы доложить генсеку о том, что у нас говорилось.

В аппарат Совета министров ЦК постоянно направлял своих людей, и не всегда от этих назначенцев удавалось отбиться.

В ходу были и более тонкие интриги. И о самом Косыгине члены Политбюро распускали разные сплетни.

«Один за другим у него случились два тяжелых инфаркта.

А добили его брежневские ребята, когда позвонили ему в больницу и предложили написать заявление об отставке. Этого он не перенес».

Теперь что касается того, как, с повзоления сказать, управлял страной лично дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев.

«При Брежневе, — вспоминал помощник члена Политбюро и председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС А. Я. Пельше С. Могилат, — вообще снизился уровень нравственных требований.

Широкое распространение получило пьянство. Зимним холодом повеяло на обычную человеческую честность и порядочность.

Зато прямо-таки летний сезон открылся для разного рода проныр и любителей поживиться за казенный счет.

А в постыдной роли их защитников выступали подчас сам Брежнев и его подручный Подгорный…

В узкой компании как-то заговорили о том, как при Брежневе подбирались кадры. Бывший заместитель управляющего делами ЦК КПСС Михаил Иванович Кувшинов, человек осведомленный, сказал с усмешкой:

— Подбирались проще простого. Когда Брежневу предлагали ту или иную кандидатуру, он спрашивал: „А что он нам привозит?“

И это „что привозит“ служило проходным или непроходным баллом для кандидата…»

Что касается отношения Брежнева к вину…

Конечно, Четырежды Герой Советского Союза, Соцтруда и множества анекдотов Леонид Ильич Брежнев не был алкоголиком.

Однако выпивка играла в его жизни пребольшую роль, как, впрочем, и сам он сыграл изрядную роль в эволюции выпивки на Руси.

Брежнев, особенно в ранние годы у власти, никаких специальных приёмов для преодоления и предупреждения опьянения не использовал — здоровье позволяло.

«Не понимаю я этот „аперитив“, — говорил он. — Зачем стоя пить? Сел по-человечески за стол, принял рюмку, закусил — совсем другое дело».

Но во второй половине семидесятых он мог опьянеть уже от небольшого количества алкоголя. Его любимой водкой была «Зубровка».

Владимир Медведев, заместитель начальника охраны Леонида Ильича, вспоминал, как она появилась в «арсенале» Брежнева:

— Как-то мы приезжали в Беловежскую пущу, белорусские руководители угостили этой местной водкой, настоянной на травах, в красивых гранёных бутылках. Она ему понравилась. Теперь у охраны появились новые хлопотные обязанности: чтобы у Генерального в любое время дня и ночи была под рукой «Зубровка», но чтобы он как можно меньше пил и чтобы вообще обо всей этой истории знало как можно меньше народу, даже из его окружения.

Куда бы мы ни ехали, в портфеле обязательно везли бутылку «Зубровки». И где бы ни были — на высоком приёме в Кремле или на заводе, — после себя не оставляли ни недопитых, ни пустых бутылок.

— Это ничего, даже полезно выпить, — повторял он, видимо, чьи-то слова.

«Зубровка» стала для него наркотиком. Пил он понемножку, одной бутылки хватало на несколько дней, но и организм был дряхлый, разваливающийся…

Голь на выдумки хитра. Мы додумались разводить «Зубровку» кипячёной водой. Мы — это «прикреплённые» заместители начальника личной охраны Геннадий Федотов, Володя Собаченков и я — собрались сами и решили…

Брежнев после выпитой рюмки иногда настораживался:

— Что-то не берёт…

Когда генсека начинало «забирать», а он просил налить ещё, его охранники говорили, что «Зубровки» больше нет.

Генерал Медведев вспоминал о случае, когда после такой фразы Брежнев просто позвонил Андропову, чтобы ему на следующий день прислали «Зубровку».

Пришлось заместителю начальника охраны ехать в здание КГБ на площади Дзержинского, чтобы из рук главного чекиста получить свёрток с водкой для генсека.

В «Малой земле» есть эпизод, где полковника Брежнева сбрасывает взрывной волной с сейнера, на котором он плыл, прямо в море.

Когда он выбирается на палубу, старшина протягивает ему флягу со спиртом.

Отхлебнув, Брежнев сердечно благодарит. Будь на его месте политрук-трезвенник, старшина загремел бы в штрафбат, так как спирт у него мог оказаться только незаконным путем: технический — от авиаторов, операционный — из санчасти.

У Брежнева была личная метода употребления сорокаградусной.

Марина Влади в своих мемуарах рассказывает, как на встрече Общества советско-французской дружбы Леонид Ильич преподнес ей две бутылки «Старки» и посоветовал пить ее в три приема: 50 грамм, потом 100 и еще 150.

— Всегда будете хорошо себя чувствовать, — пообещал он.

— Для меня триста грамм много, — призналась Влади.

— Тогда пейте чай, — заключил Брежнев.

Водкой Брежнев запивал лекарства. Окруженный «помощниками», благодаря которым в стране стали говорить о возрождении «культа личности» Брежнев начинает самолечение, все больше попадая в зависимость от лекарств и алкоголя.

Интересны, а точнее сказать, неинтересны, в этом отношении воспоминания кремлевского врача номер один Е. Чазова.

Он много пишет о Брежневе, но во всех его рассказах нет ни единого слова об отношении Брежнева к горячительным напиткам.

Чазов туманно упоминает о таинственном окружении Брежнева во главе с печально известной медсестрой и о том, как они доставали ему запрещенные ему тем же Чазовым, седутативные средства.

Что же касается алкоголя, то в лучших большевистких традициях: не ел, не пил…

А между тем, именно при Брежневе страна запила по-черному.

Генсек ввел в обиход пышные банкеты.

На роскошных приемах в Кремле собиралось до 2500 человек, чтобы выпить за мир во всем мире и «лично дорогого Леонида Ильича».

Как вспоминал кремлевский повар А. Глухов, водка 13 сортов текла рекой.

Брежнев совмещал в себе алкопривычки Сталина и Черчилля.

Первый, как известно, заставлял ближний круг напиваться. Отказаться — значило впасть в немилость. Черчилль не расставался с коньяком.

В случае Брежнева источником ежедневного вдохновения служила «Зубровка».

По воспоминаниям начальника охраны В. Медведева, в его обязанности входило следить, чтобы этот продукт был под рукой генсека круглосуточно.

Любое событие отмечалось «банкетом»: охота, митинг и даже прием парада на мавзолее.

Тот же Медведев рассказывал: прямо на трибуне были оборудованы потайные столики с водкой и горячим вином для согрева лидеров страны.

История сохранила не много эпизодов, в которых Брежнев потерял лицо на почве перебора.

Украинский партсекретарь Петр Шелест не мог забыть, как пьяный генсек на своем 65-летии читал со стула собственные стихи.

А в память советского посла в США Добрынина запала встреча Брежнева с Никсоном.

Изрядно приняв виски, генсек стал жаловаться американцу на жизнь и тяжелый характер Косыгина, а наутро волновался, не сболтнул ли лишнего.

К началу 70-х Брежнев все охотнее отмечал рядовые события, с которых его частенько уводили сильно пьяным.

В 1975 году после инфаркта и инсульта Брежнев почти завязал, хотя и продолжал запивать лекарства «Зубровкой», чтобы лучше усваивалось.

Как и многие завязавшие, он любил смотреть, как пьют другие.

Мог, например, заставить водителя купить водки и выпить на его глазах.

Впрочем, причиной смерти стал не алкоголь, а возраст и пристрастие к снотворным.

18-летний период его правления позже всерьез называли «эпохой застоя», а в шутку — «эпохой застолья».

Но, как извстно, в каждой шутке…

Советская алкогольная промышленность переживала в эти годы расцвет, обогатившись рецептами «Сибирской» и «Посольской», а также двумя видами водочных крышек — винтовой и «бескозыркой».

Брежневская попытка ввести питейный энтузиазм народа в здравые берега при помощи таких ограничителей, как торговля с 11 до 19 часов и принудительное лечение алкоголиков в ЛТП, терпит неудачу.

Если же говорить серьезно, то время правления Брежнева стало одним из самых трагических для страны.

Пришедший на смену К. У. Черненко М. С. Горбачев не пил вообще.

Но и в этом случае на ум идут все те же слова из басни Крылова:

Уж лучше бы пил,

Да дело разумел…

И говорить здесь особенно не о чем, поскольку не человек уровня директора МТС никогда не сможет руководить огромной страной да еще на одном из самых критических этапе ее истории.

И упрекать его за то, что он чего-то не понимал и не знал, бессмысленно.

Все это относится и к Хрущеву и Брежневу, поскольку водка может мешать только таланту.

Конечно, заслуга у Горбачева есть, поскольку именно при нем стали называть черное черным, а белое белым. Но и здесь дело по большому счтеу было не в нем, а в велении времени, поскольку лгать дальше о светлом будущем при весьма темном настоящем было уже бессмысленно.

Борис Ельцин: «Единственное средство от стресса»

Вечером 31 августа 1994 года в берлинском парке Люстгардем прошёл праздничный концерт российских и немецких артистов.

Концерт был посвящен выводу российских войск из Германии.

В какой-то момент президент России, покачиваясь, направился в сторону оркестра полиции Берлина, находившегося на площади.

Он отобрал у дирижёра палочку и, активно размахивая руками, принялся дирижировать.

Затем он взял у ведущего вечер микрофон и, к изумлению собравшихся, затянул «Калинку».

По мнению прессы, это объяснялось его нетрезвым состоянием.

Да, так оно и было.

А теперь давайте посмотрим на ту самую далеко не самую прямую дорогу, которая привела первого президента России в Люстгарден…

Прежде, чем взять дирижерскую палочку в берлинском парке, Ельцин прошел до этого самого парка долгий и тяжелый путь.

Он начал восхождение к вершине власти в Свердловске, став первым секретарем Свердловского обкома КПСС.

Никаких рассказов о пьянках Ельцина в тот период, мне найти не удалось.

Воспоминания Я. П. Рябова, бывшего до него первым секретарем Свердловского обкома КПСС, наверное, не всчет.

«Подвыпив, — рассказывал он в однои из интервью, — Ельцин мог прикрикнуть, нахамить своей жене.

После одной из таких посиделок я вызвал Ельцина к себе и сказал ему:

— Как ты можешь так вести себя со своей женой? Она же мать твоих детей!

Борис как всегда лишь хмурил брови и отводил глаза в сторону».

Да и не мог он тогда пить и буянить.

Если верить тому же Рябову, то ради своей карьеры Ельцин был готов подмять под себя любого.

Ему наджо блюсти реноме упертого партийца, особенно если учесть то, что верные друзья по партии заложили бы его в тот же самый день, как он принялся бы в нетрезвом виде дерижировать каким-нибудь орекестром.

2 ноября 1976 года Ельцин стал первым секретарем Свердловского обкома партии.

«Он, — говорил тот же Рябов, — начал меняться году в 1982-м, к тому моменту, когда сумел скрутить в бараний рог руководящие кадры области.

Он почувствовал, что стал хозяином области.

Он заигрывал с народом, постоянно маячил по телевизору. Людям это нравилось, они таращились в телеэкран и говорили — вот какой у нас руководитель!»

О водке, как видите, нет ни слова.

Надо полагатаь, дома он отводил душу, но на людях замечен не был.

Да и не время было еще!

Ельцин мечтал о Москве.

Потому и задавал работавшему теперь в Москве Рябову один и тот же вопрос:

— Почему же в ЦК КПСС выдвигают людей из областей, не сравнимой с нашей Свердловской?

В конце концов, его настойчивость стала раздражать Рябова.

При этом он почему-то забывал, что Ельцин сделал намного больше для области, чем он сам, совершенно несзслуженно выдвинутый Брежневым наверх.

В 1985 году Михаил Горбачев по рекомендации Е. Лигачева пригласил Ельцина в Москву.

Он стал во главе Московского горкома, вознамерившись встряхнуть эту отживающую свой век структуру и побороть коррупцию.

Стремясь представить себя как лидера, знающего чаяния толпы, а не бюрократа, он раздражал старую гвардию своей чрезмерной тягой к реформам.

Не раз его резко критиковал Горбачев.

Вот тогда-то начались трудности.

Борис оказался «не прав», в 1988 году он ушел из Политбюро, а еще через два года вышел из партии.

Иными словами, остался ни с чем.

Но благодаря именно этому, он стал популярен в народе, у которого только одно упоминание о КПСС вызывало оскомину.

Благодаря этой популярности, он и стал в 1991 году первым президентом Российской Федерации.

Будучи политиком советской закалки, Ельцин, тем не менее, смог адаптироваться к новым реалиям.

Он часто появлялся на публике и старался поддерживать имидж народного президента.

Уже тогда стали поговаривать и об его увлечении зеленым зимем, но в стране к этому относились с пониманием.

Во многом благодаря позиции Ельцина, президент СССР Михаил Горбачев был освобожден из-под домашнего ареста на даче в Форосе.

Однако Ельцин не упустил шанс унизить Горбачева, передав президенту список путчистов из его же собственного ближайшего окружения.

После событий августа 1991 года Ельцин запретил КПСС, а к концу года рухнул весь СССР.

Ельцин стал лидером независимой России.

Через два года российский Белый дом в Москве снова был окружен танками.

Но на этот раз — уже по решению Ельцина.

В попытке положить конец своему противостоянию с парламентом, он издал указ о его роспуске и проведении новых выборов.

Однако депутаты и их сторонники забаррикадировались в Белом доме, а 3 октября попытались с оружием в руках взять важные объекты в Москве — здание мэрии и телевизионный центр.

В итоге в ночь на 4 октября в российскую столицу были введены танки.

Прицельный огонь по Белому дому в итоге вынудил тех, кто находился внутри, сдаться.

В декабре 1993 года Россия выбрала новый парламент — Государственную Думу.

За рубежом же его воспринимали как чудаковатого, но деятельного реформатора, прежде всего, сторонника западного пути развития.

Во внешней политике Ельцин хотел того, чтобы Россию уважали как сильную державу, но при этом его правительство сильно зависело от западных инвестиций.

Потом ему будут это ставить в вину.

Но никто так и не смог по сей день ответить на вопрос: а что бы было бы, если бы Ельцин с первого дня провозглашения России стал бы проитвопоствлять себя Западу?

Без армии, без экономики, бес разбежавшихся союзников!

Возможно, Михаил Горбачев был прав, называя возглавляемый Козыревым российский МИД филиалом Госдепартамента.

Но как, с другой стороны, можно было после распада Советского Союза возражать американцам, которые понимали, понимают и будут понимать только разговор с позиции силы?

В середине 1990-х годов российская экономика медленно начала подниматься.

Рыночная экономика позволила наполнить магазины широким ассортиментом товаров по приемлемым ценам.

Однако рейтинги популярности Ельцина, на которого многие россияне возлагали надежды на быстрое превращение России в процветающее государство, поползли вниз.

Народ оказался не готов к столь болезненным реформам, а начавшаяся в конце 1994 года война в Чечне также ударила по рейтингу Ельцина.

Быстрой победы над сепаратистами не случилось, российская армия завязла в Чечне, а жертвы, включая мирных чеченцев, были велики.

На этом фоне серьезной поддержкой россиян стала пользоваться коммунистическая партия.

За полгода до президентских выборов 1996 года рейтинг Ельцина был мизерным, и у многих были серьезные сомнения по поводу того, сможет ли он удержаться в президентском кресле.

Однако энергично проведенная предвыборная кампания, ярким моментом которой стало проведение переговоров с чеченскими сепаратистами в попытке положить конец вооруженному противостоянию в республике, дала необходимый результат.

Во втором туре выборов Ельцин сумел обыграть лидера КПРФ Геннадия Зюганова.

На второй срок Ельцин был избран при активной поддержке ставших позднее печально знаменитыми российских олигархов.

Борьба за второй президентский срок далась Ельцину нелегко.

За время предвыборной кампании он пережил несколько инфарктов, и в ноябре 1996 года ему была сделана сложная операция на сердце.

Спустя два месяца Ельцин перенес сложное воспаление легких.

С тех пор тема здоровья Ельцина стала одной из главных в стране.

Ельцин становился все более рассеянным.

Он не мог долго сохранять концентрацию, и порой, казалось, забывал, что он делал.

Публичные появления президента были тщательно отрежиссированы, чтобы скрыть его нездоровье.

Второй срок Ельцина был омрачен рядом серьезных проблем.

Не получавшие зарплаты шахтеры вышли на знаменитую долгосрочную манифестацию в центре Москвы, тем самым в очередной раз подтвердив, что еще далеко не все важные вопросы жизни страны удалось решить.

В августе 1998 года в России страна объявила дефолт по внешним долгам, а рублевые накопления россиян обесценились в несколько раз.

В разгар кризиса с поста премьера был уволен Сергей Кириенко, возглавлявший правительство.

Его сменил Евгений Примаков, на смену которому в мае 1999 года пришел Сергей Степашин, а в августе премьер-министром России стал Владимир Путин.

Наблюдатели считали, что чехарда с премьерами была связана с попытками найти человека, который сменит Ельцина в президентской должности.

Во второй половине 1999 года в Чечне возобновилась военная кампания, в условиях которой Путину удалось существенно поднять рейтинг правительства.

В последний день 1999 года Ельцин объявил о досрочном сложении президентских полномочий.

В своем последнем эмоциональном телеобращении он попросил у россиян прощения за допущенные ошибки.

Исполняющим обязанности президента стал Владимир Путин, который в марте 2000 года победил в первом туре президентских выборов.

Таким образом, России удалось избежать неприглядной схватки за власть, а Ельцину — обеспечить себе и своей семье иммунитет от преследований.

Что же касается «злоупотребления» Ельцина, то, что там скрывать, было…

«Пьянство в Кремле, — писал Кержаков, — начиналось с утра.

Часов в 11 звонок Ельцина по прямой линии:

— Ну что, Александр Васильевич, не пора ли пообедать? Начинался „обед“ и он продолжался целый день до ужина.

Хорошо, если удавалось привести шефа домой часов в 10, 11 ночи. Вот такой был обычный день».

Мало кто знает, что в машине президента всегда лежал особенный чемоданчик, в котором всегда лежал набор бутылок с крепкими напитками и несколько бутербродов.

«В дни августовского путча 1991 года, — рассказывал П. Вощанов, — люди искренне решили защищать демократию, своего президента.

Сидели на ступенях, жгли костры.

Ночи тогда уже были холодные.

Я ни секунды не сомневался, что, начнись тогда боевые действия, все они погибли бы.

А в это время ниже цокольного этажа, в бомбоубежище Белого дома был накрыт стол, и Ельцин с ближайшим окружением пьянствовали, ожидая разрешения ситуации».

В 1997 году вышла книга «Борис Ельцин: от рассвета до заката» бывшего главы службы безопасности президента Александра Коржакова, в которой автор рассказал об употреблении алкоголя Ельциным.

Позднее Коржаков отмечал: «Алкоголем Ельцин злоупотреблял всегда. В удачные для себя дни мог напиться до поросячьего визга».

Да что там Коржаков!

По всей стране ходили рассказы о том, как пьяный Ельцин ночью ломился в дачный домик бывшего первого секретаря ЦК Компартии Украины Петра Шелеста в посёлке Перхушково.

Перепуганный Шелест был вынужден быстро приглушить телевизор, потушить торшер и притаиться.

А чего стоил повесть о встрече Ельцина в 1992 году с президентами Нурсултаном Назарбаевым и Исламом Каримовым в Ташкенте во время подписания Бишкекских соглашений.

По воспоминаниям присутствовашего на встрече председателя Комитета по делам депортированных народов, Безазиева, «Ельцин двумя ложками стучал себя по лбу и по лбам рядом сидящих президентов».

Правда, согласно другой версии, Ельцин сначала н ударял по своей ноге, а затем с треском стал бить по голове своего подчиненного.

Увиденное убедило Безазиева, что «Россию ждут большие потрясения и беды».

Бывший председатель Совета министров СССР Николай Рыжков вспоминал, как Ельцина ещё во время правления Константина Черненко вывели из зала под руки во время собрания, посвящённого сельскому хозяйству.

Увлечение президента не осталось незамеченным и на Западе.

В апреле 1993 года Ельцин употребил много алкоголя во время корабельной прогулки с Клинтоном вокруг острова Ванкувер.

В 2009 году вышла книга историка Тейлора Бранча, представляющая сборник интервью с бывшим президентом США Биллом Клинтоном.

В них фигурирует эпизод, касающийся визита российского президента в Вашингтон в 1995 году.

Ельцин поселился в особняке Блэр-хаус напротив Белого дома.

По словам Клинтона, ночью агенты американских спецслужб обнаружили Бориса Ельцина, который стоял на улице в одном нижнем белье и ловил такси.

Пьяный Ельцин вступил в громкий спор с озадаченными агентами, что-то невнятно им доказывая.

Он отказывался возвращаться в Белый Дом, где остановился.

Он утверждал, что хотел поймать такси и поехать в пиццерию.

Клинтон в своих мемуарах заверял, что свою пиццу он получил.

В 2003 году бывший заместитель государственного секретаря США Строуб Тэлботт в своей книге «Билл и Борис» писал, что Клинтон относился к пьянству Ельцина терпимо до момента на переговорах в Хельсинки о расширении НАТО.

После ужина Клинтон выразил беспокойство:

— Нехорошо. Он употребил больше, чем следует парню в его состоянии и с его прошлым. Всякий раз, когда я его вижу, у меня возникает чувство, что я обязан ему напоминать: мир на тебя очень рассчитывает, ты не можешь просто так пойти на дно…

По словам Тэлботта, было ещё несколько случаев: Ельцин был также пьян во время первого телефонного разговора с Клинтоном после инаугурации американского президента.

И все это время он вел себя, мягко говоря, неадэкватно.

Кевин Конноли, работавший корреспондентом Би-Би-Си в Москве в 1989–1994 годах, вспоминал, что в 1991 году в Новокузнецке Ельцин после запоя проспал несколько встреч.

В сентябре 1994 года Ельцин возвращался из США. Его самолет совершил посадку в Ирландии, где Ельцин должен был встретиться с премьер-министром Ирландии.

Ельцин так и не появился, он был слишком пьян.

А потом, под смех Клинтона, сказал, что проспал.

Что же касается западных политологов и СМИ, то характеризовали Ельцина как харизматическую личность, отмечали необычность и непредсказуемость его поведения, эксцентричность, властолюбие, упорство, хитрость.

В 2007 году в свойе статье в «The Guardian» М. Симпсон назвал Ельцина «вечно пьяным пройдохой, который довел большую часть своего народа до невообразимой нищеты, одновременно фантастически обогатив свою клику».

По какой-то таинственной причине этот самый Марк Симсон даже не потрудился подсчитать, сколько миллиардов мог бы получить Горбачев с Запада за один только вывод советских войск из Восточной Германии.

Ну, а мы бы посоветовали всем этим симпсонам-томпсонам обратить внимание на собственных президентов, поскольку лучше иметь двадцать алкоголиков в правительстве, нежели одну госпожу Псаки.

Как показала и продолжает показывать жизнь, на Западе есть много не пьющих и, тем не менее, ни на что негодных президентов и премьеров.

И еще неизвестно, что для страны хуже: пьяный Ельцин, или трезвые правители европейских стран, униженных и лишенных суверенитета.

Да, Ельцин был пьян, но даже пьяным он пытался дирижировать, а, значит, управлять, в то время как все эти правители сами пляшут под заокеанскую дудку.

И что такое дирижерская палочка в руках, им попросту неизвестно…

Конечно, на Западе меньше всего думали как о самом Ельцине, так и о том, как может отразиться его пагубная привычка на жизни по сути дела новой России.

Их волновало только то, как поведение пившего и терявшего над собой контроль человека может отразиться на внешней политике России.

Особенно это касалось Вашингтона, который после развала СССР видел в мире только одну силу, а занчит, и власть — США.

Были среди них и такие, кто называл пагубную привычку российского президента хроническим заболеванием, которое ставило его в один ряд с Франклином Делано Рузвельтом, Жоржем Клемансо, Дэн Сяопином, Энтони Иденом, Джомо Кениатой, Владимиром Лениным, Нельсоном Манделой и Сукарно.

То есть, с теми самыми государственными деятелями, которые были вынуждены бороться с инвалидностью или тяжёлой болезнью параллельно с руководством страной.

Экс-председатель американского Национального совета по советским и восточно-европейским исследованиям, автор около дюжины книг о советской и российской внешней политике, проректор Калифорнийского университета Джордж Бреслауэр отмечал, что Ельцин видел в алкоголе выход из бесконечных стрессовых ситуаций.

Наряду с западными «критиками» не оставилсь в долгу и представители оппозиции, которые с конца 1990-х годов обвиняли Ельцина в чрезмерном употреблении алкоголя.

Так, коммунисты называли Ельцина «спившимся, разложившимся, аморальным человеком», не способным руководить государством.

«У нас президента нет, — говорили они, — есть спившийся, невменяемый человек! Президент ничем не управляет, он не может ходить на работу, он не отвечает перед гражданами, он пьёт».

Более того, они считали, что должен быть подготовлен документ, который бы ограничил самовластье одного беспомощного, безвольного и спившегося лица.

— Он, — утверждали они, — не работал ни одной полной недели и не в состоянии нормально работать и отвечать за свои слова и своё личное поведение!

В конце концов, дело дошло до того, что министр юстиции Павел Крашенинников и глава МВД Сергей Степашин направили письмо на имя и. о. генпрокурора Юрия Чайки, обвинив коммунистов в оскорблении президента.

И здесь хотелось бы восхититься их необыкновенной принципиальностью.

Никто и никогда не слышал от них критики в адрес выживавшего из ума Брежнева, заводившего страну в тупик.

В едином порыве поднимали они руки, когда дряхлые члены Политбюро выбирали на пост руководителя огромной и сложной страны полуживого К. У. Черненко.

Никто не слышал от них ни единого возмущения по поводу выбранного все теми же старцами бывшего комбайнера, которому в лучшем случае можно было доверить МТС.

Судя по их гробовому молчанию, это были эталоны руководителей, которые очень быстро осчастливили бы страну и народ.

На самом же деле все было намного проще.

Никакой принципиальности у них никогда не было и своим молчанием они устраивали себе жизнь.

Да и как иначе?

Выступить с критикой в адрес Генерального секретаря означало раз и навсегда распрощаться со всеми коммунистическими благами, которыми пользовались за кремлевской стеной.

А вот Ельцина поливать грязью было можно, поскольку демократия означала известную безнаказанность.

И надо отдать должное Борису Николаевичу: он сверху вниз смотрел на распоясавшихся коммунистов, которым в жизни не выпало и десятой доли тех испытаний, через которые прошел опальный Ельцин.

Конечно, неумеренное потребление алкоголя сказывалось на здоровье.

Состояние сердца Ельцина ухудшалось, сосуды засорялись.

Нежелание Ельцина отказаться от алкоголя еще больше ухудшало это состояние.

Консилиум, по словам академика РАМН Евгения Чазова, проводившего медицинское наблюдение Ельцина, установил у Ельцина «зависимость от алкоголя и обезболивающих средств».

Однако Ельцин отвергал все советы врачей.

— Наши рекомендации после консилиума о необходимости прекратить прием алкоголя и седативных препаратов, — говорил Чазов, — Ельцин встретил в штыки, заявив, что он совершенно здоров и в нравоучениях не нуждается.

Ельцин принимал огромное количество таблеток и микстур и продолжал пить.

Ему периодически делали переливания крови, чтоб очистить организм.

Конечно, он слабел.

Так, после победы на выборах в 1996 церемонию инаугурации сократили с 2 часов до 40 мин.

Потом, когда поняли, что Ельцин не выдержит, сократили до 5 минут.

Мы уже говорили о том, что на известной стадии очень сложно провести грань между привычкой и распущенностью и необходимостью по-настоящему расслабиться.

Теперь под этим уголом давайте взглянем на Ельцина.

Что бы там ни говорили о нем, но именно он первый публично бросил вызов всемогущей КПСС, со всеми вытекающими отсюда последствями.

Потом противники Ельцина будут утверждать, что Ельцину свойственны жестокость, трусость, злопамятность, лживость, низкий интеллектуальный и культурный уровень.

Не знаю, как насчет всего остального, но трусом, судя по его выступлению против линии партии, Ельцин не был.

Во времена Сталина за подобное ставили к стенке, Хрущев ссылал недовольных им в Казахстан.

Как мог повести себя в такой ситуации Горюбачев, не знал никто.

И исключать возможности того, что Ельци станет послом в Никарагуа, не мог никто.

И, тем не менее, Ельцин выступил, очень хорошо зная о том, как партия разбиралась с ренегатами.

Почему он выступил?

Это сейчас легко говорить о том, что он играл на популизме, но в середине восьмидесятых никакого популизма в стране не было.

Были постановления ЦК…

А если он и на самом деле прекрасно понимал, что партия давно изжила себя, что наступают новые времена и стране нужны совсем другие руководители?

Что тогда?

А тогда он оставался один.

И не сложно себе представить, что чувствовал Ельцин после своего занменитого выступления, потеряв практически все.

Стресс?

Да! И еще какой!

А все последующие события?

Один сплошной стресс, особенного для человека, находившегося в эпицентре этих событий.

«Я, — говорил по этому поводу сам Ельцин, — пришел к выводу, что алкоголь — единственное средство избавиться от стресса.

Тот стресс в 1993 был настолько велик, что я до сих пор не знаю, как я его пережил.

И я помню, что этот груз становился легче после нескольких стаканчиков».

Об этом же самом неоднократно говорила и дочь Ельцина Татьяна Юмашева говорила, что алкоголь помогал Ельцину снимать стресс.

Пил Борис Николаевич давно и много, еще со времен строительной молодости. Что, в принципе, не удивительно.

Ритм, в котором он существовал, был невыносим для любого человека.

Ельцин начинал работу в восемь, а заканчивал не раньше полуночи.

Весь его день был заполнен постоянными встречами, совещаниями, поездками, выступлениями.

Его ежедневный график разбивался на каждые 15 минут.

И хотел сам Ельцин, или нет, но ему требовалось хотя бы на короткое время отходить от дел и по возможности расслабляться.

И нет здесь средства лучше выпивки.

Осоебнно, если учесть, что Ельцин хотел именно такого способоа расслабления.

Да, в вину президенту Борису Ельцину ставилось злоупотребление алкоголем и потеря в связи с этим управления страной.

Но все это кажется несерьезным.

По той простой причине, что никаким управленцем Ельцин и не был.

Да, он добился определенных успехов в Свердловске, но отнюдь не управленческими методами, а свойственным большевикам давлением на всех и вся.

И как показали дальнейшие события, он был разрушителем и в известной степени революционером, а такие люди не умеют строить.

Они расчищают место для будущего строительства, которым призваны заниматься совсем другие люди.

И именно это было одной из тех причин, по которой Сталин избавлялся от старых ленинцев, у которых в голове была только мировая революция.

Что же касается развала Советского Союза, в котором тоже якобы был виноват Ельцин, то он, этот развал, был неизбежен из-за полной неспособности стоящей у власти партии управлять страной.

Наверное, в том, что написано выше, много правды, и Ельцин на самом деле был в сильной зависимости от алкоголя.

Но в Историю первый президент вошел, прежде всего, как человек, который первым восстал против засилья умиравшей партии.

И именно с него, хочется это кому-нибудь или нет, началось возрождение великой России, которая очень скоро начала играть одну из ведущих ролей в современном мире.

Да, он много не знал и не умел.

Но и в этом нет ничего страшного.

Тех правителей, которые могли не только разрушать, но и создавать, можно сосчитать по пальцам.

Советских вождей среди них нет и в помине.

По той простой причине, что ни Хрущев, ни Брежнев, ни Черненко, ни Горбачев не имели ни малейших предпосылок для работы на столь высоком посту и всю свою жизнь оставались обыкновенными партийными интриганами.

Да, Ельцину не дано было создавать, но он отсек от власти КПСС, и только одно это дорогого стоило.

А строить и создавать…

К великому счастью, в нашей стране нашлись такие люди, и то, что весь Запад восстал против России, говорит именно о возрождении и становлений новой России, сильной и незавимой…

Последние годы Борис Николаевич прожил тихим барвихинским пенсионером и спортивным болельщиком, в то время как страна разбиралась с его наследием и становилась на новый путь — но уже под другим руководством.

И Россия, хотят того или нет ее недоброжелатели, неуклонно идет и будет идти вперед…

И примкнувшие к ним…

Мы рассказали о лидерах нашей страны, а теперь хотим поведать и о тех, кто занимал куда более скромные посты, но так или инчае был вхож в коридоры власти.

В партийных документах начала 1920-х годов подчеркивалось, что алкоголизмом поражены лишь низшее и среднее звенья партийных и советских работников и что пьют товарищи исключительно из-за неблагополучного материального положения.

Отчасти это было верно.

Но все же масштабы «алкоголизации» провинциальных советских структур поражают воображение.

«Пьянство, — говорилось в докладе ГПУ в декабре 1924 года руководству страны, — низового соваппарата отмечается по всем районам Союза.

В Рязанской губернии в некоторых селах крестьяне требовали переизбрания Советов, чтобы избавиться от пьяниц и взяточников.

В Верхне-Сосинской волости Орловской губернии крестьяне по поводу выборов в Советы говорили: „Горькие пьяницы выбирают друг друга“.

В этой губернии предсельсовета в пьяном виде потерял портфель и наган.

Пьянство совработников отмечалось в Тульском, Московском и других районах.

В Северо-Западном районе пьянство и дебоши со стороны членов сельсоветов и волостных исполкомов — бытовое явление.

В Кипено-Ропшинской волости Ленинградской губернии предвика принимает посетителей в пивной».

Похожая картина наблюдалась и в «Смоленском гнойнике», как именовали прокуроры, а вслед за ними газеты, обширную группу советских работников Смоленской губернии.

Ее главой считался Е. И. Дзяворук, с 1924 года служивший секретарем Смоленского губернского исполкома.

Из-за постоянной смены первых лиц губернии, он, как считало следствие, сосредоточил все управление ею в своих руках.

А расхищением государственных средств и имущества занимался в тесной компании собутыльников.

Дом Дзяворука в округе называли «Пей до дна»: хоровое исполнение именно этого припева величальной песни постоянно доносилось из его окон.

Хищениям и пьянству, как водится, сопутствовал разврат.

В деле говорилось, что во время одного из загулов «ответственный товарищ танцевал на крыше экзотический танец с проституткой».

В Астрахани, как выяснилось в 1929 году в ходе расследования серии уголовных дел о хищении и взятках («Астраханское дело»), руководящие товарищи пошли еще дальше: они организовали постоянно действующее место встреч в квартире большевички Алексеевой.

«Дело Алексеевой, — писал глава партийной комиссии по обследованию астраханской парторганизации Л. Любарский, — наиболее омерзительная страница астраханского разложения.

В течение шести лет на квартире Алексеевой систематически устраивались пьяные оргии, в которых участвовало около 45 членов партии, в большинстве ответственных работников.

Не только видные хозяйственники, но и партийные работники вроде бывшего члена партколлегии Никитина были организаторами и участниками гнусных оргий в алексеевском притоне.

Оргии принимали исключительно безобразный характер, участники их порой совершенно утрачивали всякие общественные нормы и человеческий облик.

Нередко в алексеевском притоне члены партии встречались с нэпманами.

Среди участников алексеевских „празднеств“ был один из членов партколлегии, два следователя и несколько второстепенных партийных работников.

Несколько раз об Алексеевой возникали дела в контрольной комиссии, из них одно в 1928 году.

Однако, несмотря на достаточную очевидность ее виновности, благодаря заинтересованности „соратников“ дело просто смазали».

Но особенно отличался на этом поприще старый революционер Алексей Бадаев.

В 1912 году профсоюзного активиста Бадаева избрали в Государственную думу, и год спустя большевики сумели превратить его в свой парламентский рупор.

Бадаев читал речи, подготовленные Лениным, и был официальным издателем газеты «Правда».

После революции Бадаев не занял сколько-нибудь значительных постов, и причной тому было не слабое образование, а не прекращавшееся пьянство.

И только снисходительное отношение Ленина к слабостям соратников не поставило окнгчательный крест на его карьере.

Ленин считал, что «партия — не пансион для благородных девиц и нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали».

Бадаева назначили начальником Главного управления пивоваренной промышленности Наркомпищепрома СССР. Это был особый сталинский юмор.

Более того, словно в насмешку в 1934 году именем горького пьяницыв Бадаева был назван пивзавод в Москве, а теперь в его распоряжение была отдана вся пивная промышленность.

В 1938 году его избрали председателем Президиума Верховного Совета РСФСР, что не помешало ему предаваться постоянным и обильным возлияниям.

До поры до времени Сталин терпел поведение Бадаева. Но в начале войны и его терпение лопнуло.

В это время стали известны факты безобразного поведения Бадаева во время пребывания его в качестве председателя делегации СССР на празднествах Монгольской Народной Республики и в Тувинской народной республике.

В обеих народных республиках Бадаев беспробудно пьянствовал.

Будучи пьяным, он терял человеческое подобие, скандалил, приставал к женщинам и требовал «баб для разврата».

Снимая Бадаева, Сталин преследовал две цели: он избавлялся от неисправимого пьяницы и предупреждал всех остальных.

А все дело было в том, что сотрудники правительства и ЦК частенько выезжали на фронт, на оборонные заводы и хлебозаготовки в тыловые области, а там их встречали со всей широтой.

Пили и руководители страны.

В 1926 году члену Политбюро Вячеславу Молотову пришлось разбирать дело трех наркомов.

Как было доложено с мест, Наркомвоенмор т. Ворошилов, Наркомзем тв. Смирнов, Наркомпочтель тов. Смирнов и другие во время поездки по Калужской области были смертельно пьяны и вели себя самым неподобающим образом.

С алкоголизмом в партийных рядах пытались бороться самыми разнообразными способами.

Выпускали плакаты «Папа — не пей!», устраивали пионерские антиалкогольные демонстрации, а также пытались излечивать дошедших до ручки большевиков новейшими чудодейственными снадобьями вроде очищенной мочи беременных женщин.

Особенно отличался на этом поприще беспощадный народный комиссар внутренних дел Николай Иванович Ежов.

Он родился в мае 1895 года в семье беспробудного алкоголика.

Был образцовым пролетарием, от звонка до звонка стоял за фабричными станками, после чего пьянствовал.

«Еще в период 1930–1934 годах, — вспоминала подруга жены Ежова Зинаида ГЛикина, — я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния.

Ежов не только пьянствовал.

Он развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека».

В 1937 году Ежов стал руководителем всемогущего НКВД, расстреляв предыдущего наркома Генриха Ягоду и значительное число его ставленников среди чекистов.

Одним из его близких друзей, с которым он любил пьянствовать по ночам, был Лев Ефимович Марьясин.

В 1934 году он был председателем правления Госбанка и заместителем наркома финансов.

Напившись пьяными, они устраивали соревнование, кто из них, сняв штаны и выпуская газы, сдует горку папиросного пепла с пятикопеечной монеты.

«Ежов — мерзавец! — писал Сталин. — Погубил нашилучшие кадры. Разложившийся человек.

Звонишь к нему в наркомат — говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу.

Посылаешь к нему на дом — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный.

Много невинных погубил. Мы его за это расстреляли».

Имеются многочисленные свидетелсьтва того, что и маршал Блюхре был самым настоящим врагом бутылки.

Во время событий на Хасане он доруководился до того, что 1 августа 1934 года при разговоре по прямому проводу тт. Сталина, Молотова и Ворошилова Сталн вынужден был задать ему вопрос:

— Скажите, товарищ Блюхер, честно, а есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля…

Вернее всего, было, конечно, другое: Блюхер не не хотел, а просто не умел воевать.

О чем и поведал К. Симонову в своем интервью маршал Конев.

«Блюхер, по его мнению, — писал Симонов в книге „Глазами человека моего поколения“, — был к тридцать седьмому году человеком с прошлым, но без будущего, человеком, который по уровню своих знаний, представлений недалеко ушел от гражданской войны и принадлежал к той категории, которую представляли собой к началу войны Ворошилов, Буденный и некоторые другие бывшие конармейцы, жившие не современными, прошлыми взглядами.

Представить себе, что Блюхер справился бы в современной войне с фронтом, невозможно.

Видимо, он с этим справился бы не лучше Ворошилова или Буденного.

Во всяком случае, такую небольшую операцию, как хасанские события, Блюхер провалил. А, кроме того, последнее время он вообще был в тяжелом моральном состоянии, сильно пил, опустился».

Впрочем, сам Симонов пытался хоть как-то оправдать Блюхера.

«Да, — пишет он в той же книге, — и опущенность, моральное состояние, пьянство — все это могло быть в значительной мере последствиями обстановки, создавшейся в армии и, в частности, на Дальнем Востоке вокруг самого Блюхера».

Одним словом, споили маршала…

«У гениального стратега, — пишет В. Суворов, — была небольшая слабость. Увлечение.

„Литературная газета“ (19 июля 1996 г.) об этой слабости говорит мягонько и ласково: Блюхер попивал… Иногда.

Наш народ к этой слабости относится снисходительно. Наш народ эту слабость у подобных себе не научен замечать.

И для того чтобы об этой слабости помнили и 50, и 60, и 70 лет спустя, товарищ Блюхер должен попивать весьма много и регулярно, напиваясь досыта.

Так оно и было. Блюхер попивал так, что о его кутежах знала вся страна».

В июне 1937 года Сталин включил Блюхера в состав Специального судебного присутствия, осудившего на смерть группу высших командиров Красной Армии во главе с маршалом Тухачевским.

В 1938 году, в связи с обострением ситуации на дальневосточной границе, ОКДВА была преобразована в Дальневосточный фронт, командующим которого назначили Блюхера.

В июле-августе 1938 года войска фронта вели бои с японскими захватчиками в районе озера Хасан, нанеся поражение агрессору.

Сразу после окончания конфликта Блюхера вызвали в Москву.

Главный военный совет, на котором присутствовали К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, В. М. Молотов. И. В. Сталин и другие, отметил, что в боях у озера Хасан выявились «огромные недостатки в состоянии Дальневосточного фронта».

Блюхера отстранили от командования Дальневосточным фронтом, а 22 октября 1938 года арестовали.

В тюрьме он подвергался пыткам и избиениям. 9 ноября 1938 года Блюхер умер в Лефортовской тюрьме.

Уже посмертно, 10 марта 1939 года, задним числом Блюхера лишили звания маршала и приговорили к смертной казни за «шпионаж в пользу Японии», «участие в антисоветской организации правых и в военном заговоре».

В марте 1956 года Главная военная прокуратура сообщила сыну Блюхера, что обвинения против его отца «сфальсифицированы врагом народа Берия и его сообщниками».

В 1956 году Василия Константиновича Блюхера посмертно реабилитировали.

«Блюхер много пил, — писал генерал армии А. В. Хрулев в справке, адресованной Генеральному прокурору Р. А. Руденко. — Но это не мешало ему оставаться порядочным человеком. С товарищами по работе вел себя достойно. Был требовательным, но не унижал людей».

А вот что говорил о пьянстве Блюхера на расширенном заседании Военного Совета при наркоме обороны 2 июня 1937 года сам Сталин:

— И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, что еще? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик как мужик, неплохой. Мы его не знаем, в чем тут дело. Даем ему произнести речь — великолепно. Поставить людей на командную должность, которые не пьют, и воевать не умеют — нехорошо…

Когда читаешь эту более чем странную речь, становится окончательно понятным, почему летом сорок первого года наша армия терпела столь страшные поражения.

И чего стоит только одна фраза: «Ну, сегодня не понимает, завтра поймет!»

Ведь речь шла не о поваре, приготовившем плохое блюдо, а о командующем армии на Дальнем Востоке.

А ларчик, как всегда открывался просто.

Блюхер в кругу друзей и сослуживцев пользовался репутацией «сталиниста».

В своих выступлениях на официальных мероприятиях привычно славил Сталина.

Остается только добавить, что на место все критиковавшие Блюхера высшие военные рекомендовали Тухачевского, Уборевича, Якира, Корка, Эйдемана, Фельдмана иПутну.

То есть, всех тех, кого Сталин ненавидел, и кто очень скоро окажется в ряду шпионов и заговорщиков.

И у Блюхера не дрогнула рука, когда он подписывал смертный им приговор.

Мало чем отличался от перечисленных выше людей и другой ставленник Сталина секретарь ЦК ВКП(б) и МГК А. С. Щербаков.

При всей своей загруженности делами, Щербаков был постоянным участником ночных попоек, которые устраивал у себя на даче «вождь партии и советского народа». И пил до дна, чтобы вызвать одобрение Сталина.

«Мы, — вспоминал Хрущев, — все возмущались Щербаковым, потому что не хотели пить вино, а если пить, то минимально, чтобы отделаться от Сталина, но не спаивать, не убивать себя.

Щербаков тоже страдал оттого же.

Однако этот злостный подхалим не только сам подхалимничал, но и других толкал к тому же.

Сталин, правда, говорил другое: что дураком был — стал же выздоравливать, а потом не послушал предостережения врачей, и умер ночью, когда позволил себе излишества с женой.

Но мы-то знали, что умер от оттого, что чрезмерно пил в угоду Сталину, а не из-за своей жадности к вину».

Л. П. Берия был более категоричен.

«Щербаков умер потому, — говорил он, — что страшно много пил. Опился и помер».

В конце сталинского правления, а в особенности после смерти вождя, пить стали еще больше.

Хрущев, несмотря на то, что возмущался сталинскими обедами, продолжил практику решения деловых вопросов во время обедов с возлияниями.

«При Хрущеве, — вспоминал Михаил Смиртюков, — выпивка стала обычаем.

Обычай привился по всей стране. Приезжаешь в область, и за обедом или за ужином обязательно стол ломится от напитков.

Мы с Косыгиным были в Казахстане, так там местные руководители накрыли для нашей встречи стол на пятьдесят человек. А нас было пятеро. Косыгину это страшно не понравилось».

Тем временем до руководящих высот поднялись многие проспиртованные в годы войны руководители предприятий.

Рассказывали, что как-то на обед к Сталину был приглашен заместитель наркома угольной промышленности Александр Засядько, известный любовью к выпивке.

Сталин предложил ему выпить водки из фужера.

Засядько выпил один фужер, затем второй, потом третий. Но когда ему попытались налить в четвертый раз, закрыл ладонью фужер и сказал:

— Засядько норму знает!

Через некоторое время, когда Засядько решили назначить угольным министром, кто-то напомнил про его пьянство, но Сталин ответил:

— Засядько норму знает! — и решение было принято.

Однако вскоре после назначения товарищ Засядько об этой норме забыл.

16 июня 1955 года МВД доложило в ЦК о чрезвычайном происшествии: «16 июня с. г. в 0.20 в гор. Москве, близ Крымского моста, работниками 2-го отделения милиции был подобран т. Засядько А. Ф.

Т. Засядько спал один на траве, стоять и разговаривать не мог.

При нем были документы: партийный билет, пропуск в Кремль и удостоверение члена ЦК КПСС.

Работниками милиции т. Засядько был доставлен на его квартиру по улице Горького, дом № 11, где был передан вместе с документами его сестре».

Склонность к злоупотреблению спиртными напитками бесспорно была одной из слабостей «Рамзая», проявившейся в первые же месяцы его работы еще в Шанхае, гдев пьяном виде он ввязывался в драки и скандалы в барах и ресторанах.

По воспоминаниям друга Зорге принца Ураха, «выпивая, он проходил все состояния пьяницы: экзальтированность, слезливую униженность, агрессивность, паранойю и мегаломанию, делириум, ступор и серое одиночество похмелья, которое можно было развеять лишь новой порцией алкоголя».

Не стоит думать, что запойное пьянство была частью легенды разведчика Зорге.

Известно его поведение в день нападения Германии на Советский Союз.

Оставшись в баре отеля «Империал», Зорге пришел в состояние мрачной агрессивности.

Где‑то между 7 и 8 часами вечера он подошел к телефонному аппарату и вызвал резиденцию германского посла.

— Эта война проиграна! — крикнул он оторопевшему Отту.

Вилли и Анита Моор, а также другие столпы германской общины в Токио были шокированы последовавшими звонками от Зорге с тем же пророчеством.

В пьяном виде Рамзай себя уже не контролировал.

Так, в 1935 году, расслабившись после обильной дозы спиртного в гостинице «Новомосковская», Зорге заявил своему приятелю-нелегалу:

— Мне уже невмоготу шпионить на русских, но я не знаю, как вырваться и начать новую жизнь!

Частые запои сказывались на разведывательной деятельности группы Зорге.

Радист Зорге, Макс Клаузен, вспоминал, как они получили шифровку из Москвы: «Мы сомневаемся в достоверности вашей информации».

И Зорге завопил: «Как эти недоумки могут игнорировать наше донесение?!».

Любовница Рамзая, Мияко Ханако, вспоминает, что после таких нежных диалогов с Центром Зорге, как правило, напивался и занимался сексом с ней особо яростно.

А потом плакал и жаловался: «Я так одинок!»

Что же касается его легендарной шифровки от 15 июня 1941 года о том, что «нападение произойдёт на широком фронте на рассвете 22 июня»…

Она кочует из фильма в фильм и стала основой для стереотипа: «Сталин не верил разведке».

На самом деле такой шифровки от Зорге никогдла не поступало.

Была шифровка от 15 июгя начальнику Разведыведательного управления Генштаба Красной армии.

«Германский курьер, — говорилось в ней, — сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня.

Военный атташе не знает — будет война или нет.

Я видел начало сообщения в Германию, что в случае возникновения германо‑советской войны, Японии потребуется около 6 недель, чтобы начать наступление на советский Дальний Восток, но немцы считают, что японцы потребуют больше времени потому, что это будет война на суше и море».

Но вернемся к партийцам.

Судя по сводкам МВД 1950–1960-х годов, милиция регулярно сталкивалась с высокопоставленными пьяными хулиганами.

Сотрудники ЦК и секретари обкомов, приняв лишнего, дрались, буянили и пытались сорвать погоны с умиротворявших их постовых.

Их пытались лечить, хотя и без особого результата. Как правило, вначале собирали медицинский консилиум, а потом на основании заключения врачей принималось решение о принудительном лечении.

Человек, которому поручалось исполнить такое решение, приглашал алкоголика поехать в ЦКБ проведать кого-то из заболевших товарищей.

Потом машина сворачивала к психиатрическому корпусу, на пороге которого обманутому руководителю объявляли, что есть такое мнение: надо полечиться.

«Лечились все, — рассказывал Михаил Смиртюков, — и Засядько, и другие. Но все равно из этого ничего не получалось.

Родные, подчиненные тащили врачам коньяк, чтобы они качественно лечили».

С годами Засядько стал забывать о норме.

Однажды по пути на свидание он выпил лишнего, заснул на скамейке, простыл и умер.

При Леониде Брежневе выпивка была нормальным явлением.

«Брежнев вначале пить не любил, — вспоминал Смиртюков. — Но когда стал первым секретарем, ему пришлось взяться за рюмку — неудобно было не пить с секретарями обкомов.

У некоторых министров в комнатах отдыха появились солидные запасы спиртного. И они там не залеживались без дела.

Такой же бар в ЦК был у члена Политбюро Кулакова. Его считали просто больным алкоголизмом. Мне говорили, что он от этого и умер.

Когда его нашли мертвым, у кровати стояли две пустые бутылки из-под коньяка.

Сказать, что пили все, нельзя. Косыгин, когда мы с ним летели куда-нибудь в самолете, позволял себе две маленькие рюмочки дагестанского коньяка.

Суслов совсем не употреблял — рюмку поднимет, ко рту поднесет, пригубит, и все. Не то что пьяным, а выпившим его никто и никогда не видел.

Черненко тоже не пил и потому не ездил на дни рождения к Брежневу».

В брежневскую эпоху окончательно сложился и ритуал кремлевских приемов и банкетов.

На приемах спиртное наливали официанты, а на банкетах бутылки стояли на столах, и гости наливали себе сами.

Рассаживали приглашенных, как правило, в соответствии с местами в советской иерархии.

«Обычно, — рассказывал Михаил Смиртюков, — если был большой прием, то столы ставили в нескольких залах. Для каждого приглашенного было обозначено место.

В Георгиевском зале сидели главным образом правительство и ЦК, в других — гости рангом пониже.

Хождение из зала в зал не поощрялось. Но в конце, когда уже все хорошо выпивали, начинались просачивания в другие залы и брожения».

Перестройка внесла в ритуал приемов лишь одно изменение.

«Когда Раиса Максимовна стала первой леди, — вспоминал Смиртюков, — она вмешивалась во все, в том числе и в организацию приемов.

Обычно столы в Грановитой палате стояли буквой „п“. А она сочла, что это несовременно, и приказала разместить всех за отдельными столами.

А вот когда началась антиалкогольная кампания, спиртное на приемах в Кремле подавать не перестали. Была одна такая попытка, но с треском провалилась.

Обычно минут через пять-десять после начала начинались разговоры за столами, общее веселье. А тут предлагают только воду и какое-то легонькое вино!

Время идет, а в зале тяжелая тишина, все сидят скучные. И, видимо, сам Горбачев дал команду разносить.

Официанты начали подходить и спрашивать, что налить. Ну и все встало на свои места.

Раиса Горбачева сменила П-образные столы на овальные. Не помогло…»

Часть II

Писатели

Алкоголь — это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь…

Бернард Шоу

Разгром души (Александр Фадеев)

В два часа дня 13 мая 1956 года в доме Александра Фадеева собирались обедать.

Когда стол был накрыт, сына писателя, одиннадцатилетнего Михаила, попросили позвать отца.

Не успел мальчик дойти до двери кабинета, как раздался выстрел. Неожиданно для всех знаменитый литератор покончил с собой.

На следующий день газеты напечатали о смерти Фадеева скупой некролог.

Причиной самоубийства будет указан алкоголизм, однако поверили этому далеко не все.

Если верить Вячеславу Всеволодовичу Иванову, последние две недели до своего самоубийства Фадеев не пил, а «примерно за неделю до самоубийства стал готовиться к нему, писал письма разным людям».

Но если причина самоубийства крылась не в хроническом алкоголизме, или, вернее, не только в нем, то, что же тогда заставило обласканного властью Фадеева нажать на курок пистолета?

Сам писатель в своем предсмертном письме в ЦК КПСС (оно было опубликовано впервые лишь в 1990 году) так объяснил свой уход из жизни:

«Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять. Прошу похоронить меня рядом с матерью моей».

Просьбу Фадеева выполнили, а вот почему жизнь первого по своему положению писателя СССР превратилась в «гнусное существование», объяснять не стали.

А причины, конечно же, были, и весьма веские.

Будучи Председателем Союза писателей СССР, Фадеев проводил в жизнь решения партии и правительства по отношению к своим коллегам: М. М. Зощенко, А. А. Ахматовой, А. П. Платонову.

В 1946 году после исторического постановления Жданова, фактически уничтожавшего Зощенко и Ахматову как литераторов, Фадеев был среди тех, кто приводил в исполнение этот приговор.

В 1949 году Фадеев стал одним из авторов программной редакционной статьи в органе ЦК КПСС газете «Правда» под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков».

Эта статья послужила началом кампании, получившей известность как «Борьба с космополитизмом».

Как писатель, Фадеев понимал оклеветанных им людей, но как партийный функционер был обязан «принимать меры».

«Фадеев, — писал по этому поводу И. Эренбург, — был смелым, но дисциплинированным солдатом, он никогда не забывал о прерогативах главнокомандующего.

Тяжело переживая такое раздвоение, он страдал бессонницей, впал в депрессию.

Фадеев пристрастился к спиртному и надолго запивал. Когда стало совсем плохо, его отправили лечиться в санаторий „Барвиха“».

Но все было напрасно, поскольку хрущевской оттепели Фадеев не принял.

В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС деятельность лидера советских литераторов была подвергнута жёсткой критике М. А. Шолоховым.

Фадеев не был избран членом, а только кандидатом в члены ЦК КПСС.

Более того, его прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей.

После XX съезда КПСС внутренний конфликт Фадеева обострился до предела.

— Совесть мучает, — как-то признался он своему приятелю Ю. Либединскому. — Трудно жить, Юра, с окровавленными руками…

Не спасло его совесть ни то, что он еще в 1948 году хлопотал о выделении значительной сумму из фондов Союза писателей СССР для оставшегося без копейки М. М. Зощенко, ни то, что он проявил искреннее участие в судьбе многих нелюбимых властями литераторов: Б. Л. Пастернака, Н. А. Заболоцкого, Л. Н. Гумилёва и несколько раз тайно передавал деньги на лечение А. П. Платонова его жене.

Все так, и человеку с совестью, действительно, было трудно жить с «окровавленными руками».

Но если писатель сам признавал свое участие в репрессиях, то почему же тогда он говорил в своем предсмертном письме о той подлости, лжи и клевете, которые якобы обрушились на него?

Может было и еще нечто такое, что мучило писателя и не давало ему возможности спокойной жить?

Как выясняется, да было. И как это не покажется многим парадоксальным, это был прославивший его роман «Молодая гвардия», ставший по сути дела его проклятьем.

И как на булгаковского Мастера после написания им романа о Понтии Пилате обрушились все беды, так и «Молодая гвардия» стала для Фадеева роковой.

Первый успех Фадееву принес роман «Разгром», после которого с ним захотел встретиться лично сам Сталин.

Карьера литератора резко пошла вверх.

Он дорос до поста председателя правления Союза писателей СССР и… перестал писать.

20 лет он шел к своему второму роману — роману «Молодая гвардия», ди и тот, если называть вещи своими иенами был написан совершенно случайно.

Все начилось с того, что Сталин прочитал в газете не большую заметку о том, как из шахт в Краснодоне достали сброршенных туда нацистами молодых ребят.

Сталин вызвал Фадеева и сказал ему:

— Нам надо более подробно рассказать о краснодонцах. Найдите талантливого писателя и посылайте в Краснодон!

— В Краснодон поеду я сам, — ответил Фадеев.

И поехал. На свою голову.

Приехавшего в Краснодон писателя поселили в доме Елены Кошевой, матери одного из молодогвардейцев.

После нескольких бесед с писателем Елена быстро поняла, что именно ее сын может стать героем страны наряду с Зоей Космодемьянской.

Именно поэтому главным подпольщиком стал ее сын, Олег, а не Виктор Третьякевич.

Но самым печальным стало то, что в основу романа были положены личные воспоминания Елены Николаевны.

Все попытки жителей Краснодона прорваться к автору не увенчались успехом.

Кошевая перед каждым посетителем захлопывала дверь со словами:

— Не мешайте, писатель работает!

Родственники других молодогвардейцев так и не увидели Фадеева, а с родителями Виктора Третьякевича он отказался встретиться.

В результате в романе были не только допущены серьезные просчеты, но и появилась откровенная фальсификация.

Так, Кошевая утверждала, что все заседания штаба ее сын провдил в их доме, а помогали ему она сама и дядя Коля.

Однако установление на ее доме мемориальной доски вызвало целую бурю возмущения жителей города.

Слишком уж хорошо они знали об ее отношениях с немцами.

«Кошевая, — говорилось в докладной министр Госбезопасности СССР B. C. Абакумова Сталину от 18 ноября 1947, — в работе подпольной организации „Молодая гвардия“ не участвовала а, наоборот, поддерживала близкую связь с немецкими офицерами, проживавшими в ее квартире».

Никакого отношения к подполью не имел и ее брат Н. Н. Коростылев, который сотрудничал с оккупантами.

Не было и столь значимых операций, какие Кошевая приписала сыну и его друзьям.

Что касается Виктора Третьякевича, то комиссия под председательством полковника А. В. Торицина пошла на поводу у предателя-полицая.

Она объявила Третьякевича предателем, а главным героем, вопреки исторической правде и благодаря роману Фадеева, сделала Олега Кошевого.

И это несмотря на то, что некоторые исследователи пришли к выводу, что Олег Кошевой был агентом Абвера.

Именно он оклеветал Третьякевича и передал в абвер список актива молодогвардейцев.

Настоящий лидер подпольщиков, Виктор Третьякович, в романе несправедливо обвиненный в доносительстве, был реабилитирован лишь в 1959 году.

Роман «Молодая гвардия» вышел в 1947 году, и дался он писателю тяжело.

«Он, — вспоминали члены его семьи, — часто вскакивал по ночам и садился писать.

Писал и плакал, плакал над страданиями своих героев».

После публикации на него обрушилась всесоюзная слава и… обвинения в фальсификации.

Конечно, роман не имеет своей задачей точное воплощение реалий.

«Я, — говорил сам писатель, — писал не подлинную историю молодогвардейцев, а роман, который не только допускает, а даже предполагает художественный вымысел».

Вся беда была в том, что, допуская художественный вымысел, Фадеев вывел практически всех своих героев под собственными именами.

Именно поэтому для многих родственников «Молодая гвардия» была уже не литературным произведением, а живой биографией их детей, и биографией оболганной, ставшей достоянием миллионов людей.

В результате бесконченых разборок между родственниками героев романа не только героизм молодогвардейцев, но и само существование молодежной подпольной организации поставили под сомнение.

Ведь с далеко не легкой руки Фадеева вместе с Третьякевичем в предатели были записаны Ольга Лядская, Зинаида Вырикова и Сима Полянская, хотя настоящим провокатором был Геннадий Почепцов.

Что это значило в то время? Как признавалсь Муза Крепкогорская, которой поначалу отводилась роль Любки Шевцовой, именно роль Выриковой во многом поставила крест на ее карьере.

Что же было говорить о ее родственниках, которых с подачи Фадеева огромная страна мгновенно записала в предателей?

По признанию самого Фадеева, в основу его романа легли не только «воспоминания» Кошевой, но и материалы комиссии Торицина.

Если это так, то писатель сам стал жертвой недоросовестной работы комиссии.

Как выбивали правду работники НКВД, хорошо известно.

И некоторые уцелевшие молодогвардейцы в условиях угроз того же Торицина вынуждены были заявить, будто организатором «Молодой гвардии» был Олег Кошевой.

А что им, над чьими семьями висела реальная угроза страшных репрессий, еще оставалось делать?

Но кто, с другой стороны, мешал ему встретиться и по душам поговорить с родственниками всех действовавших в романе героев?

А если после всех этих встреч у него появились бы сомнения, а они, конечно, появились бы, то надо было изменить имена и фамилии. Был ведь прототип у Серпилина из «Живых и мертвых».

Вот и все…

В результате был нанесен огромный вред делу патриотического воспитания молодежи, поскольку на лжи не может быть никакого воспитания.

Что же было правдой?

Все то, что касалось изуверских допросов, сорванных ногтей, отрезанных рук и ступней, выколотых глаз.

Красная Армия наступала, и фашистам во чтобы то ни стало надо было раскрыть заговор.

Но как они ни зверствовали, ничего у них не получилось.

Да и не могли им ничего рассказать шестнадцати- и восемнадцатилетние ребята.

Ни с каким коммунистическим подпольем они не были сязаны, да и их операции большого вреда нанести фашистам не могли.

Более того, когда начались первые аресты, родители ребят и девушек не отослали ребят из Краснодона.

В результате этой беспечности из 66 человек уцелели только 8.

Фадеев, который с гордостью отправил в Краснодон первые экземпляры, был ошеломлен и обижен.

И в самом деле? Москва приняла его роман с восторгом, а семьи молодогвардейцев, которых он прославил на всю страну, недовольны.

Возможно, уже тогда писатель понял, что здесь что-то не так.

Но выяснять ничего не стал.

Да и зачем, если ему вручили Сталинскую премию, Сергей Герасимов начал снимать фильм, столичные театры ставили по его роману спектакли, а некоторых героев уже наградили посмертно?

Как и следовало ожидать, все началось с родителей погибших молодогвардейцев.

До появления романа все они были объединены в своем горе.

Но как только все они прочитали роман, начались склоки.

— А почему твой сын есть в списке погибших и почему о нем так много написано в романе, хотя я знаю, что он ничего не делал? И почему нет моего сына (дочери)?

Конечно, Фадеев пытался объяснить, что он написал художественное произведение и поэтому имеет право на изменения.

Но, как мы уже говрили, вся беда была в том, что, изменив историю, Фадеев изменил историю, имена молодогвардейцев Фадеев указал настоящие.

Да и что ему могли сказать родители Виктора Третьяковича, которым плевали на улице в лицо?

Недоволен был и сам Сталин, который, по всей видимости, не прочитав роман, разрешил дать писателю Сталинскую премию.

Но он был недоволен вовсе не тем, что в романе была искажена правда, а тем, что в нем недостаточно ярко выражена «руководящая и направляющая» роль Коммунистической партии.

Посмотрев первый вариант фильма, вождь прозрел и выразил недовольство, в первую очередь, тем, что в фильме комсомольцы действуют сами по себе.

Против воли лучшего друга всех писателей Фадеев пойти не осмелился, и в 1951 году в свет вышла вторая редакция романа «Молодая гвардия».

В ней Фадеев, серьёзно переработав книгу, уделил в сюжете больше внимания руководству подпольной организацией со стороны партии.

Конечно, ему это не нравилось, и он с горькой улыбкой на губах говорил друзьям:

— Вот, переделываю «Молодую гвардию» на старую…

Герасимову пришлось доснимать фильм с «руководящей силой».

Роль предателя Стаховича исполнил Евгений Моргунов, который стал единственным из молодых артистов, кто не получил за этот фильм премию.

Писателю потом расскажут, как в Краснодон приезжала группа товарищей из Москвы утихомирить взбунтовавшийся город.

Люди в штатском заходили в дома и советовали жителям придерживаться той трактовки событий, которая была изложена в романе.

Конечно, Фадеев прекрасно понимал, что без него об организации в Краснодоне вообще бы никто не узнал. И возможно, эта мысль утешала его в тяжелые минуты.

Но не спасала.

«Он же пил потом безбожно, — писал Г. Куманев, — и это очень на него повлияло».

Впрочем, Фадеев всегда питал слабость к алкоголю, а тут просто стал пропадать в пивной.

Но в то же самое время далеко не все друзья писателя были согласны с тем, что его сгубило пристрастие к спиртному.

Более того, вся жизнь Фадеева, несмотря на лавры и благосклонность вождя народов, многим знавшим его людям казалась сплошной драмой.

Писатель ничего не писал, и еще до того, как раздался смертельный выстрел, он совершил литературное самоубийство.

Да, Фадеев в течение почти двух десятилетий руководил литературой в СССР и, как принято считать, для творчества у него почти не оставалось времени и сил.

Думается это не причина. И дело было не в отсутствии времени и сил, а таланта.

Чтобы там не говорили, но с точки зрения высокой литературы и «Разгром», и «Молодая гвардия» являли собой весьма посредственные произведения.

«Сам Фадеев, — писал один из критиков, — намного интереснее того, что он написал».

Понимал ли это сам Фадеев?

Наверное, понимал, поскольку не мог не читать Шолохова и Леонова.

А вот страдал ли он от этого, это еще вопрос.

Поскольку в его возрасте уже пора было понимать, что у него есть, а чего нет.

Да и Сталину, судя по всему, он как писатель был не нужен.

Он был хорошим, с точки зрения лучшего друга всех советских писателей, функционеров, а большего от него не требовалось.

«У Сталина, — утверждал хорошо изучивший биографию Фадеева писатель Федор Раззаков, — судя по всему, эта раздвоенность в характере Фадеева вызывала иронию, а в целом он относился к нему с уважением, иначе он не держал бы его так долго на секретарском посту.

Это достаточно ответственная должность, потому что просто так Сталин бы не назначил на такую ответственную должность, потому что он представлял не только писателей советских внутри страны, он же и за границу начал выезжать после войны».

Вряд ли Сталин относился к Фадееву с уважением, да и держал он его на столь ответственном посту только потому, что тот успешно справлялся с поставленными перед ним задачами.

Но если бы Фадеев произнес хотя бы одно слово в защиту той же Ахматовой, то санкции последовали бы незамедлительно.

Причем, в самой жесткой форме.

Другое дело, что расположение Сталина значило для Фадеева все.

И когда Сталин умер, для Фадеева его смерть стала личной трагедией.

После разоблачения на ХХ съезде партии культа личности вождя Фадеев потерял последнюю опору.

И дело было даже не столько в крушении тех идеалов, в которые он верил (или дела вид, что верит), сколько в том, что теперь он оказался полностью беззащитным для любой критики.

На том же ХХ съезде партии Фадеева открыто обвинят в репрессиях писателей.

«На что мы пошли после смерти Горького? — говорил в своем выступлении на съезде М. А. Шолохов. — Мы пошли на создание коллективного руководства в Союзе писателей во главе с тов. Фадеевым, но ничего путевого из этого не вышло.

А тем временем постепенно Союз писателей из творческой организации, какой он должен бы быть, превращался в организацию административную, и, хотя исправно заседали секретариат, секции прозы, поэзии, драматургии и критики, писались протоколы, с полной нагрузкой работал технический аппарат и разъезжали курьеры, — книг все не было.

Несколько хороших книг в год для такой страны, как наша, это предельно мало.

В писательский обиход вошли довольно странные, на мой взгляд, выражения: например, „творческая командировка“.

О какой творческой командировке может идти речь, когда писатель всю жизнь должен находиться в атмосфере творчества.

Или еще хлеще: „Секретарь союза такой-то получил годичный творческий отпуск“.

Да что же это такое, как не прямое признание того, что писатель до „творческого отпуска“ занимался черт знает чем, только не творчеством!

Ну, и пошла писать губерния…

Фадеев оказался достаточно властолюбивым генсеком и не захотел считаться в работе с принципом коллегиальности.

Остальным секретарям работать с ним стало невозможно.

Пятнадцать лет тянулась эта волынка.

Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева пятнадцать лучших творческих лет его жизни, а в результате не имеем ни генсека, ни писателя.

А разве нельзя было в свое время сказать Фадееву: „Властолюбие в писательском деле — вещь никчемная. Союз писателей — не воинская часть и уж никак не штрафной батальон, и стоять по стойке `смирно` никто из писателей перед тобой не будет, товарищ Фадеев. Ты — умный и талантливый писатель, ты тяготеешь к рабочей тематике, садись и поезжай-ка годика на три-четыре в Магнитогорск, Свердловск, Челябинск или Запорожье и напиши хороший роман о рабочем классе“.

Не беда, если бы мы в то время потеряли генсека Фадеева, но зато с какой огромной радостью мы обрели бы потом Фадеева-писателя, с новой книгой, возможно равной по значимости „Разгрому“.

Чем занимался Фадеев на протяжении этих пятнадцати лет?

Идейно и политически руководил Союзом писателей?

Нет, мы всегда и не без оснований считали и считаем, что руководит нами партия.

Долгие годы Фадеев участвовал в творческих дискуссиях, выступал с докладами, распределял квартиры между писателями и ничего не писал.

Некогда ему было заниматься такими „пустяками“, как писание книг.

Но достаточно было Фадееву с 1944 года на несколько лет освободиться от секретарских обязанностей, и он за короткий срок создал прекрасное произведение о молодогвардейцах Краснодона.

Пожалуй, как никто из нас — прозаиков, Фадеев обладает чудесной особенностью глубоко и взволнованно писать о молодежи, и в „Молодой гвардии“ в полную меру раскрылась эта черта его большого таланта.

Прошло несколько лет, и снова не стало Фадеева-писателя, снова появился Фадеев — деятель от литературы. Бывают же такие поистине сказочные превращения!»

Как того и следовало ожидать, за критикой последовала и отставка и поста председателя Правления Союза писателей СССР.

У Фадеева больше нет влияния.

Его покровителя не стало.

От него отворачиваются коллеги, и, по сути, вся его жизнь летит под откос.

Писатели, еще вчера верные Сталину, начали публично осуждать бывшего вождя народов. Переиздают свои книги, вымарывая его имя.

Режиссеры спешно перемонтировали свои фильмы, вырезая все кадры с генералиссимусом.

«Большинство отреклось от Сталина, — писал по этому поводу Ф. Раззаков. — Фадеев к этому числу не относился, никогда бы себя к этому не причислил, поэтому по нему и начали бить».

Да и не мог относиться, добавили бы мы. По той простой причине, что человеку, у которого, по его же собственному признанию, руки в крови, не простили бы уже ничего.

Фадееву остается только одно: скрыться на даче.

Он уехал в Переделкино и перестал общаться даже с друзьями.

В это время умирла его мать, которую он любил и боялся.

Конечно, он мог бы найти опору в семье. Если бы она у него была.

Семейной жизни как таковой на тот момент у Фадеева не было. Его жена, знаменитая актриса Ангелина Степанова, так и не стала ему настоящим другом.

Не спасла положения и любовница, которую он делил с В. Катаевым и которая не захотела уходить от писателя процветавшего к человеку, потерявшему все.

Все это означало полное одиночество, обиду на весь мир и спасение в вине.

Имей Фадеев настоящий литературный талант, он, конечно же, нашел бы забвение в работе.

Но его у него не было, и очень слабый роман «Черная металлургия», который он начал писать по заказу партии еще при жизни Сталина и который в новое время уже не вписывался.

Таким образом, причины депрессии Фадеева крылись отнюдь не в неумеренном потреблении им алкоголя.

И, надо полагать, проживи Сталин еще десять лет, Фадеев мог бы стать законченным алкоголиком, но никогда бы не застрелился.

Но, оставшись совершенно один, несправедливо, как он считал, оклеветанный, Фадеев решился на отчаянный шаг.

Да и как не считать, если именно он вместе со Сталиным оказался губителем той самой литературы, которой он служил всю свою жизнь.

«Не вижу возможности жить, — писал в своем предсмертном письме Фадеев в ЦК КПСС, — так как искусство, которому отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и уже не может быть поправлено…

Литература — этот высший плод нового строя — унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего…

Жизнь моя как писателя теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение трех лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять…»

Странное, надо заметить, письмо писателя, написавшего за тридцатьт с лишним лет всего две повести и роман.

А может быть, все было не так, иперед смертью Фадеев прозрел и раскаялся во всех своих грехах?

Нет, раскаяния не было.

Иначе не было строк о том гнусном существовании, где на него обрушились подлость, ложь и клевета.

По большому счету Фадеев был прав только в одном, в том, что его жизнь как писателя потеряла всякий смысл.

Наверное, потому что он и не был настоящим писателем.

Потому что настоящий писатель пишет не потому, что хочет, а потому что не может не писать.

Фадеев мог…

Михаил Шолохов: «От такой жизни запьёшь…»

11 января 1957 года секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев получил секретное послание врачей из Четвёртого управления.

В нем говорилось о необходимости принудительного лечения от алкоголя великого русского писателя Михаила Шолохова.

Положение осложнялось тем, что сам Шолохов лечиться не хотел, утверждая, что он «парень неунывающий» и выпивка ему не вредит.

7 марта 1957 года Секретариат ЦК КПСС рассмотрел вопрос «О т. Шолохове М. А.»

«Учитывая, что состояние товарища Шолохова М. А. резко ухудшилось, — гворилось в его решении, — обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное длительное лечение в условиях строгого больничного режима».

«Этапирование» на лечение высокопоставленного больного происходило следующим образом.

Его приглашали поехать на какое-либо мероприятие. За ним заезжал кто-то из коллег, и за беседой приговорённый к трезвости не замечал, как оказывался на территории больницы.

Здесь ему объявляли, что есть мнение, что ему нужно отдохнуть и подлечиться, передавали с рук на руки медперсоналу.

Так было обычно. Тихо и, можно сказать, почти по-домашнему. Без лишней огласки. И никто из кремлёвских ветеранов не смог вспомнить другого случая, когда бы решение о принудительном лечении столь известного человека принималось на Секретариате ЦК.

Возникает естественный вопрос, как же писатель с мировым именем дошел до такой жизни?

Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, давайте проведем любопытное исследование.

Свой знаменитый роман «Тихий Дон» Шолохов писал с 1928 по 1940 год. За это время он создал все четыре книги одного из самых выдающихся произведений мирововй литературы.

Были еще и «Донские рассказы» и незаконченный роман «Они сражались за Родину», но они не идут ни в какое сравнение с «Тихим Доном».

За последующие после второго тома «Поднятой целины» 25 лет (!) писатель больше ничего не написал.

Почему? Только потому, что вложил весь свой недюжинный талант в «Тихий Дон» и понимал, что ничего более значимого он уже не создаст, а хуже не хотел?

Вполне возможно, что и так. Но вряд ли можно сомневаться, что были и другие причины. Главной из них было полное отсутствие свободы слова, и писатель не мог не понимать: то, что однажды удалось с «Тихим Доном», повторить при развитом социализме было невозможно.

Ведь чтобы там не говорили о «Тихом Доне» но роман это убедительно доказывает, что революция казачеству была не нужна и кроме страшных испытаний, она ему ничего не дала.

Так оно и было, и именно поэтому Лев Бронштейн, Владимир Ульянов и Йешуа-Соломон-Янкель Гаухманн (Свердлов) решили уничтожить казачество как класс.

24 января 1919 года вышла сатанинская по запредельной жестокости секретная директива Оргбюро ЦК РКП (б), положившая начало геноциду казачества на государственном уровне.

«Казаки, — говорилось в директиве ЦК РКП, — единственная часть русской нации, Которая способна к самоорганизации. Поэтому они должны быть уничтожены поголовно.

Они своего рода зоологическая среда, и не более того. Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех них навести страх и почти религиозный ужас. Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное Море.

Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах: Учитывая опыт года гражданской войны с казачеством необходимо, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы.

Необходимо провести массовый террор, направленный против богатых казаков, истребить их поголовно, провести массовый беспощадный террор вообще по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо участие в борьбе с Советской властью».

О зверствах большевиков на родном Дону Шолохов знал непонаслышке, поскольку сам «комиссарил» во главе продовольственного отряда.

В 1921 году Шолохов попал в плен к Махно и его допрашивал сам Нестор Иванович.

Сложно сказать, почему, но он отпустил будущего классика мировой литературы.

Шолохову удалось избежать расстрела еще раз, когда его приговорили к высшей мере за превышение власти.

В 17 лет он приехал в Москву, где получил хлебную должность счетовода в жилуправлении и жилплощадь в Георгиевском переулке.

О своей «героической» молодости сам Шолохов никогда не вспоминал. Более того, как говорили знавшие его люди, он переживал за свое поведение и заливал свои переживания вином.

Более того, он весьма нелицеприятно высказывался о кровавой политики большевиков на Дону.

Понятно, что многим подобное поведение писателя не нравилось.

«Из-за этой своей прямоты и принципиальности, — говорила его дочь, — он всю жизнь как по лезвию ножа ходил.

Так, папа резко выступил против пыток на допросах в НКВД, когда людей заставляли себя оговаривать. Писал об этом Сталину».

Кончилась вся эта эпопея тем, чем должна была кончиться.

«В ответ, — рассказывала дочь писателя, — состряпали дело на самого Шолохова. Якобы отец контрреволюционер и готовит восстание казаков. Его должны были арестовать в Вёшенской, а по дороге на станцию Миллерово расстрелять „при попытке к бегству“».

«Руководители ростовского НКВД — Гречухин и Коган, — рассказывала дочь ростовского чекиста И. Погорелова Алина Ивановна, — заявили, что это задание лично Ежова и Сталина.

Папа не поверил и всё рассказал Шолохову. И они порознь отправились в Москву. Шолохов через помощника Сталина Поскрёбышева передал вождю записку: „Тов. Сталин, приехал к вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу“».

Их, действительно, приняли. Сохранилась запись в журнале Поскрёбышева, согласно которой 31 октября 1938 года Погорелов и Шолохов вошли в кабинет Сталина и находились там целых три часа.

«Там были Ежов, Маленков, Молотов, Каганович, — вспоминала рассказ отца Алина Ивановна, — и те самые ростовские чекисты — Коган и Гречухин.

Они всё отрицали, но папа достал записную книжку, где рукой Когана был записан адрес явочной квартиры, куда его приглашали в Ростове».

Что же касается Сталина…

После появления первой книги романа автора обвинили в симпатии к белогвардейцам, лучший друг всех советских писателей заметил, что автор «допустил ряд ошибок».

По большому счету это был приговор.

«Есть версия, — считал В. Осипов, более двадцати лет знавший Шолохова, — что у Сталина была мысль уничтожить писателя, но потом он передумал».

— Дорогой товарищ Шолохов, — к изумлению всех присутсвовавших в кабинете вдруг сказал он, — напрасно вы подумали, что мы поверили этим клеветникам. Выдающемуся русскому писателю Шолохову должны быть созданы хорошие условия для работы…

А когда они остались втроём: Сталин, Шолохов и мой отец, Сталин спросил у писателя:

— Говорят, вы выпиваете?

Михаил Александрович ответил:

— От такой жизни, товарищ Сталин, запьёшь.

Итак, уже к 1938 году у Шолохова были причины запить «от такой жизни».

Шолохов очень переживал из-за уничтожения козачества. Он был единственным из известных литераторов, кто писал Сталину о голодоморе и пытках в НКВД.

А ведь именно в то время были репрессированы писатели Борис Пильняк и Исаак Бабель, известный журналист Михаил Кольцов, поэт Осип Мандельштам, режиссёр и театральный деятель Всеволод Мейерхольд и многие другие деятели культуры.

Почему Сталин это позволял? На этот вопрос не ответит уже никто.

Впрочем, не это важно. Куда важнее то, что писателя чекисты не тронули, хотя нервы ему потрепали изрядно.

Дело осложнялось и тем, что Шолохова возненавидел могущественный нарком внутренних дел Н. И. Ежов, который ревновал к писателю свою жену.

Писатель несколько раз пытался попасть к нему на приём, категорично в просьбе ему отказал.

Шолохов пошёл к Берии и пожаловался тому, что Ежов организовал за ним специальную слежку, и в результате делом заинтересовался сам Сталин.

Доставалось Шолохову и от «братьев» по писательскому цеху, которые будут нещадно критиковать «Тихий Дон», в то время как эмигранты-белогвардейцы будут восторгаться романом.

Нарком внутренних дел СССР Ягода прямо заявил Шолохову:

— А ты всё же контрик, твой «Тихий Дон» ближе белым, чем красным!

Григорий Мелехов так и не стал коммунистом, а Шолохов писал Сталину: «Я очень уговаривал Григория, а он никак не хочет вступать в партию!»

По этой причине Шостакович отказался писать оперу «Тихий Дон».

— Как я буду восхвалять главного героя, — объяснил он, — если он так и не выбрал коммунизм?

А вот как совместить коммунизм и залитый казачьей кровью Дон, принципиальный композитор уточнить забыл. В отличие от Шолохова.

Серьезно осложняли и преследовавшие Шолохова всю жизнь обвинения в плагиате.

Да, многим и сегодня кажется странным, как мог 23-летний человек с четырьмя классами образования, не обладающий достаточным жизненным опытом, создать первую книгу «Тихого Дона».

В конце двадцатых годов Шолохов начал роман «С потом и кровью».

«Я, — говорил он, — писал роман по горячим следам событий, в 1930 году, когда ещё были свежи воспоминания о событиях, происходивших в деревне и коренным образом перевернувших её: ликвидация кулачества как класса, сплошная коллективизация, массовое движение крестьянства в колхозы».

В 1932 году вышел первый том «Поднятой целины», а именно так теперь назывался роман, который цензура попросила переименовать.

Сталин одобрил и роман о коллективизации.

— Мы, — говорил он, — провели коллективизацию, и не должны бояться писать об этом…

Судя по всему, Сталин отводил Шолохову роль советского летописца.

И это не смотря на то, что писатель не нашел места для Сталина в третьей книге «Тихого Дона», которая вышла к 60-летию вождя.

Тем есть и Ленин, и Троцкий, и даже герои войны 1812 года, только сам «благодетель» остался за кадром.

Да и с «Поднятой целиной» писатель только по ему ведомым причинам не спешил.

Во время Великой Отечественной войны Шолохов служил военным корреспондентом. Побывал на семи фронтах, был ранен и заработал тяжелейшую контузию.

После войны Шолохов старался быть подальше от сильных мира сего. Он отказался от поста генерального секретаря Союза писателей и навсегда переехал в Вёшенскую.

Шолохов прекрасно понимал, что всем своим благополучием он обязан Сталину. Но и здесь он не пошел против себя. И когда Сталин попросил его написать роман, в котором были бы изображены и герои-солдаты, и великие полководцы, Шолохов начал книгу о войне, но до «великих полководцев» так и не добрался.

После смерти Сталина большевики вряд ли изменили свое мнение об истинном смысле «Тихого Дона», и Шолохова уже никто не обвинял в контрреволюции.

Более того, они очень надеялись на то, что во второй части «Поднятой целины» Шолохов окончательно расставит акценты в том, кто есть кто.

Он и расставил. Сельским хозяйством занимались бывший матрос, припадочный парторг и председатель сельсовета, который не мог прокормить себя в мирное время. А все те, кто умел работать, отправились в «холодные» края.

Но заканчивать роман Шолохов не спешил, и после двадцати пяти лет ожидания терпение партийных верхов начало иссякать.

Незаконченный роман, наметившийся отход Шолохова от литературной и общественной жизни были потерей для партии и ударом по её престижу. А этого она допустить не могла.

Разговоры о тесной дружбе Шолохова со спиртным, ходившие ещё с тридцатых годов, получили документальное подтверждение.

Но и этим нажим не ограничился. Судя по некоторым свидетельствам, Шолохову настойчиво советовали поскорее закончить долгожданную «Поднятую целину».

Об увлечении писателя алкоголем было известно всем вождям.

28 июля 1958 года Хрущев получил анонимное письмо группы советских литераторов, не хотевших избрания А. Софронова секретарем Союза писателей.

В послании деликатно говорилось: «Не секрет, что интриган Софронов оказывает кое-какое влияние на нашего великого Шолохова, когда тот находится в болезненном состоянии».

Осенью 1959 года Хрущев отправился в США. Поехал с ним и Шолохов, который дал слово воздержаться от вина.

Но в Сан-Франциско встретился с известным писателем Уильямом Фолкнером.

«Им в номер, — вспоминал об этой встерче главный кремлевский переводчик В. Суходрев, — принесли ящик виски. После этого сутки, а может, и больше никто не видел ни Фолкнера, ни Шолохова».

В апреле 1959 года Шолохов посетил Францию.

— Руководство Союза советских писателей, — рубанул он, отвечая на вопрос о Пастернаке, — потеряло хладнокровие. Надо было опубликовать книгу Пастернака «Доктор Живаго» в Советском Союзе, вместо того чтобы запрещать ее. Надо было, чтобы поражение Пастернаку нанесли его читатели, вместо того чтобы выставлять его на обсуждение. Если бы действовали таким образом, наши читатели, которые являются очень требовательными, уже забыли бы о нем…

Заявление Шолохова шло вразрез с линией партии, и Шолохову через посла передали из Москвы, что «заявление, не отвечающее нашим интересам, вызывает в Москве недоумение».

Надо ли говорить, что вместе с этим недоумением на писателя обрушился праведный гнев завидовавших ему коллег.

Всю жизнь Шолохов слышал за спиной обвинения: талант представляли фальшивкой, прямота оборачивалась упреками в трусости, верность идеям называли продажностью, а добрые поступки — показушничеством.

Его называли «любимцем Сталина», а за спиной обвиняли в конъюнктурщине.

Длительные периоды молчания писателя только подливали масла в огонь: снова и снова всплывала тема творческого бесплодия.

Оправдываться была бессмысленно, и Шолохов только стискивал зубы и заливал раздражение вином.

В январе 1960 года в кабинете главного редактора «Правды» в присутствии высокопоставленных чинов партии и КГБ Михаил Александрович читал последнюю главу романа.

Закончив чтение, Михаил Александрович заплакал.

Только ли о трагической судьбе своих героев горевал этот очень рано состарившийся человек?

А может быть, это была тоска по тому, что он мог бы сделать и не сделал, чувствуя на себя в железных объятиях власти?

Понятно, что «Поднятую целину» встретили далеко не так восторженно, но иного и быть не могло.

Писать то, что он хотел бы написать, Шолохов не мог, да и как можно было в угоду партии описать весь ужас того, что творилось на селе во времена коллективизации.

Вот и приходилось мучиться и тянуть время.

Многие недруги Шолохова, особенно из тех, кто считал «Тихий Дон» плагиатом, снова заговорили о его творческом бессилии. Ведь именно то, что Шолохов практически ничего не писал, лишний раз доказывало, что сам он писать не мог.

Но иначе и быть не могло. Большинство из того, что писали советские писатели, забыто раз и навсегда. Даже если Шолохов вообще бы не написал больше ни строчки, одного «Тихого Дона» было достаточно для того, чтобы стать великим.

Более того, для великого произведения необходимые великие исторические потрясения, поскольку в них затрагиваются преблемы бытия. А писать о конфликте главного инженера, за которым всегда стоял прогрессивный парторг, с директором завода, Шолохов не хотел.

Была и еще, на наш взгляд, причина. Живший отшельником Шолохов вряд ли интересовался производством и знал его так, как он знал жизнь на Дону.

Да и не мог уже писать то, что хотел в условиях социалистического реализма.

Потому, наверное, и мучился, и топил свою тоску в вине.

Еще при жизни Шолохов стал классиком. В 1965 году он получил Нобелевскую премию вместо Пастернака, который, по словам властей, «не пользовался признанием у советских писателей».

Он заступился перед Сталиным за Ахматову, спас ее сына Льва Гумилева, сына Андрея Платонова, одного из создателей «Катюши» Клейменова и избавил от лагерей актрису Эмму Цесарскую, первую исполнительницу роли Аксиньи.

Тем не менее, несмотря на многочисленные просьбы выступить в защиту Синявского и Даниэля, именно Шолохов на XXIII партии в 1966 году вещал с высокой трибуны:

— Иные, прикрываясь словами о гуманизме, стенают о суровости приговора. Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные двадцатые годы… ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни!

Эти и другие слова позволили недругам пришить ему ярлык антисемита.

Не знаем, как насчет антисемита, но откровенный призыв к расстрелу человека, который своими глазами видел «памятные двадцатые годы», звучит странно.

Было ли это искренним побуждением или стало результатом душевного надлома?

А какая, позовольте спросить, разница? Да и как мог писатель, которого самого обвиняли в контрреволюции, обвинять других литераторов только за то, что он хотели писать о том, что думали?

Впрочем, Шолохову вряд ли тогда до Синявского и Даниэля, посольку поднялась новая волна обвинения его в плагиате.

Обвинения Шолохова в плагиате начались в 1929 году, после выхода первых двух томов «Тихого Дона». Тогда «Правде» и Союзу российских писателей удалось отстоять Шолохова.

Отстоять, но не доказать.

Вручение Шолохову Нобелевской премии в 1965 году расстроило Солженицына, и он начал «кампанию за легализацию темы шолоховского плагиата».

31 августа 1973 года Шолохов подписал Письмо группы писателей о Солженицыне и Сахарове, в котором он и еще ряд писателей выразили свое презрение к «отщепенцам».

Многие позже жалели о своих подписях.

Жалел ли о своем поступке сам Шлохов?

Вопрос риторический…

В 1974 году Солженицыну вручили Нобелевскую премию, и на пресс-конференции он высказался о Шолохове в весьма уничижительном тоне.

Еще более атмосферу накалила книга «Стремя „Тихого Дона“. Загадки романа» И. Медведевой с предисловием Солженицына.

Солженицын стал знаменем и главным идеологом борьбы против Шолохова.

На факультете журналистики осенью 1959 года Шолохов зачитал последнюю главу «Поднятой целины».

Когда он завершил, в зале воцарилось тяжёлое молчание.

Дело ведь кончилось гибелью Давыдова.

На устные вопросы Шолохов отвечал кратко.

Из зала поступила куча записок.

«На II Всесоюзном съезде писателей, — вспоминал С. Рассадин, Шолохов гаерствовал и хамил, в то же время рабски припадал к стопам власти…

Вглядываюсь в этого небольшого человека, вслушиваюсь в его южнорусский говор, ничего не могу понять, теряюсь, никак не могу поверить, что это и есть писатель, которому я так удивляюсь».

Сложно сказать, хамил ли Шолохов, но вот что он говорил:

— Нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто мы пишем по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством…

И это говорил человек, который при советской власти не написал ничего.

Да и не мог он написать даже при всем желании!

Надо было беспардонно лгать, чего большой писатель делать не мог.

Но главной причиной, думается, было все же то, что написать ничего не только лучшего, но и равного «Тихому Дону» Шолохов просто не мог.

И ничего унизительного в этом нет.

Ни один писатель в мире не может создать несколько подобных вещей.

Вспомните нашего великого Саврасова, которого сгубили его великие «Грачи»!

Чтобы он после них не писал, его обвиняли в том, что он исписался и не может ничего предложить нового.

Да «Анну Каренину» вряд ли можно сравнивать с «Войной и миром».

Это и многое другое дало повод Льву Колодному написать: «Сталинист Шолохов в массовом сознании предстающий столпом рухнувшей системы, классиком соцреализма, гонителем диссидентов… проделал сложную эволюцию, стал ретроградом, можно сказать, даже реакционером».

Нападки на Шолохова еще более усилились после того, как шолохоеды (этот термин ввёл сам Шолохов), прицепились к тому, что часть рукописи написана рукой жены.

Благодаря борьбе Солженицына «за первенство в литературе» выросли горы клеветы против Шолохова.

В разные годы против Шолохова выступали писатели В. Аксёнов, Г. Бакланов, Ю. Богомолов, Ф. Гладков, В. Ерофеев, Р. Медведев, Б. Сарнов, В. Тендряков, Ю. Трифонов, М. Чудакова, поэты Е. Евтушенко, А. Вознесенский, критики В. Ермилов, Н. Иванова, С. Рассадин, С. Сараскина, Л. Чуковская; режиссёр М. Розовский.

Не остались в стороне журналы «Новый мир», «Знамя», «Вопросы литературы», «Новое литературное обозрение», «Литературная газета», 1-й канал телевидения и радио «Эхо Москвы».

Разнузданной кампании против Шолохова способствовал секретарь ЦК КПСС А. Н. Яковлев. Тот самый Яковлев, который устраивал гонения против «Нового мира», Твардовского, Солженицына и десятков других диссидентов.

Во всей этой эпопее весьма интересно то, что такие величины, как Максим Горький, Чингиз Айтматов, Леонид Леонов, Александр Твардовский, Корней Чуковский, Илья Эренбург, Джеймс Олдридж и Эрнест Хемингуэй восхищались Шолоховым.

«„Тихий Дон“, — говорил Горький, — представляет собой новую фазу в литературе и его можно сравнить только с „Войной и миром“ Толстого».

С другой стороны…

«Сверхклассик и сатрап, Стыдитесь, дорогой, Один роман содрал, Не мог содрать другой».

«Хитренький, недобрый маленький человечек… Преступник против нравственности… Начал деградировать как личность и профессионал-писатель. Во время сталинских чисток выступал с призывом к беспощадным расправам».

Эти фразы принадлежат двум самым выдающимся конъюктурщикам советской эпохи Вознесенскому и Евтушенко.

Мы не будем давать оценки их более чем скромным поэтическим дарованиям. А вот что касается изворотливости…

Пребывая в постоянных диссидентах, печататься при Сталине, Хрущеве и Брежневе дано не многим.

Возможно, что своими некоторыми не делающими ему чести заявлениями Шолохов и вредил себе.

Но гораздо больший урон его репутации Шолохова нанесло негативное общественное мнение.

Зачем нужна была вся эта грязь?

Только для того, чтобы очернить Шолохова?

Да нет, конечно!

Чтобы возвысить себя!

— В мировой литературе, — говорил Александр Зиновьев, — роман «Тихий Дон» — одно из величайших произведений…

Вот и вся причина.

Если бы все эти вознесенские жили во времена Толстого, они точно также доказывали бы, что «Войну и мир» написала Софья Андреевна, поскольку заничательная часть рукописи была написана ее рукой…

Внешне Шолохов оставался над схваткой вокруг его имени, он не выступал с разоблачениями и не оправдывался.

Но не сложно догадаться и о том, что происходило в его душе.

Именно поэтому он, надо полагать, и «склонился над стаканом».

Интересно и то, что лечить Шолохова от вина собирался тот самый ЦК КПСС, который спаивал народ в погоне за дармовыми деньгами.

То есть та самая партия, которая если в чем и была едина с народом, так это в пагубной страсти к спиртному.

В 1962 году лучшая исполнительница роли Аксиньи Э. Быстрицкая приехала в Ленинград на съемки.

В это же время здесь проходил съезд советских писателей, в котором участвовал Михаил Шолохов.

Быстрицкая, боготворившая писателя, захотела с ним встретиться.

Она и не подозревала, входя в гостиницу «Астория», что в апартаментах Шолохова уже не первый день идет шумная попойка.

Актриса увидела настолько неприглядную картину, что не смогла скрыть своего возмущения.

— Вам может быть наплевать на Михаила Александровича Шолохова, — воскликнула она, — но что вы делаете с русским писателем Шолоховым?

Ответил актрисе сам нетрезвый писатель, предложив ей убираться вон.

Больше они не виделись.

В ЦК так и не дождались согласия Шолохова на лечение, и писатель продолжал бесжалостно гробить себя.

21 февраля 1984 года Михаил Шолохов скончался.

Писателя похоронили в саду его дома в Вёшенской.

На могиле положили простой камень, на котором было написано «Шолохов» — без регалий и званий.

Да не нужны они ему были.

Главное, что рядом с ним протекал воспетый им Дон. Тихий Дон…

Ярослав Гашек: «За одну ночь побывал в двадцати восьми пивных»

В знаменитом романе Швейк говорит:

— Я раз за одну ночь побывал в двадцати восьми местах, но, к чести моей будь сказано, нигде больше трех кружек пива не пил…

То же самое без особого преувелечения мог бы сказать о себе и сам автор романа, поскольку образом его жизни были бесконечные хождения по кофейням, трактирам, пивным и винным погребкам, от центра «златой Праги» до нищих окраин.

Биограф писателя Р. Пытлик без особого труда насчитал в Праге более 100 кабачков, которые посещал писатель.

В конце концов, его разгоряченное вином и пивом воображение привело к тому, что, пребывая в сильном подпитии, Гашек основал «Партию умеренного прогресса в рамках закона».

О серьёзности намерений партии говорит и придуманная постоянно пьяным Гашеком предвыборная программа, в которую входило введение рабства и инквизиции, реабилитация животных и обязательное введение алкоголизма.

— Если вы изберёте нашего кандидата, — говорил Гашек, обещаем, что защитим вас от землетрясения в Мексике! Граждане! Голосуйте только за Партию умеренного прогресса в рамках закона, которая гарантирует вам все, что хотите: пиво, водку, сосиски и хлеб!

Как это не покажется удивительным, но пьяная партия Гашека, в которую входили его собутыльники, получила 20 голосов на выборах в Имперский парламент.

Остается только догадываться, кто же голосовал за гарантию пива и водки.

Надо полагать, что сам Гашек мог без особого труда по одному только запаху определить, что пил тот или иной человек, как это делал известный персонаж его романа.

«Дежурный вахмистр послал за начальником управления ротмистром Кенигом. Первое, что сказал ротмистр, было:

— Дыхните. Теперь понятно.

Испытанный нюх его быстро и безошибочно определил ситуацию.

— Ага! Ром, контушовка, „черт“, рябиновка, ореховка, вишневка и ванильная».

Изобилие ситуаций, сцен и реплик, связанных с алкоголем, в романе Гашека так велико, что до него далеко даже Хемингуею.

И ничего удивительного в этом не было, поскольку Ярослав Гашек был, что называется, записным алкоголиком.

«Вы не можете себе представить, как он пил», — вспоминала первая жена Гашека Ярмила Майерова.

А теперь давайте посмотрим, как же автор Швейка дошел до такой жизни.

Гашеки происходили из древнего южночешского рода. Отец писателя Йозеф Гашек учился в Писеке, где и познакомился с будущей супругой Катержиной.

30 апреля 1883 года у них родился второй сын. 12 мая его крестили в находившемся неподалеку храме Святого Штепана под полным именем: Ярослав Матей Франтишек.

В 1889 году Ярослав поступил в школу. Благодаря отличной памяти он легко окончил начальную школу и успешно поступил в гимназию.

Однако учёба в гимназии была недолгой.

Йозеф работал школьным учителем в частной гимназии. Когда дети стали подрастать и потребовалось платить за их учёбу, он устроился на более доходную работу — в банк «Славия» статистиком по страховым расчетам.

Однако постоянная нужда, неуверенность в завтрашнем дне повлияли на характер Йозефа, он ожесточился на мир и стал пить, чем изрядно подорвал своё здоровье.

В 1896 году он заболел гриппом, который дал осложнения на почки.

Не спасла его даже операция.

После смерти Йозефа в семье начались серьёзные финансовые проблемы.

Единственным источником дохода для Катержины стало шитьё белья на заказ для магазинов, чего едва хватало на жизнь.

За несколько лет семья сменила почти два десятка квартир.

У Ярослава начались проблемы с учёбой, поскольку он никогда не отличался прилежанием и хорошей памятью.

Сыграло свое роль и его участие в антинемецких демонстраций в 1897 году, которые привели к введению в Праге чрезвычайного положения.

Что же касается самого Гашека, то его за участие в стычках с полицией и погромах немецких магазинов обещали расстрелять.

«Дорогая мамочка! — писал в своей записке Ярослав. — Завтра меня к обеду не ждите, так как я буду расстрелян.

Господину учителю Гаспергу скажите, что полученные мною минералы находятся в полицейском управлении.

Когда к нам придёт мой товарищ Войтишек Горнгоф, то скажите ему, что меня вели 24 конных полицейских.

Когда будут мои похороны, ещё неизвестно».

Как видите, даже в столь трагическом послании Гашек не мог удержаться от иронии.

Однако ему повезло.

Его делом занялся другой следователь, и его выпустили из тюрьмы.

Однако будущий пистаель и не подумал остепеняться и в феврале 1898 года с разрешения матери бросил учёбу.

Он устроился работать в аптеку.

Но на одном месте он долго усидеть не мог и отправился с приятелями в путешествие по Чехии, Словакии и Моравии.

В 1899 году Ярослав поступил в Торговую академию и отличные показатели в учебе был освобождён от платы за учёбу.

Кроме родного чешского языка Гашек свободно знал русский, немецкий, английский, французский, венгерский, сербский, башкирский языки.

Сложно сказать, зачем, но он учил еще китайский и японский языки.

В 1902 году он окончил Академию и устроился в банк «Славия», где хорошо помнили его отца.

Но и здесь он не усидел и зимой снова отправился путешествовать, никого не поставив в известность.

Однако на первый раз администрация банка его только пожурила.

В мае 1903 года Гашек не появился на рабочем месте.

И каково же было негодование начальника, когда он нашел на рабочем столе Ярослва записку: «Не волнуйтесь. Ярослав Гашек».

На этот раз с ним не стали даже разговаривать.

Однако Гашек даже не расстроился и лето 1903 года провел в путешествиях.

Он помогал болгарским и македонским повстанцам на Балканах, побывал в Софии, Бухаресте, Кракове, Венгрии, Галиции и Словакии.

Его несколько раз арестовывали за бродяжничество.

В Прагу Ярослав вернулся толькой поздней осенью.

В 1903 году он выпустил написанный им вместе с Ладиславом Гаеком сборник стихов «Майские выкрики».

И после получения хорошего гонорара за стихи и также опубликованные им путевые заметки Гашек решил стать писателем.

И надо отдать ему должное, за короткий срок он стал самым популярным юмористом своего времени.

Его произведения можно было найти повсюду: в азвлекательных рубриках ежедневных газет и еженедельников, в юмористических журналах, в семейных и даже в военных календарях.

Понятно, что никакой литературной ценности эти писания не имели.

Впрочем, Гашека это не волновало, поскольку он писал ради денег, а потому и старался угодить вкусу широкой публики.

Со временем о Гашеке стали говорить как самом настоящем бродяге и короле богемы.

Так оно и было, и его ночные путешествия по увеселительным заведениям и частые стычки с полицией стали неотъемлемой частью его жизни.

Всё это нашло отражение и в его творчестве.

«Порой мы страшно любили Гашека, — писал Маген, — потому что он и в самом деле был живым воплощением юмора.

Он, пожалуй, нас не любил, потому что мы играли в литераторов. Я даже убежден в этом.

Но весь комизм ситуации заключается в том, что он делал литературу гораздо интенсивнее, чем все мы; собственно, он был литератором, а мы всеми силами противились тому, чтобы целиком посвятить себя литературе».

Несколько лет Гашек перебивался нерегулярными публикациями, пока в 1909 году его приятель Ладислав Гаек, к тому времени считавший редактором журнала «Мир животных», не оставил свой пост при условии, что его место займёт Ярослав.

Однако спокойный академический характер издания претил весёлому и беспокойному характеру Гашека, и он решил порадовать читателей всяческими открытиями из жизни животных.

Из-под его пера появились загадочный «табу-табуран», живущий в Тихом океане, муха с шестнадцатью крыльями, восемью из которых она обмахивается как веером, и домашние серебристо-серые вурдалаки, и даже древний ящер «идиотозавр».

Понятно, что после всех этих «открытий» Гашек недолго пребывал на посту редактора «Мира животных».

Нашло отражение в знаменитом романе Гашека и следующее место его работы — «Кинологический институт», за громким названием которого скрывалась самая обыкновенная контора по продаже ворованных и дворовых собакк.

Не имея денег на покупку породистых щенков, Гашек ловил дворняг, перекрашивал их и подделывал родословную.

Подобное мошенничество продолжалось недолго и окончилось судом, под который попала и супруга Ярослава, Ярмила, числившаяся совладелицей «института».

Недолго он проработал и в газете «Ческо слово».

На собрании бастующих трамвайщиков, куда его отправили освещать события, он заявил, что лидеры профсоюза вступили в сговор с предпринимателями.

После чего он узнал, что «Ческо слово» издавалось той же самой национал-социалистической партией, которая руководила данным профсоюзом.

В 1912 году Гашек развелся и за короткое время написал множество юмористических рассказов и заметок.

Часть из них была напечатана в газетах, другие были изданы отдельными книгами.

Озорной характер Гашека не менялся и вел он себя порой весьма, как сказали бы сейчас, неадэкватно.

Так, однажды он доигрался до того, что его отправили в сумасшедший дом.

Какой-то прохожий, увидев, что Гашек стоит на мосту и пристально смотрит в воду, решил, что тот собирается покончить с собой.

Полицейские задержали Гашека и отправили в участок, где он представился Святым Яном Непомуцким.

На вопрос: «Когда же вы родились?», он спокойно ответил:

— Мне пятьсот восемнадцать лет, но я не рождался, а был выловлен из реки…

Тем не менее, вызванный в участок лечащий врач Гашека пояснил агентам полиции, что тот здоров, что подтвержадется тем, что он навел порядок в больничной библиотеке.

По словам врача, психически больной человек не смог бы совершить такой подвиг.

После начала Первой мировой войны Гашек поселился в одном пражском отеле по именем прибывшего из Москвы Льва Николаевича Тургенева.

В графе «Цель поездки» Гашек написало просто: «Ревизия австрийского Генерального штаба».

После чего «русского шпиона» под охраной доставили в полицию.

Однако потиравших руки в ожидании достойной награды следователей ждало разочарование.

— Я, — заявил Гашек, — счел своим гражданским долгом проверить, «как в это тяжкое для страны время функционирует государственная полиция». И могу вас заверить, что остался доволен, увиденным…

За исполнение «гражданского долга» Гашек получил всего 5 суток ареста.

Это объяснялось тем, что в полиции, где имя Гашека часто фигурировало в полицейских протоколах вместе с вином, его давно и хорошо знали.

Еще бы его там не знать!

«Ввышеозначенный в нетрезвом состоянии справлял малую нужду перед зданием полицейского управления…»

«В состоянии легкого алкогольного опьянения повредил две железные загородки…»

«Недалеко от полицейского участка зажёг три уличных фонаря, которые уже были погашены…»

«Стрелял из детского пугача…»

Это только малая толика из того, что было о нем написанов в полицейских протоколах.

Конечно, ему выписывали штрафы, Гашек всегда соглашался и никогда их не оплачивал.

Да и что можно было получить с человека, поскольку по заверению той же полиции, «у должника нет никаких носильных вещей, которые можно было бы конфисковать, живёт он у своей матери и не имеет никакой собственности, кроме того, что на нём?»

Но самое интересное заключалось в том, что Гашек очень хорошо зарабатывал на своих проступках и задержаниях, публикуя фельетоны о случившимся с ним.

В середине 1900-х Гашек начал сотрудничать в анархистских журналах, отрастил усы и отпустил длинные волосы, носил черную сербскую папаху и дымил огромной изогнутой трубкой.

Анархисты принимали участие во всех митингах и демонстрациях и вели себя весьма буйно.

Во время одного митинга, как свидетельствует полицейский протокол, Гашек с криком «Бей!» ударил полицейского палкой по голове.

Однако на допросе он заявил, что кричал не «бей!», а «гей!», а ударил полицейского кто-то другой, скрывшийся в толпе.

Сложно сказать, поверили ли его объяснениям, но месяц в тюрьме он отсидел.

Выйдя на свободу, Гашек продолжал вести свою полную пьяных приключений жизнь.

«Этой ночью, — писала летом 1911 года газета „Ческе слово“, — собирался прыгнуть с парапета Карлова моста во Влтаву 30-летний Ярослав Г.

Театральный парикмахер Эдуард Бройер удержал его. Полицейский врач обнаружил сильный невроз. Вышеназванный был доставлен в Институт для душевнобольных».

Гашек охотно признавался в попытке самоубийства.

— Я, — заявил он, — хотел утопиться, поскольку мне опротивел свет!

Однако после его водворения в сумасшедший дом объяснил свой нестоявшийся прыжок во Влтавау тем, что «посетил множество питейных заведений» и хотел попугать прохожих, посмотрев, как они будут реагировать.

На самам деле, как говорили знающие люди, вся эта дешевая инсценировка была направлена на то, чтобы вернуть жену.

И она на самом деле вернулась к нему, но ненадолго.

Справедливости ради надо заметить, что расходились несколько раз и закончили тем, что стали встречаться тайно.

В результате этих тайнственных встреч 20 апреля 1912 года у них родился сын Рихард.

Когда к ним по этому поводу после длительного конфликта пришли мириться родители жены, Гашек вышел «за пивом» и вернулся через несколько дней.

В том же году жена навсегда ушла от него, не выдержав ни его сумасшедшей жизни, ни его самого, «вечно пьяного, грубого и равнодушного ко всему и вся».

В 1915 году Гашека призвали в армию и определили в школу вольноопределяющихся.

Однако очень скоро он, как того и следовало ожидать, был изгнан из школы за какое-то невероятное количество нарушения дисциплины.

Более того, его симуляцию ревматизма посчитали попыткой дезертирства и осудили на три года, с отбытием срока по окончании войны.

Сидеть Гашек не поджелал и 24 сентября 1915 года, в ходе контрнаступления русской армии на участке 91-го полка, перешел на сторону русских.

Видимо, он к тому времени был по-настоящему боле, посольку вступил в… РКП(б).

Весной 1917 года чешский полк имени Яна Гуса, в котором служил Ярослав Гашек, нанес поражение немецким и австрийским частям. Гашек был награжден георгиевским крестом четвертой степени.

В 1919 году Гашек стал работником красноармейской газеты «Наш путь».

Его писания времен Гражданской войны показали его почти паталогическую жестокость и прямо-таки большевистское безразличие к человеческой жизни.

«Ввиду того, что веревка у нас отменена, — писал он в одной из своих стаей, — предлагаю всех этих провокаторов иван ивановичей на месте расстреливать».

Тогда же он познакомился с Александрой Львовой, работницей типографии.

Гашек сделал вид, что влюился, и 15 мая 1920 года в Красноярске они поженились.

Судя по всему, Гашек решил остаться в России и возвращаться на родину не собирался.

И надо отдать ему должное, к тому времени он не пил и много работал.

Запил он осенью 1920 года, когда был направлен Коминтерном в Чехословакию и снова встретился с бывшей женой.

Мгновенно позабыв о своем славном коммунистическом прошлом, Ярослав стал еще больше пить.

В то же самое время он попытался наладить отношения с обеими женами, в результате чего его имя снова замелькало в полицейских протоколах.

«Посетил множество питейных заведений, — писал он в своих показаниях в полицейском участке, куда он попал после потасовки на улице, — пил пиво и везде — понемногу вина.

Знает, что куда-то лез, возможно — на мостовой фонарь, но каким образом очутился именно на этом фонаре, помнит смутно…»

Летом 1921 года Гашек, по его словам жене, вышел «всего на несколько минут».

В пивной он встретил своего приятеля.

Только через три недели Гашек вспомнил про забытую им в Праге без единой кроны в кармане Шуринку.

В это время он очень плохо себя чувствовал, но к врачам не ходил.

Да и зачем?

Он и без них прекрасно знал, что свое сердце и почки испортил в пивных.

Он болезненно растолстел, быстро уставал, часто говорил о болях в желудке, у него распухли ноги, появились отеки.

Каждое движение требовало усилий, и он задыхался даже при незначительной нагрузке.

Его донимали регулярные носовые кровотечения, и мучила бессонница.

Однако лечиться он не собирался, как не пожелал отказываться от острой пищи и алкоголя.

Он чуть ли не ведрами пил с похмелья огуречный рассол и тареклами поглощал свое любимое блюдо «кошачий танец», приготовленное из порезанных крутых яиц, сарделек и вареной картошки.

Понятно, что подобное не могло долго продолжаться, и после новогодних праздников 1923 года Гашек, упивавшийся и объедавшийся несколько дней, не мог проглотить даже ложки каши.

Вскоре началась агония.

Писатель ненадолго приходил в себя, но и в эти редкие минуты просветелния минуты просил дать ему коньяка.

Как того и следовало ожидать, на вскрытии врачи увидели его непомерно изношенное «пивное сердце» в сочетании с множеством соматических заболеваниями, которые сопутствуют любому алкоголику со стажем.

Умер Ярослав Гашек, немногим не дожив до 40 лет, от комплекса всех тех болезней, от которых умирают сильно пьющие люди.

В чем была причина пьянства пистеля?

Знавшие его люди утверждали, что таким образом он пытался избежать любых жизненных осложнения.

При этом они говорили о нем, как о человеке в высшей степени эгоистичном и совершенно безвольном.

Но точно также возможно и то, что на самом деле отмечаемая всеми знавшими писателя «меланхолия» скрывала ту постянную депрессией, которую Гашек и пытался лечить с помощью алкоголя.

Но если это даже и так, то это лишний раз подтверждает то, что писатель страдал психической неуравновешенностью.

Да что там друзья!

Работавшие с писателем врачи тоже отмечали, что именно психопатический склад характера Гашека был основной причиной, из которой и выросло его пьянство.

Сыграла свою роль и тяжелая наследственность, так как сильно пил его рано скончавшийся отец, не уступал родителю и младший брат писаетля Богуслав, бывший очень способным математиком.

Через год после смерти Ярослава он, будучи сильно пьяным, упал на лестнице, словал ребра и истек кровью.

И, конечно же, далеко не случайно, в романе Гашека не только пиво, коньяк, вермут и другие горячительные напитки являются важным действующим лицом или элементом повествования.

Джек Лондон: «Утром встаёшь, и тебя шатает»

21 ноября 1916 года приехавший на ранчо Джека Лондона врач обнаружил писателя в глубоком обмороке.

На полу валялись пустые флаконы из-под морфия и атропина, а на ночном столике — блокнот, исписанный цифрами.

Возможно, это были расчёты смертельной дозы, поскольку вмпсто двух таблеток морфина, которые сняли бы боль, Джек выпил целых двенадцать.

Так была выдвинута версия о самоубийстве знаменитого писателя.

Л. Д. Мирошниченко уверен, что писатель «покончил с собой в состоянии депрессии вскоре после того, как сгорело его заново построенное ранчо, которое было, как говорили близкие, воплощением его мечты».

Однако далеко не все согласны с ней.

«Этот человек, — писал В. М. Быков, — воплощение достоинства и мужества, не избрал бы такой „женский“ путь ухода из жизни: у него всегда был под рукой кольт сорок пятого калибра…

Смерть Лондона была следствием острого уремического отравления, как и сообщалось во врачебном заключении, а сильная доза морфина, судя по всему, ускорила гибель.

Вместе с тем нельзя полностью исключить и вероятность нечаянного отравления слишком большой дозой лекарства, аккумулированного в организме, или просчёта больного человека, принимавшего во время острого ночного приступа новые и новые порции лекарства, чтобы избавиться от боли».

Были и такие, кто считал, что Лондон покончил с собой на почве алкголизма. Как это ни печально, но для выдвижения и отстаивания такой точки зрения у ее сторонников были весьма веские основания. Поскольку писатель бы, что называется, весьма подвержен употреблению горячительных напитков…

Начнем с того, что Джек родился в весьма непростой семье.

С точки зрения психопатологии.

«Его мать, — писал И. Стоун, — была женщиной с легко меняющимися настроениями, умной, одарённой, но нервной. Сколько-нибудь строгому порядку, твёрдым указаниям она поддавалась с трудом.

Двадцати лет она перенесла тиф, и после болезни, как говорят, у неё осталась некоторая сумятица в голове.

Увлечённо занималась спиритизмом, пренебрегая домашним хозяйством, и была импульсивной в своих решениях.

Отец мальчика, родившегося у Флоры Уэллман, астролог Уильям Чани не признал его своим сыном».

«Трудно с достоверностью назвать причины, побудившие Чани отречься от сына, — писал В. М. Быков, — но решение его не смогли поколебать даже покушение Флоры на самоубийство и большой скандал в прессе вокруг его чёрствосердечия по отношению к жене и ребёнку.

Вскоре после рождения сына Флора вышла замуж за вдовца с двумя детьми — 45-летнего Джона Лондона».

Обстановка, в которой проходили первые годы жизни Джека, вряд ли можно назвать нормальной.

Биограф описывает такую сцену: «Среди комнаты во время сеанса ставили стол, клали на него шестилетнего Джека, восемь пар рук тянулись к нему, и стол вместе с мальчиком начинал двигаться, кружиться по комнате».

Сборища, сопровождавшиеся мистическими разговорами, а также унаследованная от родителей душевная неуравновешенность, неумение сдерживаться, расшатанная психика, доставшаяся ему по наследству от матери, привели к тому, что Джек рос беспокойным и раздражительным.

Свое тесное знакомство с горячительными напитками Джек начал в раннем в детстве.

Однажды пятилетнего мальчика послали в поле отнести отцу пива.

«Я шел и размышлял: почему это пиво считается такой драгоценностью? — вспоминал писатель позже. — Небось, вкусно!

А то почему мне не велят его пить? Ведь все, что родители запрещают, всегда очень вкусно. Значит, и пиво тоже…

Я сунул нос в ведро и принялся лакать густую жидкость. Ну и дрянь же! Все-таки я пил. Не может быть, чтобы взрослые так ошибались!

Меня страшно тошнило и мучил страх, что я совершил дурной поступок».

«Пиво, — писал по этому поводу один из биографов Лондона, — мальчик попробовал впервые в 5-летнем возрасте.

Подростком он уже напивался как взрослый мужчина до такого состояния, что падал на пол. Когда Лондон занялся литературным творчеством, то отказывался от выпивки в течение дня до тех пор, пока не сочинял первую тысячу слов текста.

Вскоре появившиеся бессонница и похмелье заставили его выпивать уже с той целью, чтобы продолжать писать».

Второй раз Джек набрался в семь лет.

Он оказался на соседской ферме среди пьяных гостей.

Один из них поставил перед мальчиком стопку и грозно приказал:

— Пей!

Джек смертельно испугался и залпом опрокинул стопку.

Хмельной гость удивился и налил еще. Джек не посмел ослушаться.

Возвращаясь домой, он упал без сознания и потом долго болел, испытывая галлюцинации и бред.

Никто, кроме матери, не посчитал этот поступок постыдным. Наоборот, его добродушно похлопывали по плечу, с ним говорили так, будто он совершил подвиг.

В 14-летнем возрасте Джек стал мечтать о тропических островах и неведомых морских далях.

Заняв денег, он купил ялик и плавал на нем по заливу Сан-Франциско.

— Мне, — говорил он позже, — хотелось стать моряком. Хотелось уйти от скуки и однообразия. Я был в расцвете юности, бредил необыкновенными приключениями и пиратской вольницей, не подозревая, что у приключений и у вольницы одна основа — алкоголь. Принуждая себя пить, я без всякой внутренней тяги стал превращаться в заправского пьяницу. Я терпеть не мог вкус алкоголя и шел в кабак лишь для того, чтобы нахлестаться до одури…

В результате, несмотря на все неприятности, связанные с выпивками, самые светлые детские воспоминания Джек связывал с питейными заведениями.

«Все двери были вечно на замке, и только двери кабака вечно распахнуты, — писал он. — Всегда и повсюду — на шоссе и проселках, на оживленных улицах и в пустынных переулках — я находил приветливый кабачок, теплый и ярко освещенный в зимнюю стужу, темный и прохладный в летний зной.

От него веяло гостеприимством, если не сказать домашним уютом!»

В результате этого «домашнего уюта»…

«Утром, — писал Лондон, — встаёшь, и тебя шатает, нутро сводит, руки трясутся, и ты весь одержим одним желанием: опохмелиться стаканом крепкого виски».

Как это ни печально, но столь печальную фразу Джек Лондон написал в 17-летнем возрасте, когда у него впервые проявился абстинентный синдром.

Возникает естественный вопрос: а как же так случилось, что семнадцатилетний юноша измучен только одним желанием: «опохмелиться?»

«Для меня, — признавался он, — есть что-то привлекательное в пьяном человеке, и если бы я стоял во главе какого-нибудь учебного заведения, я бы непременно учредил кафедру изучения психологии пьяниц, с обязательными практическими занятиями».

Его заболевание нашло очень незначительное отражение в творчестве, но сыграло большую роль в творческом процессе.

Джеку пришлось с ранних лет зарабатывать себе на жизнь. Он трудился на джутовой и консервной фабриках, занимался ловлей устриц, работал в морском патруле, матросом на парусной шхуне.

В 15-летнем возрасте перенёс тяжёлую черепно-мозговую травму с длительной потерей сознания.

Семья бедствовала, но Джек не заботился о ней, спуская в кабаках деньги, необходимые на еду и квартиру.

Видавшие виды «старики», сами люди пьющие, негодовали, глядя, с какой неслыханной быстротой спивается 15-летний морячок — «устричный пират».

Первая сексуальная связь у Лондона произошла в этом же возрасте с девушкой, которую все называли «Королевой устричных пиратов».

Позже друзья дали Лондону кличку «Жеребец», а один из биографов назвал его «сексуальным анархистом».

Для Лондона весь смысл сексуальных отношений между мужчиной и женщиной заключался в одной истории, которую он часто рассказывал друзьям.

Однажды в поезде Джек познакомился с женщиной и все три дня поездки провёл с ней в постели.

Сиделка присматривала в это время за ребёнком женщины. Как только их путешествие подошло к концу, Лондон попрощался с женщиной и покинул её навсегда, поскольку уже получил от неё все, что хотел.

Джек был «неисчерпаемым источником раздора со всем светом».

Его переживания усугублялись мыслями о своём внебрачном происхождении и порой заставляли думать о самоубийстве.

Но прежде, чем завсегдатай не только пивных, но и библиотек пришёл к выводу, что лучше продавать свои умственные способности, чем физическую силу, он успел провести месяц в тюрьме за бродяжничество.

Первое своё произведение «Тайфун у берегов Японии» Лондон написал за два дня по настоянию матери.

Этот очерк стал его первой публикацией и появился 12 ноября 1893 годл и занял на конкурсе, объявленном газетой, первое место.

Джек Лондон отличался необыкновенным творческим трудолюбием.

«Не было дня, — пишет И. Стоун, — чтобы он не просиживал за машинкой и книгами шестнадцати часов, а если чувствовал, что выдержит, заставлял себя работать по девятнадцать часов в сутки — и так семь дней в неделю…

Чем глубже он залезал в долги, тем лучше работал… Гнев всегда был одной из самых могучих его движущих сил…

„Я мерно двигаю свой роман по тысяче слов в день, и нарушить мой график может разве что трубный глас, зовущий на Страшный суд“».

В 1900 году Лондон женился на Бэсси Маддерн, невесте погибшего друга.

К жене у Лондона было лишь два требования: она должна родить сына и терпеливо относиться к его связям с другими женщинами.

Не приспособленный к сидячей жизни Джек вечно куда-то исчезал и, случалось, возвращался заполночь. В семье вспыхивали ссоры.

В 1902 года у Лондона родилась вторая дочь, а летом следующего года, придя к заключению, что ошибся в выборе, Джек ушёл от Бэсси.

В 1904 году вышел один из его самых знаменитых романов — «Морской волк». Лондон стал самым модным писателем и баснословно разбогател.

До него никто из литераторов ещё не получал таких гонораров.

Джек Лондон был одним из первых американцев, который сделал прибыльную карьеру исключительно сочинением книг. С 1900 года он выпускал по две-три книги в год: сборники рассказов, повести.

В 1904 — начале 1905 годах писатель перенёс состояние душевной депрессии, разочарования и отвращения к жизни, к успеху и к славе, связанное с уходом от семьи и затянувшимся разводом.

«Болезнь» была преодолена только в июле 1905 года.

В том же году Лондон поехал в командировку в Корею на русско-японскую войну. Вернувшись, женился на подруге бывшей жены Чармейн Киттредж.

С величайшей тщательностью скрывал Лондон от всех периодические приступы депрессии.

Случались они редко — самое большее пять-шесть раз в год — и не успевали превратить его в маниакально-депрессивного больного, каким зачастую является человек творчества.

Возвращалась прежняя болезнь: ведь «заболев пессимизмом», алкоголик вынужден пить еще больше.

«Когда эти приступы нападали на него, он мог… блестяще отстаивать право человека покончить с собой».

1907–1909 годах Лондон совершил морское путешествие на построенной им по собственным чертежам яхте «Снарк».

Но став даже широко известным писателем, продолжал пить как раньше, пытаясь побороть очередной приступ меланхолии.

«Теперь он начал пить помногу, — писали Т. И. Ревяко и Н. В. Трус, — не для того, чтобы вызвать приятное ощущение, но чтобы заглушить боль.

Но было ещё кое-что… его мучил страх, что он сойдёт с ума. Мозг его был слишком истощён, чтобы работать… И потом мать — он был убежден, что она не совсем нормальна. Это ещё больше пугало его».

«Будучи стопроцентным безнадёжным холериком, — писал В. Бадрак, — и притом совершенно беспомощным в быту, все свои решения Джек принимал тотчас, практически не раздумывая ни секунды.

Он чудовищно легко поддавался эмоциональным навеиваниям со стороны, и потому легко становился простой и бесхитростной добычей для многих деляг».

Депрессии Джека Лондона сменялись гипоманиакальными состояниями.

По мнению некоторых исследователей, под конец жизни у него появились бредовые идеи преследования, о чём имеются глухие упоминания в его письмах.

В молодости, нанимаясь на судно, Джек иногда попадал в сферу «сухого закона», который длился до первой стоянки.

Когда же приобрёл собственную яхту, то выпивкой распоряжался по своему усмотрению.

«Разумеется, я пил… Работая за пятерых, я считал себя вправе выпить. Алкоголь нужен человеку, работающему сверх сил».

Проживая на своей ферме в Лунной Долине, Джек Лондон продолжал систематически пить.

«Мой распорядок исключал алкоголь только утром: первый стакан я выпивал, лишь окончив свою тысячу слов.

После этого и до обеда я уже не считал стаканов и был все время под хмельком. Перед ужином я снова подкреплялся.

Старая история! Чем больше я пил, тем больше мне было нужно для достижения желаемого действия.

Вскоре меня уже перестали удовлетворять коктейли. Мне было некогда возиться с ними, да и желудок мой столько не вмещал.

Виски действовало куда сильнее. Его требовалось меньше, а результат был ощутимее.

Теперь мою предобеденную порцию составляло пшеничное или ржаное виски, смеси выдержанных вин, а в конце дня — виски с содовой».

Писатель постоянно искал причины для выпивки.

«Предлогом, — говорил он сам¸— могло служить что угодно: милая компания, легкое раздражение, вызванное разговором с архитектором или с вороватым каменщиком, строившим сарай; гибель любимого коня, распоровшего брюхо о колючую проволоку, приятные вести из редакции, полученные с утренней почтой…

На ловца и зверь бежит: повод находился всегда. Властное желание выпить определяло все».

А вот один из примеров рационализации. Каким способом можно во время путешествий планировать свой маршрут?

По Лондону только так: «Приехав в любой городок, я ставил лошадей на конюшню и оттуда, не заходя еще в гостиницу, спешил в пивную. Прежде всего выпить — этого хотелось ужасно, но была и деловая причина: получить информацию».

Тут же следовал совет старожила: «Виски опасно, но не менее опасно и многое другое! Да, кое-кто умирает от виски, но разве не может случиться, что у рыбака перевернется лодка и он утонет? А с бродягами не бывает ли несчастных случаев: попал под поезд — и готово! Если делать все с умом, тогда не страшны ни ветер, ни море, ни поезда, ни пивные! Люди пьют, пей и ты, только соблюдай осторожность!»

«Писатель, — писал О. Г. Веленский, — поселился в уединённом ранчо в горах, избегал общения, страдал циркулярной формой шизофрении с переходом в параноидную, что, однако, почти не отразилось на его творчестве…»

Но со столь категорическим утверждением вряд ли можно согласиться.

«С 1916 года, — писал И. Стоун, — здоровье его расшатывалось всё сильнее; участились… периоды душевной депрессии, когда великолепная воля к жизни почти совершенно покидала его; цикл настроений начал проходить ускоренным темпом.

Становилось всё труднее выжимать из себя ежедневную тысячу слов… Болезнь заставляла его пить, пьянство усугубляло болезнь…

Его болезнь стала принимать острую форму, но он не желал бросить виски хотя бы на время, пока не вылечится.

Работал он в это время только над кинороманом „Сердца трёх“… Пытаясь залить вином горе, неуверенность в себе, он пил без конца. Ничто не помогало.

„Он, — писал И. Стону, — полюбил чувство опьянения, дикий смех и песни, буйные драки, случайных друзей.

Причудливые фантазии, возникавшие в его мозгу, заставляли его, как ему казалось, говорить с особым блеском. Как только они исчезали, он вновь напивался.

Он всегда был человеком крайностей, и неуверенность в себе принуждала его доказывать себе самому и другим, что он не хуже, а лучше остальных, что для него нет ничего невозможного“.

Когда он возвратился в Глен-Эллен, друзья едва узнали его.

По словам Элизы, это был совершенно другой человек. Он разжирел, у него отекли и распухли лодыжки, лицо обрюзгло, потухли глаза».

Уремия, а, скорее, то, что терапевты обозначают сейчас аббревиатурой «ХПН» — хроническая почечная недостаточность, «подтачивала здоровье и волю писателя».

Чтобы заглушить приступы болезни, Лондон принимал наркотики, чаще обращал к спиртному.

«Смертельно устал» — эти слова многие слышали от него осенью 1916 года.

Возможно, Джек Лондон повторил описанный им самим в романе «Маленькая хозяйка большого дома» способ самоубийства.

Безысходность изображённого в произведении любовного треугольника — сюжет не новый.

Однако оригинальным оказалось его решение. Автор заставил героиню, неспособную выбрать из двух любимых мужчин одного, сделать себе смертельную инъекцию морфия.

Вечером 20-го ноября он ещё говорил о школе, которую хотел открыть при ранчо.

А «утром его нашли в безнадёжном состоянии: то ли он случайно принял большую дозу болеутоляющего наркотика, то ли это было чуть-чуть замаскированное самоубийство…

В 1913 году, за три года до своей смерти, Джек Лондон написал афтобиграфичейский повесть Джон — Ячменное Зерно».

Повесть имела большой успех, а некоторые историки американской литературы даже утверждают, что публикация провести стала одним из факторов, приведших к введению в США «сухого закона».

По своей сути эта повесть раскрывает отношение писателя к спиртному, которое он всячески порицает, но и в то же время поет дифирамбы.

Так, виски у него «изощряет ум, нашептывает роковые истины, освещает серость жизни багряными лучами прозрения… Втягиваясь в пьянство, я стал подмечать, что все яркие моменты жизни неизменно связаны с возлияниями. Каждое из них было памятным событием».

«Избави меня Бог, — пишет Лондон, — от того большинства обыкновенных людей, которых нельзя назвать хорошими, ибо от них веет холодом, которые не курят, не пьют, не употребляют бранных слов, но зато ничего не осудят, никогда не совершат смелого поступка.

Это все малодушные людишки, глушащие в себе зов жизни, не осмеливающиеся рвать паутину быта.

Вы их не встретите в кабаке, но не увидите и на баррикадах. Я всегда замечал, что пьяницам свойственно чувство товарищества».

Наверное, в счилу всех этих причин Джек без труда глотал противное, неразбавленное виски.

Виски привлекало писателя если не вкусом, так ореолом сильного мужчины, компанейского парня, опытного путешественника.

«Подобная лихорадка творчества могла окончиться лишь тяжелым психическим заболеванием…

Бывали периоды, когда я не вставал из-за письменного стола по пятнадцать часов, забывал даже поесть или ради столь скучного дела не хотел прерывать вдохновения.

Однажды, окончив утреннюю работу, я выпил перед обедом коктейль в одиночестве. С того дня я стал всегда пить бокал перед обедом…

Тут-то он меня и сцапал, Джон — Ячменное Зерно! Я начал пить регулярно, а главное — пить в одиночестве. Я пил уже не ради вкусовых ощущений, а ради действия, которое произведет на меня алкоголь».

В тех случаях, когда писатель устраивал себе «выходной», он «не боялся выпить первый раз довольно рано: ведь я не нарушаю своего правила! Во мне горел ненасытный огонь. Пламя поддерживалось изнутри и разгоралось все ярче.

В течение дня не было ни минуты, когда бы мне не хотелось пить.

Я начал отрываться от работы, чтобы осушить стакан, написав пятьсот слов. А вскоре и вовсе не приступал к работе, пока не выпью.

Я очень хорошо понимал, чем все это грозит, и положил себе за правило не пить, пока не кончу писать. Но тут возникло неожиданное дьявольское осложнение. Без алкоголя работа уже не шла. Не выпив, я не мог писать.

Я начал бороться с этим. Вот она, мучительная жажда, — которой я не знал раньше!

Я сидел за письменным столом, брал в руки перо, вертел бумагу, но слова не шли.

В мозгу была одна лишь мысль: против меня в буфете стоит Джон — Ячменное Зерно. Отчаявшись, я наливал себе виски, и тогда колесики в мозгу возобновляли работу, и я отстукивал тысячу слов на машинке».

Только с высоты своего возраста и горького опыта Джек понял, что именно этим манером Джон — Ячменное Зерно чуть не погубил Джека-подростка.

Надо полагать, Джек ошибался, посокльку в известной степени спиртное сыграло свою роль в ее столь раннем уходе.

«Двадцать лет я прививал себе вкус к крепким напиткам, — писал Лондон в своей повести, — потом еще десять лет заставлял себя их полюбить и стал пьяницей оттого, что алкоголь был всегда слишком доступен».

Вот так! Не больше, и не меньше! Во все оказалась виновата доступность алкголя!

«Привычка пить, — пишет дальше Лондон, — укоренилась в моем сознании и осталась на всю жизнь. Я люблю остроумную беседу, задушевный смех, громкие голоса мужчин, люблю, когда друзья, подняв бокалы, гонят прочь однообразие и скуку. Итак, я решил: нет!

Буду все-таки пить время от времени! Несмотря на все мои книги, несмотря на все философские мысли, нашедшие во мне особый отклик, я решил спокойно продолжать то, к чему привык.

Буду пить, конечно, умереннее и осторожнее, чем раньше…

Моя исповедь — не исповедь исправившегося алкоголика. Кстати, я и не был алкоголиком, стало быть, мне нечего исправляться».

Подобные заявления лишний раз подтвержадют то, насколько Лондон был зависим от вина.

«Таким образом, — писал один из исследователей его жизни и творчества, — Джеку Лондону можно было бы выставить диагноз алкогольной зависимости со средним темпом прогредиентности, 2–3 стадии.

Форма злоупотребления алкоголем приближается к „перемежающему“ пьянству с соматическими последствиями (уремия) и редкими непродолжительными, часто ситуационно обусловленными (например, дальнее плавание) ремиссиями.

Алкоголизм развился на фоне аффективной неустойчивости, протекавшей возможно в рамках циклотимии..»

Возможно, это все так.

Но также верно и то, что развитие подросткового алкогольной зависимости у Джека Лондона не привело, как иногда случается, к задержке умственного развития, хотя могло повлиять на его творческий потенциал и продолжительность творческого долголетия.

Не заметно у Джека Лондона и алкогольной деградации.

Личностные расстройства явились результатом патохарактерологического развития. А такие неблагоприятные факторы, как тяжёлая черепно-мозговая травма в юности, рано начавшаяся многолетняя алкоголизация с высокой толерантностью способны разрушить любой организм.

И в любом случае возникает вопрос: а написал бы Дждек Лондон хотя бы часть того, что он написал, если бы он жил обычной жизнью обычного человека?

Да, в конце жизни Джек Лондон стал бояться чистого листа бумаги, и он во время работы тратил больше виски, нежели чернил.

«Даже читателям, — отмечал И. Стоун, — наскучили его последние вещи, его вполне основательно обвиняли в том, что из трёх героев Джек Лондон к концу рассказа убивает четырёх».

Это так, но виновато в этом отнюдь не вино. Попробуйте за двадцать лет написать сорок девять томов прозы, драмы и очерков и не повториться.

Александр Дюма написал более ста романов, из которых девяносто не знает никто.

Вальтер Скотт написал много романов, но по большому счету читают только четыре: «Айвенго», «Кветин Дорвард», «Робой Рой» и «Пуритане».

И именно поэтому смешно говорить о каком-то там имевшем месте плагитае и творческом кризисе. И то, и другое при таком количестве написанного неизбежно.

Поэтому самоубийство писателя, если он, конечно, убил себя, ничего не меняло, поскольку ничего лучшего он уже не написал бы, а свой вклад в мировую литературу сделать успел.

О'Генри: «Дело не в том, какие дороги мы выбираем…»

5 июня 1910 года в дешевом номере нью-йоркского отеля умер молодой мужчина.

Как водится в таких случаях, вызвали врача и полицию, дабы те засвидетельствоали ненасильственную смерть.

Пока ждали врача и полицию, кто-то узанл в умершем знаменитого писателя О` Генри, и уже через четверть часа на этаже, где находился номер, было не протолкнуться от слетевшихся туда журналистов всех мастей.

Но напрасно они в буквальном смысле слова допрашивали служителей гостиницы о жизни умершегй знаменитости.

Никто ничего не знал. Единственное, что удалось выяснить журналистам, так это только то, что писатель прожил в гостинице семь дней и не выходил из своего номера.

Как и всегда в таких случаях предположений было множестов. И несчастная любовь, и ограбление, и самоубийство, и, конечно, отравление алкоголем.

— А что, — горячился какой-то толстяк с фотоаппартаом на шее, — перебрал, вот сердце и не выдержало!

На него зашикали со всех сторон, по всей видимости, никого из присутствующих столь низменная причина ухода из жизни знаменитого писателя на устраивала.

А зря…

Уильям Сидни Портер был вторым ребенком Элдженона Портера и Мэри Суэйм.

Он появился на свет 11 сентября 1862 года в городе Гринсборо, штат Северная Каролина.

Понятно, что тогда, в 1862 году никто не мог и предположить, что сына обыкновенного аптекаря ждет головокружительная писательская слава.

Сперва у маленького Била было все — любящая мать, заботливый отец (уважаемый городской врач), братья, просторный уютный дом.

Хрупкая болезненная Мэри с трудом выносила третьего малыша.

После родов ее здоровье значительно ухудшилось. Вскоре у нее появились явные признаки туберкулеза.

Элдженон Портер применил все свои познаним, дабы спасти жену.

Но, увы, этих познаний у него было слишком мало, он был хорошим аптекарем, но не дипломированным врачом.

Лекарственные снадобья и травы не помогли. Мэри Джейн сгорела за считанные месяцы, оставив на попечении молодого отца троих малолетних сыновей.

И именно тогда, в сентябре 1865 года семейное счастье Портеров рухнуло.

После смерти жены Элдженон забросил врачебную практику и проводил все дни в своем кабинете, заливая свое горе огромными дозами алкоголя.

Вскоре осиротевшее семейство переехало в дом бабушки по отцовской линии — Рут Портер — женщины со стальным характером, сумевшей после ранней смерти мужа поставить на ноги семерых детей.

Отсутствие полноценной семьи каждый из подрастающих Портеров переживал по-своему.

Старший брат стал отъявленным хулиганом, а впоследствии настоящим деспотом. Что жде касается Билла, то он рос застенчивым и нелюдимым.

Его лучшими друзьями был соседский мальчик Том Тейт и книги.

И это несмотря на то, что дома у него книг не было, так как ни отец, ни бабушка ничего не читали.

Зато у выходца из богатой семьи Тейтов, Тома, можно было в любое время достать свежий выпуск самых модных «десятицентовых» журналов с красочными обложками, в которых можно было прочитать истории о благородных бандитах, смелых рейнджерах и злых индейцах и других ярких приключениях.

Вместе с эти белетристикой журналы печатали Майн Рида, Купера, Дюма и отрывки из произведений Гюго и Диккенса.

Юный Билл читал запоем и уже тогда интуитивно отлчиал «плохую» литературу от «хорошей».

Так формировалась его главная жизненная страсть — чтение. Страсть, которая впоследствии подтолкнет Билла Портера стать писателем.

Школьные годы Билл провел в частном учебном заведении его тети мисс Эвелины.

Сначала в школе была только одна общая классная комната, но по мере того как количество учащихся росло, частному заведение переехало в специально выстроенную пристройку.

Перечень дисциплин определяла директриса и единственная учительница импровизированной школы мисс Лина.

Главной страстью одинокой бездетной мисс Портер была литература, именно поэтому этому предмету уделялась основное внимание.

После школы Билл выучился на фармацевта и должен был продолжить семейное дело.

Билл стал работать в аптеке своего дяди, но очень скоро потерял к своей профессии всяческий интерес.

Впрочем, чем-то знаиматься было надо, и Портер прошле долгий путь от от продавца лепешек на ранчо до банковского счетовода.

Но все это было не то, и Билл быстро охладевал к своим занятиям.

Только в 90-е годы, когда работавший в банке Портер начал издавать юмористический журнал «Катящийся камень», он понял, что нашел «свое».

Журнал выходил раз в неделю. Его содержание сводилось к рассказам, шуткам и иллюстрациям к ним самого Билла.

Конечно, он попытался поставить издательское дело на широкую ногу, но ничего из этого не получилось.

Вскоре Портер проворовался, и журнал был закрыт.

Сложно сказать, был ли Портер виновен в самом деле. Но как бы там не было на самом деле, на следствии речь шла об очевидных причинах — банкротству журнала и тяжелой болезни жены.

Доказано было и то, что не лечение супргуи Портер на самом деле тратил крупные суммы.

Билл не стал играть в рулетку с правосудием и сбежал. Во время своих скитаний он познакомился с грабителем Эллом Дженнингсом и вместе с ним долго скитался по Южной Америке в компании.

Однако после смерти жены он сдался полиции, и во времяч похорон по обе стороны вдовца стояли дюжие полицейские.

На этот раз Билл не пытался бежать и был приговарен к пяти годам заключения в тюрьме Коламбус штата Огайо.

Там он стал работать по «специальности» в местной больнице и, что самое главное, начал писать рассказы.

Основой для произведений начинающего литератора стали довольно интересные судьбы заключенных огайской каторги, которым он читал свои рассказы.

Сказать, что тем творения их товарища по несчастью нрвились, значит, не сказать ничего. Временами аудитория буквально лежала от смеха.

Видя столь восторженную рекацию на свои рассказы, Портер отправил лучшие из них в американские газеты.

Особенно Била поддерживал Элл Дженнингс, с которым они вместе скрывались от правосудия.

Со временем Дженнингс станет биографом писателя и опубликует свои знаменитые мемуары «Сквозь тьму с О. Генри».

Что же касается литературы, то он навсегда войдет в нее под именем Джефа Питтерсона, в то время как сам О`Генри будет выступать под псевдонимом Энди Такера.

За примерное поведение срок Портеру был сокращен, и через три года на свободу вышел другой человек — талантливый писатель с необычным именем О. Генри.

Откуда появилось столь странное для американцев имя?

Сложно сказать, и споры на эту тему не смолкают и сегодня.

Так, одни исследователи творчества писателя утверждают, что псевдоним был вычитан в газетной хроники, а таинственный инициал «О» Портер выбрал для благозвучия.

Другие полагают, что на избрание столь необычайного псевдонима писателя вдохновил популярный французский фармацевт Этьен Осеан Анри (по-французски его фамилия пишется Henry).

Есть и такие, кто видит в псеводниме О. Генри сокращенное название тюрьмы, в которой сидел Портер — Ohio Penitentiary.

Но как бы там ни было именно под этим именем в мировой литературе появилась новая величина.

Литературная карьера О. Генри развивалась стремительно.

После публикации тюремного рассказа «Рождественский подарок Дика-Свистуна» ему предложили сотрудничать с нью-йоркской газетой «Мир».

О. Генри работал буквально на износ, выдавая десятки рассказов в год.

Так, в 1904 году он опубликовал шестьдесят шесть рассказов, а на следующий год еще шестьдесят четыре.

В общей сложности О. Генри написал около трехсот коротких прозаических произведений, объединенных в сборники «Четыре миллиона», «Горящий светильник», «Сердце Запада», «Благородный жулик», «Голос большого города», «Дороги судьбы», «На выбор», «Коловращение», «Деловые люди», «Шестерки-семерки», «Под лежачий камень», «Остатки» («Всего понемножку»).

Сборники выходили в свет в период с 1906 по 1910 год. Последний, состоящий из набросков, фельетонов, коротких юморесок, был опубликован посмертно.

Несмотря на свою популярность, О. Генри не любил давать интервью, выставлять частную жизнь напоказ, оголять мысли и чувства, тем самым порождая массу легенд вокруг своей персоны.

Даже собственное имя он скрывал под необычным псевдонимом, споры о происхождении которого ведутся и по сей день.

Работая в сжатые сроки, О. Генри нередко был вынужден жертвовать художественностью. Порой произведение дописывалось на столе в редакции и тут же шло в печать без тщательной правки и шлифовки.

Тем не менее, О. Генри умудрялся создавать настоящие шедевры.

Это «Дары волхвов» из сборника «Четыре миллиона», «Последний лист» из «Горящего светильника», «Вождь краснокожих», «Дороги, которые мы выбираем» из «Коловращения», «Родственные души» из «Шестерки-семерки» и другие.

Есть у О. Генри и один роман, состоящий из новелл.

Это «Короли и капуста», вышедший в свет на заре литературной карьеры в 1904 году. Роман рассказывает о «банановой республике» Анчурии, ее обитателях, укладе жизни и гостях.

О. Генри щел пятый десяток. Он широко известен, о нем наперебой пишут критики в «Современной литературе» и даже ставят на одну ступень с Мопассаном.

Довольно быстро признанный О. Генри считался одним из самых высокооплачиваемых писателей, вел богемный образ жизни, любил рестораны, гулянья на широкую ногу, хорошую одежду.

Писатель тщательно следил за свой внешностью и модником и даже к обеденному столу выходил одетый с иголочки.

Но эта была пусть и блестящая, но всего только внешняя сторона его жизни.

Все дело было в том, что, чувсвтувя в себе великий талант, пистель мечтал написать достойный его дарования большой роман.

Все написанное им уже не приносит ему той радости, что когда-то. Он постоянно не удовлетворен, и ему все время кажется, что нечто важное проходит мимом него.

Однако одних намерений было мало, и как это ни печально, но О`Генри так и не сподобился на создание эпохального того самого многопланового эпохального романа, о котором мечтал.

Его биографа объясняют это постоянной потребностью в деньгах, которых ему, несмотря на высокие гонорары, никогда не хватало.

И именно это потребность якобы вынуждала его снова и снова браться за короткие рассказы.

Вот только так ли это было на самом деле? Может быть эта причина была гораздо серьезнее и крылась не в недостатке денег, а нехватке необходимого для эпохзальных произведений таланта?

И как здесь не вспомнить того же Поля Гогена, который умирал с голоду, но продолжал делать то, что считал смыслом всей своей жизни?

И, как знать, не потерпел ли неудачу О` Генри при попытках написать свой многоплановый роман?

Ведь здесь дело даже не в желании, а в той самой природе, которая и наделяет художника тем или иным даром. И как бы блестеще не писал природу Исаак Левитан, вряд ли он мог соперничать с королем маринистов Иваном Айвазовским по части написании морских пейзажей.

Впрочем, сам О` Генри вряд ли задумывался над всей этой метафизикой. Для него все было гораздо проще. Он хортел, а у него не получалось. И, может быть, именно поэтму он часто повторял:

— Я неудачник. Меня постоянно преследует ощущение, что я что-то пропустил и обязательно должен вернуться назад… Мои рассказы? Нет, они меня не удовлетворяют. То, что люди называют меня «выдающимся писателем» вгоняет меня в тоску…

Вся беда была только в том, что эту самую тоску О. Генри заглушал алкоголем.

Под предлогом работы он на недели покидал свой приморский домик, в котором жил с новой женой и семнадцатилетней дочерью, и отправлялся кутить в Нью-Йорк.

Он допивался до беспамятства, зная, что пить ему с его диабетом ельзя. Ведь даже при условии строгой диеты его век измерен несколькими годами, возможно, десятком лет.

Однако О. Генри не имел никакого желания растягивать свою превратившуюся в муку жизнь и бросил вывов и жизни, и смерти, пребывая постоянно в хмельном бреду.

В минуты трезвости к нему снова являлась тоска, и все начиналаось сначала.

И как знать, не эта ли самая тоска привела знаменитого писателя в тот самый гостиничный номер, где он целую неделю прожил затоврником один на один с алкоголем…

Он многое повидал в своей короткой жизни.

Сперва раннее сиротство, безразличный отец-алкоголик, строгая властная бабка и мечтательная тетка, фанатично влюбленная в литературу.

Затем стремительная смена профессий, поиск себя, авантюрные проекты, обвинение в хищении и каторжное заключение длиною в три с половиной года.

После этого головокружительный успех, литературное признание, высокие гонорары и работа, работа, работа до седьмого пота. И, наконец, разочарование, депрессия, алкоголизм, богемные кутежи и одинокая смерть в номере нью-йоркской гостиницы.

О. Генри было всего 47 лет, и он планировал новый цикл рассказов о Юге.

Эдгар Алан По: «Один Господь знает, сколько и как часто я пил…»

В одном из своих стихотоврений Эдгар По написал:

Я жребий не кляну земной…

И это было на самом деле так, поскольку никто и никогда не слышал от Эдгара По ни единой жалобы.

А жаловаться ему было на что, поскольку его жизнь сложилась в высшей степени трагично.

Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 года в Бостоне.

Его родители, актёры бродячей труппы, умерли, когда Эдгару было всего два года.

Мать Эдгара, Элизабет Арнольд По, была англичанкой, отец Эдгара, Дэвид По, — американцем ирландского происхождения.

Мальчика усыновил зажиточный купец из Виргинии Джон Аллан.

Детство Эдгара прошло в обстановке достаточно богатой. Алланы не жалели средств на его воспитание.

Даже когда их дела их шли неудачно, мальчик этого не чувствовал: его одевали «как принца», у него была своя лошадь, свои собаки.

С раннего возраста мальчик казался странным. Ему было всего пять лет, а он уже впадал в странное оцепенение, не реагировал на обращения, иногда возбуждённо бегал по дому.

Нянька успокаивала его тем, что совала в рот хлеб, намоченный в вине.

Впрочем, наверное, ничего странного в таком поведении не было для человека, чей отец был пьяницей с «сумасбродным поведением», старший брат считался «полусумасшедшим пьяницей», а сестра заболела «загадочной болезнью, повлекшей остановку роста и умственного развития».

С другой стороны, все отмечают раннее умственное развитие мальчика: в пять лет он читал, писал и декламировал.

Когда Эдгару было шесть лет, Алланы поехали в Англию и отдали мальчика в дорогой пансион в Лондоне, где он проучился пять лет.

В школе он хорошо учился, приобрёл большой запас знаний по литературе, особенно английской и латинской, по всеобщей истории, по математике, по некоторым отраслям естествознания, таким как астрономия, физика.

Физически Эдгар был силён, участвовал во всех шалостях товарищей, а в университете — во всех их кутежах.

Характер будущего поэта с детства был неровный, страстный, порывистый. В его поведении отмечали много странного.

С ранних лет Эдгар писал стихи, увлекался фантастическими планами, любил производить психологические опыты над собой и другими. Сознавая своё превосходство, он давал другим это чувствовать.

По возвращении Алланов в 1820 году в США Эдгар поступил в колледж в Ричмонде, который окончил в 1826 году.

После колледжа Эдгара отправили в только что открытый университет в Ричмонде.

Однако закончить его ему не удалось, так как осенью 1826 года он разоврал отношения со своим отчимом.

Кто был «виноват», теперь выяснить трудно. Есть свидетельства, неблагоприятные для Эдгара.

Так, известно, что он подделал векселя с подписью Джона Аллана, что однажды, пьяный, наговорил ему грубостей и даже замахнулся на него палкой.

С другой стороны, неизвестно, что терпел гениальный юноша от разбогатевшего покровителя (Джон Аллан получил неожиданное наследство, превратившее его уже в миллионера), чуждого вопросам искусства и поэзии.

По-видимому, искренне любила Эдгара только госпожа Аллан, а её муж давно уже был недоволен эксцентричным приёмышем.

Суровый опекун не усыновил Эдгара и не упомянул его в завещании.

Непосредственным поводом к ссоре послужил его отказ заплатить карточные долги Эдгара.

Оказавшись в университете в полной нужде, будущий писатель не придумал другого способа раздобыть деньги, кроме игры в карты.

Играя в покер, он и наделал долгов на громадную по тем временам сумму в 2500 долларов.

Однако отчим отказался заплатить карточные долги Эдгара.

Юноша считал их «долгами чести» и не видел иного исхода для спасения этой «чести», как покинуть богатый дом, где воспитывался.

Бросив университет и уйдя из дому, По начал скитальческую жизнь.

Покинув дом Алланов, он поехал в родной Бостон, где под псевдонимом «Бостонец» напечатал сборник стихов «Тамерлан и другие стихотворения», так и не вышедший в свет.

Это издание, вероятно, поглотило все сбережения юноши. Не имея приюта, он решился на крутой шаг и поступил солдатом в армию под вымышленным именем.

Службу он нёс около года, был у начальства на хорошем счету и даже получил чин сержант-майора.

В начале 1828 года Эдгар не выдержал своего положения и обратился к приёмному отцу, прося помощи, и, вероятно, выражал раскаяние.

Джон Аллан, может быть по ходатайству жены, пожалел юношу, оплатил наём заместителя и выхлопотал Эдгару освобождение.

Но, приехав в Ричмонд, Эдгар уже не застал своей покровительницы: госпожа Аллан умерла за несколько дней до того до его приезда.

Эдгар опоздал на похороны и всю ночь проплакал на могиле. А вот затем лучилось нечто странное, поскольку пребывавший в странном возбуждении Эдгар принялся доказывать окружающим, что ее похоронили живой.

Возможно именно тогда, у него появился страх быть похороненным заживо, что нашло отражение в его рассказах.

Получив свободу, Эдгар По вновь обратился к поэзии. Он вновь побывал в Балтиморе и познакомился там со своими родственниками по отцу — с сестрой, бабушкой, дядей Георгом По и его сыном Нельсоном По.

Последний мог познакомить Эдгара с редактором местной газеты, Уильямом Гвином. Через Гвина Эдгар получил возможность обратиться к видному тогда нью-йоркскому писателю Джону Нилу. И Гвину, и Нилу начинающий поэт представил на суд свои стихи.

Отзыв, при всех оговорках, был самый благоприятный. Результатом было то, что в конце 1829 года в Балтиморе был вторично издан сборник стихов По под его именем, озаглавленный «Аль-Аарааф, Тамерлан и малые стихотворения». На этот раз книжка поступила в магазины и в редакции, но прошла незамеченной.

Между тем Джон Аллан настаивал, чтобы Эдгар закончил образование в Военной академии в Вест-Пойнте.

В марте 1830 года Эдгар был принят в число студентов, хотя по возрасту не подходил.

Его приёмный отец подписал за него обязательство отслужить в армии пять лет.

Эдгар неохотно шёл в академию. Нормальным порядком покинуть её стены он не мог.

С обычной горячностью он взялся за дело и сумел добиться, что в марте 1831 года его исключили. Этим юный поэт вновь вернул себе свободу, но, конечно, вновь рассорился с Джоном Алланом.

Из Вест-Пойнта Эдгар уехал в Нью-Йорк, где издал третий сборник стихов, названный, однако, «вторым изданием»: «Поэмы Эдгара А. По. Второе издание».

Средства на издание он собирал подпиской, в которой приняли участие его товарищи из академии, очень надеявшиеся на то, что найдут в книге стихотворные памфлеты и эпиграммы на профессоров академии.

Но им пришлось разочароваться. Покупателей у книги, оценённой в два с половиной доллара, не нашлось.

В 1831 году Эдгар снова просил деньги у приёмного отца на содержание.

Тот смиловистился и выделил жалкие крохи, на которые можно бюыло едва существовать.

В июне 1830 года Эдгар По поступил в Военную академию США в Вест-Пойнте, но уже через полгода был предан военно-полевому суду за нарушение дисциплины и отчислен.

В результате этого события Эдгар пережил нервный кризис.

Как описывают его товарищи, он покидал училище в плохом настроении и болезненном возбуждении.

Через несколько дней его видели в одной из самых убогих гостиниц Манхэттена, пребывавшего в полусознательном состоянии.

Что это было: наркотическое опьянение или первые симптомы наследственной болезни?

Надо заметить, что врачи не скупились на различные диагнозы. И чего только там не было! Вот только несколько выдержек из поставленных ему диагнозов:

«Эдгар Аллан По страдал алкоголизмом, опиоманией, фобией быть похороненным заживо, слуховыми и зрительными галлюцинациями».

«Много раз пытался совершить самоубийство, испытывал бредовые идеи преследования».

«В характере наряду с алкогольными присутствуют и эпилептические черты».

«Резкие колебания в настроениях и эмоциях. То он подвержен приступам угнетения и страха, то приступам повышенного возбуждения и экстаза, во время которых и создает большинство своих произведений».

«Маниакально-депрессивный психоз».

«Производил впечатление больного шизофренией».

«Был склонным к пьянству и наркотикам психопатом, страдавшим всю жизнь депрессиями».

«В основе его любви к больным женщинам лежит фиксация на умершей матери».

Период с осени 1831 года по осень 1833 года стал самым тяжелым временем в жизни писателя.

Эдгар жил в нищете, но, тем не менее, именно тогда написал и опубликовал свои первые рассказы.

В 1836 году По женился на своей двоюродной сестре Виргинии Клемм, которой было всего тринадцать лет.

И именно она стала прототипом героинь его произведений.

Некоторые биографы Эдгара По считают, что жалея свою жену-подростка, он остался девственником. При этом они приводят весьма странные доводы о том, что наркотики помогали ему сохранить целомудрие, а алкоголизм — избегать других женщин.

Но как бы там не было на самом деле, писатель часто допивался до положения риз. И не случайно сам страдавший алкоголизмом французский поэт Шарль Бодлер сказал о нем:

— Пил водку как варвар, а не как одержимый алкогольным пороком эстет.

Так оно и было.

Конечно, писатель понимал весь ужас своего положения и однажды в редкие минуты трезвости он с несказанной болью в голосе воскликнул:

— Да разве есть такое другое бедствие, которое может может сравниться со страстью к вину?

Несложно дагадаться, что и жентиьбы не принсела Эдгару успокоения. Поначалу он очень страдал от того, что опорой его семьи фактически являлась теща.

Потом появились проблемы серьезней, поскольку его жена заболела туберкулёзом и постоянно находилась на грани смерти.

Эдгар очень переживал и от сознания своего бессилия По в буквально смысле сходил с ума.

Он не мог систематически и с полной отдачей работать и, чтобы хотя бы на время забыться, в огромных количествах поглощал вино. Затем в ход пошли наркотики.

Ну а затем случилось то, что должно было случиться, и Эдгар стал вполне законченным алкоголиком с совершенно расшатанной психикой.

Судя по всему, писатель не зря опасался наследственного психического заболевания, поскольку его отец был весьма подвержен алкоголизму, а страший брат чуть ли не официально считался «полусумасшедшим пьяницей».

Сам Эдгар По достаточно критично относился к своей алкогольной зависимости.

Преодолеть эту зависимость писатель оказался не в силах.

Но алкоголизм — это еще полбеды, со временем все сильнее были заметны психические расстройства.

Так, в 1839 году на фоне «черной меланхолии» и запоев появились устрашающие слуховые и зрительные галлюцинации, бред преследования.

Он считал, что собратья по перу сговорились уничтожить его, публикуют его произведения под своими именами, нанимают специальных «магнетизеров» с целью лишить его творческой силы и свести с ума.

Дело дошло до того, что Эдгар вызвал на дуэль поэта Генри Лонгфелло, обвинив того в плагиате.

Осенью 1840 года Эдгар впал в тяжелое нервное расстройство.

С января 1842 года у него наблюдалось всё более углубляющееся душевное расстройство.

В 1843 году последовал второй психотический приступ, в котором вновь звучит параноидная фабула бреда, снова возникают «завистники» и «магнетизёры».

Приступ продолжался почти четыре месяца, в течнеие которых поэт почти не работал.

В 1845 году По порадовался огромному успеху его признанной всеми образцовой поэмы «Ворон», после чего потерял всякий контроль над собой и впал, по собственному признанию, в «безумие с приступами ужасающего здравомыслия».

Его не оставляли мысли о самоубийстве, однако являющийся ему таинственный призрак «женщины в белом» отговаривает его от этого намерения.

Здоровье По ухудшилось с каждым днем.

С каждым последующим годом приступы психоза возникали все чаще и протекали тяжелее.

Вскоре он потерял всякий контроль над собой: его не оставляли мысли о самоубийстве, однако являвшийся ему таинственный призрак «женщины в белом» отговаривал от этого намерения.

После смерти жены в январе 1847 года писатель впал в глубокую депрессию и инстинктивно искал способ снять психические напряжение вином.

Начались бесконечные скитания по портовым трактирам и курильням опиума.

Поэт превратился в бродягу, но умудрялся писать, хотя сочиняет значительно меньше.

«Будучи от природы человеком чувствительным и необычайно нервным, — писал Эдгар в письме от 4 января 1848 года, — я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления.

В этих состояниях совершенной бессознательности я пил — один Господь знает, сколько и как часто.

Разумеется, мои враги приписывали безумие злоупотреблению вином, но отнюдь не наоборот».

Это замечание очень важно, поскольку сам писатель чувствовал вторичность своего пьянства.

Вся беда была в том, что у По отмечалась непереносимость спиртного и ярко выраженное изменение психики в состоянии опьянения.

После первого же стакана его чувствительная натура приходила «в состояние экстаза, понуждая разразиться вдохновенными, вызывающими изумление речами, которые зачаровывали слушателей подобно пению сирен».

Аффективные расстройства возникли у Эдгара довольно рано, и в депрессиях этого периода отмечалась высокая творческая активность.

Длились они сначала не более месяца и возникали реже, чем гипомании.

Именно с депрессивных расстройств начались алкогольные эксцессы писателя.

Чтобы заглушить тоску, он регулярно принимал понемногу спиртное, да еще сразу начал с употребления самых крепких напитков — бренди и абсента.

В маниакальном состоянии Эдгар По мог несколько дней не спать, становился необычно для себя словоохотливым.

Зачастую такие состояния сопровождались повышенной влюбчивостью с чувством восторженности и воодушевления.

Постепенно в мании начинали преобладать суетливость, тревога, эпизоды спутанного сознания, присоединились бредовые расстройства.

Два года, вплоть до своей смерти, По проводит с помраченным рассудком.

В 1848 году Эдгар По решил покончить с жизнью и принял большую дозу опиума, однако остался жив.

Джон Сартейн, издатель и приятель писателя, пришел в ужас, увидев в редакции филадельфийского журнала «бледного и галлюцинирующего Эдгара, повторявшего, что его преследуют два человека, которые хотят его убить, и что ему нужно сбрить усы, чтобы его не узнали».

В 1949 году Эдгар По прочитал в Ричмонде свою последнюю в жихни лекцию, в которой говорил о своих в большинстве своем химерических проектах.

Затем он покинул город, имея на руках крпуцную сумму в поторы тясячи долларов.

А вот что произошло потом, так навсегда и осталось тайной.

Эдгара По нашли на вокзальной скамье в бессознательном состоянии и без денег.

«Его лицо опухло, — описывал поэта один из его приятеленй. — Он давно не мылся и не брился, волосы всклокочены, вид отталкивающий, широко раскрытые, когда-то одухотворённые глаза, столь красившие его лицо, когда он был сам собой, утратили блеск, запали и терялись в тени надвинутой на высокий лоб шляпы без полей.

Грязный тонкий сюртук залоснился и светился от дыр. Брюки, если можно было ещё так называть эту часть одежды, свисали клочьями с растерзанного тела.

На нём не было ни жилета, ни галстука».

Эдгара По привезли в Балтимор, где он и умер в больнице 7 октября 1849 года.

Эдгар Аллан По прошёл насыщенный, но короткий путь длинной в сорок лет.

Литературный талант По был признан не сразу, и по большому счету его заново «открыл» для читателей французский поэт-изгой Шарль Бодлер в 1852 году.

Да, конец его многим казался ужасным. Как и жизнь. И творчество. Ведь По не написал ни одного произведения, не связанного каким-либо образом со смертью или увяданием.

Наверное, так оно и было, если бы не одно «Но». По той простой причине, что постоянное бредовое состяние поэта и его творчество неразрывно связаны между собой.

«Центральная фигура в произведениях писателя, — писал классик патографических исследований Г. В. Сегалин, — почти постоянно — неврастеник или ипохондрик, преследуемый кровосмесительными фантазиями мистик или жертва наркотического дурмана и суеверных страхов.

То были многоликие ипостаси самого Эдгара По. Придуманный мир героев он наполнял страданием, возможно пытаясь тем самым облегчить собственное бремя печалей и разочарований.

Нагнетенная до предела атмосфера новелл поражала своей подлинностью. Рисуемые им физические и душевные муки были отображением переживаемых им в психозе страданий и ужасов.

Все это поражало читателей новизной и художественной силой.

По принадлежал к тем творческим типам, которые искали своё вдохновение в алкоголе.

Вся фантастика его произведений и весь вообще характер его творчества вытекает из творческих приступов, вызванных под влиянием алкоголя…

Натура, одержимая резко патологическими склонностями, которые разрушали в нём его жизнь, он благодаря тем же склонностям создавал жизнь в искусстве, проникнутую насквозь этой патологией».

Эдгар По принимал опиум в виде экстракта, как это делали Томас де Квинси и Сэмюэл Колридж. Ощущения от приёма этого наркотика легли в основу рассказа «Береника», а опийные галлюцинации хорошо описаны в рассказе «Лигейя», главный герой которого тоже принимал наркотик. Сам писатель сочетал приём спиртного с опием, чтобы «заглушить голоса своих внутренних демонов».

Женские образы в поэзии и в прозе Эдгара По носят идеальный и асексуальный характер, они подчёркнуто бесплотны.

Всем им присущ оттенок болезненной экзальтации и утончённости. Они слишком прекрасны и чисты, чтобы жить. Мысль о несовместимости идеальной красоты и грубой реальности выражена у писателя с трагической силой. Причину этого можно объяснить особенностями вряд ли полноценной сексуальной жизни Эдгара По.

Безысходный ужас жизни, господствующий над человеком, таково содержание «страшных рассказов». Возможно, в своих произведениях писатель сублимировал собственные «садонекрофильные тенденции».

Может быть, это влечение обусловило и подсознательный выбор в жёны не здоровой и готовой к сексуальной активности женщины, а болезненной девочки?

Другими словами, Эдгар получил в своё полное распоряжение «живой труп».

Другой биограф По был еще откровеннее.

«Многие лучшие страницы его прозы, — писал он, — хотя длительное время это обстоятельство было принято обходить деликатным молчанием, были написаны, что называется, под кайфом».

Эдгар По принимал опиум в виде экстракта, как это делал, например, другой поэт-романтик Сэмюэл Кольридж.

Ощущения от приема этого наркотика легли в основу рассказа «Береника», а опийные галлюцинации хорошо описаны в другом рассказе — «Лигейя».

Сам писатель сочетал прием спиртного с опием, чтобы «заглушить голоса своих внутренних демонов». Обратим внимание на то, что подавляющая часть «страшных» рассказов написаны от первого лица.

В них По анализирует свои страхи, травмы, навязчивые мысли и алкогольные видения. Почти все его главные персонажи кончают жизнь плохо, впрочем, как и сам их автор.

Женские образы Эдгара По идеальны и асексуальны, они подчеркнуто бесплотны. Возможно, это объясняется неполноценной сексуальной жизнью в браке с больной женой.

Скорее всего, в своих произведениях писатель сублимировал собственные «садонекрофильные тенденции». Не это ли влечение обусловило и подсознательный выбор жены, не здоровой и готовой к сексуальной активности женщины, а болезненной девочки?

Другими словами, Эдгар получал в свое полное распоряжение «живой труп».

Именно по этой причине рассуждать о том, стало ли наследие Эдгара По лучше или хуже из-за его патологии, не имеет смысла.

Более того, мало кто сомневается в том, что без этой паталогии литература имела бы другого писателя. А вернее, не имела бы никакого в лице Эдгара По.

Так оно и есть, поскольку давно известно, что психические нарушения придают творчеству уникальный характер, но в то же самое время часто оказывают губительное действие на жизнь самого автора.

И если называть вещи своими именами, то самое воспетое многими творчество сгубило многих, поскольку оно не только светлое озарение, но и тяжкий крест со всеми вытекающими отсюда последствями…

Эрих Мария Ремарк: «Лучше умереть, когда хочется жить, чем дожить до того, что захочется умереть»

В 1964 году к жившему в небольшом швейцарском городке Асконе Эриху Марии Ремарку приехала делегация из его родного Оснабрюка.

Делегация приехала вручать ему почетную медаль.

Только что перенесший инсульт писатель встретил посланцев своей родины без особого восторга, а после ее ухода записал в дневнике, что с этими людьми ему было не о чем говорить, что он устал, скучал, хотя и был тронут.

И как знать, не была ли виновата в этой холодности не только болезнь и усталость, но и то, что с некоторых пор писатель предпочитал любым встречами одиночество, во время которого он предавался безудержному пьянству.

И причины у него для этого были, поскольку знаменитый на весь мир писатель долгое время оставался изгоем у себя на родине.

Да и женщины опять же…

Эрих Пауль Ремарк родился 22 июня 1898 года в немецком городе Оснабрюке.

Позже в память о любимой матери девятнадцатилетний мальчик станет Эрихом Марией Ремарком и прославит это имя на весь мир.

Эрих рос, как и все остальные дети: собирал гербарии и марки, очень любил мать и страдал из-за недостатка ее внимания.

А все дело было в том, что та посвящала почти все время болезненному брату Эриха Теодору, который, тем не менее, умер в пять лет.

Отец Эриха работал переплетчиком. Именно поэтому в его доме было много книг и дети знакомились с античной, классической и современной литературой.

Уже в раннем детстве Эрих увлекался живописью, музыкой, много читал и даже сочинял. Он постоянно что-то писал и был вымазан чернилами, именном поэтому Эриха прозвали в школе «пачкуном».

Ремарк решил стать учителем и учился в католической и в королевской учительских семинариях.

Там у него появилось много друзей, с которыми он посещал «Мансарду снов» на Либехштрассе и «Кружок мечтаний» для начинающих литераторов.

В 1914 году Ремарк ушел на фронт. Начитавшись героических произведений, он и войну видел в романтическом ореоле.

Однако реальность оказалась намного страшней, и вместо романтики будущий писатель увидел кровь и грязь.

Его часть не попала на передовую в самое пекло, но фронтовой жизни за три года он хлебнул.

Он познал страшную окопную жизнь, горечь потерь близких товарищей и сам не раз смотрел смерти в глаза.

Он вытащил с поля боя и принес на себе в госпиталь смертельно раненного товарища, а сам был ранен в руку, ногу и шею.

Окопная жизнь имела для Ремарка и еще одну отрицательную сторону.

Там, на фронте, он пристрастился к вину, которое было для брошенных на заклание аолсдат единственной оттудишиной.

И как это не печально, он пронесет эту пагубную привычку через всю свою жизнь…

В 1917 году Эрих Пауль похорнил умершую от рака мать и в ее память стал Эрихом Марией.

После войны бывший рядовой Эрих Ремарк повел себя странно, словно напрашиваясь на неприятности, — носил форму лейтенанта и железный крест, хотя наград у него не было.

Вернувшись в училище, прослыл там бунтарем, возглавив союз студентов — ветеранов войны.

Через два года он ушел с военной службы и поселился в доме отца, который к этому времени женился.

Именно там, в родительском доме Эрих Мария написал свой первый роман «Мансарда снов», погружавший читателя в среду композиторов, художников и их прекрасных муз.

В тематическом и стилистическом плане роман явно выделяется среди других произведений писателя.

Здесь пока еще нет ремарковского пессимизма, полуночных ресторанов, нет его знаменитого кальвадоса и много пьющих и непьянеющих героев.

Сам автор стеснялся своего дебютного творения и именно по этой причине Ремарк скупил остатки тиража.

С писательством пока у него не получилось, и он решил поработать педагогом.

Он работал учителем в деревенских школах, но начальство его не любило за волнодумие и артистические замашки.

Да и сам будущий писатель раз и навсегда разочаровался в своей профессии.

Не прижившись на государственном педагогическом поприще, Ремарк покинул родной городок.

Но делать было что-надо, и Ремарк работал бухгалтером, преподавал музыку, играл на органе в больничной часовне и даже торговал надгробиями. И везде чувствовал себя лишним.

Более-менее комфортно он почувствовал себя, только оказавшись в отделе рекламы довольно известного журнала.

В то время он богемную жизнь, увлекался женщинами и много пил. Именно тогда тот самый кальвадос, о котором читатели узнали из его книг, стал его любимым напитком.

Надо заметить, что к этому времени он уже довольно плотно сидел «на бутылке», поскольку уже взял за привычку отмечать вином успехи и скрашивать неудачи.

И все же главным было то, что, попав в журналистскую среду, Ремарк, несмотря на многие неудачи, решил стать писателем.

Начал он с небольших заметок и статей. И надо отдать ему должное, поскольку его писательское мастерство росло изо дня в день.

Как это не печально, вместе с ним росла и тяга будущего писателяч к алкоголю, который становился неизбежным спутником его жизни и творчества.

В 1924 году Ремарк написал роман «Гэм» о роковой красавице, искавшей счастья в самых экзотичных местах планеты.

По каким-то причинам опубликовать роман не удалось, и он увидело свет только в 1998 году.

В 1925 году Ремарк решил ппопытать счастья в столице. В Берлине в красавца-провинциала влюбилась дочь издателя престижного журнала «Спорт в иллюстрациях».

Нравилась она и писателю, однако родители девушки воспрепятствовали их браку.

Вскоре Ремарк получил в журнале место редактора, и женился на танцовщице Ютте Замбона.

Большеглазая, худенькая Ютта страдала туберкулезом и стала прообразом нескольких его литературных героинь, в том числе Пэт из «Трех товарищей».

Попва в столичную среду, Ремарк повел себя так, словно хотел поскорее забыть свое «разночинное прошлое». Именно поэтому он купил за 500 марок баронский титул у обедневшего аристократа, которому пришлось усыновить Эриха, и заказал визитные карточки с короной.

Он элегантно одевался, носил монокль и посещал с Юттой концерты, театры и модные рестораны.

Он дружил со знаменитыми автогонщиками, и в 1928 году опубликовал роман «Остановка на горизонте».

По словам одного своего приятеля, это была книга «про первоклассные радиаторы и красивых женщин».

А затем случилось чудо, и совершенно неожиданно для всех щеголеватый и поверхностный литератор за каких-то шесть недель написал роман о войне «На Западном фронте без перемен».

Часть романа Ремарк написал в квартире своей приятельницы, безработной в то время актрисы Лени Рифеншталь.

Полгода он держал его в столе, не зная, что создал главное и лучшее произведение в своей жизни.

Он опубликовал свой роман в 1929 году на страницах Sport im Bild и сразу же стал знаменитым.

Как и вякий большой художник, Ремарк не мог пойти против правды жизни, и именно по этой причине выступил на страницах своей книги не когда-то ждившего в нем романтика героических стражений, а человека, ненавидевшего войну, и убежденного пацифиста.

И именно поэтому во всех своих произведениях он отныне будет осуждать любое насилие и говорить о бессмысленности войны.

Повествование в романе ведется от лица рядового солдата Пауля Боймера.

Ему всего 19 лет, он вместе с одноклассниками призван на фронт.

Боймер простодушно описывает войну без прикрас, во всем ее уродливом безобразии, такой, как она есть.

Автор «На Западном фронте без перемен» вошел в когорту писателей так называемого «потерянного поколения», тех, кто, пройдя в юности тяготы войны, остро возненавидел насилие и не смог окончательно адаптироваться к мирной жизни.

Подобный горький опыт выливали на страницах своих произведений Джон Дос Пассос, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Ричард Олдингтон, Эрнест Хемингуэй и другие.

В побежденной Германии антивоенный роман Ремарка стал сенсацией.

Антивоенное произведение, опирающееся на реальный опыт Ремарка-солдата, имело огромный успех и принесло его автору славу, деньги и прочное место в мировой литературе.

За год было продано полтора миллиона экземпляров. С 1929 года во всем мире он выдержал 43 издания, был переведен на 36 языков.

В 1930 году в Голливуде сняли по нему фильм, получивший два Оскара в номинациях Лучший фильм и Лучший режиссер.

Совсем другая картина сложилась на родине, где антивоенное произведение оказалось неуместным.

Пацифизм правдивой, жестокой книги не пришелся по вкусу германским властям. Консерваторы возмущались героизацией солдата, проигравшего войну.

Стремительно набиравший силу Гитлер объявил писателя французским евреем Крамером, согласно обратному прочтению фамилии Ремарк.

Ремарк же утверждал, что «не был ни евреем, ни левым, а был воинствующим пацифистом».

Не понравилась книга и его кумирам — Стефану Цвейгу и Томасу Манну, которого раздражала рекламная шумиха вокруг Ремарка и его политическая пассивность.

Ремарка выдвинули на Нобелевскую премию, но помешал протест Лиги германских офицеров.

Писателя обвинили и в том, что он написал роман по заказу Антанты, и что он украл рукопись у убитого товарища. Его называли предателем родины, плейбоем, дешевой знаменитостью.

Берлинская премьера фильма была сорвана по личному приказу Геббельса — зрительный зал забросали зловонными бомбами и мышами.

Книга и фильм принесли Ремарку деньги, он стал собирать ковры и живопись импрессионистов. Но нападки привели его на грань нервного срыва. Он по-прежнему много пил.

В 1929 году Ремарк развелся с Юттой из-за бесконечных измен обоих супругов.

На следующий год он по совету одной из своих возлюбленных, актрисы купил виллу в итальянской Швейцарии, куда перевез свою коллекцию предметов искусства.

В продолжение темы «потерянного поколения» Ремарк написал в 1931 году роман «Возвращение». Здесь его солдатам посчастливилось выжить на войне, но вернуться прежними им не удается.

Оказывается, там, под пулями, все было намного проще и понятнее, чем в этом жестоком, изменившемся мирном городе.

В январе 1933 года, накануне прихода Гитлера к власти, один из друзей Ремарка передал ему в берлинском баре записку, в которой было написано «Немедленно уезжай из города».

Ремарк на машине отправился в Швейцарию.

Он бежал во время, так как уже в мае нацисты предали роман «На Западном фронте без перемен» публичному сожжению «за литературное предательство солдат Первой мировой войны», а его автора вскоре лишили немецкого гражданства.

Ремарк подвергался жестокой травле. Его книги публично предавались огню, о публикации новых произведений писателя не могло быть и речи.

Вскоре книги Ремарка будут жечь на площадях, а та самая Рифеншталь, на квартире которой Ремарк писал свой знаменитый роман, стала режиссером документального кино и сняля знаменитый фильм «Триумф воли», прославляющий Гитлера и нацизм.

Суета столичной жизни сменилась для Ремарка на тихое существование в Швейцарии, возле городка Аскона. Однако даже там Ремарк постоянно говорил о своей усталости.

Несмотря на больные легкие и нервную экзему, он много пил и все время пребывал в подавленном настроении. Понятно, что неумеренное потребление алкоголя еще более угнетало и без того не здоровую нервную систему писателя.

Конечно, его волновало то, что приосходило у него на родине, и после прихода Гитлера к власти он записал в дневнике: «Ситуация в мире безнадежная, глупая, убийственная. Социализм, мобилизовавший массы, уничтожен этими же массами. Право голоса, за которое так боролись, ликвидировало самих борцов. Человек ближе к людоедству, чем ему кажется».

А вот до отекрытых выступлений против фашизма дело так и не дошло, и писатель хранил многим не нравившееся молчание.

Тем не менее, Ремарк продолжал работать. Он написал продолжение «На Западном фронте без перемен» «Путь домой» и в 1936 году закончил свой самый читаемый роман «Три товарища», вышедгий в том же году в Дании.

С темой «потерянного поколения» органично переплетается тема трагической любви.

Прототипом главной героини Пат Хольман стала первая жена писателя Ютта Замбона, которая, как и Патриция, страдала от туберкулеза.

В 1938 году он помог своей бывшей жене Ютте выбраться из Германии, для чего ему пришлось снова жениться на ней.

Но главной женщиной в его жизни стала знаменитая кинозвезда Марлен Дитрих, с которой он познакомился в начале сентября 1937 года в Венеции, где Ремарк появился после мимолетной связи с кинозвездой Хеди Ламарр.

Соотечественница Ремарка, она тоже покинула Германию, и с 1930 года с успехом снималась в США.

Во Францию Марлен приехала с дочерью-подростком, мужем Рудольфом Зибером и любовницей мужа.

В своей книге «Моя мать Марлен» Мария Рива так описывала первую встречу матери с Ремарком.

«Она сидела со Штернбергом в венецианском „Лидо“ за обедом, когда к их столу подошел незнакомый мужчина.

— Господин фон Штернберг? Милостивая госпожа?

Моя мать вообще не любила, когда с ней заговаривали незнакомые люди, но ее очаровал глубокий, выразительный голос мужчины. Она оценила тонкие черты его лица, чувственный рот и глаза хищной птицы, взгляд которых смягчился, когда он поклонился ей.

— Позвольте представиться. Эрих Мария Ремарк.

Моя мать протянула ему руку, которую тот учтиво поцеловал. Фон Штернберг жестом велел официанту принести еще один стул и предложил:

— Не присядете ли к нам?

— Благодарю. Если милостивая госпожа не возражает.

В восторге от его безупречных манер, мать слегка улыбнулась и кивком головы предложила ему сесть.

— Вы выглядите слишком молодо для того, чтобы написать одну из самых великих книг нашего времени, — проговорила она, не спуская с него глаз.

— Может быть, я написал ее всего лишь для того, чтобы однажды услышать, как вы произнесете эти слова своим волшебным голосом. — Щелкнув золотой зажигалкой, он поднес ей огонь; она прикрыла язычок пламени в его загорелой руке своими тонкими белыми кистями, глубоко втянула сигаретный дым и кончиком языка сбросила с нижней губы крошку табака…

Фон Штернберг, гениальный постановщик, тихо удалился. Он сразу распознал любовь с первого взгляда».

Марлен, как и сам Ремарк никогда не отличалась добродетелью, и их роман превратился в сплошные мученя для обоих.

Если верить сплетням, то бисексуальная звезда, которую Ремарк прозвал Пумой, сожительствовала с ними обоими.

На глазах Ремарка она еще и завела связь с богатой лесбиянкой из Америки.

Для общения с Марлен надо было иметь крепкие нервы. И вдобавок здоровый желудок, потому что от ее угощений любой мужчина мог свалиться под стол.

«Суп из шампиньонов, — писал Ремарк в дневнике 21 мая 1938 года, — отбивные котлеты, яичница-болтунья, мясо по-сербски с рисом и клецки с абрикосами».

У всех близко знавших актрису складывалось впечателние, что она предпочитала закармливать мужчин, нежели спать с ними, и именно поэтому поэзии кухни она отдавала предпочтение перед прозой спальни.

Но Ремарк видел Марлен такой, какой ее видели все: звездой, вокруг которой вился рой вожделевших ее поклонников, кинодивой, появлявшейся в сопровождении сменявших друг друга кавалеров.

С тех пор как Голливуд перестал благоволить к ней, она проводила отпуск в Европе.

Марлен стали считать в Голливуде «ядом для кассы», в списке любимых публикой кинозвезд она фигурировала в самом конце.

Гонорары Марлен были невероятно высоки, поэтому ничто не заставляло ее хвататься за любую предложенную роль, и она могла позволить себе долгие перерывы между фильмами.

У Ремарка сложилась почти аналогичная ситуация. Всемирную известность ему принесло одно-единственное произведение — роман «На Западном фронте без перемен».

За всю историю книгопечатания только Библия по числу проданных экземпляров стояла впереди этой книги немецкого автора.

Но и Ремарку пока не удавалось закрепить достигнутый успех.

Подобно Дитрих, он, не будучи евреем, покинул Германию, презирая ее национал-социалистическую политику, и с тех пор жил либо в приобретенном еще в 1931 году доме в Порто-Ронко, на берегу Лаго-Маджоре, либо путешествуя по миру.

Их отношения, с виду такие естественные и легкие, складывались непросто. И завершились они драмой, которая нашла отражение в их переписке, в самых прекрасных, самых страстных и самых печальных любовных письмах.

В итоге перед нами последняя великая история любви в XX веке, великая иллюзия, полная лжи и самообмана. И, добавили бы ы, неизбежных в таких случаях страданий.

«Ремарк, — говорила Мария Рива, — напоминал актера из героической пьесы, который всегда стоит за кулисами и ждет, когда же наконец ему подадут нужную реплику.

А ведь он писал книги, мужские персонажи которых воплощали все те силы, что в нем дремали, но никогда не складывались в законченный характер.

Как раз самым очаровательным его качествам так и не суждено было обрести свое место в портрете совершенного человека.

Не то чтобы он не знал, как встать с этим портретом вровень, — он считал себя недостойным такого совершенства».

И это было на самом деле так, посольку у Ремарк имелся сильно выраженный комплекс неполноценности.

Успех, свалившийся на него совершенно неожиданно, он считал незаслуженным.

Но в то же самое время он наслаждался независимостью, которая была обеспечена внезапным богатством.

Несмотря на приобретения предметов искусства и дорогие подарки, которые он постоянно посылал поклонникам, деньги продолжали литься к нему рекой, и гонорары из всех стран света казались неиссякающим источником.

При этом Ремарк был твердо уверен, что не заслуживает таких гонораров, ибо как писатель не стоит этих сумм и, по сути дела, никаких значительных для читателя романов написать не может.

— Деньги, — любил повторять Ремарк, — не приносят счастья, но действуют весьма успокаивающе.

Из-за недооценки себя и депрессий, пожар которых Ремарк пытался залить водопадами алкоголя, для Дитрих, человека скорее прагматичного и решительного, он был тяжелым партнером.

В моменты внутренней раскрепощенности ему удавалось обмануть свою возлюбленную и прикинуться невинным дитем.

Как это не покажется странным, но именно в такие минуты он пользовался ее полным и безраздельным вниманием.

«Выдаю себя за мальчишку, — писал он 27 октября 1938 года, — она в восторге. Не то…»

В Голливуде Ремарк отнюдь не чувствовал себя изгоем. Его принимали как европейскую знаменитость. Пять его книг были экранизированы, в них играли крупные звезды.

Денежные дела его были превосходны. Он пользовался успехом у известных актрис, в числе которых была и прославленная Грета Гарбо.

Но мишурный блеск киностолицы раздражал Ремарка. Люди казались ему фальшивыми и непомерно тщеславными. Местная европейская колония во главе с Томасом Манном его не жаловала.

Когда у Ремарка появлялось ощущение, что Марлен отдаляется от него или он сам становится одним из никчемных поклонников в ее свите, он превращался в маленького восьмилетнего Альфреда, который с детскими орфографическими ошибками писал письма «тетушке Лене».

С их помощью Ремарк надеялся вернуть Марлен к состоянию «влюбленной нежности» первых месяцев их знакомства.

Что думала по поводу этих писем сама Марлен не известно, поскольку все ее письма к писателю были уничтожены его женой Полетт Годдар.

«Полная, сладкая жизнь и немного страха, что это ненадолго», — записал Ремарк в дневник в 21 мая 1938 года.

А еще через два месяца в нем появилась новая запись.

«Я, — писал вконце издерганный и спивавшийся писатель, — все больше склоняюсь к мысли уехать отсюда. В Порто-Ронко.

В тишину, в вечера безысходности и одиночества, когда я буду проклинать себя за то, что уехал.

Все становится ненадежным, я делаюсь ранимее, понемножку превращаясь в буржуа…

Я совершаю поступки нелепые и глупые; я знаю об этом, совершая их, и совершаю их вопреки всему…

Я должен быть один. Мне это не понравится».

Свое отчаяние Ремарк продолжал зиливать вином и часто пропадал ночами в кабаках.

Да и как не пить, если связь Марлен с необузданной авантюристкой Джо Карстерс с ее страстью к самолетам приводила его в самое настоящее отчаянье.

«Работать, — по сути дела уже не писал, а кричал он в своем днвнике 30 сентября 1938 года. — Прочь от пумы! Прочь, прочь! В этом нет больше никакого смысла».

Кричал, а порвать отношения с «пумой» не мог. Он мучился, ревновал, боролся и с Марлен, и с собственным одиночеством, которое силился обмануть уже своими связями, столь же многочисленными.

Ремарк хотел жениться на Марлен и даже делал ей предложение, на которое Пума ответила сообщением о своем аборте от актера Джимми Стюарта, с которым она только что снялась в фильме «Дестри снова в седле».

Следующим избранником актрисы стал Жан Габен, приехавший в Голливуд, когда немцы оккупировали Францию.

При этом, узнав, что Ремарк перевез в Америку свою коллекцию живописи, в которой было 22 (!) работы Сезанна, Марлен пожелала получить Сезанна на день рождения.

Однако у того хватило духу ответить отказом.

Их интимные интимные закончились в 1940 году, однако Дитрих еще долгие годы оставалась возлюбленной его фантазии.

9 декабря 1938 года Ремарк приступил к работе над большим эмигрантским романом «Триумфальная арка», который наконец должен был излечить его от травмы быть знаменитым благодаря всего одной книге.

В центр произведения была положена любовная история немецкого эмигранта, занимающегося нелегальной хирургической практикой, Равика и актрисы Жоан Маду.

Но чем больше Ремарк работал над романом, законченным только в 1945 году, тем больше главная героиня книги, Жоан Маду, походила на не слишком лестный портрет Марлен Дитрих.

«Красавица, возбуждающая и пропащая, с высоко поднятыми бровями и лицом, тайна которого состояла в его открытости.

Оно ничего не скрывало и тем самым ничего не выдавало. Оно не обещало ничего и тем самым — все».

Перед нами заклинания любви, для которой не было никакой почвы в реальной прозе жизни. Возникнув из глубины экзистенциального одиночества, эти письма были адресованы женщине, существовавшей исключительно в страстных желаниях Ремарка.

Однако написаны они — и в этом тайна их особенно трогательной, нежной меланхолии, — написаны эти письма Ремарком, в сущности, себе самому. Это своего рода разговор с самим собой, сон наяву.

Они, эти письма, не ждут и не требуют ответа; они — не известный до сих пор роман Ремарка, а по своей поэтической магии, по несокрушимой вере в колдовскую силу слова это последний любовный роман XX века.

Надо ли говорить, что прототипом Жоан стала Марлен. Не случайно был сделан и выбор имени центрального персонажа, поскольку Марлен часто называла Ремарка Равиком.

В 1941 году Ремарк издал роман «Возлюби ближнего своего», посвященный проблемам эмиграции, гонениям евреев.

Значительное место в книге было уделено и проблеме выживания в «мирное» время после большой войны.

Во время войны нецисты повесили сестру Ремарка Эльфриду.

Ремарк тяжело переживал смерть сестры и посвятил ей роман «Искра жизни», который был опубликован только в 1952 году.

Местом действия писатель избрал немецкий концентрационный лагерь.

У главного героя, бывшего редактора либеральной газеты, нет имени, только номер — 509.

По сути это был самый настоящий живой труп, в котором, несмотря на все испытания и пытки, жила надежда на спасение. Которое на самом деле было уже совсем близко, поскольку шел 1945 год.

Это была первая книга о том, чего он сам не испытал — о нацистском концлагере.

В 1943 году по приговору фашистского суда в берлинской тюрьме была обезглавлена 43-летняя портниха Эльфрида Шольц — сестра Эриха.

Ее казнили «за возмутительно фанатическую пропаганду в пользу врага».

Одна из клиенток донесла в гестапо о том, что Эльфрида говорила, что немецкие солдаты — пушечное мясо, Германия обречена на поражение, и что она охотно влепила бы Гитлеру пулю в лоб.

На суде и перед казнью Элфрида держалась мужественно.

Вынося приговор, председатель суда бросил осужденной:

— Ваш брат, к сожалению скрылся. Зато вам от нас не уйти.

Власти прислали ее сестре счет за содержание Элфриды в тюрьме, суд и казнь, не забыли даже стоимость марки со счетом — всего 495 марок 80 пфеннигов.

Через 25 лет именем Элфриды Шольц назовут улицу в ее родном городе Оснабрюке.

Ремарк встретил окончание войны в Нью-Йорке. Его швейцарская вилла уцелела. Сохранилась даже его роскошная машина, стоявшая в парижском гараже. Благополучно пережив войну в Америке, Ремарк и Ютта предпочли получить американское гражданство. Процедура проходила не слишком гладко.

Ремарка безосновательно подозревали в симпатиях к нацизму и к коммунизму. Вызывал сомнение и его «моральный облик», его расспрашивали о разводе с Юттой, о связи с Марлен. Но в конце концов 49-летнему писателю позволили стать гражданином США.

Тут выяснилось, что Америка так и не стала ему домом. Его потянуло назад, в Европу. И даже внезапное предложение Пумы начать все сначала не смогло удержать его за океаном.

После 9-летнего отсутствия он возвратился в 1947 году в Швейцарию.

Свое 50-летие, до которого писатель не надеялся дожить, он встретил у себя на вилле.

Жил уединенно, работая над «Искрой жизни». Но не мог долго оставаться на месте, стал часто покидать дом. Объездил всю Европу, снова побывал в Америке.

С голливудских времен у него была возлюбленная, Наташа Браун, француженка русского происхождения.

Роман с ней, так же, как с Марлен, был мучителен. Встречаясь то в Риме, то в Нью-Йорке, они тут же начинали ссориться.

Здоровье Ремарка ухудшилось, он заболел синдромом Меньера (болезнь внутреннего уха, ведущая к нарушению равновесия).

Но хуже всего было душевное смятение и депрессия. Ремарк обратился к психиатру. Психоанализ открыл ему две причины его неврастении: завышенные жизненные притязания и сильная зависимость от любви к нему других людей.

Корни отыскались в детстве: в первые три года жизни он был заброшен матерью, отдававшей всю привязанность больному (и вскоре умершему) брату Эриха.

Отсюда на всю жизнь осталась неуверенность в себе, ощущение, что его никто не любит, склонность к мазохизму в отношениях с женщинами. Ремарк осознал, что избегает работы, потому что считает себя плохим писателем. В дневнике он жаловался, что вызывает сам у себя злобу и стыд. Будущее казалось беспросветно мрачным.

В 1951 году в Нью-Йорке он встретился с Полетт Годар. Полетт в то время исполнилось 40 лет.

Ее предки с материнской стороны происходили из американских фермеров, эмигрантов из Англии, а с отцовской были евреями.

Семья у нее, как нынче говорят, была «дисфункциональная». Деда Годара, торговавшего недвижимостью, бросила бабушка.

Их дочь Альта тоже сбежала от отца и в Нью-Йорке вышла замуж за Леви, сына владельца фабрики сигар. В 1910 году у них родилась дочь Мэрион. Вскоре Альта рассталась с мужем и пустилась в бега, потому что Леви хотел забрать у нее девочку.

Мэрион росла очень хорошенькой. Ее взяли манекенщицей детской одежды в роскошный магазин.

В 15 лет она уже танцевала в легендарном эстрадном ревю Зигфелда и поменяла имя на Полетт.

Красотки от Зигфелда нередко находили богатых мужей или поклонников. Полетт уже через год вышла за состоятельного промышленника Эдгара Джеймса.

Но в 1929 году их брак распался. После развода Полетт досталось 375 тысяч — деньги по тем временам огромные. Обзаведясь парижскими туалетами и дорогой машиной, она вместе с мамой двинулась на штурм Голливуда.

Ее взяли в массовку, однако загадочная красавица, являвшаяся на съемки в драгоценностях, обратила на себя внимание сильных мира сего.

У нее появились влиятельные покровители — режиссер Хэл Роуч, потом президент киностудии Джо Шенк.

Одним из основателей этой студии был Чарлз Чаплин. В 1932 году Полетт познакомилась с Чаплином во время прогулки на яхте.

Чаплин сразу влюбился в Полетт, и через два года они чуть ли не тайно поженились.

Но их супружество было обречено, поскольку чуть ли не следующий день после регистарции брака у них начались ссоры. Вот тогда-то, после разрыва с Чаплиным, Полетт и познакомилась с Ремарком.

В 1957 году Ремарк развелся с Юттой, выплатив ей 25 тысяч долларов, и назначив пожизненное содержание в 800 долларов в месяц.

Ютта уехала в Монте-Карло, где и оставалась 18 лет до своей кончины.

На следующий год Ремарк и Полетт поженились в Америке.

В своей следующей книге «У неба нет любимчиков» писатель вернулся к тематике своей молодости — любовь автогонщика и прекрасной женщины, умирающей от туберкулеза.

В Германии к книге отнеслись как к легковесной романтической безделушке. Но американцы экранизируют и ее, правда, спустя почти 20 лет. Роман превратится в фильм «Бобби Дирфилд» с Аль Пачино в главной роли.

Полетт, которая, по словам писателя, «излучала жизнь» и спасала его от депрессии. Ведь именно она, веселая и непосредственная, обладала теми чертами характера, которых так не хватало ему самому.

На короткое время он стал даже меньше пить.

Благодаря ей, он закончил «Искру жизни», в которой впервые поставил знак равенства между фашизмом и коммунизмом.

Вскоре он начал работу над романом «Время жить и время умирать», который он посвятил Полетт.

Он был с ней счастлив, но от прежних комплексов целиком избавиться не мог.

Писал в дневнике, что подавляет свои чувства, запрещает себе ощущать счастье, словно это преступление.

Что пьет, потому что не может трезвым общаться с людьми, даже с самим собой.

Тем не менее, работалось ему над романом как никгода легко и покойно.

«Все нормально, — записал он по этому поводу в дневнике. — Нет неврастении. Нет чувства вины. Полетт хорошо на меня действует».

Голливуд по-прежнему был верен Ремарку.

«Время жить и время умирать» экранизировали, и Ремарк даже согласился сам сыграть профессора Польмана, еврея, погибающего от рук нацистов.

Вместе с Полетт, без всякого преувеличения ставшей усладой закатных лет писателя, он поехал в 1952 году в Германию, где не был 30 лет. В Оснабрюке встретился с отцом, сестрой Эрной и ее семьей.

Город был разрушен и перестроен. В Берлине еще сохранялись военные руины.

Для Ремарка было все чужим и странным, как во сне. Люди казались ему похожими на зомби, и он писал в дневнике про их «изнасилованные души».

Начальник западноберлинской полиции, принимавший Ремарка у себя дома, пытался смягчить впечатление писателя от его родины, говорил, что ужасы нацизма преувеличены прессой.

Это оставило на душе Ремарка тяжелый осадок.

В это же время он избавился от наваждения по имени Марлен Дитрих, с которой он ужинал у нее дома.

После ужина Ремарк записал в дневнике: «Прекрасной легенды больше нет. Все кончено. Старая. Потерянная. Какое ужасное слово».

В романе «Черный обелиск» герой влюблялся в довоенной Германии в пациентку психиатрической лечебницы, страдающую раздвоением личности.

Это было прощанием Ремарка с Юттой, Марлен и с родиной. Роман кончается фразой: «Ночь спустилась над Германией, я покинул ее, а когда вернулся, она лежала в развалинах».

В 1962 году Ремарк снова посетил Германию и дал простарнное интервью журналу «Ди вельт».

Он осудил нацизм, напомнил про убийство своей сестры Элфриды и про то, как у него отняли гражданство. Подтвердил свою неизменную пацифистскую позицию и выступил против только что сооруженной Берлинской стены.

На будущий год Полетт снималась в Риме, и играла мать героини, Клаудии Кардинале, в фильме по роману Моравиа «Равнодушные».

Последнее десятилетие своей жизни Ремарк провел в Швейцарии.

Ремарк все больше оставался в Швейцарии, а Полетт по-прежнему разъезжала по свету, и они обменивались романтическими письмами.

Он подписывал их «Твой вечный трубадур, муж и поклонник».

Некоторым друзьям казалось, что в их отношениях было что-то искусственное, наигранное. Если в гостях Ремарк начинал пить, Полетт демонстративно уезжала.

Она ненавидела, когда он говорил по-немецки.

Кончились все ее эскапады тем, что в Асконе Полетт стали недолюбливать за экстравагантную манеру одеваться и высокомерность.

Ремарк продолжал писать и пить. Здоровье его ухудшалось.

В 1967 году во время вручения ему немецким послом в Швейцарии ордена ФРГ, у писателя было два сердечных приступа.

Немецкое гражданство ему так и не возвратили. Зато на следующий год, когда ему исполнилось 70 лет, Аскона сделала его своим почетным гражданином.

Писать свою биографию он не разрешил даже бывшему другу юности из Оснабрюка.

Несмотря на проблемы с сердцем, мучившие Ремарка, он и на восьмом десятке сохранил способность писать и до этих же самых дней продолжал свою тесную дружбу с алкголем.

Его последний роман «Тени в раю», или «Земля обетованная», был издан посмертно.

Две последние зимы своей жизни Ремарк провел с Полетт в Риме.

Летом 1970 года у него опять отказало сердце, его положили в больницу в Локарно, где он скончался 25 сентября.

Писателя похоронили в швейцарском городе Локарно на кладбище Ронко.

Марлен прислала розы. Полетт не положила их на гроб.

Марлен жаловалась драматургу Ноэлю Кауарду, что Ремарк оставил ей всего один бриллиант, а все деньги — «этой женщине».

На самом деле он завещал по 50 тысяч своей сестре, Ютте и экономке, долгие годы опекавшей его в Асконе.

Первые 5 лет после смерти мужа Полетт усердно занималась его делами, публикациями, постановкой пьес.

В 1975 году она тяжело заболела. Опухоль в груди удалили, и она прожила еще 15 лет, но это были печальные годы.

Полетт стала странной и капризной. Начала пить, принимать слишком много лекарств. Пожертвовала 20 миллионов Нью-Йоркскому университету.

Принялась распродавать собранную Ремарком коллекцию импрессионистов. Пыталась покончить с собой.

23 апреля 1990 года Полетт потребовала дать ей в постель каталог аукциона «Сотби», где должны были в этот день продаваться ее драгоценности.

Продажа принесла миллион долларов. Через 3 часа Полетт скончалась с каталогом в руках.

Полетт была похоронена рядом с могилой великого немецкого писателя на швейцарском кладбище Ронко в кантоне Тичино.

Так прожил и закончил свою жизнь один из самых знаменитых немцев, не побоявшийся открыто выступить против идей нацизма.

Он говорил на неудобные темы, живописал ужасы войны глазами рядовых солдат, показывал жизнь эмигрантов, заглядывал в прокуренные кабаки, дешевые отели, полуночные рестораны, солдатские окопы, немецкие концлагеря, холодные тюремные камеры.

И делал это так талантливо, так художественно и стилистически грамотно, что, несмотря на злободневность в первой половине ХХ века, его произведения продолжают пользоваться неизменным читательском интересом и в XXI.

За многолетнюю творческую карьеру Ремарк написал 14 романов, он был востребован, знаменит, богат, пользовался успехом у женщин, причем, у женщин шикарных.

Изгнанный из нацистской Германии, он стал настоящей звездой своего времени.

Эрнест Хэмингуэй: «Мужчина не существует, пока он не пьян».

Летом 1961 года в психиатрическую лечебницу Майо прибыл необычный пациент, и вся клиника сбежалась, дабы увидеть его.

Оно и понятно! Ведь этим пациентом был знаменитый на весь мир писатель Эрнст Хэмингуэй.

Хемингуэй страдал психическими растройствами, вызванными долгим и неумеренным потреблением алкоголя.

Помимо расстройств, у него была гипертония, диабет и целый букет других заболеваний.

В качестве лечения применялась электросудорожная терапия.

После 20 сеансов Хемингуэй потерял память и способность формулировать мысли письменно: когда потребовалось, он не смог написать даже нескольких слов официального приветствия.

— Эти врачи, — сказал писатель сразу после того, как к нему вернулась речь, — писателей не понимают. Пусть бы все психиатры поучились писать художественные произведения, чтобы понять, что значит быть писателем. Какой был смысл в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать мою память, которая представляет собой мой капитал и выбрасывать меня на обочину жизни?

Сложно сказать, что понимал на самом деле врачи, но 2 июля 1961 года, всего через несколько дней после выписки из клиники Майо, Хемингуэй застрелился из любимого ружья в своём доме в Кетчуме, не оставив предсмертной записки.

Принято считать, что у Эрнеста Хэмингуея было четыре страсти: литература, кино, охота и рыбная ловля.

Думается, что это не так, поскольку не меньшей страстью писателя был и алкоголь.

И в мире вряд ли можно найти другого писателя, у которого на одной странице герои столько бы выпивали.

Случайно ли это?

Эрнест Миллер Хемингуэй родился 21 июля 1899 года в Оук‑Парк недалекот от Чикаго.

Он был вторым ребенком из шестерых в семье известной американской певицы Грейс Холл и врача‑терапевта Кларенса Хемингуэя.

Отец с раннего детства пытался привить Эрнесту любовь к природе, мечтая о том, что тот пойдёт по его стопам и займётся медициной и естествознанием.

Когда Эрни было 3 года, Кларенс Хемингуэй подарил ему первую удочку и взял с собой на рыбалку.

К 8 годам будущий писатель уже знал наизусть именования всех деревьев, цветов, птиц, рыб и зверей, которые обитали на Среднем Западе.

От отца Эрнест унаследовал известное всем пристрастие к охоте и рыбалке.

Охота стала для Эрнеста главной страстью.

Кларенс научил сына обращаться с оружием и выслеживать зверя.

Одни из первых своих рассказов о Нике Адамсе, своём alter ego, Хемингуэй посвятит именно охоте и фигуре отца.

Его личность, жизнь и трагический конец — Кларенс покончит жизнь самоубийством — будут всегда волновать писателя.

Другим любимым занятием для Эрнеста стала литература. Мальчик часами сидел за книгами, которые мог найти в домашней библиотеке, особенно ему нравились работы Дарвина и историческая литература.

Миссис Хемингуэй мечтала о другом будущем для своего сына.

Она заставляла его петь в церковном хоре и играть на виолончели.

— Моя мать, — скажет писатель через много лет, — целый год не пускала меня в школу, чтобы я учился музыке. Она думала, что у меня есть способности, а у меня не было никакого таланта.

Тем не менее, мать настояла на своем, Эрнст должен был ежедневно заниматься музыкой.

У семьи кроме зимнего дома в Оук-Парке был ещё коттедж «Уиндмир» на озере Валлун.

Каждое лето Хемингуэй с родителями, братьями и сестрами отправлялся в эти тихие места.

Для мальчика поездки в «Уиндмир» означали полную свободу. Его никто не заставлял играть на виолончели и он мог сидеть на берегу с удочкой, бродить по лесу, играть с детьми из индейского посёлка.

В 1911 году когда Эрнесту исполнилось 12 лет, дедушка Хемингуэй подарил ему однозарядное ружье 20-го калибра.

Этот подарок укрепил дружбу деда и внука. Мальчик обожал слушать рассказы старика и не только на всю жизнь сохранил о нём добрые воспоминания, но и использовал его рассказы в своих произведениях.

Будучи от природы здоровым и сильным юношей, Хемингуэй активно занимался боксом и футболом.

— Бокс, — говорил он, — научил меня никогда не оставаться лежать, всегда быть готовым вновь атаковать быстро и жёстко, подобно быку…

Мальчик хорошо учился в престижной американской школе, а по настоянию матери занимался музыкой и научился играть на виолончели.

Родители его были люди строгих правил. Вероятно, отсюда и строгость к своему творчеству и к своим героям.

Уже в школе проявились его литературные способности и он печатал свои рассказы в небольшом школьном журнале «Скрижаль».

Сначала был напечатан «Суд Маниту» — сочинение с северной экзотикой, кровью и индейским фольклором.

А в следующем номере новый рассказ «Все дело в цвете кожи» — о закулисной и грязной коммерческой стороне бокса.

Летом 1916 года, после школьных занятий Эрнест, стремясь завоевать независимость от родителей, отправляется с приятелем в самостоятельное путешествие в Северный Мичиган.

Там он переживает массу впечатлений, которые позднее войдут во многие произведения писателя. После этого лета появится рассказ «Сепи Жинган» — об охотнике из племени оджибуэев, рассказывающем о кровной мести.

Все эти первые литературные опыты давались Эрнесту без особого труда, и он решил еженедельно писать репортажи для школьной газеты «Трапеция».

В основном это репортажи о спортивных состязаниях, концертах. Особенно популярными были ехидные заметки о «светской жизни» Оук-Парка.

В это время Хемингуэй уже твёрдо для себя решил, что будет писателем.

После выпуска из школы он решил не поступать в университет, как этого требовали родители, а переехал в Канзас-Сити, где устроился работать в местную газету «Star».

Здесь он отвечал за небольшой район города, в который входили Главная больница, вокзал и полицейский участок.

Молодой репортёр выезжал на все происшествия, знакомился с притонами, сталкивался с проститутками, наёмными убийцами и мошенниками, бывал на пожарах и в тюрьмах.

Эрнест наблюдал, запоминал, старался понять мотивы человеческих поступков, улавливал манеру разговоров, жесты и запахи.

Всё это откладывалось у него в памяти, чтобы потом стать сюжетами, деталями и диалогами его будущих рассказов.

Здесь сформировался его литературный стиль и привычка быть всегда в центре событий.

Редакторы газеты научили его точности и ясности языка и старались пресечь любое многословие и стилистические небрежности.

Хемингуэй очень хотел служить в армии, однако из-за плохого зрения ему долго отказывали.

Но он все-таки попал на войну в Италии, записавшись шофёром-добровольцем Красного Креста.

В первый же день его пребывания в Милане, Эрнеста и других новобранцев прямо с поезда бросили на расчистку территории взорванного завода боеприпасов.

Через несколько лет он опишет свои впечатления от первого столкновения с войной в своей книге «Смерть послеполудня».

На следующий день молодого Хемингуэя отправили в качестве водителя санитарной машины на фронт в отряд, дислоцировавшийся в городке Шио.

Однако, почти всё время здесь проходило в развлечениях: посещении салунов, игре в карты и бейсбол.

Эрнест не смог долго вытерпеть такой жизни и добился перевода на реку Пьява, где стал заниматься обслуживанием армейских лавок. А вскоре он нашёл способ оказаться и на передовой, вызвавшись доставлять продукты солдатам прямо в окопы.

8 июля 1918 года Хемингуэй, спасая раненого итальянского снайпера, попал под огонь австрийских пулемётов и миномётов, но остался жив.

В госпитале из него вынули 26 осколков, при этом на теле Эрнеста было более двухсот ран.

Вскоре его перевезли в Милан, где простреленное колено заменили на железное.

В миланском госпитале он пролежал несколько месяцев и влюбился в сестру милосердия.

Через десять лет эта любовная история будет описана им в романе «Прощай, оружие!»

21 января 1919 года Эрнест вернулся в США. И вернулся он героем.

О нём писали все центральные газеты как о первом американце, раненном на итальянском фронте.

Король Италии наградил его серебряной медалью «За доблесть» и «Военным крестом».

— Я, — говорил позже сам писатель, — был большим дураком, когда отправился на ту войну. Я думал, что мы спортивная команда, а австрийцы — другая команда, участвующая в состязании…

Почти целый год Хемингуэй провёл в кругу семьи, залечивая полученные раны и думая о своём будущем.

А надумав, в феврале 1920 года переехал в Торонто, чтобы снова вернуться к журналистике.

Его новые работодатели, газета «Toronto Star» позволила молодому репортёру писать на любые темы, однако оплачивались лишь опубликованные материалы.

Первые работы Эрнеста — «Кочующая выставка картин» и «Попробуйте побриться бесплатно» высмеивали снобизм любителей искусства и предрассудки американцев.

Позднее появились более серьёзные материалы о войне; о ветеранах, которые никому не нужны у себя дома; о гангстерах и глупых чиновниках.

В то время у писателя разгорелся конфликт с матерью, которая не желала видеть в Эрнесте взрослого человека.

Результатом нескольких ссор и стычек стало то, что Хемингуэй забрал все свои вещи из Оук-Парка и переехал в Чикаго.

Там он продолжил сотрудничать с «Toronto Star», параллельно занимаясь редакторской работой в журнале «Cooperative Commonwealth».

3 сентября 1921 года Эрнест женился на молодой пианистке Хэдли Ричардсон и вместе с ней по заданию газеты «Торонто дейли стар» отправился в Париж, о котором давно мечтал.

Эрнест освещал греко‑турецкий вооруженный конфликт и марш Муссолини на Рим.

Эпизоды греко‑турецкой войны с шокирующими жестокими деталями описаны в книге Хемингуэя «В наше время».

В Париже молодая чета Хемингуэев поселилась в небольшой квартирке на улице Кардинала Лемуана около площади Контрэскарп.

«Здесь, — писал Эрнст в книге „Праздник, который всегда с тобой“, — не было горячей воды и канализации. Зато из окна открывался хороший вид.

На полу лежал хороший пружинный матрац, служивший нам удобной постелью.

На стене висели картины, которые нам нравились. Квартира казалась светлой и уютной».

Чтобы иметь средства к существованию и позволять себе путешествия по миру в летние месяцы, Хемингуэю предстояло много работать.

Он начал еженедельно отправлять в «Toronto Star» свои рассказы.

Редакция ждала от писателя зарисовок европейской жизни, деталей быта и нравов.

Это давало Эрнесту возможность самому выбирать темы для очерков и отрабатывать на них свой стиль.

Первыми работами Хемингуэя стали очерки, высмеивающие американских туристов, «золотую молодежь» и прожигателей жизни, которые хлынули в послевоенную Европу за дешевыми развлечениями.

Одним из самых интересных и значительных для молодого Эрнеста стало знакомство в 1922 году с Гертрудой Стайн, хозяйкой книжной лавки «Шекспир и компания».

Между ними установились тёплые дружеские отношения. Хемингуэй часто приходил к Сильвии, брал у нее книги, знакомился с парижской богемой, писателями и художниками, которы являлись завсегдатаями лавки.

С большим интересом Хемингуэй присматривался к Джеймсу Джойсу, частому гостю лавки Сильвии Бич. А когда роман Джойса «Улисс» был запрещен цензурой в США и Англии, он через своих друзей в Чикаго смог наладить нелегальную перевозку и распространение книг.

В Париже Хемингуэй познакомился с поэтом Т. С. Элиотом.

В 1925 году в парижском баре Хэмингуэй познкаомился с Ф. Фицджеральдом.

Надо ли говорить, сколько вина было випито по этому случаю. С того дня писатели стали неразлучны, и каждая их встреча превращалась, если называть вещи своими именами, в грандиозную попойку.

И далеко не случайно Фицджеральд сочинил себе такую эпитафию: «Я был пьян многие годы, а потом умер».

Остается только добавить, что Фицджеральд умер от алкоголизма на 21 год раньше Хема.

Но именно Гертруда Она стала для Хемингуэя старшим и более опытным товарищем, с ней он советовался о том, что писал, часто беседовал о литературе.

Гертруда пренебрежительно относилась к работе в газете и постоянно убеждала, что главное предназначение Эрнеста — быть писателем.

И очень скоро Эрнст согласился с нею.

Однако, несмотря на все усилия обратить американца в свою веру, Стайн должна была с горечью констатировать: «Он выглядит современным, но пахнет музеем».

«Старомодность» Хемингуэя просматривалась в его творческих принципах: «проникать в самую суть явлений», «говорить правду».

В этом проявилась приверженность писателя «новому реализму», одному из основных и традиционных стилей двадцатого столетия.

«Решение „писать простую честную прозу“, — отмечал А. М. Зверев, — оставив не растратившим энтузиазма романтикам заботы о спасении неисцелимо больного, свихнувшегося мира, определяло позицию начинающего Хемингуэя.

После пережитой исторической катастрофы делом писателя было, на его взгляд, предельно объективное свидетельство о случившемся и забота о безусловной точности, правдивости слова, так как привычные слова и понятия оказались неспособными достоверно передать состояние мира и чувства людей „в наше время“».

Первая книга Хемингуэя «Три рассказа и десять стихотворений» была напечатана тиражом в 300 экземпляров в Дижоне в 1923 году.

В следующем году в Париже вышел сборник рассказов «В наше время». В 1925 году он был издан в США.

Первый настоящий писательский успех пришёл к Эрнесту Хемингуэю в 1926 году после выхода в свет «И восходит солнце (Фиеста)» — пессимистичного, но в то же время блистательного романа о «потерянном поколении» молодых людей, живших во Франции и Испании 1920-х годов.

В 1927 году с издания сборника рассказов «Мужчины без женщин» началось многолетнее сотрудничество Хемингуэя с нью‑йоркским издательством Чарлза Скрибнера.

В 1927 году писатель женился на немецкой журналистке Полине Пфайфер. В это время он много путешествовал, посетил с ней Италию и Испанию.

В 1929 году вышел быстро ставший знаменитым роман Хемингуэя «Прощай, оружие!»

В нем Эрнст рассказал о несчастной любви американского добровольца и английской медсестры, развивавшейся на фоне сражений Первой Мировой войны.

Книга имела в Америке небывалый успех — продажам не помешал даже экономический кризис.

По мнению многих специалистов именно этот роман стал лучшим в творчестве писаетля.

Особый шарм книге придавал тот факт, что писательничего не выдумывал, а поведал трогательную историю из собственной жизни.

Почему он убил любимую?

Да, наверное, все по той же ненависти к войне, во время которой человек не имел права на личное счастье.

После окончания романа «Прощай, оружие!» писатель оказался на творческом распутье, и в следующих произведениях он уделял много внимания выработке эстетического и социального кредо.

Именно этим интересны его многочисленные книги и рассказы начала тридцатых годов: «Смерть после полудня», «Зеленые холмы Африки» и другие.

В тридцатые годы, впервые оказавшись в центре внимания, писатель заболел «звездной болезнью».

Он много путешествовал, охотился в Африке и вел так называемый богемный образ жизни. Его спутницами становились фотомодели, актрисы, журналистки.

Он всячески культивировал имидж супермачо. Он утверждал, что спал с Матой Хари, Ингрид Бергман, женой африканского вождя и греческой принцессой, не считая сотни девушек легкого поведения всех возможных национальностей.

Однако даже в это время он ни на день не прерывал литературную работу.

Основой нескольких рассказов и повестей Хемингуэя стали путевые впечатления писателя. Самые интересные из них — «Смерть после полудня» и «Снега Килиманджаро».

В последней он отобразил некоторые впечатления своего детства и отрочества и в скрытой форме рассказал о своих взаимоотношениях с отцом и близкими женщинами.

В начале 1930 года Хемингуэй вернулся в США и поселился в городке Ки-Уэст, Флорида.

Он ловил рыбу, путешествовал на своей яхте к Багамским островам, Кубе и писал рассказы.

Он изображал героев мужественных, немногословных и очень одиноких. Его стиль прост, в нем нет никаких подробных описаний и украшательств.

Он отдавал предпочтение короткой, рубленой фразе и динамичному сюжету.

Осенью 1930 года Эрнест попал в серьёзную автокатастрофу, результатом которой стали переломы, травма головы и почти полугодичный период восстановления от травм.

Писатель на время отказывается от карандашей, которыми обычно работает и начинает печатать на машинке.

В 1932 году он взялся за роман «Смерть после полудня», где с большой точностью описал корриду, представив её как ритуал и испытание мужества.

Книга снова стала бестселлером, подтвердив статус Хемингуэя как американского писателя «номер один».

В 1933 году писатель выпусти сборник рассказов «Победитель ничего не получает», который окончательно утвердил Хемингуэя в глазах читателей как уникального автора коротких рассказов.

Среди рассказов нового сборника особенно известны стали «Убийцы», «Недолгое счастье Френсиса Макомбера» и «Снега Килиманджаро».

По мнению биографов писателя, именно в это время к нему пришла слава большого писателя. Всё, отмеченное его авторством достаточно быстро публиковалось и расходилось многочисленными тиражами.

Писателю не сиделось на одном месте, и в 1933 году он отправился в Африку за новыми впечатлениями.

В районе озера Танганьика он нанял обслугу и проводников из числа представителей местных племён, разбил лагерь и начал выезжать на охоту.

В январе 1934 года Эрнест, вернувшись с очередной охоты заболел амёбной дизентерией.

С каждым днём состояние писателя ухудшалось, он бредил, а организм был сильно обезвожен.

Из Дар-эс-Салама за писателем был прислан специальный самолёт, который отвёз его в столицу территории.

Здесь в английском госпитале он провёл неделю, пройдя курс активной терапии, после чего пошёл на поправку.

Тем не менее, этот сезон охоты закончился для Хемингуэя удачно: он трижды подстрелил льва, двадцать семь антилоп, крупного буйвола и других африканских животных.

Впечатления писателя от Танганьики зафиксированы в книге «Зелёные холмы Африки» (1935). Произведение, по сути, являлось дневником Эрнеста как охотника и путешественника.

Жизнь Хемингуэя круто изменилась в 1936 году, после начала войны в Испании.

Он принял сторону республиканцев, боровшихся с генералом Франко, и организовал сбор пожертвований в их пользу.

Собрав деньги, Эрнест обратился в Североамериканскую газетную ассоциацию с просьбой направить его в Мадрид для освещения хода боевых действий.

В скором времени была собрана съёмочная группа во главе с кинорежиссёром Йорисом Ивенсом, которая намеревалась снять документальный фильм «Земля Испании». Сценаристом картины выступил Хемингуэй.

В самые тяжёлые дни войны Эрнест находился в осажденном фашистами Мадриде, в отеле «Флорида», который на время стал штабом интернационалистов и клубом корреспондентов.

Во время бомбёжек и артобстрела была написана единственная пьеса — «Пятая колонна» (1937) — о работе контрразведки.

В том же году писатель закончил повесть «Иметь и не иметь».

В ней дана авторская оценка событий эпохи Великой депрессии в США.

Хемингуэй взглянул на проблему глазами человека, жителя Флориды, который, спасаясь от нужды, становится контрабандистом.

Здесь, впервые за много лет в творчестве писателя появилась социальная тема, во многом вызванная тревожной ситуацией в Испании.

В Испании Эрнст познакомился с американской журналисткой Мартой Геллхорн, которая по возвращении домой стала его третьей супругой.

Из Мадрида писатель на некоторое время выезжал в Каталонию, так как бои под Барселоной отличались особой жестокостью.

Здесь в одном из окопов Эрнест познакомился с французским писателем и лётчиком Антуаном де Сент-Экзюпери и командиром интернациональной бригады Гансом Кале.

Впечатления от войны нашли отражение в одном из самых известных романов Хемингуэя — «По ком звонит колокол» (1940).

В нём сочетаются яркость картин крушения республики, осмысление уроков истории, приведшей к такому финалу, и вера в то, что личность выстоит даже в трагические времена.

«После гражданской войны в Испании, — вторил ему А. М. Зверев, — которую Хемингуэй освещал как репортер, находясь в центре событий и безоговорочно квалифицируя франкизм как „ложь, изрекаемую бандитами“, та же идея испытания соотносится им не только с героикой одинокого противостояния заведомо несправедливой судьбе, но и с требованием выбора ответственной гражданской позиции, когда история находится на одном из трагических переломов.

Эта идея главенствует в романе об испанских событиях „По ком звонит колокол“ (1940), где сочетаются фактографическая яркость картин крушения Республики, осмысление жестоких уроков истории, приведшей к такому финалу, и непоколебленная вера в то, что личность выстоит даже в трагические времена.

Обретенное персонажами понимание, что „человек один не может“, придало новое звучание прозе Хемингуэя: слабеет антагонизм в отношениях личности и истории, лейтмотив одиночества сменяется в романе „Иметь или не иметь“ (1937) и неоконченной книге о Второй мировой войне „Острова в океане“ идеей единения во имя гуманизма».

«Роман „По ком звонит колокол“, — отмечал Я. Н. Засурский, — это и шаг вперед в творческой эволюции писателя, ибо в нем Хемингуэй впервые создает образ активного борца за свои идеалы, за народное дело.

И если Гарри Морган увидел, умирая, бесплодность одинокого бунтарства, то Роберт Джордан нашел путь к народу, вставшему на защиту своей свободы…

Удивительно успешно решена проблема положительного героя.

Образ Роберта Джордана, отдающего жизнь за справедливое дело, — подлинное художественное открытие Хемингуэя, его высшее достижение, уникальное в американской литературе воплощение подлинного героя XX века».

«Хемингуэй в литературе США XX века, — писал Я. Н. Засурский, — выделяется постоянством своих привязанностей и интересов. Он ненавидел войну, насилие, ложь, любил цельных, мужественных людей.

В его жизни осталось, как живая и неумирающая память, детство в лесах на берегу озера в родном Мичигане.

Бессмысленность гибели миллионов людей на фронтах Первой мировой войны, героизм испанских республиканцев — все, что было им пережито, запечатлено и в его книгах».

Все его творчество конца тридцатых годов теснейшим образом связано с его участием в антифашистской борьбе испанского народа.

В его произведениях все яснее звучит гуманистическое начало, стоит назвать роман «Иметь и не иметь» (1937), пьесу «Пятая колонна» (1938), сценарий «Испанская земля» (1938), роман «По ком звонит колокол» (1940).

Над романом «По ком звонит колокол» писатель работал на Кубе, где поселился в 1939 году.

В 1940 году Хемингуэй развелся и почти сразу женился на немецкой журналистке Марте Гелхорн.

Он купил на Кубе усадьбу «Финка Вихия», которая с тех пор становится его домом.

В 1941 году Хемингуэй отправился в Балтимор, где на местной судоверфи купил большой морской катер, дав ему название «Пилар».

Он перегнал судно на Кубу и увлёкся морской рыбалкой.

7 декабря Япония напала на США, атаковав базу Пёрл-Харбор.

Американцы вступили в войну, и Атлантический океан превратился в зону ведения активных боевых действий.

Конечно, писатель не остался в стороне.

В 1941–1943 годах Хемингуэй на своей яхте, которую он оснстил акустической аппаратурой, охотился за немецкими подводными лодками выходил в море вместе с судами американского военно‑морского флота на перехват немецких подводных лодок.

Военная тема была одной из самых любимых, и в 1944 году Хэмингуэй возобновил свою журналистскую деятельность, переехав в Лондон в качестве корреспондента.

В англии он создал Агентство по борьбе с фашизмом.

В 1944 году Хемингуэй участвовал в боевых полётах бомбардировщиков над Германией и оккупированной Францией.

Во время высадки союзников в Нормандии он добился разрешения участвовать в боевых и разведывательных действиях.

Эрнест возглавил отряд французских партизан численностью около 200 человек и участвовал в боях за Париж, Бельгию, Эльзас.

Он был одним из тех, кто прорывал «линию Зигфрида» и часто находился на передовой.

В 1944 году в качестве военного репортера Хемингуэй приехал во Францию, участвовал в высадке союзнического десанта в Нормандии и в освобождении Парижа, а также совершил несколько полетов на английских бомбардировщиках.

После окончания войны писатель, мечтая о спокойной жизни, возвратился на Кубу.

Хемингуэй развелся с Гелхорн и женился в очередной раз, теперь на Мэри Уэлш, привязанность к которой сохранилась у него до конца дней.

В 1952 году вышла новая повесть Хемингуэя «Старик и море».

«В новелле „Старик и море“, — рассказывается в книге „Великие писатели XX века“, — мастер сумел в лаконичной форме пересказать и осмыслить извечную трагедию человеческого существования.

Книга говорит о героическом и обречённом противостоянии силам, о человеке, который одинок в мире, где ему остаётся рассчитывать только на собственное упорство, сталкиваясь с извечной несправедливостью судьбы.

Аллегорическое повествование о старом рыбаке, сражающемся с акулами, которые растерзали пойманную им огромную рыбу, отмечено чертами, наиболее характерными для Хемингуэя как художника: неприязнь к интеллектуальной изысканности, приверженность ситуациям, в которых наглядно проявляются нравственные ценности, скупой психологический рисунок.

Героем этого гениального в его простоте творения Хемингуэй избирает рыбака Сантьяго — старика, иссушенного солнцем и изглоданного морем.

Сантьяго всю жизнь мечтал о сказочной удаче — и она неожиданно приходит к нему в обличье неслыханной, огромного размера рыбы, клюнувшей на приманку.

Основная часть новеллы — описание многочасового поединка старика и рыбы в открытом океане, поединка, который ведется в честных условиях, на равных.

В символическом плане этот поединок прочитывается как извечная борьба человека с природными стихиями, с самим бытием.

В момент, когда победа старика близка, его лодку окружают акулы и терзают тело рыбы до тех пор, пока от нее не остается голый остов.

Безрадостная мораль повести‑притчи — в самом ее тексте: человек в своем поединке с бытием осужден на поражение.

Но он обязан вести борьбу до конца.

Сантьяго понят только одним человеком — мальчиком, его учеником. Когда‑нибудь мальчику улыбнется удача.

В этом — надежда и утешение старого рыбака. „Человека можно уничтожить, — думает он, — но его нельзя победить“.

Когда старик засыпает, ему снятся львы.

Такие суждения о жизни, о жестоком мире и месте человека в нем снискали Хемингуэю репутацию философа, проповедующего новый стоицизм».

За «Старика и море» писатель получил Пулитцеровскую премию.

В том же году Хемингуэй начинает работу над автобиографической книгой о Париже 1920-х годов «Праздник, который всегда с тобой», которая вышла после смерти писателя.

Он продолжал путешествовать и в 1953 году в Африке попал в серьёзную авиакатастрофу.

В 1954 году Хемингуэю присудили Нобелевскую премию по литературе «за повествовательное мастерство, в очередной раз продемонстрированное в „Старике и море“, а также за влияние на современную прозу».

В своей речи при вручении премии А. Эстерлинг, член Шведской академии, назвал Хемингуэя «одним из самых значительных писателей нашего времени».

Высоко оценив последнюю повесть писателя, он сказал, что «в этом рассказе, где речь идет о простом рыбаке, перед нами открывается человеческая судьба, прославляется дух борьбы при полном отсутствии материальной выгоды… это гимн моральной победе, которую одерживает потерпевший поражение человек».

По состоянию здоровья Хемингуэй не смог присутствовать на церемонии вручения премии.

«Творчество, говорил от имени писателя в его нобелевской лекции, которая была прочитана американским послом в Швеции, Д. Кэбот, — это в лучшем случае одиночество…

Писатель растет в общественном мнении и за это жертвует своим одиночеством.

Ведь писатель творит один, и, если он достаточно хороший писатель, ему приходится каждый день иметь дело с вечностью — или с ее отсутствием».

Только через два года Хемингуэй на короткий период почувствовал облегчение, но вскоре у него вновь начинается обострение болезни, и после кратковременной поездки в Европу в 1958 году он опять уединяется на Кубе.

Вернувшись на Кубу, Хэмингуэй продолжал ловить рыбу, писать и выпивать.

Как это ни печально, но выпивка давно уже стала неотъемлимой частью жизни знаменитого писателя. И чего стоит в этом отношении только одна его фраза о том, кого можно считать настоящим мужчиной.

— Мужчина, — уверял Хэмингуэй, — не существует, пока он не пьян. Надо пить как мужчина, а не как девушка в день первого свидания. Место избавления от печали — бар, а не литература…

«С утра, — вспоминал один из исследователей жизни писателя, — имеет привычку пить мохито — ром с лимонным соком и мятой, а к вечеру переходит на дайкири — ром с толченым льдом.

Кроме этого, по утрам пьет кьянти, за обедом — вино».

«Он, — писал о Хэмингуее один из его биографов, — принес новую славу американской литературе; его любимые ромовые коктейли — мохито и дайкири — снискали еще большую популярность.

Хемингуэю никогда не сиделось на месте — он воевал, охотился на львов, акул и немецкие подводные лодки, летал на самолетах, горел в огне, попадал во всевозможные катастрофы, путешествовал по Африке, занимался боксом, катался на горных лыжах.

При этом всегда ухитрялся добывать выпивку, даже на фронте и во время сухого закона».

«Хемингуэй пил виски, — вспоминал Илья Эренбург. — Помню, ночью были морозы, а Хемингуэй оделся легко.

Я сказал ему, чтобы он оделся потеплее, а он похлопал себя по карману брюк:

— У меня топливо! — и показал две фляжки».

«Хэмингуэй, — рассказывал один из участников его партизанского отряда, — собирает свой отряд из французских антифашистов и партизан и движется впереди армии.

В числе первых входит в Париж: под предлогом освобождения бара устраивает марш-бросок на джипе из-за линии фронта на Вандомскую площадь и с криком „Всем — мартини!“ закатывает грандиозную пьянку».

В результате неумеренного пьянства у Хэмингуэя чаще случались нервные срывы.

Кончно, его пытвались лечть, но ничего путного из этого не вышло.

Так, во время перелета в Миннесоту Эрнст пытался открыть люк и выброситься из самолета.

Во время дозаправки на земле Хемингуэя силой оттаскивают от вращающегося пропеллера.

— Я, — как-то сказал Хэмингуэй в одном из интервью, — хочу объяснить, почему я пью. С утра пишу. Потом выпиваю и тогда немного отдыхаю. А иначе можно сойти с ума — ты не перестаешь думать о том, что дальше герой будет делать и что ответит она ему, а он ей…

— А что вы можете сказать о писательском труде? — спросил журналист.

— Я, — усмехнулся Эрнст, лучше скажу, что мешает этому самому труду. Что мешает писателю? Выпивка, женщины, деньги и честолюбие. А также отсутствие выпивки, женщин, денег и честолюбия…

В 1960 году Хемингуэй покинул остров и возвратился в небольшой американский городок Кетчум в штате Айдахо.

Это были тяжелые годы. Писатель все больше пил.

В результате неумеренно потребления алкоголя он начал страдать расстройством психики, он не мог писать, потому что отказывало зрение, и не мог пить, потому что отказывала печень.

— В 1960 году, — рассказывал известный советский журналист Генрих Боровки, — Микоян был с официальным визитом на Кубе и привез Хемингуэю три бутылки водки. Писатель встряхнул бутылку, запрокинув голову, влил в себя треть, побулькал в горле и проглотил…

Да что там какая-то треть бутылки!

Эрнест и его подружка Джейн после изрядного количества дайкири развлекались гонками по бездорожью на ее спортивном автомобиле.

Это была игра: кто первый вскрикнет «Осторожно!» или «Тормози!», тот и проиграл.

В результате была та самая клиника в Майо.

— Настоящий мужчина, — говорил Хэмингуэй, — не может умереть в постели. Он должен либо погибнуть в бою, либо пустить пулю в лоб…

Депрессия нарастала, и, будучи не в силах противостоять ей, Хемингуэй решил умереть как мужчина.

2 июля 1961 выстрелил себе в рот из ружья, нажав курок большим пальцем ноги.

Он застрелися из того самого ружья, из которого убил себя его отец и которое его мать прислала ему…

Однако и после смерти писателя читатели продолжают знакомиться с его новыми произведениями, поскольку вдова Хемингуэя стала готовить к печати и издавать написанные им в последние годы произведения.

Широкое признание Хемингуэй получил благодаря своим романам и многочисленным рассказам — с одной стороны, и своей жизни, полной приключений и неожиданностей, — с другой.

Его стиль, краткий и насыщенный, значительно повлиял на литературу XX века.

Часть III

Поэты

«Словно рощу в дождливую осень, посыпает мозги алкоголь…»

Сергей Есенин

Александр Блок: «Грешить бесстыдно, непробудно…»

Мы уже говорили о том, что к творческим личностям нельзя подходить с общими мерками.

Достаточно вспомнить знакомство Сальвадора Дали с его будущей Музой — Еленой Дьяконовой — знаменитой Галой.

К Дали она приехала вместе со своим мужем, известным поэтом Полем Элюаром.

Чтобы поразить новую гостью, о которой он уже был наслышан, Дали располосовал свою шелковую рубашку, выбрил подмышки, выкрасил их синькой и натер тело оригинальным одеколоном из рыбьего клея, козьего помета и лаванды, чтобы задействовать и сенсорные эффекты.

За ухо засунул красную герань и уже собрался в таком неотразимом виде выйти к гостям, на пляж, как увидел в окне молодую женщину, с интересом рассматривавшую его жилище.

«Я подошел к окну, — писал позже художник, — которое выходило на пляж. Она была уже там. Гала, жена Элюара. Это была она!

Я узнал ее по обнаженной спине. Тело у нее было нежное, как у ребенка. Линия плеч — почти совершенной округлости, а мышцы талии, внешне хрупкой, были атлетически напряжены, как у подростка. Зато изгиб поясницы был поистине женственным.

Грациозное сочетание стройного, энергичного торса, осиной талии и нежных бедер делало ее еще более желанной».

Дали смыл с себя всю краску, надел ярко-оранжевую рубашку и, заложив за ухо цветок герани, выбежал навстречу гостям.

Художник был потрясен: облик приехавшей к нему женщины полностью совпал с образом той неведомой русской девочки, которая так часто виделась ему во сне.

Более того, она воплощала придуманный им идеал «элегантной женщины», которую он вечно искал вокруг и вот, наконец, встретил.

Осознание этого пришло к художнику как озарение, он был настолько потрясен, что даже не смог нормально с ней разговаривать.

На него напал истерический смех. Он катался по полу и никак не мог остановиться.

Елена смотрела на него с любопытством.

И это «с любопытством» говорит о многом. Любая другая женщина смотрела бы на подобную картину скорее с испугом. У нее испуга не было.

Да и какой мог быть испуг у женщины, которая на глазах у мужа занималась любовью с гостем их семьи — известным скульптором Маркос Эрнестом?

Более того, не стесняясь присутствия мужа, она нежно произнесла:

— Мой маленький мальчик, мы никогда не покинем друг друга!

Как это было ни прискорбно для Элюара, но в ту самую минуту она бросала не только мужа, но и дочь.

Поэт собрал чемоданы и на следующий день покинул прибежище Дали, получив за потерю жены своеобразную компенсацию в виде собственного портрета.

— Я, — говорил позже Дали, — чувствовал, что обязан запечатлеть лик поэта, с Олимпа которого я похитил одну из муз…

Так Елена стала музой, помощницей, любовницей, а затем и женой великого художника.

Сцена, мягко говоря, не для тех людей, которых принято называть нормальными.

Не был исключением в этом ряду и Александр Блок, и чего только в этом отношении стоит его жизнь с Любовью Менделеевой.

Блок Любе не понравился, и после того как она назвала его «манерным фатом» он перестал бывать у нее.

Когда мать Блока дарила сыну на Пасху 1901 года книгу стихов Владимира Соловьева, она даже не догадывалась, на что обрекала своего сына.

На впечатлительную натуру Блока книжка произвела неизгладимое впечатление. И он был полностью согласен с философом-мистиком: земная жизнь есть только искаженное подобие мира высшей реальности, а пробудить человечество к ней способна только Вечная Женственность, которую Соловьев называл еще Мировой Душой.

Так был найден ключ к мирозданию. Конечно, Александр сразу вспомнил о Любе и понял, что она его судьба.

«Ты, — писал он ей в своем письме от 10 ноября 1902 года, — мое солнце, мое небо, мое Блаженство.

Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там. Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца. Играй ей, если это может быть Тебе забавой.

Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе.

Твое Имя здешнее — великолепное, широкое, непостижимое. Но Тебе нет имени. Ты — Звенящая, Великая, Полная, Осанна моего сердца бедного, жалкого, ничтожного. Мне дано видеть Тебя Неизреченную».

Так было положено начало безумной теории поэта об идеальной любви.

Любе поначалу нравилась эта игра в возвышенную любовь, но очень скоро горячие и сумбурные речи стали утомлять ее.

Слушая увлекшегося своими теориями Блока, она довольно часто возвращала его на землю весьма прозаической фразой:

— Давай без мистики, Саша!

Устав от возвышенной любви Люба в одном из писем не выдержала и назвала вещи своими именами.

«Милый, милый мой, — писала она, — ненаглядный, голубчик, не надо в письмах целовать ноги и платье, целуй губы, как я хочу целовать долго, горячо».

После такого удара со стороны своей «неизреченной» Блок поссорился с Любой. Он перестал с ней, с обыкновенной земной, встречаться.

Кто знает, чем бы закончилась вся эта эпопея, если не вмешался Его Величество Случай.

Александр очень любил бродить по улицам, постоянно надеясь на встречу с той самой, единственной, которую он потом назовет Таинственной Девой. И как он потом сам признавался, свои поиски он часто вел в каком-то особом настроении, которое было сродни мистическому трансу.

Однажды он бродил по городу целых четыре часа, но ничего подходящего на роль Музы не встретил. И когда он уже собирался идти домой, он совершенно неожиданно для себя увидел спешившую на занятия Любу (в то время она училась на историко-филологический факультет высших женских курсов).

Сложно понять, что произошло в его сознании (вполне возможно погруженном в транс), но, увидев ее, он вдруг понял, что она и есть тот самый идеал, который он так долго искал.

«Подходило 7-е ноября, — вспоминала Менделеева, — день нашего курсового вечера в Дворянском собрании. И вдруг мне стало ясно — объяснение будет в этот вечер. Не волнение, а любопытство и нетерпение меня одолевали.

Мы сидели на хорах в последних рядах. Я повернулась к лестнице, смотрела неотступно и знала — сейчас покажется на ней Блок.

Блок поднимался, ища меня глазами, и прямо подошел к нашей группе.

Дальше я уже не сопротивлялась судьбе: по лицу Блока я видела, что сегодня все решится, и затуманило меня какое-то странное чувство — что меня уже больше не спрашивают ни о чем, пойдет все само, вне моей воли, помимо моей воли.

Часа в два он спросил, не устала ли я и не хочу ли идти домой. Я сейчас же согласилась. Блок был взволнован не менее меня.

Мы вышли и, не сговариваясь, пошли вправо — по Итальянской, к Моховой, к Литейной — к нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый».

Блок начал говорить. Он говорил, что для него вопрос жизни в том, как я приму его слова и еще долго, долго.

В каких словах я приняла его любовь, что сказала, не помню, но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что если бы не мой ответ, утром его уже не было бы в живых.

«В моей смерти, — было написано на нем, — прошу никого не винить. Причины ее вполне отвлеченны и ничего общего с „человеческими“ отношениями не имеют.

Чаю воскресения мертвых. И жизни будущего века. Аминь. Поэт Александр Блок».

Судя по другим рассказам самой Любы, Блок в тот вечер сказал ей:

— Прикажи, и я выдумаю скалу, чтобы броситься с нее в пропасть. Прикажи, и я убью первого, и второго, и тысячного человека из толпы! И вся моя жизнь в одних твоих глазах, в одном движении!

Люба задумчиво смотрела на него. Судя по его бредовым речам, он нисколько не изменился.

Все та же возвышенная любовь из рыцарских романов, и все тот же возведенный им пьедестал, на который он возводил Любу. Чего, говоря откровенно, эта совершенно заурядная девушка вряд ли была достойна.

Даже не представляя себе, как жить с экзальтированным и постоянно пребывавшим в каких-то заоблачных мирах человеком, Люба отказала ему.

Александр пообещал покончить с собой.

И Люба, знавшая, что Александр приобрел пистолет, чтобы в случае отказа свести счеты с этой «неидеальной» жизнью, не рискнула брать грех на душу и сказала «да».

Конечно, со стороны вся эта сцена выглядела дешевой опереттой. Но Любе было не до смеха.

Свадьба состоялась в августе 1904 года.

Когда смолкла веселая музыка, шампанское было допито, а за молодыми торжественно затворили дверь спальни, между ними произошел странный разговор:

— Любаша, я должен сказать тебе что-то очень важное, — начал Блок, нервно расхаживая по комнате.

«Сейчас он снова признается мне в страстной любви! Ох уж эти поэты!» — подумала Люба, опустившись на брачное ложе и мечтательно прикрыв глаза.

— Ты ведь знаешь, что между мужем и женой должна быть физическая близость? — продолжал муж.

— Да, — улыбнулась Люба, догадываюсь…

— Так вот запомни раз и навсегда: у нас этой самой близости не будет никогда! — вдруг жестко отрезал Блок.

От неожиданности невеста вскочила.

— Как не будет? Ты меня не любишь?

— Потому что все это темное начало. Да и как я могу верить в тебя как в земное воплощение Вечной Женственности и в то же время употреблять, как уличную девку?

Молодая жена в изумлении смотрела на мужа и отказывалась верить своим ушам.

— Я все равно уйду от тебя к другим, — уверенно подытожил Блок, глядя ей прямо в глаза. — И ты тоже уйдешь. Мы беззаконны и мятежны, мы свободны, как птицы.

Вместо того, чтобы занять жену ласками, Александр в течение двух часов рассказывал Любе о грубых и чувственных ритуалах служителей Астарты, как звали богиню любви, не знавшую стыда.

Покончив с Астартой, он чуть ли не до утра с великим вдохновением говорил о другой Богине — о Душе Мира, Премудрой Софии, непорочной и лучезарной.

Пожелав жене спокойной ночи, Александр поцеловал ее в лоб и преспокойно отправился к себе в кабинет.

Через неделю измученная и обиженная Люба снова потребовала объяснений, и Александр снова заговорил о том, что физические отношения между мужчиной и женщиной не могут быть длительными.

Если Люба станет ему не мистической, а фактической женой, рано или поздно он разочаруется и уйдет к другой.

— А я? — спросила Люба.

— Ты уйдешь к другому мужчине! — последовал бесстрастный ответ.

— Но я люблю тебя! — в отчаянии вскричала Люба. — Я женщина и хочу быть любимой тобой не только на словах! Мне нет никакого дела до всех этих премудрых Софий, и я хочу только одного: быть твоей женой во всех отношениях! Неужели ты не понимаешь, какие муки я испытываю каждый раз, когда ты уходишь на ночь к себе?

Как тут же выяснилось, Александр этого не понимал и продолжал витийствовать с упорством, достойным лучшего применения.

— Моя жизнь, — сказал он, — немыслима без исходящего от тебя непознанного, а только еще смутно ощущаемого мною Духа. Я не хочу объятий. Я хочу сверхобъятий! Ты — моя Муза и должна оставаться ею, недостижимой и божественно-далекой…

Справедливости ради надо заметить, что здесь дело не только в самом Блоке.

В эпоху декаданса, религиозно-мистических настроений интеллигенции начала 1910-х годов, подобные отношения были не редкостью.

Модной и современной формой брака тогда считалась так называемая «белая любовь», когда супруги сохраняя между собой исключительно духовное общение, отвергали сексуальные отношения, оставляли взаимную свободу для интимных связей на стороне.

«Семейная жизнь Блоков в немалой степени была экспериментом, — считал литературовед А. Эткинд. — Экспериментом, давшим удручающие результаты.

Начавшись с философского отрицания сексуальных отношений во имя „белой любви“ и практически их избегания Блоком, супружество с годами превратилось в серию взаимных измен и тяжелый конфликт между женой и матерью поэта…»

Выводы я предоставляю сделать вам самим, дорогие Читатели. Но хочу заметить, что Блок превратил жизнь молодой даже еще не женщины в самый настоящий ад.

Менделеева ошиблась, и ее отношения с мужем никогда не будут такими, какими она их видела. И все ее надежды на то, что они «потом наладятся» пошли прахом.

Ее отношения с мужем будут доверительными, нежными, братскими, но никогда такими, о каких она мечтала с первого дня своего замужества.

Вот только, к сожалению ли?

Да, с человеческой точки зрения Менделееву можно надо жалеть. Что же касается поэзии, то ей надо поставить памятник. И как знать, написал бы Блок, то, что написал, если бы его муза была как все, и он каждую ночь видел бы в ней обыкновенную женщину?

И здесь в какой уже раз приходится говорить о том, что не только великие творческие личности вынуждены нести свой тяжелый крест, но и те, кто находится рядом с ними.

И в первую очередь, это касается, конечно же, их возлюбленных. Именно они чаще всего становятся жертвами великого дарования их возлюбленных.

Да, многие шли на такую жертву несознательно, но были такие, кто понимал всю тяжесть выбранного ими пути, и тем не менее, шел по нему со смирением и любовью.

Более того, он сломает всю ее жизнь, подарив взамен Человечеству несколько на самом деле божественных строк.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

И возникает естественный вопрос: а что же это было на самом деле? Если отбросить всю эту шелуху о божественных музах и непорочных девах?

Может, все было намного проще, и все объяснялось болезненной наследственностью Блока, с которой дело обстояло на самом деле очень плохо.

Маленького Сашу Блока родители и близкие считали болезненным и ранимым ребенком.

«С раннего детства, — писала его биограф М. Бекетова, — проявлял он нервность, которая выражалась в том, что он с трудом засыпал, легко возбуждался, вдруг делался раздражителен и капризен».

Более того, в возрасте 16 лет у Блока произошел первый эпилептический припадок.

«Блок, — писал в 1928 году известный психофизиолог Яков Минц, изучивший историю болезни поэта, — страдал эпилепсией, главным образом, в форме психоэпилепсии.

Шизоидный элемент личности, отмеченный еще с детства, к концу жизни проявлялся ярче: последние годы.

Блок стал замкнутым, апатичным и угрюмым. Эти шизоидные черты отразились и на символическом характере творчества поэта».

Что же касается генетики…

Прадед по линии отца был человеком крайне деспотичным и надменным. Дед по матери умер в сумасшедшем доме.

Отец поэта, блестящий юрист и музыкант, отличался садистской жесткостью, избивал жену и также окончил жизнь умопомешательством.

И не случайно сам Блок напишет, что было что-то «судорожное и страшное во всем душевном и физическом облике его».

Да и мать поэта в юности тоже страдала эпилептическими припадками, с выраженной аурой и последующими депрессиями.

«Вечная тревога, меланхолия, — писал один их хорошо знавших ее людей, — доходящая до мании самоубийства, и склонность к трагическому восприятию жизни, отличали эту женщину, трижды покушавшуюся на самоубийство».

Да, что там говорить, хуже наследственность мог бы выдумать только человек с воображением Сальвадора Дали.

Чтобы не совмещать высокую поэзию с грубой физиологией, Блок рано начал пользоваться услугами проституток, удовлетворявших до поры до времени его потребности в физической близости с женщинами.

После одной такой ночи с проституткой Блок с нескрываемым удовлетворением говорил: «Моя система — превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных — опять торжествует».

«Физическая близость с женщиной, — говорила по этому поводу его жена, — для Блока с гимназических лет — это платная любовь и неизбежные результаты — болезнь…

Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безликая, купленная на (одну ночь) несколько (часов) минут. И унизительные, мучительные страдания…»

По Петербургу долгое время ходила сплетня, как две эмансипированные светские дамы пытались соблазнить поэта.

Всю ночь они не покидали поэта, беседуя на философско-литературные темы.

Часов в семь Блок вставал.

— Мадам, уже утро и извозчик ждет у крыльца! — говорил он и провожал женщин.

Но это было далеко не все, и вся беда была в том, что в своей «очарованной дали» Блок увидел не только «берег очарованный». О чем откровенно и писал в том же самом стихотворении:

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

И это самое «терпкое вино» на самом деле пронзило все «излучины его души».

И еще как!

In vino veritas!

Именно таков теперь был лозунг поэта.

Богемное окружение, в котором жил и творил Александр Блок, никогда не отличалось нравственным здоровьем, соблюдением общепринятых норм морали.

Наркотики, алкоголь, извращенное распутство — сопутствовали представителям этой среды во все времена.

Блок еще в университете начал употреблять кокаин и алкоголь.

Подобно Сергею Есенину, Блок стал одним из наиболее видных поэтов прошлого века, подверженных загульному пьянству.

Я пригвожден к трактирной стойке.

Я пьян давно. Мне все равно…

А ты, душа… душа глухая…

Пьяным пьяна… пьяным пьяна…

Буду слышать голос Руси пьяной,

Отдыхать за стойкой кабака…

Такие мотивы теперь волнуют поэта.

И, наконец, финал-апофеоз:

По вечерам над ресторанами.

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными.

Весенний и тлетворный дух.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю, истина в вине…

В дневниках Блока все чаще появляются горькие признания: «Пьянство 27 января — надеюсь — последнее. О нет: 28 января».

«Я вне себя уже. Пью коньяк после водки и белого вина. Не знаю, сколько рюмок коньяка».

«Вчера и третьего дня — дни рассеяния собственных сил (единственный настоящий вред пьянства)»; «Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино… Сегодняшний день пропащий, разумеется. Прогулка, ванна, в груди что-то болит…»

«Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством…»

Алкогольные эксцессы сопровождались лихорадочным возбуждением, гневом, битьем посуды и угрозами окружающим.

Литературное сообщество шокировали пьяные выходки знаменитого поэта.

Валерий Брюсов рассказывал, как к нему в квартиру однажды ввалился Блок «в изодранном макинтоше, с полумертвым щеглом за пазухой и с разбитой в кровь скулой…» и потребовал графин портвейну и валерьянки.

«Мы с отцом, — вспоминал сын Корнея Чуковского, — шли по Невскому проспекту, нам навстречу двигался неуверенной походкой мужчина с красивым, но опухшим лицом.

— Видишь этого человека? — сказал мне отец. — Запомни: это замечательный русский поэт Александр Блок. Он пьян как свинья».

Вскоре шампанское, коньяк стали необходимы поэту как средство, возбуждающее его воображение, дающее эмоциональный подъем, творческую энергию, снимавшее усталость и депрессию.

Во время беременности жены, поэт, по словам Любови Дмитриевны, «очень много пил в эту зиму и совершенно не считался с моим состоянием».

Постепенно спиртное все больше подрывало здоровье поэта, принимая форму тяжелого запойного алкоголизма, усугубляем периодическим приемом кокаина и морфия.

Изысканный, элегантный поэт превращался в запойного алкоголика.

Блок несколько раз пытался лечиться, но тяга к спиртному остается до конца жизни.

Только «сухой закон», введенный в России в годы Первой мировой войны, несколько уменьшил дозы алкоголя, употребляемого поэтом.

Однако после революции, служа председателем Петроградского Союза писателей, Блок пристрастился к «балтийскому коктейлю» — смеси водки с кокаином, излюбленному напитку революционных матросов.

Да и с Революцией у поэта отношения не складывались.

Да, поначалу Блок с энтузиазмом принял октябрьский переворот и был готов сотрудничать с новой властью.

«В Октябрьской революции, — писал один из критиков, — Блок увидел осуществление всех своих „предчувствий и предвестий“, воплощение всех своих „народнических“ чаяний.

В „музыке революции“ ему чудился могучий разлет все той же гоголевской „птицы-тройки“ — Руси народной, — которую вынесло, наконец на авансцену истории».

В 1918 году он издает поэму «Двенадцать» — весьма, надо заметить, странное произведение, где впереди отряда революционных солдат идет Иисус Христос, «в белом венчике из роз».

Поэму не приняли ни белые, ни красные.

Николай Гумилев утверждал, что «Блок послужил антихристу и вторично распял Христа и еще раз расстрелял государя».

Горькое разочарование в большевистской власти пришло быстро.

Оказалось, что революция это не только красные флаги на фонарях, лозунги «Земля — крестьянам, война — дворцам», но и аресты знакомых поэта.

Надо полагать, свою знаменитую поэму «Двенадцать» Блок написал сгоряча, под влиянием минуты.

Но уже очень скоро он понял, что никакого Иисуса Христа «в венчике из роз» матросы никогда не признают и, скорее всего, и при первой же возможности пристрелят. А жить и писать в стране, где разговаривали на языке штыков, он уже не мог.

Вполне возможно и то, что в революции он видел все ту же Прекрасную Даму, а вместо нее пришла кухарка с залитым кровью фартуком…

Любимое имение Шахматово сожгли соседские мужики, продуктов не было, началась невиданная прежде нищета.

В феврале 1919 году Блока арестовали по подозрению в участии в контрреволюционном заговоре и он просидел в ЧК целую ночь.

Арест и допросы окончательно надломили поэта.

Блок перестал писать стихи и только устало повторял:

— Все звуки прекратились… Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?

По всей видимости, его время уже прошло, и он чувствовал себя разбитым и старым. В принятой им поначалу революции он быстро разуверился, идеалы растерял и все чаще забывался за бутылкой дешевого портвейна, повторяя в полубреду строки, написанные в прошлой жизни:

— Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине…

С весны 1921 года поэт постоянно жаловался на боль в ногах и опухоли на них.

По свидетельству всех мемуаристов, в этот период Блок был очень слаб, похудел, ходил, опираясь на палку, изза болей в ноге.

В мае 1921 года Блок выехал в Москву, где ему предстояло несколько выступлений.

Все надеялись, что положительные эмоции окажут, как в прежние годы, целительное действие и наступит улучшение.

Приехав 1 мая в Москву, Блок «с трудом сошел вниз, опираясь на палку, с трудом сел на извозчика».

К. И. Чуковский, близко наблюдавший Александра Александровича в эти дни, писал: «Передо мной сидел не Блок, а какойто другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока.

Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый».

В Москве поэт обратился к врачу Кремлевской больницы А. Ю. Каннель, обнаружившей сильное истощение, малокровие, на ногах цинготные опухоли и расширение вен.

Назначила мышьяк и стрихнин, щадящий режим. Никаких органических изменений не отметила.

В письме к К. И. Чуковскому в том же мае 1921 года Блок признается: «Слопалатаки поганая, гугнивая, родная матушка Россия, как чушка, своего поросенка».

Пекелис через две недели после Каннель отмечал органические повреждения сердца, расширение границ, появление шумов, удушье и боли в груди, отеки на ногах, ставшее привычным повышение температуры, ее скачки.

Но только во второй половине мая при повторном осмотре поэта Пекелис впервые высказывает мнение о серьезном заболевании сердца, а не о неврозе, назначает покой и ежедневно наблюдает.

Сам поэт 28 мая 1921 года отмечает: «Я болен так, как не был никогда еще: жар не прекращался, и все всегда болит. Уже вторые сутки — сердечный припадок. Я две ночи почти не спал, температура то ниже, то выше 38. Встаю с постели редко, больше сижу там, лежать нельзя изза сердца».

17 июня по просьбе Пекелиса Блока осмотрели профессор П. В. Троицкий и доктор Э. А. Гизе.

Был поставлен диагноз «острый эндокардит. Психастения».

После осмотра профессор Троицкий с несказанной грустью сказал:

— Мы потеряли Блока…

На пушкинском вечере, незадолго до смерти, Блок произнес слова, определившие остаток его жизни:

— Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем…

Перед смертью, в бреду, Блок будет умолять, чтобы все экземпляры поэмы «Двенадцать» были уничтожены.

— Не остался ли где-нибудь хоть один? Люба, поищи хорошенько, и сожги, все сожги! — просил умирающий поэт жену.

«Он умер как-то „вообще“, — писал об уходе Блока Ходасевич, — оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить».

Конечно, нашлись и такие, кто свел всю причину смерти великого поэта к алкоголизму.

Но это было, конечно, не так. У Блока не было непреодолимого влечения к алкоголю, что не позволяет говорить об этом как о заболевании.

Скорее всего, периодически возникающее пристрастие к вину являлось следствием тяжелой психопатии, тяжким «наследством», полученным поэтом от родителей. На таком неблагоприятном фоне тем не менее возникали шедевры поэтической лирики.

Тревоги и неуверенность в себе характерны для Блока на протяжении жизни.

Любовь Дмитриевна пережила мужа на 18 лет, замуж она больше не выходила и остепенилась. Она написала трогательные мемуары о своей жизни с Блоком и умерла с его именем на устах.

Как-то вечером она ждала у себя дома двух сотрудниц Литературного архива, которым намеревалась передать свою переписку с Блоком.

Когда раздался звонок, она успела открыть дверь, затем покачнулась и упала на пол. Последнее слово, которое она произнесла на этой земле, было:

— Сашенька!

Можно по-разному относиться к героям этой драмы: осуждать, возмущаться и даже презирать их. Но можно, что гораздо труднее, и понять: они были посланы друг другу и, несмотря на все ниспосланные им испытания, исполнили предписанное им свыше.

Блок стал великим поэтом, а его Муза и жена помогла ему в этом. Как могла…

Сергей Есенин: «Друг мой, я очень болен…»

В 10 часов 30 минут 28 декабря 1925 года в пятом номере гостиницы «Интернационал» (бывший «Англетер») «был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина.

По предъявленным документам повесившимся оказался Есенин Сергей Александрович, писатель».

Так закончил свой жизненный путь наш великий и самый русский поэт.

Как и всегда бывает в таких случаях, взгляды на смерть поэта разделились на противоположные, поскольку появились сторонники как самоубийства, так и убийства поэта.

Первые были категоричны и считали, что Есенин убил себя в результате неудачной семейной жизни, злоупотребления алкоголя и творческого кризиса.

И были правы, поскольку все три этих явления имели место в жизни поэта.

Сторонники этой версии особенно налегали на то, что за три недели до самоуйбства Есенин проходил курс лечения в психоневрологической больнице.

Апологеты противополжной точки зрения считали, что Есенина убила советская власть, как опасного и вредного для нее поэта.

Что было на самом деле? Однозначно на этот вопрос не ответит никто, а вот поразмышлять можно.

Итак, перед нами три основные причины, которые привели Есенина к гибели: неустроенная личная жизнь, вино и творческий кризис.

Начнем с якобы неустроенной личной жизни поэта.

Как известно у Есенина было четыре жены. К ним я отношу и Анну Изряднову.

В 1913 году Анна познакомилась с Сергеем Есениным, с которым она начала жить на съёмной квартире около Серпуховской заставы.

Анна взяла на себя все заботы об их совместном быте и никогда не осуждала его поступки.

А вот самого Сергея вряд ли можно было назвать заботливым мужем.

«Жалованье, — вспоминала о своей жизни Анна, — тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить…»

Летом 1914 года Есенин уехал на отдых в Крым, после чего Изрядновой пришлось собирать деньги на его возвращение.

После возвращения из Крыма Есенин стал жить у товарищей, а в марте 1915 года уехал в Петроград в поисках литературного счастья.

И это несмотря на то, что 21 декабря 1914 года Анна Изряднова родила сына, названного Юрием.

Забегая вперед, скажем, что только после смерти Есенина в народном суде Хамовнического района Москвы разбиралось дело о признании Юрия ребёнком поэта.

Сам Юрий попал под «каток» репрессий и 13 августа 1937 года был расстрелян по ложному обвинению в подготовке покушения на Сталина.

После разрыва Есенин поддерживал с Анной Изрядновой дружеские отношения и навещал её в трудные минуты своей жизни.

В последний раз он виделся с ней незадолго до смерти, осенью 1925, перед своей последней поездкой в Ленинград.

30 июля 1917 года Есенин обвенчался с секретарём редакции эсеровской газеты «Дело народа» Зинаидой Райх.

В конце августа 1917 года молодые приехали в Орёл, чтобы отметить свадьбу.

В сентябре они вернулись в Петроград. Вернувшись в Петроград, супруги какое-то время жили раздельно.

В начале 1918 года Есенин покинул Петроград.

В апреле 1918 года Зинаида в ожидании родов выехала в Орёл к родителям, где 29 мая 1918 года родила дочь.

Заботы о дочери заставили её задержаться в Орле. После отступления из Орла Белой армии А. И. Деникина Зинаида вместе с дочерью уехала к мужу в Москву.

Около года они прожили втроём, однако вскоре последовал разрыв, и Зинаида с дочерью снова уехала к родителям.

Через два месяца она вернулась к мужу, но вскоре они расстались.

3 февраля 1920 года в Доме матери и ребёнка в Москве она родила сына Константина. Ребёнок тяжело болел, и Зинаида срочно отвезла его в Кисловодск.

Маленького Костю вылечили, но заболела сама Зинаида.

Разрыв с Есениным и болезнь сына сильно сказались на её здоровье.

Лечение проходило в клинике для нервнобольных.

19 февраля 1921 года в суд города Орла поступило заявление:

«Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх.

Наших детей Татьяну трёх лет и сына Константина одного года — оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чём и подписываюсь. Сергей Есенин».

5 октября 1921 года брак был расторгнут.

Есенин, будучи еще в браке, в 1920 году стал сожительствовать начинающей поэтессой Надеждой Вольпин, которая примкнула к группе имажинистов и читала свои стихи с эстрады в «Кафе поэтов» и «Стойле Пегаса».

Но и эта связь оказалась недолгой.

В 1924 году, уже после разрыва с Есениным, у Надежды родился сын Александр Сергеевич Есенин-Вольпин.

В октябре 1922 году Сергей женился на Айседоре Дункан. Но и этот брак распался после множества скандалов в 1924 году.

«Совместная жизнь Есенина и Дункан сложилась неудачно для них обоих, — пишет Левер Морис в своем романе „Айседора Дункан: роман одной жизни“. — Здесь сказалась разница в культуре и жизненных навыках, противоречивость взглядов на искусство.

По-видимому, имело немаловажное значение и то обстоятельство, что супруги объяснялись друг с другом, главным образом, мимически, жестами, так как Дункан почти не научилась говорить по-русски, а Есенин не мог и не хотел объясняться ни на каком другом языке, кроме русского. Кочевой образ жизни без своего угла, богемность, космополитичность Дункан, не имевшей родины, оторванность от родины Есенина, — всё это обострило их отношения.

Есенин очень тосковал за границей, скучал по Москве, презирал уклад западной жизни, мало писал и много пил, как пила, впрочем, и Айседора Дункан, за много лет артистической жизни привыкшая начинать свой день с коньяка и заканчивать его на рассвете шампанским».

18 сентября 1925 года Есенин женился на внучке Льва Толстого, Софье.

Их кратковременный союз даже при всем желении нельзя было назвать счастливым.

Тем не менее, Софья Андреевна сделала очень много для сохранения наследия поэта и оставила воспоминания о нём.

Видя отношение Есенина к женам, можно без особого преувеличения сказать, что никакой любви у него к ним никогда не было.

Влюбленность, страть, — все, что угодно, но только не любовь.

Более того, его браки с Дункан и Толстой многие его приятели считали конъюктурными.

Дункан была своеобразной рекламой за границей, а женитьбы на внучке великого русского писателя придавала безродному крестьянину известную значимость.

Если же судить по тому, как Есенин относился к своим практически брошенным детям, то можно смело сказать, что он вообще не был создан для семьи.

Так, он даже отказался взглянуть на только что родившегся сына.

Осмелюсь предположить, что никакого устроенного быта он никогда и не искал.

Что же касается женщин, то о какой привязанности, тем более вечной, могла идти речь у человека, который писал:

Но тебя я люблю, дорогая,

Ты лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоем снится другая,

У которой глаза голубень…

И эта самая «голубень» могла сниться поэту всю его жизнь, как она снилась Гете, Байрону, Пушкину и Лопе де Вега.

По той простой причине, что «никто не устоит перед соблазном новой красоты». А поэты, которым постоянно нужны острые ощущения и вызываемое ими вдохновение, особенно.

Одним словом:

Привыкнув, разлюблю тотчас.

Да и в воспоминниях современников Есенин говорит о чем угодно, но только не об оставленных им женах и детях, словно их никогда и не было.

Иначе, наверное, и быть не могло, поскольку, по словам хорошо знавшего Есенина Мариенгофа, по-настоящему он любил только поэзию.

Так что вряд ли «неустроенная» жизнь Есенина могла стать причиной для того, чтобы накладывать на себя руки.

Другое дело, вино, и здесь, конечно, все серьезнее.

И дело было даже не в том, почему человек пил, а в силе привычки и том разрушительном действии, которое алкоголь оказывает практически на любой организм.

А психика у Есенина, если судить по тем истеркиам, которые он закатывал в пьяном виде, и многочисленным попыткам покончить с собой, была довольно слабой.

Да и не может быть поэта со здоровой психикой, совершенно здоровая психика, по словам чеховского черного монаха из одноименного рассказа, удел стада.

— Хочешь быть здоровым, — говорит он герою рассказа, философу Коврину, — иди в стадо!

Понятно, что в данном случае речь идет о поэтах, философах, музыкантах и художниках.

И ничего страшного в их не совсем здоровой психике для развития общества нет, поскольку их единцы, и природа никогда не допустит паритета в этом отношении.

Тяга к вину особенно стала проявляться у Есенина после начала его совместной жизни с Айседорой Дункан, хоромы которой на Пречистинке превратились в то время в самый настоящий притон.

Иначе и быть не могло, поскольку все в этом доме было, что называется, нахаляву, и вино, и закуска.

А вино там, надо заметить, текло рекой. Да и как иначе, если сама хозяйка начинала свой день с рюмки хорошего коньяка и бокала шампанского?

Ну а где вино, там понятно, и скандалы, и драки, и постоянная ругань.

Одним словом, «здесь дерутся, скандалят и плачут…»

А с некоторых пор Есенин поколачивал свою законную.

Так было в России, так было и за границей, которую Есенин возненавидел лютой ненавистью за ее тупость и бездуховность.

Однажды перед ужином, на который Айседора пригласила парижских друзей, Есенин незаметно исчез.

Когда гости вошли в столовую, то увидели Есенина, висящим на люстре.

Его отвязали, и перепуганная Айседора вызвала врача.

Поэт отделался синяками на шее.

Еще через два дня пьяный Есенин перебил в номере зеркала и стёкла, переломал кровати и разорвал белье.

Дункан, чтобы не попасть под горячую руку мужа, уехала в Версаль.

«В последние месяцы своего трагического существования, — писал хорошо знавший его Мариенгоф, — Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки.

От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.

А за первой, как железное правило, шли — вторая, третья, четвертая, пятая…

Время от времени Есенина клали в больницу, где самые знаменитые врачи лечили его самыми новейшими способами.

Они помогали также мало, как и самые старейшие способы, которыми также пытались его лечить…»

Сам поэт, отвечая 5 декабря 1925 года на вопросы при заполнении амбулаторной карты, в графе «Алкоголь» ответил: «Много, с 24 лет».

Там же рукой лечащего врача безжалостно выведено: «Delirium tremens. Белая горячка, halluc (галлюцинации)».

В начале своей богемной жизни молодой здоровый организм рязанского парня справлялся с обязательными тусовочными возлияниями.

Есенину даже удавалось организовывать «разгрузочные» дни.

«Так пить я уже не буду, — сообщал в 1921 году Есенин в письме своему другу Анатолию Мариенгофу, — а сегодня, например, даже совсем отказался, чтобы посмотреть на пьяного Гришку.

Боже мой, какая это гадость, а я, вероятно, еще хуже бывал».

Но надолго поэта не хватало.

«Очень я устал, — жаловался в 1922 году Сергей Александрович в письме своему поэтическому „наставнику“ Клюеву, — а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издерганным».

Будучи в Америке с Айседорой, Есенин допивался до эпилептических припадков.

Справедливости ради надо сказать, что не только от количества выпитого виски, но и от его качества.

Мания смерти в последний год буквально съела поэта. Исследователи его творчества отмечают «около 400 случаев упоминания смерти в произведениях С. Есенина, из них более трети приходится на последние два года, причем в половине этих стихов поэт говорит о своей смерти, о самоубийстве».

— Вот помру, тогда узнаете, кого потеряли. Вся Россия заплачет, — все чаще повторял поэт своим приятелям.

За два месяца до смерти в своей последней поэме «Черный человек» он напишет о себе: «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен».

Немногим ранее Есенин выводил нетвердой рукой в своих стихах: «Одержимый тяжелой падучей, я душой стал, как желтый скелет».

Поэт и раньше пытался покончить с собой. Он ложился под колеса дачного поезда, в Баку бросался в нефтехранилище, резал стеклом вены. Но тогда с ним рядом находились друзья, и трагедии удавалось избежать.

За три недели до трагической развязки друзьям поэта удалость положить его в московскую клинику под присмотр доктора Ганнушкина, большого почитателя таланта поэта.

Цели было две — спасти поэта от судебного преследования (в сентябре Есенин в поезде учинил пьяный дебош с антисемитскими выпадами в адрес едущих с ним в вагоне кремлевских чиновников) и заодно подлечиться.

О своем последнем лечении Есенин рассказывал Мариенгофу:

— Мне очень здесь хорошо… только немного раздражает, что день и ночь горит синенькая лампочка… и еще — не позволяют закрывать дверь … Все боятся, что покончу самоубийством…

«Есенинская трагедия чрезвычайно проста, — считал Мариенгоф. — Врачи это называли „клиникой“. Он и сам в „Черном человеке“ сказал откровенно:

Осыпает мозги алкоголь.

Вот проклятый алкоголь и осыпал мозги, оспыпал жизнь.

Возникают в памяти бунинские строки:

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо просить.

Ах, Сережа, Сережа, почему же ты не попросил ее, этой легкой смерти? Но у кого просить-то было?»

Как видите, а Мариенгофа все просто.

Жил-был деревенский мальчик, любил коров, цветы и березы. Но еще больше ему нравилось сочинять стихи.

Приехал в город, стал знаменитым поэтом и… пошло- поехало: вино, женщины, скандалы и… петля.

Но только так ли это?

«Погиб около Дункан и Есенин, — писал хорошо знавший поэта один из основателей имажиинозма В. Шершеневич и тут же уточнял. — Но не она была причиной гибели.

Причиной было неуменье идти в ногу со днями. Сережа хотел быть впереди дней и часто отставал.

Он чувствовал это, начинал торопиться, чтоб догнать, и от слишком быстрого бега запыхивался и не говорил своим голосом».

И именно здесь мы, возможно, начинаем приближаться к истинной причине трагедии Есенина.

«Чувствовал, торопился, запыхивался и не говорил своим голосом…»

То, что поэт «чувствовал» не вызывает сомнений. И еще как чувствовал, добавили бы мы. А вот то, что не говорил своим голосом…

Доля правды здесь есть.

И чего в этом отношении стоили строки Есенина из «Анны Снегиной».

Помните?

Звенели, качались ступени,

И помню, под звно головы:

«Скажи, кто такой Ленин?»

Я тихо ответил: «Он — вы!».

И это о человеке, которой ненавидел крестьян лютой ненавистью и калечил деревню!

В высшей степени неискренним выглядит и его странное желание бежать, задрав штаны за комсомолом.

Вряд ли от души было сказано и «Мать моя — родина, я большевик!»

Да и ода «капитану Земли» выглядела скорее данью общей идеологии, нежели откровением души.

Мы вряд ли погрешим против истины, если скажем, что эти фразы в большевистскую строку выглядят скорее случайными, нежели выстраданными.

И уж, конечно, кровью Есенин их бы не написал.

И куда правдивее у него звучало: «Ни при какой погоде я этих книг (Маркса и Энгельса), конечно, не читал».

Да, Есенин сам признавался в том, что не понимает, куда влечет его «рок событий».

А вернее, не понимал сразу после семнадцатого года. Как не было истинного понимания всего происходящего и у его старшего собрата по ремеслу Александра Блока.

Но не понимал он этого до поры, до времени, и далеко не случайно перед смертью Блок потребовал уничтожить все имевшиеся в его доме экземпляры своей знаменитой поэмы «Двенадцать», которой так восхищались большевики.

Надо полагать, что к концу жизни разобрался в «роке событий» и Есенин.

Одной из причин самойбийства Есенина сторонники этой версии видели в том творческом кризисе, в котором якобы находился Есенин.

Доля истины в этом утверждении, наверное, есть.

И открыл Есенину глаза на его произведения его «старший брат» в поэзии Николай Клюев, которому тот незадолго до смерти читал свои стихи.

«Клюев, — описывал эту встречу поэтов Мариенгоф, — сидел на некрашеной дубовой лавке под иконой Миколы Чудотворца старого новгородского письма.

— Ну что? — тихо спросил Есенин. — Стихи-то?

Старший брат троекратно облыбызал его.

— Чувствительные, Сереженька. Чувствительные стишки. Их бы на веленовой бумаге напечатать, с виньеточками: амурчики, голубки, лиры. И в сафьян переплесть. Или в парчу. И чтоб с золотым обрезом. Для замоскворецких бырашень. Они, небось, и сейчас по Ордынке да по Птяницкой проживают. Помнишь, как Надсона-то переплетали? А потом — Северяниа Игоря, короля поэтов. Вот бы, Сереженька, и твои стишки переплесть так же».

По сути дела это был приговор «стишкам», и не удивительно, что после этих слов Есенин заплакал.

Да и как знать, не понимал ли сам Есенин, что ему, по сути дела, уже не о чем было писать?

Особенно в той стране, какой постепенно становился СССР. Идеологически выдержанной.

Ведь в год снятия Н. С. Хрущева с поста первого лица страны Есенину было бы всего 69 лет.

Вы можете себе представить, что писал бы Сергей Александрович все эти 39 лет?

Я — нет!

Особенно если вспомнить судьбы таких куда более «невинных» поэтов, как Николай Гумилев, Анна Ахматова, Осип Мандельштам и Борис Пастернак.

Я уже не говорю о Высоцком, при жизни которого не было напечатано ни единой его строчки.

И не случайно тот же Мариенгоф писал по этому поводу: «Есенин мог оптерять и терял всае. Последнего друга, и любимую жинщину, и шапку с головы, и голову в винном уграе — только не стихи!

Стихи были биением его сердца, его дыханием».

Помните, что писал Есенин?

Чтоб за все за грехи мои тяжкие

За неверие в благодать,

Положите меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

Строчки, прямо скажем, достойны веленовой бумаги с веньеточками.

Но кто только не умилялся и не продолжает умиляться ими, видя в них откровение русской христианской дущи.

«А вот это стихотворение для умного Есенина, — писал Мариенгоф, — было чистейшей литературой. Чистейшей! Даже в свою последнюю здешнюю минуту он не вспоминало бога.

А все многочисленные Иисусы в есенинских стихах и поэмах, эти богородицы, „скликающие в рай телтя“, эти иконы над смертным ложем существовали для него не больше, чем для Пушкина — Апполоны, Юпитеры и Авроры.

Мы часто повторяем вслед за Достоевским: „Человек с Богом в душе“, „Человек без Бога в душе“.

В этом смысле у Есенина, разумеется, бог существовал. Но не христиаснкий, не православный, а земной, человеческий, наш. Имя его — поэзия. С этим единым богом Есенин и прожил всю свою мысляющую жизнь».

И, может быть, осознание того, что это единение стало давать перебои, и вело к желанию забыть все и сгубить себя «угаре пьяном»?

Внешне оно так и выглядит. Но это только внешне. Поскольку была еще и внутренняя драма. Не могла не быть…

Но раз была внутренняя драма, значит, было и то, что к этой драме привело. Иными словами, идеология.

Да, можно сколько угодно говорить об искусстве ради искусства, но нельзя отрицать и того, что из-за чистого искусства не вешаются и не стреляются.

Такое происходит только тогда, когда человек видит полное крушение своих идеалов и ничего хорошего больше от жизни не ждет.

Да и какое могло быть чистое искусство после семнадцатого года, когда буквально на глазах живших в то время философов, поэтов, писателей и художников решалась, как им, во всяком случае, тогда казалось, судьба России.

И весь вопрос заключался только в том, какой они видели эту самую судьбу.

Сам Есенин был захвачен идеей утверждения иллюзорного крестьянского царства.

В революционной буре он видел, или, вернее, хотел видеть осуществление вековой мечты крестьянства о том, по своей сути, вселенском граде Томаса Компанелло, «где люди блаженно и мудро будут отдыхать под тенистыми ветвями одного огромного древа, имя которому социализм, или рай».

И ничего удивительного в таком видении не было, поскольку рай в мужицком творчестве представлялся с отсутствием податей за пашни, с «избами новыми, кипарисовым тесом крытыми».

Вот в таком вот рае «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой».

Если же все называть своими именами, то по своей сути, это была идеология уже пройденного Россией народничества, видевшего именно в крестьянской русской общине основу будущей счастливой жизни.

За полгода до знаменательной январской беседы с А. А. Блоком, когда впервые появилась на свет эта легенда.

«Бог с ними, этими питерскими литераторами, — писал Есенин А. В. Ширяевцу, — они совсем с нами разные.

Мы ведь скифы, принявшие глазами Андрея Рублева Византию и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трех китах стоит, а они все романцы, брат, все западники.

Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина.

Тут о „нравится“ говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это — ты.

Им все нравится подстриженное, ровное и чистое, а тут вот возьмешь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и, боже мой, как их легко взбаламутить».

Эта крестьянская утопия жила в нем издавна, была впитана вместе со сказками и поверьями, со всем традиционным укладом коренной среднерусской крестьянской семьи, в которой он родился и рос.

Он по праву ощущал себя певцом этой неведомой, но такой желанной сердцу каждого крестьянина страны.

В своем крестьянском первородстве видел неоспоримое право на то, чтобы быть ее пророком.

С иными именами

Встает иная степь.

писал он и к этим «иным именам» причислял А. В. Кольцова, Н. А. Клюева и, конечно же, себя.

И в этом причислении было не только осознание родства, но и осознание собственного противостояния и противостояния других, почитаемых соратниками поэтов, всей остальной литературе.

«Романцу» и «западнику» А. А. Блоку, по мысли Есенина, не дано быть певцом этой новой, рождающейся в мужичьих яслях Руси.

Это, как, по всей видимости, считал он, было кровное право только его, Есенина.

После своей поездки в 1922 году за границу он еще больше убедился в этом.

«Там, из Москвы, — писал он при первом же знакомстве с Европой, — нам казалось, что Европа — это самый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии.

А теперь отсюда я вижу: Боже мой! До чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может».

«Со стороны внешних впечатлений, — писал он о „загробном рае“ Мариенгофу, — после нашей разрухи здесь все прибрано и выглажено под утюг.

На первых порах твоему взору это бы понравилось, а потом, думаю, и ты стал бы себя хлопать по коленам и скулить, как собака.

Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, — не люди, а могильные черви; дома их — гробы, а материк — склеп.

Кто здесь жил — давно умер, и помним его только мы, ибо черви помнить не могут».

«Здесь, — делился Есенин своими впечатлениями о Германии, — действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер… Все зашло в тупик».

Так оно и было на самом деле. И к этому времени старая и, надо полагать, добрая Германия великих мыслителей, мистиков, поэтов, музыкантов превратилась в Германию индустриальную и империалистическую.

И в этой обновленной Германии Бах, Гендель, Бетховен, Гете, Шиллер и Гейне были только тенями прошлого. На смену им шли проповедники нацизма и эсесовские марши.

И, как знать, не боялся ли Есенин того, что нечто подобное произойдет в новой, уже не крестьянской, а промышленной России, где машины могли задавить дух?

«Родные мои, хорошие! — писал он из Америки. — Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом?

Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать — самое высшее — мюзик-холл…

Дрянь ужаснейшая. Тоска смертельная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию… Не могу!».

«И так почти в каждом письме, — вспоминал о Есенине его друг И. Старцев, — вновь и вновь сравнивая Запад и Россию, Есенин все больше укрепляется в убеждении, что буржуазный строй опустошает народ духовно и нравственно».

Возможно, что именно поэтому, чувствуя в Блоке другую, чуждую ему по духу породу, Есенин, чтобы как можно убедительнее и нагляднее доказать собеседнику это свое право, и рассказал о деде-старообрядце, рисуя тем самым себя выходцем из сверхглубинных слоев народа и наследником мудрости пращуров. И именно это ощущение давало ему право заявить:

В моих глазах прозренья чудный свет,

Хоть слишком часто я бываю пьяным…

Понятно, что состояние самого поэта становилась все более сумрачным, а быстро развивашееся пусть и на душевной драме пьянство приобретало характер болезни.

Иначе и быть не могло, поскольку вино является тем же самым наркотиком и даже самые гениальные люди не могут противостоять его действию даже при всем желании.

Да и вряд ли у самого поэта такое желание было.

Новой индустриальной России он не принимал и не понимал, а вино, хотим мы того или нет, все же давало иллюзия забвенья. Особенно в начале его неумеренного потребления.

Автор этих строк далек от мысли сравнивать себя с Есениным, но и он пережил нечто подобное в советское время, когда ни один журнал не мог даже при всем желании напечатать написанное им.

И согласитесь, трудно не потянуться к вину после того, как вам в очередной раз сообщили о том, что в повести о Ван Гоге вы подрываете национально-освободительное движение в Латинской Америке.

Да и жить с постоянной мыслью о том, что вы что-то можете, но это что-то никогда не будет напечатано, не очень-то комфортно. Особенно если вы не хотите идти по дороге братской ГЭС…

И, как знать, может быть, именно поэтому будущую Россию Есенину заменила Москва кабацкая.

Чтобы там не говорили, а это прибежище. И именно поэтому Есенин читал стихи проституткам и с бандитами «жарил спирт».

Да, его будут обвинять в этом самом падении, но, может быть, это было не падение, а, наоборот, возвышение?

Ведь с бандитами и проститутками можно было оставаться самим собой и не врать о светлом царстве социализма.

Да и где еще мог быть откровенным человек, который ни при какой погоде не читал ни Маркса, ни Энгельса?

На собраниях Пролеткульта?

Как хотите, но мне сложно представить Есенина членом партии и бичующего вольнодумного поэта с трибуны партийного съезда, как это делал тот же Шолохов.

И как тут не вспомнить Маяковского, который, по словам Есенина, в течение стольких лет воспевал пробки в Моссельпроме?

А когда пришло отрезвление, последовали «прозаседавшиеся», «клопы», «бани» и пуля в грудь!

И, как знать, может, именно это было страшной расплатой за эти самые пробки?

Да и Шолохов спивался, надо думать, не только от привычки к спиртному, но и от бессилия того, что он, автор «Тихого Дона», уже не сможет ничего написать из того самого подсознания, откуда и идет все настоящее.

Да, как и у всякого пьющего человека, у Есенина написано слишком много о смерти.

Но при этом почему-то все это понимается слишком уж буквально.

Почему же тогда стихи Лермонтова не воспринимаются как упадничество?

Уж не жду от жизни ничего,

И не жаль мне прошло ничуть,

Я ищу свободы и покоя,

Я б хотел забыться и уснуть.

Только потому, что он жил при проклятом царизме. А напиши он подобные строки в тридцать седьмом, то вечером пребывал бы уже в Бутырке.

Да и как было можно при лучшем друге всех поэтов искать «свободы и покоя»?

Ведь жить-то стало уже лучше и веселее!

А Пушкин?

Пора, мой друг пора? Покоя сердце просит…

И чем эти строки оптимистичнее есенинского:

— До свиданья, друг мой, до свиданья?

Тем не менее, никто не говорит о том, что Пушкин искал смерти и именно поэтому вызывал всех подряд на дуэли.

Тогда почему же пора?

Да только потому, что настоящий поэт всегда в разладе. Со всем и всеми. И чем сильнее этот разлад, тем глубже и острее его стихи.

Не может быть довольного поэта, даже если у него роскошный дом, дача и заботливая жена. Поскольку это всего-навсего цена его востребованности. За исключением жены.

Потому что истинный талант есть не только радость, но и тяжкий крест. И чем значительнее художник, тем сильнее он на него давит.

Вспомните метания Толстого?

Уж кто-кто, а Лев Николаевич окончательно запутался в собственной философии.

Но никто не говорил об его умопомешательстве, хотя последние годы его жизни наводят на иные мысли.

А ему-то чего не хватало?

Признание, огромный талант и, что самое главное для художника, экономическая независимость, а, значит, и возможность творить то, что хотелось.

Что касается Есенина, то он жил на самом крутом повороте российской истории и при всем желании не мог избежать разлада.

Да и кто его тогда избежал?

И написанный в 1915 году К. Малевичем «Черный квадрат» как раз и предрекал все самое страшное.

Но Есенин был поэт, и именно поэтому своей «босой душой» воспринимал все намного острее.

Может быть, именно поэтому он, переживая все происходившее с Россией, признавался религиозному писателю В. С. Чернавскому:

— Да если бы я не пил, как бы я смог пережить все, что было?

Пройдет еще несколько лет, и другой великий русский писатель М. А. Шолохов на вопрос Сталина, выпивает ли он, откровенно ответил:

— От такой жизни запьешь!

«Позже Есенин читал, — писал в своей статье „Последний год Есенина“ хорошо знавший его поэт В. Ф. Наседкин:

Гори, звезда моя, не падай,

Роняй холодные лучи.

Но настроение этого и другого стихотворения („Листья падают, листья падают“) мне показалось странным.

Я спросил:

— С чего ты запел о смерти?

Есенин ответил, что поэту необходимо чаще думать о смерти и что, только помятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь».

Но в то же самое время, Есенин не писал стихов, будучи нетрезвым.

— Я ведь пьяный никогда не пишу, — говорил он Р. Березову.

Да и все мемуаристы сходились на том, что в нетрезвом виде Есенин стихи никогда не писал.

Впрочем, причину самоубийства Есенина в алкоголе видели не только близко знавшие его люди, но и такой известный ученый, как знаменитый советский психиатр, профессор Иоганн Галант.

В СССР он приехал из Швейцарии в 1923 году по приглашению А. В. Луначарского.

Именно он первым назвал Есенина «сумасшедшим деградантом».

Но, увы, время пасторальной и патриархальной России безвозвратно прошло, и последний поэт деревни, по собственному признанию просто не понимал, куда его влек «рок событий».

Непонимание порождало отчаянье, а в результате:

Тогда и я, под дикий шум,

Но зрело знающий работу,

Спустился в корабельный трюм,

Чтоб не смотреть людскую рвоту.

Тот трюм был — Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить в угаре пьяном.

И губил, да так, что чертям было тошно. И не только, надо заметить, в России.

Уже по дороге в Америку Есенин и Дункан дали пищу «желтой прессе» в Берлине, где устраивали скандалы и драки на глазах у публики.

В Америке Есенин допивался до эпилептических припадков и совершенно не контролировал свои действия. А жена, оправдывая пьяные дебоши мужа, ссылалась на приступы душевного расстройства.

Не лучше было и в Европе.

Так, в одну прекрасную ночь Есенин во время очередного скандала с Айседорой принялся бить окна и зеркала в номере парижской гостиницы «Крийон».

Перепуганные постояльцы решили, что началась война и потребовали от администрации немедленно вывезти их из зоны боевых действий.

Однако та ограничилась «эвакуацией» из гостиницы смертельно пьяных Есенина и Дункан.

Кстати, об Айседоре.

Как мы уже говорили, день она начинала со стакана коньяка и бокала шампанского.

Более того, Дункан в годы своего пребывания в России сама уже был близка к тому, что называется алкоголизмом.

«Специальным гостем была Айседора Дункан, — описывал один из сотрудников Американской администрации помощи Ф. Голдер вечеринку, организованную в Москве в день Благодарения 1921 года, — женщина была либо пьяной, либо сумасшедшей, либо и то, и другое. Она было полуодета, и просила юношей одернуть ее хитон».

Подобные «выступления» Дункан имели место и раньше.

«После одного из ее выступлений в 1904 года, — писал А. Н. Бенуа в книге „Живопись, воспоминания, размышления“, — поклонники решили чествовать артистку ужином, устроенным в верхнем зале ресторана Кюба.

Я был среди приглашенных и удостоился чести сидеть рядом с этой несомненно „гениальной“, но и шалой в жизни женщиной…

Свою ангелобесовскую натуру Айседора тут же проявила. Она, сильно запьянев, вдруг заявила, что желает плясать.

Немедленно был отодвинут в сторону стол, все расселись широким кругом, а она, сбросив с себя верхнюю хламиду, и оставшись в одной короткой рубашонке, сымпровизировала вакхический танец, а под конец грохнулась на ковер.

Кто-то из устроителей отвез ее в „Европейскую“ гостиницу, где она остановилась, и рассказывал потом, что и там безумица еще долго не могла успокоиться, плясала, валялась по полу, обнимала и целовала своего спутника. Насилу вырвался».

И как знать, может быть, именно ее постоянным пребыванием в полупьяном состоянии объяснялось то безграничное терпение, с каким Айседора выносила побои и издевательства мужа.

Есенин становился патологически обидчивым, им все чаще овладевали приступы черной меланхолии.

В мае 1925 года, увидев поэта, прозаик А. Вронский сказал: «Впервые я остро почувствовал, что жить ему недолго и что он догорает».

Ну, и наконец, о том, что касается убийства.

Если поэт был на самом деле убит, то вполне понятно желание большевиков поддерживать версию самоубийства и лить при этом крокодиловы слезы.

Да, был талантлив, но… чего-то не понимал, в чем-то там не разобрался и, окончательно запутавшись, в результате беспробудного алкоголизма наложил на себя руки.

Оно и понятно!

Депрессия, одиночество, безысходность. Плюс белая горячка. Не выдержал несчастный этого груза и повесился.

Но сейчас нас интересует другое: а были ли основания у большевиков отделаться от неуправляемого и не желашего надевать цепи социалистического реализма поэта.

Даже не зная Есенина и зная большевиков, можно сразу сказать: «Да, были!»

По той простой причине, что и свободное слово и большевизм есть вещи несовместимые.

Другое дело убийство!

Родная, можно сказать, стихия. Потому и стреляли они всех неугодных как вальдшнепов на охоте.

Тот же отвечавший за советское творчество Троцкий очень любил охоту и лютой ненавистью ненавидел русскую культуру. Так что выводы напрашиваются.

Более того, далекий от политики хулиган и забияка, каким он предстает со страниц многих советских критиков от литературы, Есенин был Гражданином с большой буквы и искренее любил Россию.

Потому и не мог молчать и писал стихи, которые не вписывались в новую большевистскую действительность, которую он окрестил «Страной негодяев».

Никому ведь не станет в новинки,

Что в Кремлевские буфера

Уцепились когтями с Ильинки

Маклера, маклера, маклера…

Все те же маклера, что и в Америке!

Именно так Есенин писал в «Стране негодяев». Ну а чтобы было понятно, напомним, что в те годы на Ильинке, у памятника героям Плевны, была черная биржа. И именно на ней вожди пролетариата Троцкий и Каменев проворачивали свои валютные махинации.

Более того, Есенин в застольях на раз называл главных российских маклеров.

Впрочем, по большому счету это были мелочи. А вот дальше…

Пустая забава,

Одни разговоры.

Ну, что же,

Ну, что же вы взяли взамен?

Пришли те же жулики,

Те же воры

И законом революции

Всех взяли в плен…

Куда пришли «те же жулики, те же воры»?

Да к власти, конечно, куда же еще!

Как в Америке, где «мировые цепи» и «мировое жулье».

А чего стоил сам Троцкий, выведенный Есениным в «Стране негодяев» в омерзительном гражданине из Веймара Лейбмане с псевдонимом Чекистов.

Напомним, что на самом деле не было никакого Льва Давидовича Троцкого, а был Лейба Бронштейн.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божие…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

И перестраивали, предварительно расстреляв священников.

Ну а то, что уже думали многие, в поэме говорит Нестор Иванович Махно (в поэме бандит Номах):

Стадо! Стадо! …Ваше равенство — обман и ложь.

Для глупцов — хорошая приманка.

Подлецам — порядочный улов.

Да и с Лениным Есенин не церемонился, а потому и писал в поэме «Гуляй-поле»:

Ученый бунтовщик, он в кепи,

Вскормленный духом чуждых стран,

С лицом киргиз-кайсыцкой степи

Глядит, как русский хулиган…

Да за одни только эти строки о советских вождях Есенину могли вынести смертный приговор.

Конечно, Есенин прекрасно понимал, что играет с огнем и провидчески писал:

И первого

Меня повесить нужно,

Скрестив мне руки за спиной

За то, что песней

Хриплой и недужной

Мешал я спать

Стране родной.

Впрочем, есть и другая точка зрения.

«Есенинская враждебность к большевикам — это миф, — писал один из ее сторонников. — Конечно, по пьяной лавочке Сергей Александрович начинал фордыбачить и, бывало, произносил всякое непотребство, но к его кабацкому фрондерству власти относились снисходительно.

Если бы он являл опасность для властей, его бы запросто обвинили в каком-нибудь заговоре и шлепнули бы, как, например, поэта Николая Гумилева».

Сам того не понимая, автор раскрывает большевисткую кухню, где «запросто обвиняли» и так же запросто «шлепали».

Но… до тридцать седьмого года оставалось еще целых двенадцать лет. Да и слишком был известен Есенин, чтобы в те годы власть устраивала открытый процесс над знаменитым поэтом.

Хотя грозовые отголоски тридцать седьмого уже слышались.

И ближайшего друга Есенина поэта Алексея Ганина запросто «обвинили» и запросто «шлепнули» 30 марта 1925 года за тезисы «Мир и свободный труд народам», в которых он писал, что Россию уничтожают как христианскую державу.

Говоря откровенно, можно только удивляться тому, что не тронули Есенина.

По той простой причине, что его ближайший друг проходил по делу «Ордена русских фашистов», открытого 13 ноября 1924 года.

И дело это было куда как серьезным.

«Россия — это могущественное государство, — говорилось в тезсиах, — обладающее неизбывными естественными богатствами и творческими силами народа, — вот уже несколько лет находится в состоянии смертельной агонии.

Ясный дух Русского народа предательски умерщвлен. Святыни его растоптаны, богатства его разграблены. Всякий, кто не потерял еще голову и сохранил человеческую совесть, с ужасом ведет счет великим бедствиям и страданиям народа в целом.

Каждый, кто бы ни был, ясно начинает осознавать, что так больше нельзя. Каждый мельчайший факт повседневной жизни — красноречивее всяких воззваний.

Всех и каждого он убеждает в том, что если не принять какие-то меры, то России как государству грозит окончательная смерть, а Русскому народу — неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение…

Но как это случилось, что Россия с тем, чтобы ей беспрепятственно на общее благо создать духовные и материальные ценности, обливавшаяся потом и кровью Россия, на протяжении столетий великими трудами и подвигами дедов и пращуров завоевавшая себе славу и независимость среди народов земного шара, ныне по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние?

Причина этого в том, что в лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов-человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников.

За всеми словами о коммунизме, о свободе, о равенстве и братстве народов — таятся смерть и разрушения, разрушения и смерть…

Пользуясь всеми данными русской коммунистической революции и ее последствиями, необходимо, показав ее несостоятельность, выдвинуть новые принципы государственности, общественности, личных прав человека.

В противовес коммунистической ереси мы должны рассматривать историю не как борьбу классов, а как постоянное самоусовершенствование в борьбе с природой за культурные блага.

Отсюда, в противовес марксистским теориям, рассматривать государство не как „организованную эксплуатацию“ одного класса другим, а как широкую организацию для совместной более успешной борьбы с естественными препятствиями за общее благо и независимость…»

Надо полагать, что ни Троцкий, ни другие вожди не были настолько наивны, чтобы полагать, что Есенин ничего не знал о тезисах.

А он не только знал, но и разделял их. Потому и писал поэту А. Кусикову:

«Чую себя здесь чужим и ненужным. Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Не могу, ей-богу, не могу!

Перестаю понимать, к какой революции я принадлежу. Вижу только одно: что ни к февральской, ни к октябрьской. По-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь…»

Да за одни эти слова могли поставить к стенке, и тем не менее, Есенина пощадили. Во всяком случае, пока.

Да и кто поверил бы, что он фашист?

Вместе с Ганиным ЧК арестовала 13 человек.

Самым примечательным во всем этом деле было то, что это были не партийные функционеры, не эсеры, не известные писатели, а никому не ведомые маленьких людей эпохи.

Но все они были объединенны одной идеей — борьбой с интернационально-коммунистическим режимом во имя спасения национальной России.

Замечательный русский поэт, Алексей Ганин выдвинул идею «Великого Земского собора», воссоздания национального государства и очищения страны от «поработивших ее захватчиков».

Секретарь Президиума ВЦИК СССР Енукидзе 27 марта 1925 года единолично принял решение на внесудебный приговор, разрешив коллегии ОГПУ расправиться с «фашистами».

Напомним, что этот праведный судья будет расстрелян по обвинению в измене Родине, шпионаже, причастности к покушению на А. А. Жданова и участии в военно-фашистском заговоре в РККА.

В. Менжинский, Г. Бокий, который был одним из организаторов в стране концлагерей, и Я. Петерс приказали расстрелять Ганина, братьев Чекрыгиных, Дворяшина, Галанова, Кроткова.

Борису Глубоковскому и Александровичу-Потеряхину определили по 10 лет концлагеря на Соловках, судьба остальных неизвестна.

Алексей Ганин был расстрелян в подвалах Лубянки после жестоких пыток, которыми руководил начальник седьмого отдела СО ОГПУ Абрам Славотинский.

Прах Ганина погребён на территории Яузской больницы. Дело по обвинению Ганина было прекращено только 6 октября 1966 года за отсутствием состава преступления. Ганин был реабилитирован посмертно.

Так погиб беззаветно любивший Россию вологодский крестьянин, поэт, друг Сергея Есенина Алексей Ганин…

А в 1937–1938 годах были расстреляны все поэты есенинского круга: Николай Клюев, Сергей Клычков, Иван Приблудный, Петр Орешин, Василий Наседкин и сын Есенина Георгий.

Такова было скорбная участь всех истинных поэтов на Руси.

Нет никаких сомнений, что этот скорбный список пополнил бы и сам Сергей Александрович, доживи он до тридцатых годов.

И, как знать, не их ли незавидную долю оплакивал со своим «чудным прозрением в глазах» Есенин в своих последних стихах?

Если верить тому, что, действительно, в Москве кабацкой много крови, смерти и похоронного звона, то выводы Галанта кажутся правильными.

Если бы не одно но.

А о чем, скажите, мог тогда еще писать Есенин? О пробках в Моссельпроме?

Да никогда? Помните:

Я вам не кенар, я поэт,

И не чета каким-то там демьянам!

А теперь давайте ответим на простой вопрос: а стал бы так любим народом Есенин, если на самом деле стал бы воспевать Октябрьский переворот и пьяных матросов?

Блок попробовал, да вот только перед смертью потребовал, чтобы были уничтожены еще остававшиеся брошюры с его более чем странной поэмой «Двенадцать».

И, тем не менее, именно эту странную поэму апологеты социалистического реализма будут считать самым лучшим произведением Блока.

А не была ли Москва кабацкая своего рода предостережением для всех тех, кто страдал в глухие годы большевистского правления от невозможности выразить свой великий талант?

Гумилев, Волошин, Ахматова, Зощенко, Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Мейерхольд, Булгаков, Любимов, Солженицын, Сахаров…

Все эти в высшей степени талантливые люди были великими страдальцами, которым затыкали рот и грозили всевозможными карами за одно правдивое слово!

Такова было скорбная участь всех истинных поэтов на Руси.

Нет никаких сомнений, что этот скорбный список пополнил бы и сам Сергей Александрович, доживи он до тридцатых годов.

И, как знать, не их ли незавидную долю оплакивал со своим «чудным прозрением в глазах» Есенин в своих последних стихах?

Более того, Есенин своим нарочито антиобщественным поведением выполнял одну из основных целей православных юродивых — быть зеркалом падшего мира.

Об этом свидетельствует близкий друг поэта писатель В. Иванов.

В его воспоминаниях есть такой эпизод. Говоря о людях, для которых Есенин писал в стихах эпатирующие строчки, поэт заметил:

— Это они хулиганы и бандиты в душе, а не я. Оттого-то и стихи мои им нравятся.

— Но ведь ты хулиганишь?

— Как раз ровно настолько, чтобы они считали, что я пишу про себя, а не про них. Они думают, что смогут меня учить и мной руководить, а сами-то с собой справятся, как ты думаешь? Я спрашиваю тебя об этом с тревогой, так как боюсь, что они совесть сожгут; мне ее жалко: она и моя!

А совесть у Есенина была.

«Совесть, — писал по этому поводу Б. Ширяев, — неугасима в человеческой душе, она тоже дар Божий…

Глубоко грешный в своей земной жизни Сергей Александрович Есенин, не устоявший в ней против окружавших его суетных соблазнов, вопреки их тлетворному влиянию сохранил совесть, эту последнюю искру Божию в своей душе, сохранил ее вместе с верой в Светлого Спаса и Пречистую Матерь Его».

Доставалось от Есенина и всевозможным иванам бездомным, самым упертым из которых был Демьян Бедный, а в девичестве Ефим Придворов.

И вся Москва зачитывалась есенинским «Ответом евангелисту Демьяну», выведенному Булгаковым в «Мастере и Маргарите» в образе бездарного поэта Ивана Бездомного.

Нет, ты, Демьян Христа не оскорбил,

Ты не задел Его своим пером нимало.

Разбойник был, Иуда был, —

Тебя лишь только не хватало.

Ты сгустки крови у креста

Копнул ноздрей, как толстый боров,

Ты только хрюкнул на Христа,

Ефим Лакеевич Придворов.

Ну, а за что убили Есенина, если его убили, объяснил сам Троцкий в некрологе, посвященном поэту.

«Поэт погиб потому, — откровенно писал Троцкий, — что был несроден революции.

Но во имя будущего она навсегда усыновит его».

И это несмотря на то, что в книге Троцкого «Литература и революция» Есенин проходил по разделу «Литературные попутчики революции».

Не противники, заметьте, а попутчики.

Сложно сказать, как насчет усыновления поэта, который был запрещен в СССР, а вот купить Есенина главный куратор советского творчесства попытался.

Троцкий предложил ему большие деньги на издание собственного литературного журнала.

Однако Есенин отказался, прекрасно понимая, что таким образом он попадет в самое настоящее литературное рабство.

Само собой понятно, что после отказа отношение Троцкого и его приближенного чекиста Блюмкина к поэту изменилось.

«Есенин, — писал известный советский писатель Борис Лавренев в опубликованном в ленинградской газете „Красная газета“ от 30 декабря 1925 года некрологе, — был захвачен в прочную мертвую петлю…

Я знаю, что перед этой раскрытой могилой будет сказано много сладких слов и будут писаться „дружеские“ воспоминания. Я их писать не буду.

Мы разошлись с Сергеем в 18-ом году — слишком разно легли наши дороги. Но я любил этого казненного дегенератами мальчика искренне и болезненно.

И мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнаженную правду и назвать палачей и убийц — палачами и убийцами, черная кровь которых не смоет кровавого пятна на рубашке замученного поэта».

Если что и поражает в этом некрологе, так этот только та смелость, с какой автор «Бронепоезда 14–69» назвал вещи своими именами.

«В доме, где я живу, — вспоминал профессор-патофизиолог Ф. А. Морохов, — проживала семья старых питерцев, которые рассказывали мне, что их родители работали в гостинице „Англетер“, в то время называвшейся „Интернационал“ и бывшей в ведении ГПУ. Отец — кучером, а мать уборщицей.

Они рассказывали, что когда погиб Есенин, то все служащие гостиницы говорили о его убийстве. Но на фоне официальной версии о самоубийстве поэта все разговоры об убийстве заглохли».

То же самое касается и следствия, которое то же очень быстро «заглохло».

Впрочем, если называть вещи своими именами, то следствия как такового вообще не было.

Была имитация, а некоторые детали и по сей день выглядят более чем странно.

Начем с того, что комендант гостиницы вызвал милицию в 10 часов 30 минут утра.

И сразу же возникает простой вопрос: а что он делал утром у есеневского номера Эрлих?

Не получив ответа на свой стук, он сразу же вызвал коменданта, который сразу же забил тревогу. Ему не могло и в голову придти то, что сильно пивший Есенин просто мог спать после очередного возлияния.

А теперь скажите, что бы сделали вы, если бы вам не открыли на ваш стук?

Правильно, ушли бы и вернулись бы через час. И только потом, узнав, что постоялец никуда не выходил, почувствовали бы тревогу.

А тут — нет! Не открыл — сразу в милицию!

И милицию вызвал тот самый комендант, которого срочно вызвали из дома на работу в одиннадцать часов вечера предыдущего дня!

Представляете, что должно случиться в гостинице, чтобы ее директора вызвали в нее поздно ночью?

Как миниму пожар!

Да и была ли вообще закрыта та дверь в пятом номере в ту ночь и утро?

Не волновало сыщиков и то, почему у повесившегося была проломлена голова.

Объяснили они это весьма просто: сам ударился о трубу!

Первое, на что следовало обратить внимание, состояние замков двери, запоров на окнах, наличие ключа в замочной скважине.

Не указано, в каком состоянии находились вещи в номере: лежали они аккуратно или были разбросаны.

Ничего не ясно об одежде на теле покойного. Была она порвана, расстегнута, спущена или находилась в нормальном и аккуратном состоянии.

Наблюдались ли пятна крови или какие-то иные пятна на полу, столе, кровати. Каким предметом была порезана рука у трупа.

Где поэт взял верёвку, чтобы осуществить акт суицида. На акте не указано время его составления. Нет также отметок о начале и окончании следственных действий.

Непонтяно, почему Троцкий в своем некрологе Есенину назвал датой его гибели 27 декабря, в то время, как в акте судебной экспертизы записано: «Смерть наступила от 3 до 4 утра 28 декабря».

Возможно, это делалось для прикрытия поэта-имажиниста Вольфа Эрлиха, сотрудника ЧК. Он был последним, кто видел Есенина живым.

В компании друзей он был вечером 27–го у поэта, потом они разошлись.

Эрлих якобы забыл портфель и вернулся к Есенину около 8 вечера. Всю ночь затем провел с известными ленинградскими литераторами, снискав себе «алиби».

Но если поэт убил себя на рассвете, то к Эрлиху вопросов у следствия не было.

А глаза? Так, в Акте написано, что «зрачки в норме». А в записях секретаря похоронной комиссии известного писателя Павла Лукницкого черным по белому записано, что «один глаз навыкате, а другой — вытек».

Ленинградец Н. Н. Браун со слов отца, литератора Николая Брауна, выносившего тело Есенина из гостиницы, говорил о травме шейных позвонков и вытекшем глазе.

И если Есенин находился в номере один, то это означает, что перед тем как повеситься, он выбил себе глаз, так как сделать это после смерти было невозможно даже у большевиков.

Можно сказать еще и страшном беспорядке в номере гостиницы и обнаруженных на полу сгустках крови.

Долгое время подтверждением самоубийства считалось напимсанное кровью стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья … В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей».

Но доказано, что что эти строки Есенин написал кровью на блокнотном листе за сутки до своей трагической смерти.

И ничего странного в том, что стихи были написаны кровью не было, так как Есенин не раз делал это. И его знаменитое стихотворение «Поэтам Грузии» тоже написано кровью. А жене грузинского поэта Тициана он подарил книгу с «кровавым» автографом. Судя по всему, именно так Сергей Александрович хотел подчеркнуть всю глубину своих чувств.

Более того. Если бы «До свиданья, друг мой, до свиданья» на самом деле было посмертным стихотворением Есенина, он вряд ли бы отдал его накануне все тому же Эрлиху.

Такие выещи под влиянием момента пишутся за несколько минут до ухода из жизни.

Тот сунул ее в карман, судя пор всему, не читая, и вспомнил 28 декабря, «узнав» о смерти поэта.

Нельзя не обратить внимание и на тот факт, что за несколько дней до гибели Есенина графологический анализ его почерка был заказан графологу-чекисту Зуеву-Инсарову.

Тот пришел к однозначному выводу: «Мнительность… Боязнь смерти…Распад личности».

Так заработал механизм по созданию негативного образа поэта.

А что если это стихотворение вообще было подделано?

Особенно если учесть, что в те дни в Питере находился Яков Блюмкин, который, чтобы проникнуть в германское посольство и убить посла Мирбаха, подделала подпись Дзержинского, а потом написал «предсмертное письмо» Бориса Савинкова руководителям белой эмиграции с призывом прекратить борьбу против Советского Союза.

После чего Савинков, если верить чекистам, прыгнул с пятого этажа. Хотя вернее всего, ему «помогли» выпасть.

Однако и здесь вместого того, чтобы провести графологическое, текстологическое и медико-криминалистическое исследование стихотворения, специалисты ограничились изучением только фотокопии этого стихотворения.

А ведь выяснить это было весьма просто, поскольку группа крови Есенина была известна.

И экспертам не сотаваило бы особого труда выяснить, было ли это стихотворение написано кровью Есенина и был ли он в это время жив.

Но, увы, ничего этого сделано не было. Почему, догадаться не сложно.

Да и вряд ли можно было верить тем экспертам, которые работали с неугодными советской власти покойниками.

Когда скопростижно умер Дзержинский, его исследовал один из виднейших советских врачей, считавшимся одним из лучших специалистов по легочным болезням.

Как это не покажется странным, но этот, с позовления сказать «специалист» нашел легкие человека, который болеле чахоткой и курил всю свою сознательную жизнь, чистыми!

Так что все причины для того, чтобы избавиться от непредсказуемого и становившегося все более опасным поэта у властей были.

Понимали ли они, что убивали в то хмурое декабрьское утро душу России, повесив самого русского поэта?

Думается, что вряд ли. Да и какое было дело до России всем этим людям, если их предподитель официально заявил, что на Россиию ему наплевать?

Если Есенина на самом деле убили, то остается утешаться (если это, конечно, возможно) только тем, что его все равно убили бы, как убили практически всех поэтов из его окружения.

Но тогда «всемогущий алкоголь» здесь ни при чем, поскольку шла обычная в таких случаях борьба поэта с властью.

Борьба, в которой поэт был обречен…

И еще…

Да, Есенин называл себя в стихах забиякой, сорванцом, скандалистом, разбойником и по крови степным конокрадом.

Но даже это не сделало его черствым и бездушным.

Наоборот!

«Меня, — писал Андрей Белый, — поразила одна черта, которая проходила потом сквозь все воспоминания и все разговоры. Это необычайная доброта, необычайная мягкость, необычайная чуткость и повышенная деликатность».

«Ну, что ж, что он выпивает? — писал Р. Березов. — Кто ж из русских не пьет?»

Ну, что ж, что иногда он шумит? Раз шумит, значит, свой человек.

Благообразные тихони зачастую куда опаснее шумоватых, у которых душа нараспашку. А что касается его взаимоотношений с женщинами, то в этих делах Бог ему судья.

Женщины — они тоже не промах. Иная, не успеешь оглянуться, окрутит тебя в два счета.

Самое главное в Есенине — это то, что он русский до мозга костей. Есенин не предаст, не обманет, не объегорит, не воспользуется чужой бедой; он поделится последним с нуждающимся товарищем, он, не задумываясь, кинется в огонь и воду, чтобы спасти погибающего.

А какие пишет стихи! В своем творчестве он находит такие слова, которые любую живую душу берут в полон. Его стихи — это русская душа, поющая и стонущая, широкая и забубённая, самоотверженная и готовая к любым превратностям судьбы.

Есенина любили, Есениным интересовались. По нему скучали, когда он был в отъезде, а вот теперь, когда он вернулся, многие воспрянули душой:

— Слава Богу, он цел и невредим, ни Европа, ни Америка не обкорнали его русских, с широким размахом, крыльев. Ах, как хочется на него взглянуть!

Все так, Читатель, русский до мозга костей, и этим все сказано.

И именно поэтому его могила даже почти через сто лет после его смерти завалена живыми цветами, а около нее всегда стоят люди.

Немногие поэты заслужили такую честь…

Шарль Бодлер: «Упорен в нас порок, раскаянье — притворно»

4 февраля 1866 года прихожане небольшой церкви в Номене увидели, как какой-то немолодой и, судя по всему, очень больной человек, неловко пошатнувшись, упал на каменные ступени и не делал никакой попытки встать.

Но еще больше прихожане удивились бы, если бы узнали, что лежавшему на ступенях церкви старику всего сорок пять лет.

Однако настоящее изумление охватило прихожан, когда какой-то молодой парень, поспешивший на помощь упавшему воскликнул:

— Вот так номер! Ведь это же Шарль Бодлер!

И изумляться было чему. На ступенях церкви лежал знаменитый на всю Францию поэт, чьи «Цветы зла» перевернули общественное мнение.

И вот теперь эта самая знаменитость неподвижно лежала на каменных ступенях церкви и не подавала признаков жизни.

Бодлера отвезли в местную больницу, где врачи обнаружили у него признаки правостороннего паралича и тяжелейшей афазии, перешедшей позднее в полную потерю речи.

И, конечно, многих волновал вопрос, как могло случиться, что этот одаренный человек так бездарно заканчивал свою жизнь.

Шарль Бодлер родился в Париже 21 апреля 1821 года.

По его собственному признанию, многие из предков его были идиотами или маньяками и отличались ужасными страстями.

Его старший сводный брат Клод на 55-м году жизни был разбит параличом и умер в сумасшедшем доме почти в одно время с поэтом.

У матери последнего в старости были парализованы ноги.

Что же касается его отца, Франсуа, то он учился в духовной семинарии, был учителем в каком-то коллеже и репетитором детей герцога Шуазеля.

У него были дружеские связи как среди аристократии, так и среди революционеров.

В мрачные дни террора он держал себя мужественно и благородно, целыми днями бегал по тюрьмам и судилищам, рискуя собственной головой для спасения чужой жизни.

Он же, говорят, доставил яд знаменитому Кондорсе, когда не смог спасти его.

Крайний радикал по убеждениям, он был аристократ по манерам и любви ко всему изящному.

Он часто водил маленького Шарля по общественным садам и показывал ему статуи. Под его влиянием у мальчика пробудилась страсть к пластическому искусству.

Шарлю было десять лет, когда умер отец.

Вскоре его молодая мать вышла замуж за блестящего молодого офицера Опика, впоследствии генерала и маршала Людовика-Филиппа.

Столь быстрое забвение памяти дорогого человека нанесло Шарлю глубокую рану, и он уже не мог относиться к матери с прежней любовью.

И это несмотря на то, что отчим любил его и мечтал устроить ему такую же блестящую карьеру, какую сделал сам.

Другое дело, что в нем не было ни той сердечной нежности, ни той любви к искусству, какими отличался отец Шарля.

Возможно, именно поэтому Шарль с раннего детства и до конца жизни не только не полюбитл отчима, но и относился к нему с глубокой антипатией.

В девять лет Шарль поступил в коллеж в Лионе.

Любознательный и способный, он обладал живым умом, мешавшим усидчивости и внимательности.

Учился он плохо.

Зато уже в ранние годы будущий писатель отличался в независимым и оригинальным характером.

«Удары жизни, борьба с учителями и товарищами, глухая тоска, — писал он о том времени в своих автобиографических заметках, — чувство одиночества всегда и везде».

Что, надо заметить, не мешало ему проявлять живой интерес к жизни и удовольствиям.

В 16 лет Шарль поступил в коллеж Людовика Великого в Париже и начал писать стихи, свидетельствовавшие о ранней разочарованности в духе Байрона.

В 17 лет Бодлер заразился сифилисом.

Однако он не только не огорчился, но и гордился своей страшной по тем временам болезнью.

Он считал болезнь сифилисом признаком настоящего мужчины.

И не только признаком, добавили бы мы, но и самым настоящим бичем. Страшным и беспощадным.

Но, увы, паржиская богема была выше предрассудокв и болезней.

Страшным недугом страдали Гоген, Нерваль, Бодлер, Ван Гог, Ницше, Мане и многие другие великие люди, которых Мопассан в шутку называл «наидражайшими сифилитиками».

Да и сам он с гордотсью. Писал свеому другу:

«У меня сифилис, наконец-то настоящий, а не жалкий насморк… нет, нет, самый настоящий сифилис, от которого умер Франциск I.

Велика беда!

Я горд, я больше всего презираю всяческих мещан. Аллилуйя, у меня сифилис, следовательно, я уже не боюсь подцепить его».

Приблизительно то же самое чувство еще раньше испытывал и Бодлер.

«В тот день, когда молодой писатель читает гранки своего первого произведения, он преисполнен гордости, как школьник, только что заразившийся сифилисом», — писал он в книге автобиографических заметок «Моё обнажённое сердце».

Подобно большинству своих современников, Бодлер считал, что сифилис необязательно заразен и от него можно легко излечиться.

Судя по всему, болезнь не излечили, а загнали вглубь, и с тех пор она начала разрушительную работу, в конце концов сведя поэта в могилу в 46 лет.

Заразила его известная на весь Париж раскосая проститутка Сара. Бодлер «воспел» её в своих «Цветах зла»:

В 1837–1838 годах он путешествовал с отчимом по Пиренеям.

Это путешествие произвело на него сильное впечатление.

От той поездки сохранилось одно стихотворение, написанное уже в духе «Цветов зла», в котором удивляют красивые и смелые образы вроде «безмолвия, внушающего желание бежать, спастись от него».

В 1839 году Бодлер исключили из коллежа перед самым окончанием курса.

Причину так никто и не узнал.

Зато было хорошо известно то, что он стал завсегдатаем «Клуба гашишистов», как назывался парижский литературно-художественный салон, согзданный психиатром Ж. Ж. Моро де Тура, который проводил опыты по воздействию гашиша на психику.

Члены клуба собирались в красной гостиной отеля Лозен на острове Сен-Луи в самом центре Парижа, переодевались в арабские бурнусы и пили крепкий кофе.

Все желающие могли также употребить давамеск, который Моро де Тур получал из Алжира, но это не было обязательным условием членства в Клубе.

Либеральный салон с экзотическими обычаями привлек внимание многих выдающихся литераторов Франции.

Наиболее активными членами клуба были тридцатилетние Теофиль Готье, написавший в 1846 году новеллу «Клуб гашишистов», Жерар де Нерваль, двадцатилетний Шарль Бодлер и сорокалетний Александр Дюма-отец, написавший в этот период свой знаменитый роман «Граф Монте-Кристо».

В нем он рассказал о том, что герой романа употреблял египетский давамеск и самодельные пилюли из гашиша с опиумом.

Действие давамеска подробно описано в главе, в которой граф Монте-Кристо угощает им молодого барона Франца д’Эпине.

Через несколько минут Франц почувствовал, «что с ним происходит странное превращение».

«Вся усталость, — пишет Дюма, — накопившаяся за день, вся тревога, вызванная событиями вечера, улетучивались, как в ту первую минуту отдыха, когда еще настолько бодрствуешь, что чувствуешь приближение сна.

Его тело приобрело бесплотную легкость, мысли невыразимо просветлели, чувства вдвойне обострились».

После чего он впал в онейроидный галлюциноз романтико-эротического содержания.

То же самое испытывал и Бодлер, которому нравился давамеск.

Очень нравился он и Дюма.

И чтобы там ни говорили, но именно за период существования «Клуба» им были написаны почти все его самые знаменитые произведения, и в том числе и все три романа о мушкетёрах.

Более того, «Клуб» тайно посещали «живые классики» Оноре де Бальзак и Виктор Гюго, которые избегали принимать давамеск, но охотно участвовали в общих беседах.

Клуб просуществовал с 1844 по 1849 год, в течение которых его успели посетить почти все знаковые фигуры французской культуры тех лет.

Многие из них впоследствии упоминали о «Клубе» в своих воспоминаниях, но мало кто признавался, что пробовал давамеск.

Понячтно, что родным Шарля то, что он «сел» на наркотики, не понравилось.

Им вообще многое не нравилось в нем.

Его общение с литературной богемой и женщинами легкого поведения, нежелание вступать в высший свет и бессмысленное времяпровождение, — все это наводило родственников поэта на грустные размышления.

Уделяя основное внимание внешней стороны его жизни, никто из его родных даже не догадывался о той напряженной внутренней работе, которая постоянно шла в поэте.

Сыграло свою роль и хорошее знание темной изнанки жизни большого города, с его грязными предместьями, где в беспросветной нищете влачили жалкое существование низшие представители богемы.

Но самым страшным ударом для родных Бодлера стало его решение посвятить себя литературе.

«Как изумились мы, — вспоминала его мать о том периоде, — когда он вдруг отказался от всего, что хотели для него сделать, пожелал украсть у самого себя крылья и стал писателем.

Какое разочарование в нашей внутренней жизни, до тех пор такой счастливой! Какая печаль!»

Родные не смирились с выбором Шарля, и он с искренней грустью опишет свою борьбу с ними в пьесе, которою будут открывать его «Цветы зла».

В это время Бодлер познакомился такими известными литераторами, как Урлиак, Жерар, Левавассер и Делятуш.

Но осбенно близко он сошелся с Бальзаком, который стал одним не только его любимым писателем, но и учителем.

Тем временем разборки с родными продолжались, и когда мать Бодлера прочитала одно из его стихотворений, ей стало плохо.

И было, прямо скажем, отчего:

Не блестящая львица была моя любовница;

нечувствительная ко взглядам насмешливого света,

красота ее цветет лишь в моем печальном сердце.

Чтобы купить себе башмаки, она продавала свою любовь;

но смешно было бы, если бы подле этой бесстыдницы

я стал корчить из себя святошу,

я, который продаю свою мысль и хочу быть писателем.

И тогда мать заставила Шарля на время покинуть Парижа с его многочисленными соблазнами.

Она очень надеялась на то, что путешествие подействует на него отрезвляющим образом и заставит изменить жизнь.

Хороший знакомый отчима, служивший капитаном дальнего плавания, взял Бодлера на свое судно, отправлявшееся в Индию.

Это случилось в мае 1841 года.

Однажды во время этого путешествия капитан подстрелил альбатроса, кружившего над кораблём.

Птицу втащили на борт.

Птица была лишь легко ранена, и матросы, привязав её за ногу, забавлялись, мучая её, когда она с трудом пыталась уйти, подтягивая свои длинные крылья, волочившиеся по палубе.

Один из них поднёс к клюву зажжённую трубку.

Шарль набросился на матроса и стал бить его кулаками и ногами, пока капитан не разнял их.

После чего птицу добили.

Бодлер не только не забыл об этом бессмысленном убийстве, но и посвятил несчастной птице одно из своих лучших стихотворений «Альбатрос».

Более того, в нем он проведет линию от несчастной птицы к поэту, который вынужден ходить среди таких же глупцов.

Иными словами, к самому себе…

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

Летаешь в облаках, средь молний и громов,

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Надежды матери не сбылись, очень скоро Шарля охватила такая тоска, что начал худеть.

Кончилась эта исправительная эпопея тем, что капитан корабля, перепуганный болезнью Бодлера, отправил его на попутном корабле во Францию.

Но в то же самое время даже столь короткое путешествие впечатлило Бодлера, и он часто мечтал о удивительно ярком солнце Востока, под которым так пышно цветут какие-то волшебные цветы и деревья с одурманивающими ароматами.

В феврале 1842 года Бодлер вернулся в Париж и, через два месяца достигнув совершеннолетия, получил свою долю отцовского наследства.

Старший брат Клод предпочел получить землю. Шарль — деньги.

Капитал в 75 тысяч франков было вполне достаточно для безбедной жизни в течение многих лет, но в руках ветреного поэта сумма эта скоро растаяла и заменилась еще огромными долгами, ставшими несчастием и проклятием всей его остальной жизни.

Искренно или из желания оригинальничать и поражать друзей Бодлер утверждал, что вынес из своего путешествия культ черной Венеры и не может более глядеть на белых женщин.

Действительность вскоре зло подшутила над этой страстью, и фигурантка одного из маленьких парижских театров, в которую Бодлер влюбился, мулатка Жанна Дюваль на всю жизнь забрала его в руки.

Связь эта стала для Бодлера роковой. По единогласному свидетельству друзей и знакомых поэта, в Жанне не было ни красоты, ни ума, ни сердца. А если что и было, так это безграничный эгоизм.

Однако Бодлер полюбил ее и считал долгом чести не оставлять эту несчастную, как он считал, женщину.

В ответ та постоянно обманывала его и разоряла, а он кротко и покорно выносил все гадости своей «belle ignorante», как он называл Жанну в стихах.

Как многие женщины цветной расы, Жанна имела пристрастие к спиртным напиткам и еще в молодые годы была поражена параличом.

Бодлер поместил ее в одну из лучших лечебниц и, отказывая во всем себе, устроил там самым комфортабельным образом.

Но, любя веселье и ненавидя от всей души скуку, Жанна, не успев еще хорошенько поправиться, поспешила выйти из больницы и поселилась вместе с поэтом.

Надо думать, что этот период совместной жизни с фривольной, невежественной и взбалмошной женщиной был для него особенно тяжел.

Тем не менее, к великому удивлению друзей и знакомых, он вынес несколько лет такой жизни.

Даже в самые последние годы, находясь в добровольном изгнании в Бельгии, по сути дела нищий Бодлер не переставал помогать Жанне.

Не забывала и она его, — даже в то время, когда он лежал уже на смертном одре, продолжая требовать денег.

После смерти поэта впав в страшную нищету, она вскоре умерла в каком-то госпитале.

Зачем ему это было надо?

Только по той простой причине, что Бодлер чувствовал непреодолимое влечение ко всему необычайному и имел стойкое отвращение к обычным чувствам.

И именно поэтому Жанна, воплощавшая для него своей прямо-таки гипертрофической порочностью, своими восточными ароматами и полуживотным физическим и нравственным уродством самый настоящий культ «черной Венеры».

Поэт терпел ее пьянство, ее измены, неразборчивость ее вкуса и нежно заботился о ней, даже когда она рано состарилась и была разбита параличем.

Вызывая в нем сложные ощущения экстаза и отвращения, Жанна сделалась для Бодлера символом дерзновения человеческой мечты.

Воспевая сложность чар ее порочности, поэт внес в свое творчество особую остроту, чуждую поэзии цельных чувств.

По сути дела с ним происходило то же самое, что будет позже происходить с нашим Блоком, увидевшим свою Прекрасную Незнакомку в ординарной Любови Менделеевой.

Но как бы там не было, Бодлер посвятил своей возлюбленной целое стихотворение в «Цветах зла».

Тебя, как свод ночной, безумно я люблю,

Тебя, великую молчальницу мою!

Ты — урна горести; ты сердце услаждаешь,

Когда насмешливо меня вдруг покидаешь,

И недоступнее мне кажется в тот миг

Бездонная лазурь, краса ночей моих!

Я как на приступ рвусь тогда к тебе, бессильный,

Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный.

Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, —

Неумолимая, как беспощадный зверь!

Второй музой Бодлера была светская женщина, мадам Сабатье, которую он любил в зрелом возрасте идеальной любовью до тех пор, пока она вдохновляла его своей холодностью, углубляя для него пропасть между реальностью и мечтой.

Когда ее отношение наполнилось страстью, он охладел к ней: она стала в его глазах «женщиной», рабой природы.

В отношении к Жанне Дюваль и к мадам Сабатье сказались все элементы того культа антиприродного, которые лежат в основе поэзии Бодлера, доводя его до воспевания всякого вызова природе — даже уродства.

Наряду с «ядовитыми наслаждениями» в любви, Бодлер знал и «искусственный рай» — курение опиума и гашиша.

И чего только стоило его увлечение наркотиками.

Так, в одном из писем 1859 года он писал: «Я очень мрачен, мой друг, а опиума нет».

«Я, — записал он в дневник в 1862 году, — культивировал свою истерию с наслаждением и ужасом».

А в другом письме он сообщал, что ничего не сказал своему лечащему врачу о длительном употреблении опиума.

Законченным наркоманом Бодлер не был, однако его слабый от природы организм не мог выдержать даже тех небольших доз, которые он употреблял для успокоения желудочных и нервных болей.

В то же самое время он не злоупотреблял наркотиками, поскольку со временем перешел на куда менее опасный алкоголь.

Как говорили хорошо знавшие поэта люди, в последние годы Бодлер много пил, что, конечно же, сказывалось на его и без того подорванном сифилисом здоровье.

Конечно, такая несчастная связь не могла не оставить в душе поэта мрачных следов. Живя в такой среде, где мало встречалось порядочных женщин, и судя о них по Жанне и по другим образчикам большею частью того же типа, он приобретал и соответсвенные взгляды на них.

Он считал женщину одною из обольстительных форм дьявола и удивляля тому, что ее пускают в церковь.

Постоянная нужда заставила Бодлера изменить образ жизни.

Именно поэтому с некоторых пор он ходил по пустынным улицам Сен-Жерменского предместья уже не в модном черном костюме, а в рабочей блузе.

Как это ни покажется странным, но ему самым удивительным образом шли даже эти лохмотья, которые побрезговал бы надеть на себя любой нормальный человек.

Бодлер продолжал писать стихи, а вот печатать их, в отличие от многих других поэтов, спешивших прославиться, не спешил.

Несмотря на все советы и даже просьбы друзей, которым читал свои стихи монотонно-певучим, властным голосом, который производил на слушателей сильное впечатление.

Тем не менее, сам Шарль, тонко чувствуя слово, считал, что еще печататься ему еще рано.

В конце концов, дело дошло до того, что он появился на страницах газет в качестве… критика, который писал о живописи и литературных произведениях.

Более того, во Франции и по сей день говорят о том, что в ней не было знатока, равного Бодлеру по пониманию как живописи, так и литературы.

Бодлер симпатизировал нарождавшейся тогда школе реальной живописи, однако его любимым его художником был романтик Делакруа.

Из поэтов он ценил певца рабочих Пьера Дюпона, с которым вместе будет стоять в июльские дни на баррикадах.

И только потом Бодлер перейдет на сторону чистого искусства.

К Беранже он чувствовал отвращение, к Гюго равнодушие, признавал Шатобриана, Бальзака, Стендаля, Флобера, Банвиля, Готье, Мериме, де Виньи и Леконта де Лиля.

В 40-х годах, которые были периодом наиболее пышного расцвета и для его собственного таланта, он отличался горячими демократическими вкусами.

Движение 1848 года увлекло и Бодлера.

Его даже видели на баррикаде с двустволкой в руках.

Более того, он домитинговался до того, что намеревался расстрелять своего отчима, генерала.

Позже друзья вспоминали, что никогда не видели Бодлера таким веселым, как в те дни.

Сам он свое веселье объяснял «жаждой разрушения и желанием испытать чувство не только жертвы, но и палача».

Однако из этого вовсе не слудет, что Бодлер был самым настоящим революционером.

Отнюдь!

Как и женщины, революция привлекала его, прежде всего, тем, что казалась ему «выходящей из нормы и безудержной».

По сути дела, он и здесь оставался самим собой: художником, легко поддающимся новым увлечениям и мало озабоченным смыслом тех исторических событий, свидетелем которых ему было суждено стать.

Надо полагать, что в революцию его привели все те гуманитарные принципы и сочувствие к рабочему классу, которые он приобрел за время скитаний по самым бедным и грязным предместьям Парижа.

И не случайно его лучшие стихотворения «Душа вина», «Пирушка тряпичников», «Сумерки», «Рассвет» и некоторые другие написаны именно в бурный период конца 40-х годов.

Нельзя сбрасывать со счетов и то озлобление, которое поэт против буржуазии и правящих классов.

Именно это озлобление и поставило его с оружием в руках во главе толпы, которую он призывал разрушить дом генерала Опика, его отчима.

Одновременно с участием в уличных движениях Бодлер пытался служить демократическим идеям в качестве редактора революционного издания, выходившего в 1848 году в Париже.

Но светлым мечтам не было суждено сбыться.

Часть вождей демократии погибла, многие бежали за границу, было среди революционеров и немало таких, кто сдался, или встал на сторону реакции.

Да, говоря откровенно, кроткий и, скорее, созерцательный, нежели действенный по своей натуре поэт был далек от всевозможных боев и сражений.

И было неважно, где они разворачивались: на улицах и баррикадах или на страницах газет.

И очень скоро с Бодлером случилось то, что и должно было случиться: пресытившись «выходящим из нормы и безудержным», он почувствовал усталость и пустоту.

На какое-то время одиночество поэта было скрашено сочинениями знаменитого американского писателя Эдгара По, которым Бодлер увлекся в середине 1840-х годов.

Судя по всему, Шарль чувствовал в не совсем здоровом психически По родственную душу и любил его доходившей до болезненного обожания любовью.

Он переводил его с 1846 года до самой смерти.

Как считают многие критики и знатоки американского поэта, по своей верности подлиннику и мастерству перевода Бодлер являлся его лучшим переводчиком.

До какой страстности доходила его безумная любовь Бодлера к По, видно из его дневника последних лет жизни, где наряду с покойным отцом он считает дух Эдгара По своим заступником перед Высшим Милосердием.

Правда, что именно скрывалось под этим пышным понятием, так и осталось неизвестным.

В 1857 году во французской печати стали появляться «Стихотворения в прозе» Бодлера.

Это был ряд свободных, не связанных сюжетом, миниатюр.

«В общем, — признавался Бодлер в одном из писем, — это те же „цветы зла“, но гораздо более свободные, детализированные, насмешливые».

«Стихотворения в прозе» были восприняты как новое слово во французской лирике.

Так оно и было, поскольку именно в них было в полной мере воплощено бодлеровское понимание прекрасного как таинственного, шокирующего и дерзкого.

Летом того же года Бодлер опубликовал свой главный и едтинственный сборник «Цветы зла».

Он долго колебался, прежде чем опубликовать их.

Идеалом Бодлера была свобода, обособленность от людей и желание удивить их несходством с собой.

И, конечно же, та самая красота, которая, будучи облеченная в мечту являла собой полный отрыв от действительности.

Именно поэтому все его ощущения казались противоположными тем чувствам, которыми жили обыкновенные смертные.

Природа этих ощущений лежала в глубочайшем пессимизме поэта, его презрении ко всему пошлому и отрицании действительности.

Отсюда шла и прогизывающая все стихотворения сборника «Цветы зла» так беспощадно выставленная напоказ откровенность автора, изобиловавшая самыми неожиданными признаниями, независимо от их моральной природы.

По большому счету это был даже не сборник, а самая настоящая книга-исповедь.

«В эту жестокую книгу, — писал он в одном из свих интимных писем, — я вложил всю мою мысль и сердце, всю мою нежность и ненависть, всю мою религию…

И если бы я написал противоположное, если бы клялся всеми богами, что это произведение чистого искусства, обезьянства, жонглерства, то я лгал бы самым бесстыдным образом!»

В «Цветах зла» перед читателями представала отварительная изнанка жизни, показанная без прикрас и вследствие этого в высшей жизни неприглядная.

Более того, такие стихи, как «Падаль», «Пляска смерти», «Литании Сатане» и некоторые другие являли собой самый настоящий вызов как самому обществу, так и его морали.

И Бодлер, надо отдать ему должное, добился своего: его стихи и раздражали, и отталкивали читателей.

Они могли не нравиться, но равнодушными они не оставляли никого.

Особенно так назывыаемую добропорядочную буржуазную публику, которую в буквальном смысле шокировали практически слившееся в «Цветах зла» в единое целое непристойность и богохульство.

Более того, эти самые добропорядочные буржуа с ужасом узнали, что их общество ничем не отличается от общества дна.

Да и как иначе, если повсюду действуют низменные силы, которые и управляют отбросами человеческой природы — всеми этими «потрепанными антиноями, бритыми наголо денди, стеклообразными трупами и седыми ловеласами…»

Напомним, что Антиноем звали греческого юношу, фаворита и постоянного спутника римского императора Адриана, обожествлённого после смерти.

В данном случае Бодлер так презрительно называет гомосексуалистов.

И вообще презрения в «Цветах зла» хватает: ко всем и вся.

Да и сам поэт на страницах сборника предстает этаким, ожесточенным против всего мира человеком с непримиримой враждой ко всему окружающему его.

А вместе с этим ненвидящим мир поэтом на страницах сборника крутит свою страшную круговерть сама смерть.

— Все вы, — вещает она наполнившим ночной Париж отвратительным призракам, — обречены!

Как, наверное, обречен и сам мир, в котором уже нет ни синего неба, ни благоухающих цветами полей, а драгоценные камни вставлены не в сработанную матерами тонкую оправу, а сверкают в глазах лживых и продажных любовниц.

Но даже эти робкие сопоставления живого и мертвого растворяются в тусклом рассвете, который еще сильнее подчеркивает хрупоксть мира.

Создается впечателние, что написав подобное, поэт должен ужаснуться всему написанному им и застрелиться.

Но этого не происходит.

Почему?

Наверное, все-таки потому, что поэт испытывает не только презрение и отрващение, но и исполнен жалости и сострадания ко всему «униженному и оскорбленному».

«Совсем еще ребенком, — писал Бодлер, — я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни».

И именно поэтому на страницах «Цветов зла» царит не только плесень и некрофилия, но есть и лучи солнца, и порывы свежего ветра, и шумит о чем-то своем тихий дождь.

Впрочем, поэт точнок также одинок и в этих лучах солнаца, которые не только не согревают его, но и еще больше подчекривают тени.

Есть ли спаение от этого давящего как маоглиьная плита одиночества?

Да, есть!

Наркотики и алкоголь, которого становится все больше.

Вино любой кабак, как пышный зал дворцовый,

Украсит множеством чудес.

Колонн и портиков возникнет стройный лес

Из золота струи багровой —

Так солнце осенью глядит из мглы небес.

Раздвинет опиум пределы сновидений,

Бескрайностей края,

Расширит чувственность за грани бытия,

И вкус мертвящих наслаждений,

Прорвав свой кругозор, поймет душа твоя.

И здесь надо заметить, что тяга как к нарокиткам, так и к алкоголю имела у Бодлера, помимо обяхательной в таких случаях привычки, несколько иное измерение.

Как и всякий поэт, Бодлер всю жизнь стремился прииобщиться к полноте идеала, слиться с «беспредельным», «неведомым» и «недоступным».

Иными словами, с вечностью и Богом.

Но в то же самое время он не мог не понимать, что пропуском в вечность является только смерть, но никак та самая жизнь, которую он описал в «Цветах зла».

И сам Бодлер выразил это противоречие в своей «Жажде небытия»:

О, дух сраженный мой, ты стал на чувства скуп:

Нет вкуса ни к любви, ни к спорту, ни к разбою…

Прощай! — ты говоришь литаврам и гобою;

Там, где пылал огонь, стоит лишь дыма клуб…

Весенний нежный мир уродлив стал и груб.

Безмерность, не вместив в сознание свое,

Я жажду стать ничем, уйти в небытие…

Вывод?

Слияние с вечностью дает только уход из этого злого и неустроенного мира с его «фантомами».

Но Бодлер хочет найти эту безмерность на земле, в бытии.

Как?

Найти тот искусственный рай, в котором можно создать хотя бы иллюзию предвечного блаженства.

И он нашел его.

С помощью опиума, вина и табака.

«Опьяняйтесь! — писал поэт в своем знаменитом обращении. — Всегда надо быть пьяным…

В этом всё, это единственная задача. Чтобы не чувствовать ужасной тяжести времени, которая сокрушает ваши печали и пригибает вас к земле, надо опьяняться без устали. Но чем же? Вином, поэзией или добродетелью, чем угодно. Но опьяняйтесь.

И если когда-нибудь, на ступенях ли дворца, на зелёной ли траве оврага или в угрюмом одиночестве вашей комнаты вы почувствуете, очнувшись, что ваше опьянение слабеет или уже исчезло, спросите тогда у ветра, у волны, у звезды, у птицы, у часов на башне, у всего, что бежит, у всего, что стонет, у всего, что катится, у всего, что поёт, у всего, что говорит, спросите, который час; и ветер, волна, звезда, птица, часы на башне ответят вам: „Час опьянения!“

Чтобы не быть рабами, которых терзает время, опьяняйтесь, опьяняйтесь непрерывно!

Вином, поэзией или добродетелью, чем угодно».

Так что за тягой поэта к наркотикам и вину стояла целая философия.

Да, это были пороки, но именно они стали для поэта посредниками между отвратительной действительностью и слиянием с вечностью.

— Увы! — говорил Бодлер, — пороки человека… несут в себе доказательство… его жажды бесконечного; все дело лишь в том, что это такая жажда, которая то и дело ошибается дорогой. Именно в этом искажении чувства бесконечного лежит, на мой взгляд, причина всех наших преступных бесчинств…

«Плоть мира», порочная, грязная и готовая в любой момент перейти в стадию разложения, вызывала у него отвращение.

Именно поэтому он страстно искал тех самых «необыкновенных» ощущений, в которых не только бы сливались бы «преходящее» и «вечное», но и был возможен прорыв из одного измерения в другое.

«Цветы зла» произвели ошеломляющее впечатление, поскольку ударили по всем.

Правительство приняло решение уничтожить «Цветы зла», а Министерство внутренних дел возбудило против автора и его издателя уголовное дело.

Бодлера обвинили в оскорблении общественной нравственности и богохульстве, а издатель в пособничестве.

Шесть стихотворений были изъяты из книги, автор и издатель приговорены к крупным денежным штрафам.

Поэт чувствовал себя уничтоженным столь, как ему казалось несправедливым осуждением его книги.

— Разве актер, выступающий на сцене, — с горечью восклицал он, — ответствен за роли преступников, им изображаемых? Не имел ли я права, даже не был ли обязан с наивозможным совершенством приноровить свой ум и талант ко всевозможным софизмам и видам развращенности своего века?

Но, как это часто бывает, нападкти на поэта только способствовали его популярности.

И Бодлер выпустил новое издание книги, заменив запрещенные стихи другими, такими же откровенными и сильными.

Многих интересовало, каким образом выходец из добропорядочной семьи докатился до сочинения таких омерзительных стихов.

Ответа они не нашли и объяснили всю вылитую на страницах «Цветов зла» горечь неуравновешенным характером поэта и неумеренным потребление вина и наркотиков.

Находил он свой рай и тогда, когда писал стихи.

— Всякий поэт, — говорил по этому поводу сам Бодлер, — в силу своей природы, осуществляет возврат в утраченный Эдем…

И именно поэзия была для Бодлера главным искусственным раем.

И именно поэтому он видел единственный способ уйти от пошлости мира в мечте, которую так хорошо подогревали наркотики и вино.

Та самая шафранно-опийная настойка, которую врачи прописали ему от болей, вызванных прогрессирующим сифилисом, разрушала его, но и помогала в творчестве.

— Куда угодно, куда угодно! — восклицал он. — Лишь бы прочь из этого мира!

И наркоткики как нельзя лучше помогали ему в этом.

В 1860 году Бодлер издал книгу «Искусственный рай», в которой рассказал о том, как наркотики действуют на человека.

«Употребление „зелёного варенья“, — писал он в своей знаменитой „Поэме о гашише“, — втягивает человека в некое безудержное веселье.

Это веселье вскоре сменяющееся приятным оцепенением, а затем — лихорадочной активностью воображения.

И именно это позволяет этому человеку прожить несколько жизней за час, после чего он изнемогает, чувствует себя разбитым, плавающим в каком-то тумане, не зная, кто он такой и чего хочет…»

В «Опиомане» Бодлер описывал наслаждение от опиума, ощущения наркомана на всех фазах наркотического опьянения.

«Я, — писал он, — хотел сделаться ангелом, а стал зверем, в данный момент могущественным зверем, если только можно назвать могуществом чрезмерную чувствительность при отсутствии воли, сдерживающей или направляющей её.

Я походил на лошадь, которая понесла и мчится к пропасти, она хочет остановиться и не может.

Поздно! — повторял я всё время с глубоким отчаянием.

Мне всегда казалось, что в Природе, цветущей и молодящейся, есть нечто удручающее, грубое и жестокое — нечто граничащее с бесстыдством».

Можеть быть, поэтому он не воспринимал ничего естественного, натурального.

Мясо любил только в консервированном виде, а женщин — в духах и мехах.

По этой же причине он не терпел женской наготы и занимался любовью в одежде.

Второй сборник «Цветов зла», который Гюго назвал нимном смерти, Бодлер выпустил в 1861 году.

И выпустил он он его, надо заметить, во время, поскольку тогда же его начала мучить болезнь, полученная вследствие сифилиса и неумеренного потребления наркотиков и вина.

Ему было очень плохо, и ему постоянно казалось, что мозго его размягчается, а сам он находился на пороге безумия.

Он уже не писал и, одетый в лохмотья, бесцельно бродил по парижских улицам, а потом часами сидел в кафе.

Он не шутил и не смеялся, а выражал недовольство всем окружавшим его.

Теперь он испытывал непреодолимое отвращение к тому самому Парижу, шумной и, как ему тогда казалось, веселой жизнью которого он совсем еще недавно так восхищался.

Теперь его спутниками были не нарядные парижане, а сильнейшие головные боли, рвота и общее.

Сыграла свою роль и та нищета, в которую он все больше скатывался.

Сыграла в этом скатывании в пропасть и его отчаянная лень.

Да и не он мог уже по-настоящему работать из-за пожиравшей его болезни.

Но даже сейчас, находясь на пороге безумия и нищеты, Верлен думал не только о себе.

Его близкий друг и издатель, Пуле де Малясси, разорился, и поэт считал своим долгом помогать ему.

Бодлер старел с каждым днем и в 46 лет походил на старика.

И ничего удивительного в том, что Бодлер всё чаще стал думать о самоубийстве.

Впервые он попытался покончить с собой в 24 года.

«Я, — писал он в посмертном письме, — убиваю себя, потому что не могу больше жить, потому что устал и засыпать, и пробуждаться, устал безмерно.

Я ухожу из жизни, потому что я никому не нужен и опасен для самого себя».

Бодлер написал завещание, в котором оставлял всё своё имущество Жанне, и ударил себя ножом в грудь.

Рана оказалась неглубокой, он выжил.

Весной 1864 года бельгийские художники предложили Бодлеру выступить в Брюсселе с лекциями об искусстве.

Бодлер плохо чувствовал себя и, тем не менее, согласился, надеясь хорошо заработать.

Он отправился в Бельгию в апреле 1864 года, и его первые лекции имели большой успех.

Однако надежды разбогатеть не оправдалсись, поскольку имперсарио обманул его.

И тогда больной и еще более обозленный поэт возненавидел Бельгию.

Ему не нравились ни грубые и порочные бельгийцы, ни грязный Брюссель, ни даже деревья, которые казались ему в Бельгии черными, а цветы не имели запаха.

Он начал писать книгу о Бельгии, в которой намеревался выразить всю свою ненависть по отношению к ней.

Но мешала болезнь.

Час поэта пробил, и 4 февраля 1866 года он упал на те самые каменные ступени небольшой церкви в Номене, с которых мы и начали свой рассказ.

С того самого дня жизнь Бодлера превратилась в мучительную агонию.

Летом того же года стараниями друзей и родственников его поместили в хорошую столичную лечебницу.

Мать постоянно дежурила в его палате.

Лечение и забота дали плоды: Бодлер начал ходить и даже говорить некоторые слова.

Но, увы, временное улучшение оказалось предвестником нового удара, который навсегда пригвоздил поэта к постели.

И теперь он мог говорить и выражать свои мысли только глазами.

Так продолжалось больше года, пока, наконец, Судьба не сжалилась над несчастным поэтом и 31 августа 1867 года не покончила с его мучениями.

Жизненный путь Бодлера оборвался рано.

По сравнению с другими поэтами он мало написал, и тем не менее, его творчество оказало сильное влияние на развитие французской поэзии.

Особенно много от него взяли шедшее за ним так назвываемое поколение «проклятых» поэтов.

Да и сейчас он все еще остается учителем многих поэтов.

Как правило, жизнь обычного человека складывается из бесконченых компромиссов между прелестями жизни и ее мерзостями.

Беда Бодлера как человека была в том, что в его судьбе эти крайности являли для него два полюса, понуждавших его к бескомпромиссному выбору.

Но в этом же самом было величие Бодлера, как поэта.

И именно отсюда шли все метания Бодлера — метания между жаждой работы и путешествиями с помощью вина и опиума в его искусственный рай.

Как человек, Бодлер потерпел жизенное фиаско, но это же самое поражение в поэзии обренулось для него величайшим триумфом, став источником двух шедевров мирововй поэзии — «Цветов Зла» и «Стихотворений в прозе».

Что же касается вина, то у Бодлера, оно играло роль своеобразного проводника из одного мира в другой…

Поль Верлен: «Царит мороз тоски, усталости и нет очарований…»

10 января 1896 года на Батиньольском кладбище в Париже собралась почти вся столичная богема.

Оно и понятно.

Ведь в тот день хоронили короля символизма Поля Верлена.

Хватало и любопытных.

— Склоним голову в знак уважения перед могилой истинного поэта, — говорил перед вырытой могилой Франсуа Коппе, — почтим память этого человека, чистого, как дитя…

Пока поэты говорили речи, любопытные пытались выяснить, отчего же умер знаменитый поэт.

Спросили по причине смерти и пришедшего на кладбище судебно-медицинского эксперта.

— Его организм, — не вдаваясь в подробности, ответил тот, — был чрезвычайно ослаблен, — у него было десять неизлечимых болезней!

— Да каких там десять! — усмехнулся какой-то мужчина. — Верлен умер от одной болезни!

— От какой? — послышлось со всех сторон.

— От пьянства! — последовал короткий ответ.

Сложно сказать, было ли это правдой, но спорить никто не знал, посольку всем было известно, что Верлен на самом деле страдал жестокими запоями.

Знали и о том, что за весь последний своей жизни месяц поэт не протрезвился ни разу.

7 января Верлен ночью упал с кровати, и ухаживавшая за ним Эжени не смогла поднять его.

Верлен всю ночь пролежал на холодном полу на следующий день умер от воспаления легких.

И кто знает, почему Верлен не смог подняться сам?

От слабости, или, как считали некоторые, поэт был настолько пьян, что не мог двигаться?

В полдень все разошлись.

Возле опустевшей могилы осталась одинокая женщина. Она молится с красными от слез глазами.

Это была проститутка Филомена Буден, любовница Верлена.

Через четверть часа ушла и она, положив на гору венков свой букет из фиалок и мимоз.

А мы давайте посмотрим, насколько правдивыми были слухи о болезни и причине смерти великого поэта.

Поль Верлен родился 30 марта 1844 года.

Его отец был армейским офицером, а мать простой, не очень образованной женщиной.

Поль был единственным ребенком в семье.

До появления на свет Верлена его мать трижды рожала, но все три раза дети оказывались мертворожденными.

Неудивительно, что мать очень любила и баловала своего единственного сына и уделяла ему все время.

На протяжении всей своей жизни Верлен оставался любимцем матери — слабым, безвольным и безответственным, но в то же самое время очень требовательным и противоречивым.

Верлен рассказывал позже, что в нем проснулась чувственность, когда ему было 12 или 13 лет, однако его внешность и неряшливость вызывали скорее антипатию, чем какие-то теплые чувства.

У него было широкое плоское лицо с маленькими глазами, спрятанными под густыми бровями.

Его дразнили дети, а один из учителей как-то заявил, что Верлен выглядит, как преступник-дегенерат.

В 1851 отец Поля уходит в отставку, и семья поселяется в парижском предместье Батиньель.

В 1853 Верлен поступил в пансион Ландриталь, а еще через два года в седьмой (начальный) класс лицея Бонапарта.

Полю было четырнадцать лет, когда она начал писать стихи и знакомиться с поэзией Гюго, Банвиля, Готье, Бодлера, Леконта де Лиля и Глатиньи.

В пансионе Поль точно решил, что будет литератором.

Он начал писать стихи, подражая своему кумиру Виктору Гюго и другим поэтам, а также сочинял много шуточных пародий.

Едва вступив на поэтическое поприще, он послал Виктору Гюго стихотворение «Смерть».

В 1860 году Верлен подружился с Эдмоном Лепелетье, своим будущим душеприказчиком и биографом.

В 17-летнем возрасте Верлен стал часто пользоваться услугами проституток.

Появилась у него и тяга к алкоголю.

Его любимым напитком стал ядовито-зеленый абсент.

В 1862 финансовое положение семьи ухудшается из-за неудачных вкладов.

Верлен получил степень бакалавра словесности и записался в Школу права.

В это же время он стал еще сильнее пить и почти не вылезал из публичных домов.

В августе 1863 Верлен опубликовал в «Обозрении прогресса» свой сонет «Господин Прюдом».

Отцу не нравилось увлечение сына поэзией, и он настоял на том, чтобы Поль освоил азы бухгалтерии и устроился на службу в Парижскую ратушу.

Служба не отнимала у него много времени и сил и вполне позволяла заниматься творчеством и вращаться в литературных кругах, почти каждый вечер он стал проводить в излюбленном месте встречи парижских поэтов, кафе «Газ».

Именно там он приобщился к вину.

Пьянство поработило его быстро и на всю жизнь: впоследствии он несколько раз завязывал с пагубным пристрастием, но оно неизменно снова брало верх.

В совсем еще юном возрасте Верлен пережил два сильных удара: в 1865 году умер от инсульта горячо любимый и уважаемый отец, а в следующем году, совсем еще молодой, — обожаемая кузина Элиза.

Единственным близким человеком осталась мать, но Верлен, при всей любви к Стефани, под воздействием алкоголя обращался с ней ужасно.

В пьяном угаре он устраивал безобразные сцены, нередко бил мать и даже угрожал ей саблей отца.

До появления на свет Верлена его мать трижды рожала, но все три раза дети оказывались мертворожденными.

Этих детей она хранила в трех банках в шкафу.

Как-то раз в приступе пьяной ярости он выкинул из шкафа три банки с «маленькими братцами», после чего развалился на полу и уснул.

После подобных сцен Верлен, как правило, испытывал глубокое раскаяние и без труда вымаливал у матери прощение — до следующего раза.

Тем не менее, он не переставал печататься и в свободное от пьянства время опубликовывал сборник «Сатурнийские стихи».

В Брюсселе он встретился с Виктором Гюго, а затем присутствовал на похоронах Бодлера.

Из-за его пьяства и постоянных побоев мать в 1869 году решила женить его на кузине.

Однако именно в это время Верлен познакомился со с 16-летней сводной сестрой своего приятеля, композитора Шарля де Сиври, Матильдой Моте де Флервиль, которая восхищалась его стихами и не считала самого Верлена уродливым.

Для Верлена это была любовь с первого взгляда, и девушка казалась ему примером девственной чистоты.

Поль настолько увлекся девушкой, что перестал даже выпивать.

«В течение четырнадцати месяцев ухаживания и в первый год нашего брака, — вспоминала о том счастливом времени Матильда, — Верлен был нежен, мягок, внимателен и весел, и веселость его была здоровой и приветливой.

Влюбленный Верлен был таким счастливым, что „перестал быть уродливым“, а я даже вспомнила о сказке „Аленький цветочек“, в которой любовь превращает чудовище в принца-красавца.

Он совсем перестал пить, поэтому те, кто знал его до брака, сочли, что он окончательно излечился, тогда как я и мои родители, мы просто не подозревали, что он пьяница. Узнали же мы об этом, увы, слишком поздно!»

Свадьбу в итоге сыграли в августе 1870-го, в самый разгар франко-прусской войны.

Во времена своей влюбленности Верлен писал банальные стихи, в которых прославлял и идеализировал любовь.

Однако женитьба быстро расставила все по своим местам.

Хотя поначалу Верлен на какое-то время остепенился и даже устроился на работу.

«Красавица» оказалась пустой и тщеславной, а «принц» опять превратился в чудовище.

Верлен снова стал много пить, у него появились пугающие всплески дикой агрессивности, которые чередовались с проявлением нежности.

Однажды в порыве гнева он попытался поджечь волосы на голове своей жены, а в другой раз в ярости швырнул своего новорожденного сына так, что тот ударился о стену.

Начало франко-прусской войны и прибытие в Париж Артура Рембо в 1871 году навсегда покончили в жизни Верлена со всем тем, что содержало какой-то намек на буржуазную респектабельность.

Артур Рембо родился во Франции в середине девятнадцатого века в городе Шарлевиле.

С юных лет у Артура стал проявляться писательский талант.

Первое стихотворение написал в шестнадцать лет. Он был отличником среди студентов в колледже.

Рембо был гениальным мальчиком французской поэзии, прекрасным, не по годам зрелым юношей, который писал оригинальные стихи.

В довершение ко всему он был самым настоящим хулиганом и жестоким извращенцем.

Когда началась война с Пруссией, Рембо перебрался в Париж.

В Париже полгода он жил в крайней нищете и вскоре вернулся в родной Шарлевиль.

Но туда он вернулся совсем другим человеком.

До неузнаваемости измененная богохульством его душа заменила собой радость бытия в его юношеских стихотворениях.

Окружающие начали его осуждать за то, что Рембо жил в Париже на содержании у богатых мужчин и презирали за заработанные таким постыдным способом деньги.

Однако сам Рембо считал, что для того чтобы поэту стать провидцем нужно освободиться от опутывающих его «Я» оков.

Широко известны его «Письма ясновидца», в которых Рембо излагает свою эстетику мировоззрения и объявляет себя ясновидящим.

По его словам, чтобы стать таковым, он пожертвовал для этого всем и сознательно разрушил рассудок.

Рембо написал несколько стихотворений и послал их поэту Полю Верлену, который жил в Париже.

Верлен к тому времени опубликовал первый сборник своих стихов и печатался в литературных журналах.

Верлену стихи понравились, и он выслал деньги для приезда в Париж.

Уже в Париже Рембо посетил многих известных поэтов, но они отказались поддерживать с ним какие-либо отношения из-за его омерзительного поведения.

Впрочем, один такой поэт нашелся.

Его звали Поль Верлен.

И не удивительно, поскольку теория Рембо о необходимости испытания на себе всех форм любви, страдания и безумия для того, чтобы найти поэтическую истину, превращала его в желанную сексуальную добычу для Верлена.

Верлен не только принял Рембо, но и вступил с ним в любовную связь.

Однажды Верлен и Рембо появились вместе на одном литературном собрании, но тамошная публика вышвырнула их вон.

Дальше в отношениях двух любовников были периоды скандалов и пьянства.

Они ожесточенно спорили, ругались, расставались и снова сходились.

Верлен стал еще больше пить и скандалить с женой.

После безуспешной попытки соблазнить своего собственного мужа и попытаться таким образом вернуть его в лоно семьи, Матильда развелась с Верленом.

Вместе с Рембо Верлен поселился в доме родственников своей жены.

Затем он стал устраивать Рембо в домах всех своих друзей по очереди.

Один из них, музыкант-гомосексуалист, привил Рембо любовь к гашишу.

День и ночь оба поэта веселились и пировали.

На публике они специально вели себя очень провокационно, оказывая друг другу знаки любви и внимания.

Наедине они занимались тем, что называли «любовью тигров».

Рембо был доминирующим партнером.

Верлен, который сам считал себя женственным человеком, ищущим любви и защиты, был просто очарован этим юным Казановой, с его неотразимым сочетанием красоты, гениальности и насилия.

Однажды Рембо, дабы развлечься и проверить свое могущество над старшим товарищем, ударил Верлена ножом,

Он также постоянно насмехался над «супружеской респектабельностью» Верлена.

В июле 1872 года Верлен уехал из Франции вместе с Рембо.

По всей вероятности, мать Верлена оказала им финансовую помощь, поскольку она ревновала Верлена к Матильде.

Верлен и Рембо путешествовали почти год.

Этот год стал для Верлена самым счастливым в его жизни. Он позже вспоминал этот год «интенсивно, всем своим существом».

Сначала они путешествовали по Бельгии, а затем перебрались в Лондон, где жили в самых дешевых гостиницах.

Иногда они пытались зарабатывать на жизнь, давая уроки французского языка.

В основном же они жили на деньги матери Верлена, и один только Рембо обошелся щедрой мамаше в 30 000 франков.

Неистовая и страстная, а потому и самоуничтожающая любовь сподвигла двух поэтов на создание их незабвенных произведений во французской литературе.

Рембо прославило его самое значительное произведение «Одно лето в аду», а Поля Верлена книга о Рембо «Проклятые поэты».

Это был период подъема творческой активности Верлена.

Вскоре отношения между ними стали портиться.

Они все чаще стали ссориться, поскольку Рембо надоело быть в постоянной зависимости от своего старшего товарища-поэта.

Верлен, будучи больше не в состоянии выносить накаленную до предела обстановку, уехал в Брюссель в июле 1873 года.

Оставшись один, он спивался, и в один далеко не самый прекрасный день допился до того, что разослал письма всем родным и знакомым с уведомлением о том, что собирается покончить жизнь самоубийствоми.

Первой примчалась мать Верлена, за которой приехал и весьма агрессивно настроенный Рембо.

Во время пьяного эмоционального разбирательства, переросшего в ссору, Верлен ранил из пистолета в кисть руки Рембо.

Затем отдал пистолет приятелю и потребовал застрелить его.

Тот отказылся, и они направились в больницу для обработки раны.

По дороге Верлен затеял ссору и снова стал угрожать Рембо пистолетом.

Рембо защитил проходящий мимо полицейский.

Во время медицинского обследования были найдены доказательства его участия в гомосексуальных половых актах.

Верлен был приговорен к двум годам тюремного заключения за попытку убийства.

Его выпустили из тюрьмы за полгода до окончания срока за примерное поведение.

Поэт сразу же разыскал Рембо и стал опять домогаться его дружбы.

Однако тот избегал его и однажды, напоив его до полусмерти, оставил в бессознательном состоянии около дороги.

Рембо вскоре забросил поэзию и стал неуемным искателем приключений.

Он много путешествовал по странам Европы, Ближнему Востоку, а окончательно остановился в Эфиопии.

А в это время Верлен добился широкой известности.

Слухи о его успехах дошли до Рембо, но он к тому времени окончательно отрекся от поэзии и не проявил никакого интереса к произведениям бывшего товарища и любовника.

Он умер от рака в 1891 году в 36-летнем возрасте.

Верлен не таил зла на Рембо и всегда считал проведенные с ним годы самыми насыщенными и счастливыми в своей жизни.

После выхода из тюрьмы Верлен, потеряв своего постоянного партнера, стал сексуальным бродягой, переходя от одной любовной связи к другой.

Насилие чередовалось у него с раскаянием, трезвость с пьянством и развратом, многочисленные ссоры со столь же регулярными и частыми примирениями.

Все это находило отражение в его поэзии.

Творчество Верлена относится к эпохе глубокого упадка моральных сил буржуазии, из мелких слоев которой чаще всего выходили художники и поэты.

Третья республика вместе с ее подозрительными дельцами, бедностью пролетариата и впадавшими в нищету мелкобуржуазными ремесленниками и интеллигенцией являла собой мрачную картину.

Разочарование росло, и многие ученые и художники спасались от общественной жизни в чистой науке и чистом искусстве.

Те, у кого это не оплучалсоь, искали область хоть сколько-нибудь благоустроенного и спокойной жизни.

Многие, махнув на все рукой, топили свою тоску по лучшей жизни в вине.

Верлен спокойной жизни не искал.

Да и не мог он ее найти, будучи не совсем нормальным психически человеком, о чем говорила его нетрадиционная ориентация.

Найти опору в общественности он не мог и не хотел, и, попав в ряды богемы, так и не смог выбраться их этого богемного омута.

Его семейная жизнь сложилась крайне неудачно. Этому способствовала еще и половая ненормальность.

Встреча и дружба с ярко выраженной, но глубоко порочной натурой, молодым поэтом Рембо, еще больше усугубила беспорядочность всего существа Верлена.

Разбитый алкоголем и развратом и неуравновешенный, он легко переходил от оргий и бурных приступов веселья к чрезвычайному унынию и покаянию.

Что же касается его исканий, то он буквально разрывался между сатанизмом и католицизмом.

Свое единственное утешение Верлен находил в своем удивительно тонком поэтическом даре, когода забывал обо всем на свете.

В отношении содержания нет большой разницы между поэзией Верлена и Бодлера.

Верлен так же бояляся жизни, как и Бодлер.

Как и его гениальному предшественнику, эта самая жизнь представлялась ему преисполненной соблазнов и боли, а в любом наслаждении он видел ловушку.

От этого тяжелого настроения он пытается освободиться полетами в область чистой фантазии.

В отличие от Бодлера, для которого поэзия была выраженирем слова во всей его выразительности, Верлен на первое место ставил «музыку».

Слово он ценил по его значению, а по звучанию.

Именно поэтому душой его поэзии стали тончайшие переливы звучания ритмического и фонетического характера.

— Музыки, — призывал он, — музыки больше всего!

Верлена создал немало истинных шедевров, но в то же самое время его поэзия поражала своим безволием и даже какого каким-то равнодушием.

Тем не менее, именно он оказал огромное влияние на русский символизм и таких поэтов, как Брюсов, Бальмонт и Сологуб, которые считали его своим учителем.

В 1879 году Верлен работал учителем в провинциальной школе.

Там он познакомился с молодым студентом, который своей наглостью напоминал ему Рембо.

19-летний Люстен Летинуа был красивым и честным крестьянским парнем.

Он принял проявление знаков внимания и финансовую поддержку от 35-летнего поэта, хотя и заявил одному из своих друзей, что было бы лучше, если бы они никогда не встретились.

А тем временем сам Верлен рассказывал всем сентиментальную историю о том, как Люсьен стал его приемным сыном.

Он взял его с собой в Англию и стал платить за его проживание в Лондоне, а сам начал работать преподавателем в графстве Хэмпшир.

Когда до него дошли слухи о том, что его «приемный сын» влюбился в молоденькую англичанку, он примчался в Лондон спасать Люсьена.

Затем Верлен купил во Франции ферму и поселил на ней всю семью Люсьена для того, чтобы они на ней жили и работали.

Эта романтика сельской жизни закончилась полным банкротством.

Люсьен ушел в армию, а Верлен стал писать стихи о «красивом бодром солдате».

Судя по всему, он видел в Люсьене нечто такое, что напоминало ему Рембо.

Однако никаких данных даже о попытках поэта своратить молодого человека до нас не дошло.

Вполне возможно, что, обратившись в тюрьме к религии, Верлен сумел победить в себе «дьявола» и удержаться от сексуального совращения «приемного сына».

Когда Люсьен умер от брюшного тифа в 1883 году, Верлен похоронил его в гробу, обернутом девственно белой тканью.

После похорон он на какое-то время с головой ушел в пьянство и гомосексуальное бродяжничество.

Вскоре умерла мать Верлена.

В 1886 году все наследство поэта в счет невыплаченных алиментов забрала его бывшая жена Матильда.

Именно тогда Верлен стал часто посещать больницы, поскольку сифилис дал осложнения.

Но пока у него еще были преподавать в университетах и издаваться.

Однако его уже мало кто понимал.

Он спросил однажды у одного из своих молодых друзей и поклонников, нравятся ли ему его последние стихи.

И выслушал жестокий ответ:

— Мэтр, вы так много написали для нашего удовольствия, что теперь вправе писать для своего…

Беда была только в том, что удовольствия от написания стихов Верлен уже не получал, он лишь мечтал о «настоящих стихах»:

…во сне я о стихах мечтаю,

Прекрасных, не таких, как наяву кропаю, —

О чистых, блещущих, как горный ключ, стихах,

Высоких, вдумчивых, без пустозвонства…

Впервые после своей женитьбы Верлен вернулся к гетеросексуальным связям и остаток жизни провел с двумя проститутками.

Филомена Буден и Южени Кранц, с которыми попеременно жил Верлен, были грязными и неряшливыми.

Они удовлетворяли его сексуальные инстинкты и стимулировали его мазохизм, ссорясь и ругаясь с ним, а иногда и избивая его.

Они были жадными и требовали, чтобы он по чаще писал стихи.

Они буквально вырывали листик из его руки и сразу же бежали продавать их.

Получив деньги, они тут же устраивали оргии, в которых принимал участие и сам поэт.

С каждым днем Верлен чувствовал себе все хуже.

Он страдал от цирроза печени, болезни сердца и от артороза ноги.

Большую часть последних лет своей жизни Верлен провел в раз личных больницах и клиниках.

За ним ухаживали как за знаменитостью, и он чувствовал себя счастливым человеком.

Умер он от воспаления легких в январе 1896 года, написав за несколько дней до смерти строки:

Смерть, я любил тебя, я долго тебя звал

И все искал тебя по тягостным дорогам.

В награду тяготам, на краткий мой привал,

Победоносная, приди и стань залогом!

Южени была с Верленом, когда он умер.

Она руководила его похоронами с траурной повязкой вдовы.

Затем стала бойко торговать поддельными литературными сувенирами, а пьянство на заработанные таким образом деньги быстро свело ее в могилу.

Что же касается самого Верлена, то незадолго до того, как он умер от воспаления легких, его избрали «королем поэтов», самым великим из всех живущих поэтов Франции.

В известной степени так оно и было, и вся европейская продолжала осуществлять провозглашенные им принципы и разрабатывать затронутые им темы.

Но именно Верлена увидел и ощутил мир по-новому, так, как стали видеть и ощущать его последующие поколения поэтов, вплоть до наших дней.

Он пришел в наш необычайно сложный и страшный мир, все видя и чувствуя и в то же самое время не умея в нем определиться.

Верлен был первым, кто говорил без оскорбительной жалости к «униженным и оскорбленным», как то было у Гюго.

Верлен переведен на многие языки мира, и это лучше всего говорит о том, что его поэзия навсегда вошла в золотой фонд мировой культуры.

Часть IV

Художники

Анри Тулуз-Лотрек: «Пить надо понемногу, но часто…»

В феврале 1899 года в частную психиатрическую клинику для пациентов из обеспеченных семей в замке Сен-Жам в Нейи привезли нового пациента.

Диагноз был вполне распространенный — алкоголизм и застарелый сифилис.

Пациент страдал манией подозрительности и, ложась спать, клал рядом свою палку — для защиты от нападения врагов.

Ему все время казалось, что пол его комнаты кишел какими-то ядовитыми насекомыми, и он требовал полить их керосином.

Стоило ему уснуть, как он видел огромную свору фокстерьеров, гонящихся за ним, а ночью к нему приходил какой-то страшный зверь без головы.

Он прижимал его к кровати и старался раздавить. Иными словами, пациент страдал белой горячкой.

Этим страдавшим алкоголизмом пациентом был известный художник граф Анри Тулуз-Лотрек.

И пока граф проходит курс лечения, мы постаремся выяснить, что же привело отпрыска знатного аристократического семейства в сумасшедший дом.

Анри де Тулуз-Лотрек родился 24 ноября 1864 года. Он был единственным наследником представителей старинного французского рода Альфонса и Адель Тулуз-Лотреков.

Родители Тулуз-Лотрека были людьми различного духовного склада, и их союз окончательно распался после смерти младшего брата Анри в 1868 года, оставшись браком лишь на бумаге.

Графиня Адель была кроткой и смиренной женщиной, нашедшей смысл своей жизни в любви и заботе о сыне.

Граф Альфонс, напротив, славился своей эксцентричностью и любовными похождениями.

Впрочем, все родственники будущего художника по отцовской линии, которые вели свой род со времен средневековья, отличились в истории Франции своенравностью, темпераментностью, храбростью и привыкли вести себя как самодержцы.

Во всех поступках отца художника читается яркий гипертимно-демонстративный радикал его личности.

Анри говорил про него:

— Где бы ни находился папа, можно заранее с уверенностью сказать, что он затмит всех.

Неутомимый охотник, заядлый любитель верховой езды, путешественник, который никогда подолгу не задерживался на одном месте, — таким был Альфонс де Тулуз-Лотрек.

Он любил необычные, яркие костюмы, в которые время от времени наряжался — то ковбоем, то черкесом или шотландцем, а то и крестоносцем, а однажды даже вышел к семейному обеду в пледе и балетной пачке.

Дома Анри называли «Маленьким сокровищем», холили и лелеяли.

Он был самым активным ребёнком в семье и не представлял себе занятий лучше, чем охота и верховая езда.

В этом смысле он полностью совпадал с отцом — бесстрашным офицером, славившимся не только военными, но и романтическими победами.

Свободное время граф Альфонс посвящал выпивке и эксцентричным выходкам. Ему ничего не стоило выйти погулять в доспехах средневекового рыцаря.

Соседи и супруга считали графа эксцентричным, Анри обожал отца и равнялся на него.

В то же время «Маленькое сокровище» не мог не замечать тревог матери.

В своё время графиня Адель считала себя настоящей счастливицей, но теперь явно устала от измен мужа.

Формально родители Анри разошлись, когда тому было четыре года — сразу после смерти младшего сына Ришара.

Однако затем граф неоднократно возвращался домой, а графиня боялась ему перечить.

«Я очень доволен своим новым кавказским башлыком, он напоминает башни Боска, — писал Альфонс в письме к матери, описывая свои прогулки по Булонскому лесу. — Я его надеваю на прогулки по лесу, и концы его из красного сукна красиво развеваются, когда я несусь вскачь».

В другой раз на подобную прогулку он выбрался в норвежском экипаже с впряженным в него шетландским пони.

Он держал хищных птиц и мог разгуливать по улицам города с соколом в руке.

Однажды, чтобы вдоволь насладиться видом собора Альби, построенного его предками, граф разбил палатку из верблюжьего меха прямо перед собором и поселился в ней с несколькими собаками и соколами.

Альфонс интересовался культурой Востока и заполнял комнаты своих дворцов, помимо охотничьих трофеев, руководствами по соколиной охоте, древними календарями, кинжалами самураев и киргизскими седлами.

В наследство от отца Анри достались не только причуды характера, но и талант к рисованию. Отец любил лепить лошадей и собак.

И сам граф Альфонс, и его младшие братья Одон, и в особенности Шарль проявляли художественные способности. «Когда мои мальчики подстреливают вальдшнепа, — рассказывала бабушка Анри, — они получают тройное удовольствие: от удачной охоты, от натюрморта и от жаркого».

Граф Альфонс часто брал сына с собой на бега и охоту, впечатления от этих прогулок отразились в тематике его раннего творчества.

Первые уроки живописи он получил у художника-анималиста Рене Пренсто, знакомого отца.

Самые ранние из сохранившихся рисунков Тулуз-Лотрека относятся к 1873 году.

Кроме лошадей, наездников, птиц и собак он любил рисовать портреты своих одноклассников.

Анри рос маленьким тираном, он постоянно капризничал, часто закатывал истерики и почти всегда добивался своего.

Он не отличался крепким телосложением, часто болел простудными заболеваниями, рос медленнее сверстников, шепелявил, а иногда даже помогал себе палкой при ходьбе.

В 1872 году Анри отдали учиться в один из парижских лицеев. Несмотря на отличную успеваемость, он часто пропускал занятия из-за простуд.

В мае 1878 года случилось то, что навсегда предопределило судьбу будущего художника.

14-летний Анри неудачно упал, вставая со стула, и сломал шейку левого бедра.

Мальчик встал на ноги только через год. Но уже в августе 1879 года, прогуливаясь с матерью в лесу, он упал в небольшой овраг и сломал шейку правого бедра.

По другим данным, Анри два раза падал с лошади, сломав в первый раз левую, а во второй раз правую шейку бедра.

После этого Анри не вырос ни на сантиметр, и до самой смерти его рост составлял полтора метра.

Гораздо хуже было другое — его туловище продолжало развиваться, и со временем «Маленькое сокровище» превратился в непропорционального урода с огромной головой и коротенькими ножками.

По мере взросления изменения произошли и в его внешности.

Он был хорошеньким малышом, но постепенно, с преодолением пубертата, у него отвисла нижняя губа, стала течь слюна, речь сделалась непонятной и отрывистой, усугубилась шепелявость, зубы сгнили.

Большие кисти рук и объемная голова с крупными чертами лица — увесистым носом и пухлыми губами — создавали гротескный портрет художника.

Непропорциональный череп Анри пытался «закамуфлировать» черным котелком, который был его неизменным спутником, а челюсть скрыть за густой бородой.

С утиной походкой ему помогала бороться короткая палка с загнутой ручкой, которую он шутливо называл «крючком для ботинок».

Судя по всему, у Анри был несовершенный остеогенез — болезнь ломких костей.

В случае Тулуз-Лотрека речь могла идти и об остеохондродисплазии — врожденной патологии скелета.

До конца дней он ходил с тростью.

Граф Альфонс считал, что у него отобрали первенца и больше не воспринимал Анри своим сыном.

Мать продолжала любить и поддерживать сына, но она знала, что для снобов из аристократического круга Анри станет объектом для насмешек. Там ценились удаль жестоких сражений и витиеватые бальные па.

Анри и сам понимал, что происходит, хотя старался не подавать виду.

Он сам больше всех иронизировал о своём уродстве — превентивный удар, ведь так или иначе жестокую шутку произнесёт кто-то другой.

В 1882 году Тулуз-Лотрек решил стать художником. Он поселился в Париже и стал брать уроки живописи у Леона Бонна и Фернана Кормона.

Однако вскоре ему наскучил академизм учителей, и он начал искать свой собственный стиль.

К негодованию родителей, которые не верили в самостоятельность сына, Тулуз-Лотрек обосновывается на Монмартре, обители парижской богемы, после чего родственники на некоторое время отказывают ему в деньгах на оплату мастерской.

Отец вообще скептично смотрел на занятия Анри живописью, прося его взять псевдоним, чтобы не позорить честь семьи столь неаристократичным занятием, поэтому свои первые работы Тулуз-Лотрек подписывал псевдонимом-анаграммой «Трекло».

Мелькающие со всех сторон женские ножки, пьяные поэты в обнимку с ворами и убийцами, проститутки в поисках работы и бесплатного алкоголя — таким был Париж времён Анри де Тулуз-Лотрека. Таким он любил и рисовал Монмартр конца XIX века.

«Что такое Монмартр? Ничего. Чем он должен быть? Всем!»

Между тем художника все больше засасывала яркая ночная жизнь Парижа. Он не любил одиночество, его почти всегда окружала шумная компания.

При этом его привязанность к друзьям была деспотичной, в их кругу он напоминал «генерала среди солдат».

Где компания — там и алкоголь. Шумное окружение Монмартра, кабаре и бордели, актрисы и танцовщицы, шансонье и бесконечная череда новых лиц пленили художника и даровали ощущение нескончаемой феерии.

На Монмартр Тулуз-Лотрек переехал в 19 лет. Он оставил позади отца, набожную мать, аристократические балы, незаконченное высшее образование и шикарные родовые имения.

Лотрек поселился у друзей — Рене и Лили Гренье на улице Фонтен, 19 бис. Лили пользовалась большой популярностью, её любили художники, музыканты и предприниматели.

Влюбился в неё и Анри, правда, ему хватало такта сдерживать себя. Лили об этом, скорее всего, не догадывалась, и они стали близкими друзьями.

В компании Гренье Лотрек был заводилой, он охотно участвовал во всех развлечениях, которые придумывала Лили.

Анри прослыл мастером светских бесед и неизменно производил впечатление на собравшихся гостей. Вместе с друзьями Анри часто ходил в кабаре, где тоже стал душой компании. Лотрек также стал завсегдатаем публичного дома на улице Стейнкерк.

Никаких иллюзий у Лотрека уже не было — на танцпол он не стремился.

Каждый вечер Анри заказывал рюмку за рюмкой и рисовал всех, кого встречал, — на салфетках, обрывках бумаг, углём, карандашом.

В ход шло буквально всё. Рисование опьяняло молодого человека не меньше вина. «Я могу пить, не опасаясь, ведь мне, увы, не высоко падать!» — шутил он.

Внимательный глаз художника с первого взгляда подмечал все особенности «мишени», Анри мог выразить их одной-единственной линией. Он рисовал спившихся поэтов и потерявших надежду проституток, известных журналистов и литераторов, представителей света и полусвета. Лотрек рисовал всех без разбору — его интересовала личность, он изображал характер, а не внешность.

В публичных домах Лотрек встречал людей, которым уже нечего скрывать или терять. Для него, выросшего среди снобов, мошенники, сутенёры и проститутки в прокуренных залах «Элизе-Монмартр», «Мулен-де-ла-Галетт» и «Мирлитона» были глотком чистого воздуха.

Здесь собирался весь Монмартр, а во время уличных облав прятались уличные проститутки. По пятницам здесь проходили вечеринки для изысканной публики — вход стоил в 12 раз дороже.

В октябре 1889 года Монмартр стоял на ушах — экстравагантный бизнесмен Жозеф Оллер объявил, что на месте снесённого четыре года назад «Рен-Бланш» открывается «Мулен Руж».

На открытие пришли все кутилы Парижа, включая князя Трубецкого и графа де Ларошфуко. Не мог пройти мимо и Тулуз-Лотрек.

Одна из стен огромного зала была зеркальная. Помещение ярко подсвечивалось рампами и люстрами, повсюду висели стеклянные шары.

Девушки на сцене танцевали кадриль, а примой «Мулен Руж» стала уже известная Ла Гулю по прозвищу «Обжора».

Ей было 23 года, она уже покорила Монпарнас и стала главной звездой «Мулен-де-ла-Галетт».

Девушка представлялась публике наглой и надменной женщиной, попробовавшей в жизни почти всё. По окончании выступления она не кланялась, молча разворачивалась и, покачивая бёдрами в чёрной юбке шириной в пять метров, уходила за кулисы.

Ла Гулю знала, что сотни мужских глаз жадно провожают её аппетитные ножки.

— Не угостите даму? — так начинался каждый её разговор, когда она спускалась в зал.

Среди поклонников Ла Гулю был и Лотрек.

В «Мулен Руж» было собрано всё, что он любил, и с первого же вечера Анри стал здесь постоянным гостем.

Он начинал вечер в «Мирлитоне», затем по пути в «Ша Нуар» заглядывал в бар и, наконец, завершал вечер в «Мулен Руж». Не забывал он и о публичных домах, которые посещал с прилежанием хорошего школьника.

Жозеф Оллер был наслышан об известном художнике. Он стремился сделать «Мулен Руж» ещё более известным и для этого хотел развесить по городу яркие и необычные афиши.

Рекламный плакат для открытия «Мулен Руж» нарисовал признанный мастер Жюль Шере, но 55-летний мэтр изобразил кабаре с порхающими Пьеро и ангелочками. Оллеру требовалось что-то более яркое и порочное.

Лотрек согласился на предложение Оллера мгновенно. В центре первой же его афиши была изображена Ла Гулю.

Минимальными выразительными средствами художник смог передать все нотки искомого образа — прокуренное помещение, толпу зевак, чьи взоры обращены к Ла Гулю, её всегда отстранённому выражению лица и кокетливым, провоцирующим позам.

Анри почувствовал, что может реализовать себя как художник в рекламе.

Да, по сравнению с полотнами импрессионистов, их глубоким анализом света и тени, глубокими чувствами и мимолётными ощущениями, афиши кабаре — низкий жанр.

Зато здесь не было никаких правил, и Лотрек мог рисовать так, как считал нужным.

Развешанные по всему бульвару Клиши афиши с Ла Гулю сработали, аншлаги в «Мулен Руж» были каждый вечер.

Выбранный Лотреком стиль подошёл идеально. Он изображал простые образы, тонко подмечая в них психологию личности.

На его афишах люди становились понятными и легко считываемыми характерами. Афиши Анри были искренними и правдивыми — на них изображалось ровно то, что ожидало посетителя за дверьми кабаре.

Оллер не успевал пересчитывать прибыль, Ла Гулю стала лицом и душой «Мулен Руж».

Кабаре, в свою очередь, заняло центральное место в ночной жизни Монмартра, ставшего единственным местом в Париже, ради которого стоило туда ехать в XIX веке.

Отлично шли дела и у Лотрека. Его масштабные полотна выставлялись среди активистов брюссельской «Группы двадцати», их высоко ценил Эдгар Дега.

Художник часто ходил в театр, где вместе с супругами Гренье кидался ботинками в актёров, если те, на их взгляд, плохо играли.

Несколько недель Лотрек провёл на яхте «Кокорико» в Аркашонском заливе.

Анри жил легкомысленно и ни в чём себе не отказывал. О художнике узнали обыватели, это был несомненный успех.

Закомплексованный урод с непропорциональным телом, он всегда доверял оценкам других больше, чем своим собственным.

Именно поэтому он был счастлив услышать похвалу от учителей, поэтому хотел выставляться вместе с импрессионистами и именно поэтому был рад стать известным художником — реализовать себя в единственной доступной ему области.

В общей сложности Лотрек создал более трёхсот афиш для «Мулен Руж».

Среди публики он был не менее известен, чем сама Ла Гулю, и это не могло не льстить Анри, от которого в своё время отказался собственный отец.

Однако праздник, который еще вечером, казалось, всегда будет с тобой, оканчивался с наступлением утра, когда появлялось резкое и неприятное, подгоняемое похмельем, ощущение болезненной и несправедливой реальности.

На увещевания друзей, что надо меньше пить, Анри отшучивался в свойственной манере.

— Конечно, — улыбался он, — пить надо понемногу, но часто! Уверяю вас, я могу пить, не опасаясь. Ведь мне не высоко падать, увы!

Все знакомые Тулуз-Лотрека знали, чтобы завоевать его уважение, надо с ним выпить. А процесс испития алкоголя он старался возвести до уровня искусства.

Анри одним из первых во Франции постиг мастерство приготовления коктейлей, любил смешивать вина, придумывал и пробовал сам новые смеси, усиливая действие алкоголя на первый взгляд, казалось бы, немыслимыми сочетаниями.

Его любимым напитком было придуманное им «Землетрясение» — сочетание абсента и бренди в больших количествах.

Огромное удовольствие доставляло Тулуз-Лотреку напоить кого-нибудь из гостей — однажды он даже организовал вечеринку, на которой весь вечер простоял за барной стойкой, выполняя функции бармена.

Постепенно начала формироваться алкогольная зависимость.

Лотрек ни на секунду не забывал о своей болезни и считал, что её причина — в его собственной неловкости.

За словом в карман он не лез и среди публики порой слыл циником. Впрочем, близкие люди понимали, что за жёсткой и нахальной натурой прячется испуганный ребёнок.

Он ненавидел отца и часто рисовал на него карикатуры. В то же время Анри любил мать, но старался не попадаться ей на глаза, чтобы не напоминать ей о своём уродстве.

Гуляя по вечерам, Лотрек мог прокричать на всю улицу, что вон та девушка отдастся ему за пару франков.

Однако друзья знали, что тот боится насмешек, и грубость только защитная реакция.

Хотя художник постоянно находился в окружении приятелей, собутыльников и проституток, в глубине души он оставался одиноким и изо всех сил стремился вытеснить мрачные мысли алкоголем.

Мужчине с ростом полтора метра на избыток женского внимания обычно рассчитывать не приходится.

Тулуз-Лотрек не был исключением и понимал, что вряд ли сможет иметь длительные отношения с женщиной.

Однако у любого талантливого художника есть натурщицы — особы, как правило, отличающиеся легкомысленностью и свободными нравами.

Сюзанна Валадон работала натурщицей у многих известных импрессионистов, однако ее любовь к искусству на работе не заканчивалась.

Она сама была одарена художественным талантом и любила рисовать, хотя долгое время никому не показывала свои работы.

Первым, кому она решилась их продемонстрировать, был Тулуз-Лотрек. Вначале Валадон позировала художнику, но вскоре стала его любовницей.

Их отношения длились примерно с 1885 по 1888 год, но были нестабильными: Сюзанна то уходила, то снова возвращалась, шантажировала художника инсценировкой попытки самоубийства.

В конце концов, они растались.

Лотрек ощущал духовную связь с этой женщиной и глубоко переживал разрыв.

Он пытался забыться в объятьях легкодоступных девушек из парижских борделей.

В итоге, одна из проституток, послужившая моделью для его работ, Рыжая Роза, заразила его сифилисом.

Омуты парижского дна все глубже и глубже затягивали заблудшую душу 24-летнего художника.

И далеко не случайно жители ночного Парижа, проститутки и пропойцы стали главными героями его картин, изображающих пляску жизни в кабаре и прочих злополучных местах Монмартра.

К 30 годам в характере Тулуз-Лотрека оставалось много незрелого, инфантильного.

Казалось, он застыл в том возрасте, когда его сразила болезнь.

Капризный, категоричный, болезненно чувствительный, подверженный внезапным сменам настроения, нетерпеливый и вспыльчивый, хотя и отходчивый.

Художник любил разного рода эксцентричные костюмированные и театрализованные выходки — то устроит фотосессию в кимоно, то вечеринку, на которой наряжается в костюм официанта и обслуживает гостей.

Во время одной из летних поездок на море он завел себе ручного баклана, вместе с которым и рыбачил.

Художник назвал птицу Томом и всюду таскал за собой на веревке, а в кафе даже заказывал ему абсент, утверждая, что «Том любит выпить».

Увлечения Тулуз-Лотрека довольно быстро менялись. Например, он купил спортивный снаряд для тренировки гребцов и установил его у себя в мастерской.

Единственный вид спорта, который был под силу художнику, — это гребля. Занимаясь на приборе «для поддержки здоровья», Анри отпугивал соседей громкими звуками, а всех посетителей заставлял выслушивать рассказы о гребле и тренироваться при нем.

Однако вскоре тренажер пылился в углу комнаты.

Мастерская Лотрека вообще поражала царившим в ней беспорядком и больше походила на лавку старьевщика.

Помимо традиционных атрибутов художников — холстов, полотен, кистей и красок, комнату наполняли различные предметы мебели, часто малофункциональные, — от древнего сундука до круглого столика из кафе.

По комнате были разбросаны самые разнообразные атрибуты: старые газеты, персидский фаянс, книги без обложек, клоунские колпаки и парики, гантели, японские свитки и безделушки из слоновой кости, пустые бутылки.

Страсть к бездумному коллекционированию передалась ему от отца.

Несмотря на то, что Тулуз-Лотрек был довольно неразборчив в общении, имел множество «друзей-на-час», становившихся такими из одного лишь желания вместе выпить, в его жизни встречались и искренние привязанности.

Такой была его давняя дружба с кузеном по матери Габриэлем Тапье де Селейраном.

Вместе они представляли довольно странную пару приятелей-антагонистов — и внешне (Габриэль был высоким и худым), и по характеру (взрывной нрав Анри контрастировал со степенным и флегматичным темпераментом двоюродного брата).

Благодаря Тапье де Селейрану, который учился в университете на врача, Анри увлекся медициной. Посещая с ним анатомические театры и лекции, художник создал тридцать рисунков на медицинскую тематику, а также картины «Операция Пеана», «Трахеотомия», «Экзамен на медицинском факультете в Париже».

Узнав о том, что болен сифилисом, Тулуз-Лотрек, под влиянием своего приятеля врача Буржа, поначалу принялся энергично лечиться.

По рекомендациям докторов осенью 1888 года он поехал набираться сил в сельскую местность.

Канун 1890 года встретил Тулуз-Лотрека печальной вестью о том, что Винсент ван Гог, художественному таланту которого симпатизировал Анри и с которым он поддерживал приятельские отношения, был госпитализирован в лечебницу для душевнобольных.

Все чаще художник стал задумываться о своем будущем.

Однажды, глядя на последнюю картину известного французского карикатуриста Андре Жилля, проведшего свои последние дни в госпитале Шарантон, на которой был изображен мучимый галлюцинациями психически больной, он сказал своему спутнику пророческие слова:

— Вот, что нас ждет!

В начале 1890 года, пытаясь смириться с собственной болезнью, он выставил в художественном салоне «Портреты несчастной семьи, больной сифилисом».

Запал лечения иссяк, как только вернулась давняя страсть к алкоголю — лучшему, по мнению художника, из лекарств.

Безудержной тяге к развлечениям он противостоять был не в силах.

Художник пил все больше, а выпив, становился агрессивным, резким.

Однажды в состоянии аффекта он избил своей палкой журналиста, который ради шутки схватил его за локти и приподнял над землей.

К 1893 году друзья стали замечать изменения в характере художника — у него все чаще случались периоды мрачно-тоскливого, злобного настроения, когда он из-за любого пустяка приходил в ярость, придирался ко всем вокруг.

Его речь звучала все более неразборчиво и невразумительно, он употреблял выражения, недоступные для понимания.

Люди из окружения художника говорили, что «кончики усов у Лотрека не успевали просыхать».

Теперь его редко видели по-настоящему пьяным — Анри было достаточно понюхать какой-нибудь алкогольный коктейль, чтобы прийти в состояние легкой эйфории, в котором он находился почти всегда.

Периодически друзья художника пытались избавить его от пагубной привычки — для этого они побуждали Лотрека к путешествиям по морю — на юг Франции, в Голландию, Англию.

Однако максимальный эффект, которого смогли добиться друзья, — замена крепких спиртных напитков портвейном.

С 1890-х годов три излюбленные темы Тулуз-Лотрека — танцы, сцены из жизни проституток и портреты друзей — стали доминирующими в его творчестве.

С 1891 года к «визитным карточкам» мастера присоединились еще и афиши, несколькими годами позже — литографии.

В 1892 и 1893 году художник практически полностью посвящает творчеству в домах терпимости.

Создавая свой нашумевший альбом литографий «Они», Анри практически поселяется в публичных домах Парижа.

Месяцами он там питается, ночует, рисует, общается с женщинами. Безусловно, его интерес к падшим женщинам был несколько больше, чем просто художественным, и уж тем более не только плотским.

Нитью, которая связывала их с Лотреком, была маргинальность — общая для всех. Он был вхож во все комнаты девушек в любое время, имел право присутствовать при их туалете, во время ужина сидел на почетном месте рядом с хозяйкой пансиона.

Художник не без гордости заявлял:

— Наконец-то я нашел женщин не выше меня!

Анри помнил дни рождения всех барышень, делал им подарки и часто покупал лакомства, играл с ними в карты, писал письма за неграмотных, вел задушевные разговоры.

По просьбе хозяйки одного из домов он выполнил заказ на роспись гостиной.

Примечательно, что рисовал Тулуз-Лотрек только одних женщин (в столовой, за игрой в карты, в ожидании клиентов, во время сна и одевания), «клиенты» на его картинах отсутствовали.

Особенно его привлекала тема лесбийских отношений: на ряде картин Тулуз-Лотрека изображены парижские лесбиянки (например, клоунесса Ша-Ю-Као), за любовными ласками которых он любил наблюдать. На почве «экзотических» художественных интересов у Анри бывали и столкновения с полицией.

В 1892 году полицейский потребовал убрать из витрины художественного салона картину, на которой были изображены две женщины в постели (короткие стрижки, принятые в те времена у проституток, выдавали профессию женщин).

По этой же причине художник отказался экспонировать работы с проститутками на своей большой выставке 1896 года.

Картины этой серии были помещены в отдельной комнате, доступ к которой имели лишь избранные ценители творчества Лотрека.

Лотрек замечательно писал маслом, но при этом не забывал и о других техниках и постоянно пробовал в них свои силы.

Он по праву считается одним из самых выдающихся графиков XIX века.

Почти все гравюры Лотрека выполнены в технике литографии. Эту технику изобрели в 1798 году, и вскоре она получила широкое распространение.

Художники любили ее за ту свободу, что она им предоставляла. Печатной формой в ней служит камень, изображение на который наносят жирной литографической тушью или литографическим карандашом.

То есть мастера, обращающиеся к литографии, теперь могли просто рисовать, а не вырезать изображение на металле или дереве.

Всю техническую сторону дела многие из них предоставляли решать профессиональным печатникам.

Лотрек и тут поступал по-своему, проявляя живой интерес именно к «технологии».

Он даже придумал новый способ создания пятнистого эффекта, нанося для этого на литографский камень тушь с помощью зубной щетки.

Анри вообще был прирожденным экспериментатором. Так, он любил использовать в одной и той же работе техники, считающиеся несовместимыми, например, сочетал масло и пастель.

При этом всякого теоретизирования сторонился. Среди литографий Лотрека мы найдем разножанровые работы, вплоть до карты для меню.

Но самыми знаменитыми считаются, конечно же, его плакаты. Лотрек создал около 30 плакатов, все до одного в литографической технике.

К концу 1890-х годов жизненная и творческая активность Тулуз-Лотрека начала снижаться.

Он по-прежнему ходит в оперу и театр, но часто засыпает во время представлений.

Походка Анри становится тяжелой, шаркающей, речь — все более неразборчивой и шепелявой, появилась забывчивость — он стал делать ошибки, указывая на приглашениях гостям неверный адрес.

В 1897 году художник принимает решение перебраться на новую квартиру, поближе к матери.

При этом равнодушно бросает в предыдущей мастерской более 80 картин «на усмотрение консьержа», многие из которых в дальнейшем безвозвратно утеряны.

Поведение Анри в состоянии алкогольного опьянения становилось все более брутальным.

Во время застолья он навязчиво приставал к дамам с непристойными предложениями, а непонравившимся гостям посылал злобные эпиграммы, что часто приводило к конфликтам.

Несколько ночей подряд мог бродяжничать по Парижу. Дома неоднократно появлялся в сопровождении полиции, часто избитым, однажды вернулся со сломанной ключицей, объяснив, что скатился по лестнице с пятого этажа.

Родственники дают Анри все меньше денег, и он оказывается в нужде.

Однажды художник явился к другу вместе с какой-то дамой и с протянутой шляпой попросил у него денег:

— Для этой дамы, с которой я провел ночь!

Когда же тот отказал, стал просить милостыню на улице, собирая толпу зевак.

В начале 1899 года, мучимый галлюцинаторными переживаниями, художник пишет афишу для Джейн Авриль, на которой актрису душит огромная кобра.

Вот тогда-то родственники Тулуз-Лотрека и поместили его в ту самую лечебницу, с которой мы начали наш рассказ.

В марте Анри почувстввоал себя лучше, стал принимать гостей и работать.

Первым делом он написал портрет своего надзирателя, больного старика.

В больнице он создал 39 рисунков серии «Цирк» — клоуны, лошади, дрессировщики изображены на фоне пустого амфитеатра.

Некоторые биографы художника объясняют это тем, что во время пребывания в клинике художник мог под наблюдением надзирателя посещать репетиции цирка Молье, расположенного неподалеку.

Всего Анри провел в больнице три месяца, до того момента как лечащие врачи окончательно не убедились в отсутствии симптомов бреда и галлюцинаций, характерных для алкогольного психоза.

В мае состоялся консилиум в составе психиатров Дюпре, Сегло и Семеленя, через несколько дней после которого Лотрек был выписан.

В заключении было отмечено, что у пациента сохранились «легкое дрожание рук» и «некоторое расстройство памяти».

«Ввиду амнезии, — также говорилось в заключении консилиума, — изменчивости характера, слабоволия необходимо во время пребывания мсье Анри де Тулуз-Лотрека вне лечебного учреждения обеспечить постоянное наблюдение за ним, как физическое, так и нравственное, чтобы не давать ему возможности вернуться к прежнему образу жизни и тем самым обречь себя на рецидив, который будет опаснее первых припадков».

После лечения Лотрек отправился на атлантическое побережье.

Графиня Адель приняла решение приставить к сыну компаньона-сопровождающего, который ограждал бы его от выпивки.

Им стал далекий разорившийся родственник семьи Поль Вио.

Первые полгода после выписки Анри удавалось не пить, но мсье Вио был с ним недостаточно строг, и вскоре художник принялся за старое.

При этом он умело обводил вокруг пальца своего компаньона с помощью пустотелой «ликерной палки», куда незаметно заливал полулитровый запас бренди каждое утро.

Вапреле 1901 года Анри вернулся в Париж — исхудавший и совершенно ослабленный.

Алкоголь по улицам Монмартра тёк рекой, и игнорировать эти бурные течения художник не собирался.

Занятия живописью давались ему теперь нелегко, он вернулся к академическому стилю, и его картины утратили прежнюю самобытность, но художник, кажется, не замечал этого.

С каждым днем он слабел, худел, но, несмотря на это, продолжал пить и посещать публичные дома.

Нездоровый образ жизни продолжал подтачивать Лотрека.

Через два месяца организм стал не выдерживать, и он снова покинул Париж. Случившийся в августе 1901 года инсульт парализовал половину тела.

Анри сдался и попросил мать забрать его к себе.

Графиня Адель решила перевезти сына, который практически утратил способность передвигаться самостоятельно, в родовой замок Мальроме.

Несмотря на еще несколько перенесенных инсультов с гемипарезом, он был в состоянии рисовать почти до последних дней жизни.

Осенью 1901 года он написал картину «Экзамен на медицинском факультете в Париже». На ней его двоюродный брат Габриэль защищал диссертацию

Эта картина стала полседней работой замечательного художника.

Алкоголизм у художника был осложнен сифилисом, и наличие столь серьезных заболеваний приблизило его кончину.

Тем не менее, за два дня до кончины Лотрек вставал, чтобы открыть дверь священнику, и в последние минуты жизни был в сознании.

Нейросифилис, который мог вызвать инсульт и спинную сухотку, также, возможно, ускорил его смерть.

Все же наиболее вероятно то, что смерть Лотрека была вызвана туберкулезом, которым его заразил его друг доктор Бурж во время 6-летнего совместного проживания.

За три месяца до смерти диагноз был поставлен группой врачей. По оставшимся свидетельствам близких, еще задолго до постановки диагноза у художника случались приступы кровохарканья и носовые кровотечения.

Состояние его здоровья стремительно ухудшалось, по поместью его возили уже на кресле-каталке, художник почти потерял слух, практически перестал разговаривать и утратил способность самостоятельно питаться.

Он с трудом глотал пищу и постоянно спрашивал:

— Я уже поел, да?

Анри де Тулуз-Лотрек скончался через несколько недель после приезда в замок, 9 сентября 1901 года, не дожив два месяца до своего 37-го дня рождения.

Бытует мнение, что последние слова художника «Старый дурак!» были адресованы его отцу.

Сложные отношения связывали отца и сына всю жизнь.

Завуалированный конфликт объяснялся тем, что из всей семьи одна только мать разделяла увлечение Тулуз-Лотрека живописью.

И отец, и дядя считали его занятие недостойным ремеслом, не веря в его талант.

В 1895 году дядя Шарль во дворе семейного замка Боск с торжественным видом сжег восемь холстов Тулуз-Лотрека, заявив, что «эти непристойности не будут больше пятнать его замок».

Вскоре после смерти сына граф Альфонс говорил:

— Из-за того, что мой сын умер, я отнюдь не намерен изменять свое мнение о нем и превозносить до небес то, что при жизни его я не понимал и считал смелыми и дерзкими, но все же ученическими этюдами. Я считаю, что его работы большей частью небрежны. Только потому, что художника уже нет в живых — пусть даже это мой сын, — я не могу восторгаться его топорной работой, которая свидетельствует лишь о его горячем темпераменте…

Когда после выставки Тулуз-Лотрека в 1907 году в Тулузе был создан комитет по установлению памятника художнику, граф Альфонс написал председателю этого комитета, что «его сын не обладал талантом» и что он будет «изо всех сил бороться против осуществления этого проекта».

Только перед смертью Альфонс де Тулуз-Лотрек написал Жуаяну, работавшему над созданием музея художника: «Вы больше верили в его талант, чем я, и вы оказались правы».

И он был прав.

Граф Анри де Тулуз-Лотрек был чрезвычайно талантливым художником, но очень несчастливым человеком.

Наследственное заболевание, проявившееся в детстве, на все оставшиеся годы сделало его инвалидом, повлияв и на характер творчества, и на образ жизни, который неуклонно вел художника к пропасти.

Какими бы ярлыками ни обвешивали его современники, тем не менее, этому «карлику», «сифилитику», «алкоголику», «сексуальному извращенцу», «бездарному и безнравственному маляру», наконец, удалось сделать весомый вклад в историю мировой живописи.

Наследие этого яркого представителя художественного направления постимпрессионизма считается одним из самых богатых.

Прожив всего 36 лет, Тулуз-Лотрек оставил после себя около 600 живописных работ, тысячи рисунков, несколько сотен литографий, десятки плакатов и афиш.

«Проклятый» Модильяни

В 1899 году некий мсье Тьонвиль разделил принадлежавшую ему фабрику пианино на мастерские и стал сдавать их художникам.

Ветхое здание стояло на крутом откосе холма, в нем не было ни газа, ни электричества и только один кран с водой на все пять этажей.

В лабиринт дешевых клетушек с печками-буржуйками заселилась целая колония писателей и художников, в том числе Брак, ван Донген, Грис, Дерен, Вламинк.

Поэт Макс Жакоб прозвал это здание «плавучей прачечной»: оно напоминало ему одну из старых барж, на которых стирали тогда белье, да и полы здесь скрипели, как снасти корабля.

Весной 1904 года одна из мастерских стала первым парижским прибежищем 23-летнего Пикассо.

Здесь он прожил 5 лет, здесь будет писать при свете керосиновой лампы своих клоунов и арлекинов, и именно здесь были написаны «Авиньонские девушки», с которых начался кубизм.

Среди парижан «плавучая прачечная» пользовалась дурной репутацией, поскольку здесь буйным цветом расцветали не только таланты, но и такие страшные в глазах обывателей пороки, как пьянство, наркомания и свободная любовь.

Вот в этом-то вертепе в начале 1906 года появилась и сразу привлекла к себе внимание новая фигура.

Это был Амадео Модильяни, поселившийся на улице Коланкур, в маленьком сарае-мастерской посреди заросшего кустарником пустыря.

Ему было 22 года, он был ослепительно красив, негромкий голос его обладал каким-то удивительным магнетизмом, он был стремителен, силен и удивительно гармоничным.

В общении с любым человеком он являл себя настоящим аристократом: был всегда вежлив, прост и благожелателен и располагал к себе душевной отзывчивостью.

Будущий живописец, скульптор и график Амадео Модильяни родился в Ливорно 12 июля 1884 года. Его дед был банкиром римского кардинала, отец торговал углем и древесиной, а мать преподавала в народной школе.

В детстве мальчик много болел, что не мешало ему постоянно заниматься рисованием. В четырнадцать лет он пришел к выводу, что станет художником, бросил гимназию и в 1898 году поступил в Академию живописи Гульиемо Микели.

Поначалу Модильяни создавал традиционные натюрморты и портреты. Вряд ему очень нравилось писать их, но он работал, понимая, что без школы ему никогда не стать настоящим художником.

Что же касается его собственного пути в искусстве, то он, как и большинство начинающих художников, свято верил в то, что рано или поздно, но он его обязательно найдет.

Учиться было тяжело, сказывалось болезненное детство, и в 1900 году Амадео заболел плевритом. Из-за болезни пришлось оставить Академию живописи, но рисовать он не бросил и через два года уехал во Флоренцию.

С 1902 года он стал заниматься в «Свободной школе рисования с обнаженной натуры» при Флорентийской Академии художеств. Его главным учителем был живописец Джованни Фаттори, являвшийся одним из основоположников направления «макьяйоли» в итальянской живописи.

В 1903 году Модильяни отправился в Венецию, где стал посещать занятия в «Свободной школе обнаженной натуры» Венецианского Института изящных искусств. Он был очарован красотой города, его пышностью, историей.

Целых три года Амадео изучал технику рисования, однако здешний климат оказался губителен для его легких. И молодой художник стал подумывать о переезде. И дело было не только в тяжелом для него климате. Он прекрасно понимал, что в здесь, в достаточно консервативной с точки зрения взглядов на искусство Италии признания ему не получить.

Другое дело Франция, искусство которой всю вторую половину XIX века раздирала ожесточенная борьба, и где на авансцену стали выходить те, над чьими полотнами еще вчера смеялись.

Ренуар, Моне, Мане, Сезанн, Роден, — именно эти гонимые официальным искусством художники начинали определять пути дальнейшего развития мирового искусства. И Амадео не сомневался, что именно там, во Франции, ему удастся и признание, и славу.

Богемная жизнь быстро затянула Модильяни. Модильяни называли бездомным бродягой. Его неприкаянность бросалась в глаза.

Одним она казалась атрибутом непутевого образа жизни, характерной чертой богемы, другие видели тут чуть ли не веление рока. Но все сходилось на том, что эта вечная бездомность была для Модильяни благом, потому что развязывала ему крылья для творческих взлетов.

Модильяни любил женщин, а те любили его. Сотни, а, возможно, и тысячи женщин побывали в постели этого элегантного красавца. Основную массу любовниц художника составляли его натурщицы, что было на Монмартре в порядке вещей.

Многие позировали ему обнаженными, в течение сеанса несколько раз прерываясь на занятия любовью.

Его постоянно можно было видеть в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас, где собирались писатели и художники и постоянно шли споры о путях искусства.

Как и когда он умудрялся брать уроки в Академии живописи Коларосси, никто не знал. А ведь помимо Академии, он самостоятельно изучал творчество Л. Карраччи и живопись сиенских художников, которая сыграла значительную роль в его становлении художника.

Наряду с живописью, Модильяни очень интересовался философией, объясняя это тем, что по линии матери был далеким потомком Спинозы.

Его упорные занятия не пропали даром, после выставки «Осеннего салона» в Гран-Пале в 1907 году Модильяни заметили, оценили, семь работ принесли художнику первый успех. А с 1908 года художник стал регулярно выставлять свои работы в «Салоне Независимых», как стали называть тех художников и скульпторов, которые шли против официального искусства.

Уже тогда критики и специалисты отметили особенность Модильяни-художника — нелюбовь к ярким краскам, цветовым эффектам.

Позже этот, как многим тогда казалось недостаток, станет его достоинством. Для работ Модильяни были характерны лаконизм линий, четкость силуэта, обособленность формы, удлиненные, овальные формы тел. Его излюбленным цветом стал коричневый, «под охру».

Если говорить откровенно, то первые произведения парижского периода были исполнены в манере, близкой к графике Тулуз-Лотрека.

В 1907 художник открыл для себя Сезанна, познакомился с Пабло Пикассо и некоторое время находился под влиянием этих мастеров, о чем свидетельствуют работы 1908–1909 годов («Еврейка», 1908, «Виолончелист», 1909, — обе в частном собрании, Париж).

Особенно важную роль в формировании индивидуального стиля Модильяни сыграло также его увлечение африканской скульптурой, ее грубовато-простыми, но выразительными формами и чистой линией силуэта.

Вместе с тем искусство родной Италии и прежде всего рисунки Боттичелли, живопись треченто и виртуозно сложная графика маньеристов — источники вдохновения мастера.

Но в то же самое время художник обостренно искал то, что его приятель поэт Жан Кокто назвал «линией души». А если говорить проще, свой собственный непохожий ни на кого стиль. Его должны были узнавать так, как уже узнавали Моне, Сислея, Ренуара и выходившего на передовые позиции Гогена с его неповторимыми таитянскими картинами.

Он был настойчив, смел и трудолюбив. Казалось, что слава и признание были не за горами.

Но, увы, несмотря на всю свою гениальность, Модильяни так и не стал при жизни тем великим и единственным, каким он стал практически сразу после смерти.

Как это ни печально, но уже тогда художник в компании друзей-художников, среди которых был и Пикассо, пристрастился к выпивке.

Очень быстро это пристрастие превратилось в самую настоящую страсть.

В пьяном виде он был ужасен, поэтому-то он и получил прозвище «Моди» — «проклятый».

Модильяни допивался до того, что позволял себе появляться на улице голым. А его драки быстро стали легендами. Со временем в его жизнь вошли и наркотики.

В связи с этим хотелось бы сказать вот о чем. По всей видимости, это было не простое увлечение.

Возможно, что именно вино и наркотики давали ему стимулы к работе. Да и отдых опять же, поскольку никакие рыбалки и теннисы не дадут такого отдыха для творческого человека, измученного постоянными сомнениями и тяжелейшим трудом, как хороший запой.

Но, как и все в этом мире, постоянная выпивка имела и оборотную сторону, и постепенно вино делало свое черное дело, разлагая творческую личность.

В 1908–1909 годах художник пережил очередную душевную депрессию, забросил рисование и уехал на несколько в Италию.

Он почему-то полагал, что родные пейзажи отвлекут его от и помогут забыть о творческих проблемах.

Сложно сказать помог ли дым отечества художнику, но в 1910 году Модильяни снова появился на Монмартре. Вскоре он близко сошелся с известным скульптором Константином Бранкузи и под его влиянием решил попробовать себя в скульптуре.

Для скульптурных работ был нужен самый разнообразный материал, и постоянно сидевший без денег художник бродил по строительным площадкам, собирая все, что попадется под руку.

Так родился знаменитый цикл «Стелы», вытянутые лики на которых напоминали и африканские образцы, и геометрию кубизма.

Однако наиболее полно сложный талант Модильяни все же раскрылся в портретном жанре. «Человек, — писал позже художник, — вот, что меня интересует. Человеческое лицо — наивысшее создание природы. Для меня это неисчерпаемый источник».

Никогда не делая портретов на заказ, художник писал только людей, судьбы которых хорошо знал. Но Модильяни не только писал, но и воссоздавал свой собственный образ модели.

Как это было ни печально для Модильяни, который с младых ногтей мнил себя великим художником, вместо славы живописца, он приобрел славу первого любовника.

Нищий, гордый, потерянный и страстный — живая достопримечательность богемного Парижа, объект желания всех мадемуазель в округе, мечтавших ему позировать. Амедео менял их с такой же скоростью, с какой писал картины.

Парадокс заключался в том, что красивый, как античный бог, он совсем не интересовался женщинами, смотря на них как на более или менее удачную натуру.

В его постели перебывали все его модели — проститутки, прачки, служанки и цветочницы. Женщины входили в его жизнь и покидали ее, не затронув сердца. И не удивительно.

По его собственному признанию, он ждал ту «одну-единственную женщину, которая станет его вечной настоящей любовью и которая часто приходит к нему во сне». Однако, единственное, что он запомнил из своих снов, так это прямые длинные волосы своей «единственной».

Сны не обманули художника, и в 1910 году он, как ему показалось, встретил эту самую единственную с длинными и прямыми волосами. Ею оказалась будущая великая русская поэтесса Анна Ахматова, которая приехала в Париж в свадебное путешествие вместе с мужем Николаем Гумилевым.

Модильяни встретил Ахматову в самом центре французской столицы. Говорили, что поэтесса была так красива, что на улицах все заглядывались на нее, а незнакомые мужчины вслух восхищались eю.

«Я была просто чужая, — вспоминала Анна Андреевна, — вероятно, не очень понятная… женщина, иностранка».

В то время Модильяни был неизвестен и беден, однако излучал такую поразительную беззаботность и спокойствие, что показался Ахматовой человеком из иного мира.

Изящный, аристократичный, чувствительный, Амедео отличался особой экстравагантностью, которая сразу бросилась в глаза русской девушке.

Она вспоминала, что в первую их встречу Модильяни был одет в желтые вельветовые брюки и яркую, такого же цвета, куртку. Виду него был нелепый, однако художник так изящно мог преподать себя, что казался элегантным красавцем, словно одетым в самые дорогие наряды по последней парижской моде.

В своем очерке о Модильяни Ахматова писала: «В 10-м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз. Тем не менее, он всю зиму писал мне. Я запомнила несколько фраз из его писем, одна из них: „Вы вошли в меня, как наваждение“. Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли».

Но романа не получилось. Слишком мало была Ахматова в Париже, да и муж опять же. Вряд ли Модильяни горевал о разлуке с Ахматовой (у него для этого просто не было времени), но русскую женщину не забыл и часто видел ее в своих работах.

После возвращения в Петербург Ахматова продолжала писать стихи и поступила на историко-литературные курсы, а ее супруг уехал в начале сентября на несколько месяцев в Африку, пообещав вернуться только к следующей весне.

Молодой жене, за которой постепенно закрепилась слава «соломенной вдовы», было одиноко и тоскливо. Словно прочитав ее мысли, Модильяни прислал ей письмо, в котором признался, что не может забыть ее и мечтает о новой встрече. Письма стали частыми, и в каждом из них Модильяни признавался в любви.

От друзей, побывавших в Париже, Ахматова знала, что страсть молодого художника объяснялась его пристрастием к вину и наркотикам.

Модильяни угнетали нищета и безнадежность. А русская девушка, которая так стремительно влетела в его жизнь, оставалась далеко в чужой, непонятной стране.

В марте 1911 года Гумилев вернулся из Африки. Но когда он с восторгом начал рассказывать Анне о своих приключениях, та, измученная ожиданием и одиночеством, устроила ему бурную сцену. После ссоры обиженная Ахматова уехала во Францию, где провела три месяца.

Запавшего ей в душу художника она увидела в весьма неприглядном виде.

Худой, бледный, осунувшийся от пьянства и бессонных ночей в кругу натурщиц, Модильяни не показался ей тем красавцев, которого она видела всего год назад. К тому же, он отрастил бороду и казался почти стариком.

Единственное, что напоминало о том Модильяни, так это его взгляд, по-прежнему таинственный и пронзительный. И когда он взглянул на появившуюся перед ним Анну, глаза его вспыхнули, и ей показалось, что он обжег ее свои взглядом.

«Я, — вспоминала Ахматова, — очень верю тем, кто описывает его не таким, каким я его знала, и вот почему. Во-первых, я могла знать только какую-то одну сторону его сущности (сияющую) — ведь я просто была чужая, вероятно, в свою очередь, не очень понятная двадцатилетняя женщина, иностранка; во-вторых, я сама заметила в нем большую перемену, когда мы встретились в 1911 году. Он весь как-то потемнел и осунулся.

В 10-м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз. Тем не менее, он всю зиму писал мне. Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли.

Он все повторял: „Передача мыслей…“ Часто говорил: „Это можете только вы“.

Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной.

Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый, легкий предрассветный час.

Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало страшным бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом. И все божественное в Модильяни только искрилось сквозь какой-то мрак.

Он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как-то навсегда остался в памяти. Я знала его нищим, и было непонятно, чем он живет. Как художник он не имел и тени признания…

Беден был так, что в Люксембургском саду мы сидели всегда на скамейке, а не на платных стульях, как было принято. Он вообще не жаловался ни на нужду, ни на непризнание.

Только один раз в 1911 году он сказал, что прошлой зимой ему было так плохо, что он даже не мог думать о самом ему дорогом.

Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества. Не помню, чтобы он с кем-нибудь раскланивался в Люксембургском саду или в Латинском квартале, где все более или менее знали друг друга. Я не слышала от него ни одного имени знакомого, друга или художника, и я не слышала от него ни одной шутки.

Я ни разу не видела его пьяным, и от него не пахло вином. Очевидно, он стал пить позже, но гашиш уже фигурировал в его рассказах. Очевидной подруги жизни у него тогда не было. Он никогда не рассказывал новелл о предыдущей влюбленности. Со мной он не говорил ни о чем земном. Он был учтив, но это было не следствием домашнего воспитания, а высоты его духа.

В это время он занимался скульптурой, работал в дворике возле своей мастерской, и в пустынном тупике был слышен звук его молоточка. Стены его мастерской были увешаны портретами невероятной длины.

Воспроизведения их я не видела — уцелели ли они? Скульптуру свою он называл вещью — она была выставлена, кажется, в 1911 году.

Он попросил меня пойти посмотреть на нее, но не подошел ко мне на выставке, потому что я была не одна, а с друзьями. Во время моих больших пропаж исчезла и подаренная им мне фотография с этой вещи.

В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта.

Очевидно, Египет был его последним увлечением. Уже очень скоро он становится столь самобытным, что ничего не хочется вспоминать, глядя на его холсты. Теперь этот период Модильяни называют негритянским периодом.

Он говорил: „Драгоценности должны быть дикарскими“ (по поводу моих африканских бус) и рисовал меня в них. Водил меня смотреть Париж ночью. Хорошо знал город, но все-таки мы один раз заблудились. Он сказал: „Я забыл, что посередине находится остров“. Это он показал мне настоящий Париж.

По поводу Венеры Милосской говорил, что прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях.

В дождик Модильяни ходил с огромным очень старым черным зонтом. Мы иногда сидели под этим зонтом на скамейке в Люксембургском саду, шел теплый летний дождь, а мы в два голоса читали Верлена, которого хорошо помнили наизусть, и радовались, что помним одни и те же вещи…

Люди старше нас показывали, по какой аллее Люксембургского сада Верлен, с оравой почитателей, из „своего кафе“, где он ежедневно витийствовал, шел в „свой ресторан“ обедать. Но в 1911 году по этой аллее шел не Верлен, а высокий господин в безукоризненном сюртуке, в цилиндре, с ленточкой Почетного легиона, — а соседи шептались: „Анри де Ренье!“

Для нас обоих это имя никак не звучало. Об Анатоле Франсе Модильяни не хотел и слышать. Радовался, что и я его тоже не любила.

Как-то раз мы, вероятно, плохо сговорились, и я, зайдя за Модильяни, не застала его и решила подождать его несколько минут. У меня в руках была охапка красных роз. Окно над запертыми воротами мастерской было открыто. Я, от нечего делать, стала бросать в мастерскую цветы. Не дождавшись Модильяни, я ушла…

Модильяни любил ночами бродить по Парижу, и часто, заслышав его шаги в сонной тишине улицы, я подходила к окну и сквозь жалюзи следила за его тенью, медлившей под моими окнами.

То, чем был тогда Париж, уже в начале двадцатых годов называлось старый Париж или довоенный Париж. Еще во множестве процветали фиакры. У кучеров были свои кабачки, которые назывались „Встреча кучеров“, и еще живы были мои молодые современники, вскоре погибшие на Марне и под Верденом.

Все левые художники, кроме Модильяни, были признаны. Пикассо был столь же знаменит, как сегодня, но тогда говорили „Пикассо и Брак“.

Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников. Я уже тогда понимала, что парижская живопись съела французскую поэзию…

Модильяни очень жалел, что не может понимать мои стихи, и подозревал, что в них таятся какие-то чудеса, а это были только первые робкие попытки.

Mеня поразило, как Модильяни нашел красивым одного заведомо некрасивого человека и очень настаивал на этом. Я уже тогда подумала: он, наверно, видит все не так, как мы.

Во всяком случае, то, что в Париже называют модой, украшая это слово роскошными эпитетами, Модильяни не замечал вовсе.

Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, — эти рисунки дарил мне. Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате. Они погибли в годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие „ню“…

В следующие годы, когда я, уверенная, что такой человек должен просиять, спрашивала о Модильяни у приезжающих из Парижа, ответ был всегда одним и тем же: не знаем, не слыхали.

Только раз Н. С. Гумилев, когда мы ехали к сыну в Бежецк в мае 1918 года и я упомянула имя Модильяни, назвал его „пьяным чудовищем“ и сказал, что в Париже у них было столкновение из-за того, что Гумилев в какой-то компании говорил по-русски, а Модильяни протестовал.

К путешественникам Модильяни относился пренебрежительно.

Он считал, что путешествие — это подмена истинного действия. Рассказывал, как пошел в русскую церковь к пасхальной заутрене, чтобы видеть крестный ход, так как любил пышные церемонии. И как некий „вероятно, очень важный господин“ (надо думать — из посольства) похристосовался с ним. Модильяни, кажется, толком не разобрал, что это значит…

В начале нэпа, когда я была членом правления тогдашнего Союза писателей, мы обычно заседали в кабинете Александра Николаевича Тихонова (Ленинград, Моховая, 36, издательство „Всемирная литература“).

Тогда снова наладились почтовые сношения с заграницей, и Тихонов получал много иностранных книг и журналов. Кто-то (во время заседания) передал мне номер французского художественного журнала.

Я открыла — фотография Модильяни… Крестик… Большая статья типа некролога; из нее я узнала, что он — великий художник XX века (помнится, там его сравнивали с Боттичелли), что о нем уже есть монографии по-английски и по-итальянски…»

Так скромно описала Ахматова свое пребывание в Париже в 1911 году. Он рассказывает о мастерской Модильяни, о его увлечениях, прогулках по ночному Парижу. Однако в ее воспоминаниях нет ни слова о любви.

Однако трудно себе представить, чтобы такие люди ограничились лишь чтением Верлена и Бодлера.

Так оно и было на самом деле, и Модильяни подарил Анне Андреевне незабываемые дни, воспоминание о которых она сохранила на всю жизнь.

В крохотной, заставленной холстами комнатке Ахматова позировала художнику. В тот сезон Модильяни нарисовал на бумаге, по словам поэтессы, более десяти ее портретов, которые сгорели потом во время пожара.

Однако и сейчас многие искусствоведы считают, что Ахматова скрыла их, будто бы не желая показать миру. Возможно, Анна Андреевна боялась, что портреты могли сказать всю правду об их отношениях.

Много лет спустя, среди рисунков художника нашли два портрета обнаженной женщины и обнаружили явное сходство модели со знаменитой русской поэтессой.

Эти рисунки стали подтверждением любви Модильяни и Ахматовой. Они могли бы быть вместе, однако судьба разлучила их навсегда. Но в тот год влюбленные не думали о вечной разлуке. Они были вместе. Он — одинокий и бедный итальянский художник, она — замужняя русская женщина.

Днем Модильяни водил Анну Андреевну по музеям, особенно часто они заходили в египетский подвал Лувра.

Амедео был убежден, что лишь египетское искусство может считаться достойнейшим.

Художник отвергал прочие направления в живописи. Русскую подругу он изображал в нарядах египетских цариц и танцовщиц.

Ночью влюбленные выходили из мастерской и гуляли под открытым небом. В те дни стояла дождливая погода, и заботливый художник раскрывал над Анной большой черный зонт, словно пряча ее от всех житейских забот.

В такие минуты для Ахматовой существовал лишь ее странный друг, казавшийся малым ребенком, нелепый романтик, воспевающий неземные миры.

Несмотря на все сплетни, которые сопровождали художника всю его жизнь, Ахматова ни разу не видела Амедео пьяным.

Лишь однажды, накурившись гашиша, он лежал и в растерянности держал ее руку, повторяя: «Sois bonne, sois douce».

Когда Ахматова, покидая Париж, прощалась с художником, тот подарил ей несколько своих рисунков.

Больше они не виделись. О смерти Модильяни Ахматова случайно, когда в один из январских вечеров 1920 года открыла старый европейский журнал по искусству и увидела маленький некролог, где сообщалось о невозвратимой потере для живописи.

Дочь Модильяни написала книгу о своем отце, в котором описала десятки его романов. Она упомянула всех, и только об Ахматовой в этой книге не сказано ни слова.

Возможно, итальянский художник, так же как и поэтесса, не желал разглашать их взаимную, казавшуюся необыкновенной любовь.

Тяжела ты, любовная память!

Мне в дыму твоем петь и гореть,

А другим — это только пламя,

Чтоб остывшую душу греть.

В 1922 году мир признал Модильяни великим художником. В наши дни его картины продаются на аукционах за пятнадцать и более миллионов долларов.

Вряд ли можно сказать, что Ахматова была великой любовью Модильяни, но то, что она на каком-то отрезке его творчества стала его музой, несомненно.

В длинном ряду изображений Анны Ахматовой, живописных, графических и скульптурных, рисунку Модильяни, несомненно, принадлежит первое место.

По силе выразительности с ним может быть сопоставлен только скульптурный образ Ахматовой, созданный Мандельштамом:

Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль

«Ахматова» Модильяни имеет случайное, но почти портретное сходство с его первым рисунком Мод Абрантес.

В стилистическом отношении эти произведения совершенно разные и характеризуют различные этапы творчества художника. Беглый набросок с натуры, портрет Мод Абрантес, сделан за год до встречи Модильяни со скульптором Бранкюзи.

Как известно, под воздействием Бранкюзи, Модильяни увлекся негритянским искусством и в течение нескольких лет занимался скульптурой.

Портрет Ахматовой, относящийся к этому периоду, трактован художником как фигурная композиция и чрезвычайно похож на подготовительный рисунок для скульптуры.

Здесь Модильяни достигает необычайной выразительности линейного ритма, медлительного и уравновешенного. Наличие художественной формы монументального стиля позволяет этому, небольшому рисунку выдержать любые масштабные вариации.

В связи с этим надо заметить, что знакомство с одним из основоположников абстрактного искусства Бранкюзи не увела Модильяни с его дороги.

В эпоху гегемонии кубизма Модильяни, не боясь упреков в традиционализме, остался верен образу человека и создал замечательную портретную галерею современников.

На всем протяжении своего пути он не утратил живой связи с художественной культурой итальянского Ренессанса. Об этом можно прочесть и в воспоминаниях друзей художника и в работах исследователей его творчества.

Поэтому нет ничего неожиданного в том, что образ Ахматовой перекликается с аллегорической фигурой «Ночи» на крышке саркофага Медичи, возможно, самого таинственного женского образа Микеланджело.

К «Ночи» восходит и композиционное построение рисунка Модильяни. Подобно «Ночи», фигура Ахматовой покоится наклонно. Постамент, с которым она составляет единое конструктивное целое, повторяет дугообразную линию крышки саркофага Медичи. В отличие от напряженной позы «Ночи», фигура на рисунке Модильяни статична и устойчива.

По свидетельству Ахматовой, у Модильяни было весьма смутное представление о ней, как о поэте, тем более что тогда она только начинала свою литературную деятельность. И все-таки художнику с присущей ему визионерской прозорливостью удалось запечатлеть внутренний облик творческой личности.

О своей мимолетной любви к русской поэтессе сам Модильяни поведал миру только в начале 90-х годов прошлого столетия.

Именно тогда в Италии состоялась выставка работ Модильяни, и среди его ста картин посетители увидели двенадцать изображений красивой, молодой, черноволосой девушки. Это были портреты Анны Андреевны Ахматовой.

Так закончился этот такой короткий и такой яркий роман великого художника и великой поэтессы. В воспоминаниях Анны Ахматовой Модильяни остался парижским рыцарем.

Следующее увлечение настигло Модильяни в июне 1914 года, когда он познакомился с Беатрис Хастингс, английской аристократкой, поэтессой, которая была старше его на пять.

Талантливая и эксцентричная англичанка уже успела попробовать себя на поприще цирковой артистки, журналистки, поэтессы, путешественницы и искусствоведа и продолжала «искать себя». Позже Анна Ахматова напишет о ней: «Еще одна канатная плясунья…»

Беатрис развелась со своим мужем, увлеклась мистицизмом, опубликовала несколько довольно желчных критических статей, затем сама стала писать стихи.

Значительная часть её работ до войны были опубликованы в британском литературном журнале «Новый век», с редактором которого была в близких отношениях.

Через некоторое время, она переехала в Париж и быстро стала известна в богемных кругах Парижа благодаря своей дружбе с писателем Максом Жакобом. Именно он и познакомил ее с Амедео.

Они сразу стали неразлучны. Модильяни переехал к ней на Монпарнас, где сделал с нее несколько картин.

Ходили слухи, что Беатрис была без памяти влюблена в Амедео и пыталась спасти его от пьянства и нищеты. Но злые языки поговаривали и о том, что сама поэтесса пила больше самого художника.

Роман Модильяни с Беатрис был типичным богемным романом — с обильными возлияниями, бесконечными разговорами об искусстве, скандалами, драками и сумасшедшей любовью. Ежедневно ссорясь и даже пуская в ход кулаки, они, тем не менее, прожили два года.

Однажды Модильяни выбросил доставшую его любовницу из окна. В разгар другой ссоры, по признаниям Модильяни скульптору Жаку Липшицу, Беатрис избила его тряпкой, а затем зубами вцепилась в его гениталии.

Не уступал своей подруге и сам художник, и в один прекрасный день протащил ее по улице за волосы. Очень часто, когда Амедео в ярости гонялся за своей любовницей с твердым намерением прибить ее, та кричала ему:

— Не забывайте, что вы джентльмен, а ваша мать — дама высшего общества!

Как это ни покажется удивительным, но эти слова действовали художника словно заклинание, и он мгновенно стихал.

Среди многочисленных записей подруги Модильяни есть и такая: «Однажды у нас произошло целое сражение, мы гонялись друг за другом по всему дому, вверх и вниз по лестнице, причем его оружием был цветочный горшок, а моим длинная метла».

Тем не менее, описание подобных сцен обычно заканчивалось словами: «Как я была тогда счастлива в этой хижине на Монмартре!»

Вот так жила эта богемная пара. Несмотря на постоянные ссоры и драки, именно Беатрис служила художнику в то время главным источником вдохновения. И именно тогда, в период расцвета их любви, он создал, возможно, свои лучшие творения, среди которых выделятся портреты Диего Риверы, Жана Кокто, Льва Бакста, и портреты самой Беатрис.

В выразительных портретах Диего Риверы, Макса Жакоба, Жана Кокто, Хаима Сутина художником удивительно точно выражены детали, жест, линия силуэта, цвет, который был своеобразным ключом к пониманию всего образа. За деталями Модильяни не забывал и о главном, и его портреты всегда отражали тонко уловленное им характерное «состояние души» его героев.

Если верить самому Модильяни, то только во время совместной жизни с Беатрис он впервые ощутил, что «чувственность в живописи так же необходима, как кисть и краски, без нее портреты получаются вялыми и безжизненными».

Что же касается самой Беатрис, то о своем отношении к творчеству Модильяни она рассказала в журнале «Новый век» в 1915 году.

«У меня есть каменная голова работы Модильяни, — писала она, — с которой я не согласилась бы расстаться и за сотню фунтов, несмотря на нынешний всеобщий денежный кризис. Эта голова с покойной улыбкой воплощает мудрость и безумие, глубокое милосердие и легкую чувствительность, оцепенение и сладострастие, иллюзии и разочарование, замкнув все это в себе как предмет вечного размышления. Этот камень читается так же ясно, как Экклезиаст, только его язык утешительный, потому что нет мрачной безнадежности в этой чуждой всякой угрозы светлой улыбке мудрого равновесия».

В те годы Модильяни удалось добиться некоторого успеха. В 1914 году работы художника начал покупать Поль Гильом. По его словам, он пожалел Модильяни, который не умел ни зарабатывать деньги, ни копить их. Его жалость (или предвкушение успеха) простиралась до того, что снял для художника мастерскую.

Однако через год Модильяни ушел от него и стал работать у польского торговца картинами Леопольда Збровского, ежедневно получая от него по 15 франков.

Всем, кто был свидетелем столь бурного романа итальянского художника и английской поэтессы, было ясно, что долго продолжаться он не может.

Запои Модильяни здесь сделали свое дело, и в 1916 году Беатрис сбежала. С тех пор они больше не виделись. И надо отдать Модильяни должное: он горевал по своей подруге недолго.

В 1917 году во время карнавала Модильяни встретил свою новую любовь, 19-летняя студентку-художницу Жанну Эбютерн.

Она родилась в Париже в семье торговца Бон Марше. Ее семья жила недалеко от Пантеона, на шестом этаже большого дома.

Отец Жанны днем служил в парфюмерной фирме, а по вечерам жене и дочери читал вслух философские сочинения своего любимого Паскаля.

Ее брат Андре уже был художником. Он выставлял свои пейзажи даже в «Осеннем салоне». Жанна тоже решила стать художницей.

Сначала Жанна была моделью у нескольких художников, но потом, стремясь к собственной карьере, поступила на учёбу в академию Коларосси.

Впервые Модильяни увидел ее в «Ротонде», куда Жанна пришла со своей подругой выпить аперитив. Заметив новое лицо, Модильяни долго и пристально разглядывал девушку. Затем он подошел к ней и сказал:

— Посиди так!

Девушка не выразила ни малейшего удивления и начала позировать. После того, как Модильяни закончил ее портрет, они обнялись и покинули кафе. Так началась одна из самых странных любовных историй на Монпарнасе.

На следующий день после их знакомства Модильяни производил впечатление окончательно рехнувшегося.

— Что с тобой, Моди? — с удивлением спросил его один из приятелей.

— Я, — с какой-то торжественностью ответил художник, — встретил женщину из своих снов! Это точно она!

Как это ни удивительно, но Жанна на самом деле оказалась женщиной Модильяни, его идеальным типажом. Ей не нужно было искусственно удлинять шею и овал лица, как он делал, рисуя портреты других женщин.

Ее вытянутый и тонкий, как готическая статуя, силуэт и без него стремился вверх.

Очень женственная, с застенчивой улыбкой, она была похожа на птицу, которую легко спугнуть. В отличие от шумной Беатрис, Жанна говорила очень тихим и от этого казавшимся еще более таинственным голосом и не пила вина.

Длинные, по пояс, волосы, голубые миндалевидные глаза, которые смотрели поверх этого бренного мира и видели нечто недоступное другим, — все это, вполне возможно, и на самом деле снилось художнику.

Шарль-Альбер Сингриа описал её как нежную, застенчивую и скромную девушку.

Жанна была маленького роста, с каштановыми волосами рыжего отлива и очень белой кожей. Из-за этого яркого контраста волос и цвета лица друзья прозвали ее «Кокосовый орех».

Никто бы не назвал ее красавицей, но в ней было что-то завораживающее — это признавали все.

А вот что нашла она в тридцатидвухлетнем изможденном пьянице с горящими глазами туберкулезника? В 1917 году, когда они встретились, Модильяни уже мало напоминал того красавца-мужчину, с которым Анна Ахматова гуляла по ночному Парижу.

И, тем не менее Жанна потеряла от него голову. Как это не покажется удивительным, но то, что он был человеком, полным пороков, с тяжелым характером и сильно пившим, ее не волновало.

Он был ее Богом, а у Бога не могло быть недостатков.

Родители Жанны, узнав, с кем она связалась, пригрозили ей родительским проклятием, если она не оставит Модильяни.

Но что значили для нее, жившего рядом с Богом, чьи-то там угрозы? И она каждый день появлялась в «Ротонде» вместе с художником.

Сначала он рисовал посетителей и предлагал свои рисунки за мизерную плату. К ночи, изрядно набравшись, он начинал кого-нибудь задирать. Но даже если Модильяни ввязывался в пьяную драку, Жанна не делала не единого жеста, чтобы его остановить и взирала на это с поразительным бесстрастием.

Часам к двум ночи Модильяни выкидывали из кафе. Жанна вставала со своего кресла и шла за ним, бормотавшим проклятья и ругательства.

Очень часто Модильяни, не в силах передвигаться дальше, падал на первую же попавшуюся по пути скамейку и засыпал. И тогда Жанна сидела рядом с ним до утра, вдыхая холодный ночной воздух и храня свое обычное молчание.

«Поздней ночью, — вспоминал близкий приятель Модильяни Леон Инденбаум, — его можно было увидеть на скамье перед „Ротондой“.

Рядом сидела Жанна, молчаливая, хрупкая, любящая, настоящая Мадонна рядом со своим божеством…»

Иногда Модильяни словно путал Жанну с Беатрис и был крайне груб с ней. Часто доходило и до рукоприкладства.

«Он, — вспоминал поэт Андре Сальмон один из скандалов Модильяни, — тащил Жанну за руку. Схватив ее за волосы, с силой дергал их и вел себя как сумасшедший, как дикарь».

Тем не менее, их роман быстро перерос в страстную любовную связь. Несмотря на протест со стороны ее глубоко верующих родителей, Жанна через несколько недель переехала к Модильяни насовсем.

Они поселились в крохотной мастерской вблизи Люксембургского сада. Две голые пустые комнаты, выкрашенные оранжевой краской и охрой. Денег практически не было.

Однако художника это, похоже, мало волновало. Да и что значили для него какие-то там деньги, если моделью ему служила женщина, явившаяся к нему из его снов!

И, наверное, не случайно искусствовед Михаил Герман отмечал, что «есть что-то избыточно личное в портретах Жанны Эбютерн». «Нам, — писал он, — как будто дают читать интимное письмо или услышать слова, которые можно прошептать на ухо. Особая душевная распахнутость, черты, которые дозволено видеть лишь одному человеку в особые минуты…»

И в этом плане надо отдать Модильяни должное: в последние годы Модильяни писал почти одну Жанну, изобразив её на своих полотнах не менее 25 раз.

Вытянутые пропорции. Обостренные ломкие черты. В позах — болезненная нервная тонкость. Про нее говорили, что она со своим бледным лицом с совершенными чертами и длинной шеей напоминала лебедя.

Но и с появлением Жанны жизнь Модильяни не только не вошла в спокойное русло, а, напротив, совершенно разладилась.

Теперь, вместо того, чтобы по утрам браться за кисть, он старался как можно быстрее убежать из дома, оставляя Жанну на весь день одной.

Самое печальное заключалось в том, что к этому времени художник уже не мог работать трезвым. И как многие писатели не могут писать без папиросы или трубки во рту, так Модильяни не мог провести линии без рюмки вина.

Понятно, что к вечеру он был уже невменяемым. После полуночи Жанна отыскивала его в одном из питейных заведений и приводила домой. Она раздевала его, мыла и укладывала спать, не проронив не единого упрека. Они вообще мало разговаривали друг с другом.

По ночам художник сильно кашлял. Жанна настаивала на немедленном лечении, однако Модильяни отказывался. Не в силах видеть это саморазрушение гениального человека, его друг Леопольд Зборовский, польский поэт и торговец картинами, сбросившись с родителями Жанны, которые к тому времени простили дочь, оплатил его поездку в Ниццу.

29 ноября 1918 года у Жанны родилась дочь. Ее тоже назвали Жанной. Ну а поскольку они не сочетались законным (церковным) браком, малышку зарегистрировали, как дочь Жанны Эбютерн от неизвестного отца,

Впрочем, все эти церковные формальности мало волновали художника, и впервые за долгие месяцы он написал матери: «Очень счастлив».

Мать прислала ему очень теплое письмо со своими поздравлениями. В нем не было ни единого слова упрека.

«Милая мама, — писал в ответ растроганный художник, — бесконечно благодарен тебе за твое ласковое письмо. Малютка здорова, и я тоже. Я нисколько не удивлен, что такая мать, которой всегда была ты, почувствовала себя настоящей бабушкой, независимо от каких-либо „законных оформлений…“

Осенью 1918 года они переехали в Ниццу, где надеялись на удачную продажу картин.

Узнав о том, что она беременна вторым ребенком, Модильяни написал: „Сегодня, 7 июля 1919 года, я обязуюсь жениться на мадемуазель Жанне Эбютерн…“

Так Модильяни признался в том, что именно Жанна стала той единственной женщиной, которая смогла заставить его капитулировать.

Вернувшись в Париж, он написал заявление об оформлении брака, но в силу разных обстоятельств они так и не успели стать законными мужем и женой.

В их жизни ничего не изменилось. Проспавшись после очередной попойки, он быстро уходил из дома, а она оставалась одна с маленьким ребенком. У нее не было не только денег, но и никаких надежд на будущее. Несмотря на дорогое лечение в Ницце Модильяни с каждым днем становилось все хуже.

Их обоих угнетало предчувствие катастрофы. Несмотря на общую слабость, Модильяни еще был в силах писать, и портреты Жанны один за другим. За последнее время он сделал десятки ее рисунков.

Не случайно лучшей картиной Модильяни стал портрет Жанны, написанный за год до смерти.

На нем изображена пытающаяся встать и еще не привыкшая к своей беременности молодая женщина. Как это ни удивительно, но Жанна на этой картине похожа и на итальянских мадонн раннего Возрождения и на деву Марию на русских иконах.

Впрочем, Жанна не только сидела в одиночестве. Она тоже рисовала: Амедео и автопортреты.

В конце мая девятнадцатого года Модильяни вернулся в Париж и приступил к поискам нового жилья. Жанна осталась на Лазурном берегу.

Через три недели она дала ему отчаянную телеграмму: „Нет денег а дорогу. Пришли телеграфом сто семьдесят франков плюс тридцать для кормилицы. Приеду в субботу скорым“.

Новую квартиру художник не нашел, и они поселились в старой мастерской, где жили до отъезда. Маленькую Жанну взяла к себе Люния Чековска.

Модильяни часто навещал ее. Часто он являлся к дочери поздно ночью и пьяным. В дом его в таких случаях не пускали, и он до утра сидел на ступеньках.

В августе в Лондоне выставили 12 полотен Модильяни. Несколько картин удалось продать. Появились первые восторженные рецензии.

Но было уже поздно. Вместе с признанием и зимой пришло обострение туберкулеза. Художник постоянно мерз и все больше пил.

В этот период в документах и воспоминаниях друзей предстают как бы два Модильяни. Один — человек, понимающий, что серьезно болен. Он отказывается лечиться, ходит по забегаловкам и безнадежно пьет.

Другой Модильяни являет собой человека, живущего, как все безнадежно больные, упорной надеждой выздороветь и начать все сначала. Как и Шопен, он предчувствовал свой скорый уход и бросал вызов жестокой судьбе.

Но все было напрасно. Зборовски вместе с женой несколько раз говорил с Жанной и старался убедить ее в том, что Модильяни надо спасать.

— Неужели вы не видите, что он гибнет! — взволнованно говорил Леопольд, расхаживая по комнате.

— Почему же не вижу, — спокойно ответила женщина.

— А если видите, — продолжал горячиться Збровский, — так спасите его и постарайтесь вытащить его из этого омута! Запретите ему пить и уговорите лечь в хорошую клинику! Он не имеет права убивать свой талант! Это преступление перед искусством!

Жанна внимательно выслушала Леопольда, а затем произнесла такое, от чего тот остановился как вкопанный и в изумлении уставился на женщину.

— Извините меня, Леопольд, — произнесла она. — Вы давно знаете Амадео, но так ничего и не поняли в нем и даже не догадываетесь о том, что Моди обязательно нужно умереть… Он, — после небольшой паузы тем же ровным голосом продолжала она, — гений и ангел. Когда он умрет, все сразу это поймут…

Как ни кощунственно прозвучали ее слова, но жизнь доказала ее правоту, как и то, что она понимала художника лучше других. Судя по всему, Модильяни никогда не стремился выжить, хоть и делал вид, что думает об этом, и даже ездил в Ниццу.

Более того, по всей видимости уже тогда Жанна, чувствовавшая своего любимого как саму себя, знала, что его смерть близка, и знала, как она поступит.

В один прекрасный день Зборовски заглянул к ней в комнату и вздрогнул: на полу стояли два незаконченных автопортрета Жанны. На одном она вонзала себе в сердце нож, на другом — падала из окна…

В другой раз Ортис де Сарате и Кислинг обнаружили Модильяни в постели в нетопленной ледяной мастерской. Вместо того, чтобы бегать в поисках дров, Жанна, на последнем месяце беременности, сидела рядом с ним и писала его портрет.

Незадолго до смерти Модильяни организовал выставку своих картин в Париже. Разразился скандал: на стенах висело так много изображений обнаженных фигур, что достопочтенная публика испытала шок; скандальные работы немедленно вынесли из зала.

Тем не менее, он дожил до славы и испытал ее горький поцелуй: после скандальной выставки в Париже о нем узнала вся Европа.

Но было поздно пожинать лавры: 22 января 1920 года Амедео положили в больницу Шаритэ для бедных и бездомных.

В бреду он повторял:

— Милая Италия, милая Италия…

На следующий день к нему пришла Жанна. Стоя у кровати, они долго всматривалась в такое дороге для нее лицо, словно хотлеа навсегда сохранить его в своей памяти.

Неожиданно Модильяни пришел в себя и, увидев Жанну, предложил присоединиться к нему в смерти, „чтобы он мог быть с его любимой моделью в раю и вместе с ней наслаждаться вечным блаженством“.

Сказав это, он снова потерял сознание. Так и не произнеся ни слова, Жанна вышла из палаты, не повернувшись к нему спиной.

Через два дня его не стало. Он умер без десяти девять вечера. Жанна, чтобы не оставаться в мастерской, провела ночь в маленькой гостинице с Полеттой Журден.

Отец настоял, чтобы она поехала к ним, на улицу Амьо. В день похорон художника Жанна находилась на грани отчаяния, но не плакала, а только все время молчала.

Модильяни похоронили 27 января в скромной могиле без памятника на еврейском участке кладбища Пэр-Лашез. На кладбище его провожали все художники Парижа, среди которых был Пикассо, а также толпы его безутешных натурщиц.

На следующее утро после похорон, в четыре часа утра, будучи на восьмом месяце беременности, Жанна выбросилась из окна шестого этажа

Увидев любимого мертвым, Жанна решила: на земле ей делать больше нечего. И как ту не вспомнить ее пророческие картины, которые случайно увидел Леопольд Збровски.

Самоубийство Жанны Эбютерн стало трагическим постскриптумом к жизни Модильяни. Впрочем, кто знает, может быть, ее уход вслед за любим был скорее закономерным. И невольно возникает вопрос: а стал бы Модильяни тем самым Модильяни, если бы он был примерным семьянином, не пил, не курил и не скандалил. Думается, вряд ли…

Считая Модильяни виновным в её гибели, родители похоронили Жанну на кладбище парижского предместья Банье.

Спустя десять лет родственники Жанны смягчились, и весной 1930 года у могилы итальянского художника Амадео Модильяни на парижском кладбище Пер-Лашез толпилась большая толпа любопытных.

Оно и понятно! В этот день рядом с ним должны были захоронить прах той единственной женщины, которую он любил.

И когда на почти незаметном надгробии рядом с надписью на итальянском языке „Амедео Модильяни, художник. Родился в Ливорно 12 июля 1884 года. Умер в Париже 24 января 1920. Смерть настигла его на пороге славы“ работник кладбища выбил „Жанна Эбютерн. Родилась в Париже 6 апреля 1898. Умерла в Париже 25 января 1920. Верная спутница Амедео Модильяни, не захотевшая пережить разлуку с ним“, торговец картинами и близкий приятель художника Леопольд Зборовский грустно улыбнулся.

— Ну вот, — негромко произнес он, — они и соединились…

Когда публика и многочисленные журналисты разошлись и Зборовский остался один, он еще долго в глубокой задумчивости стоял у плиты.

В высоком и по-весеннему синем небе плыли в известном только им направлении белые облака.

Зборовский покачал головой: вот также, наверное, сейчас где-то там, высоко-высоко, где нет ни боли, ни печали плавали две близкие ему души, которые не смогла разлучить даже всесильная смерть.

Збровский улыбнулся. Что ж, они заслужили вечный покой. Один — своим гением, другая — своим беззаветным служением этому гению, для которого она стала всем смыслом его неповторимого творчества.

С тех пор они неразлучны, как и их отчаянная любовь…

Коктейль Винсента Ван Гога

Утром 27 июля 1890 года Винсент Ван Гог, как обычно, отправился в поля поработать на природе.

Против обыкновения вернулся он рано, и после настойчивых расспросов обеспокоенных его подавленным видом супругов Раву он признался, что стрелял в себя из пистолета.

Раву вызвали доктора Гаше, и тот после осмотра раненого сообщил о случившемся брату художника, Тео.

Брат приехал и вместе с доктором просидел у пребывавшего без сознания Винсента до поздней ночи.

В два часа художник открыл глаза. Увидев брата и доктора, он слабо улыбнулся.

— Тоска не пройдет, — негромко произнес он и снова закрыл глаза.

Это были последние слова великого художника на Земле, и через несколько минут его не стало. В тот момент ему было всего тридцать семь лет.

Дабы отдать умершему послдедние почести, Тео и Гаше развесили на всех стенах картины Винсента, а в гроб с его телом положили его этюдник, палитру и краски.

Еще через день Винсента похоронили.

Так трагически закончилась земная жизнь Ван Гога и начиналась легенда о неистовом художнике-бунтаре, больше всего любившего солнце.

Ну а мы давайте попытаемся выяснить, о чем же тосковал великий художник…

Винсент Ван Гог родился 30 марта 1853 года в деревне Гроот Зюндер в провинции Северный Брабант.

При крещении ему было дано имя Винсент Виллем в честь его дедушки, а приставка Гог, возможно, идет от названия маленького городка Гог, что стоял у дремучего леса по соседству с границей.

Его отец, Теодор Ван Гог, был священником.

Кроме Винсента, в семье было еще пятеро детей, но только один из них имел для него огромное значение — младший брат Тео, чья жизнь трагическим образом переплелась с жизнью Винсента.

Следуя традиции, Ван Гоги избрали для себя две сферы деятельности: церковную и торговлю произведениями искусства.

Винсент пойдет как по первому, так и по второму пути, но в обоих случаях потерпит неудачу.

Однако и тот и другой накопленный опыт будет оказывать большое влияние на его дальнейший выбор.

В 1869 год Винсент поступил на работу в филиал парижской художественной фирмы „Гупиль“, открывшийся в Гааге.

Здесь будущий художник впервые соприкоснулся с живописью и рисунком.

Заинтересовавшись рисованием, он усердно посещал музеи, выставки и вернисажи и много читал о художниках.

В те годы он жил интересной, наполненной жизнью, и ничто не предвещало дальнейшего развития событий, многие из которых стали трагическими.

А все началось с его перехода в 1873 году в лондонский филиал „Гупиля“, где он чувствовал себя одиноким и несчастным.

И именно поэтому тон его писем к брату становился все более печальным.

Но первая настоящая трагедия разыгралась тогда, когда Винсент влюбился в лочь хозяйки пансион, в котором он жил, Урсулу.

С улыбкой выслушав признания молодого человека, Урсула только развела руками.

Во-первых, у нее уже был жених, да и связывать свою судьбу с этим рыжым и таким непредсказуемым парнем у нее не было ни малейшего желания.

Винсент попытался было переломить ситуацию, но ему отказали от жилища.

Сказать, что для него это было страшным ударом, значит, не сказать ничего.

Это первое острое любовное разочарование, это первая из тех невозможных связей, которые с постоянством будут омрачать его чувства.

Именно тогда, в период глубокого отчаяния, в нем стало созревать мистическое понимание действительности, перерастая в самое настоящее религиозное исступление.

Его порыв крепнул с каждым днем, а интерес к работе падал, что сказалось на отношении к нему как заказчиков, так и владельца галереи.

Нет, увольнять родственника никто не собирался. Его просто перевели в мае 1875 года в центральное отделение в Париже в надежде, что такая перемена пойдет ему на пользу.

Но и там он проработал меньше года.

Обладая зорким взглядом художника, он стал делать замечания покупателям, которые часто покупали, на его взгляд совершенно пустые картины и проходили миом нстоящих.

Дело кончилось тем, что первого апреля 1876 года Винсента уволили из парижской художественной фирмы, перешедшей к тому времени к компаньонам Буссо и Валадону.

Все больше утверждаясь в мысли о своем религиозном призвании, весной 1877 года Ван Гог переехал в Амстердам к дяде Иоганнесу — директору городской верфи.

Он поселился у него на квартире и стал готовиться к вступительным экзаменам на теологический факультет.

Наполненый необычайной добротой и любогвью к люядм, он считал, что стать слугой Господа означало, прежде всего, посвятить себя конкретному служению ближнему в полном соответствии с евангельскими постулатами.

И велика была его радость, когда в 1879 году ему удалось получить должность светского проповедника в Ваме, шахтерском центре в Боринаже на юге Бельгии.

Здесь он преподавал шахтерам Закон Божий и самозабвенно помогал им. Дабы быть как они, он добровольно обрек себя на нищенское существование и жил в лачуге.

В своем понимании доброты он доходил до того, что собирал на дороге гусениц с дороги, спасая их, таким образом, от пешеходов и телег.

Однако местным властям не по вкусу такие крайности, и они отказались от его услуг.

Однако Винсент продолжал свою миссию христианского проповедника в расположенном неподалеку селении Кем. Справедливости ради надо заметить, что очень скоро и сами шахтеры стали смотреть на экзальтированного священника как на сумасшедешго.

Так Винсент со своей никому не нужной добротой, как раньше с любовью снова остался один.

И кто знает, на какие крайние меры пошел бы молодой изгой, если бы в июле 1880 года все его внимание снова не обратилось к живописи.

Ничего странного в таком повроте не было, поскольку занятие искусством для Винсента было не менее привычным, чем чтение.

Работа в галерее „Гупиль“ не могла не повлиять на оттачивание его вкуса, а во время пребывания в Гааге, Лондоне, Париже и Амстердаме он часами пропадал в музеях, любуясь картинами лучших художников мира.

Отныне у него новая религия — рисование, которому он отдавался с тем же самым религиозным фанатизмом, с каким совсем еще недавно нес Божье слово шахтерам.

Теперь же он понял и еще одно: любовь к людям и Богу можно выразить не только через проповеди, но и через художественное творчество.

„Надо“, — пишет он Тео в июле 1880 года, — понять определяющее слово, содержащееся в шедеврах великих мастеров, и там окажется Бог».

В 1880 году Винсент поступил в брюссельскую Академию художеств.

Однако из-за непримиримого характера и неуживчивости он вскоре оставил ее и продолжил свое художественное образование самостоятельно, используя репродукции и регулярно занимаясь рисунком.

И ему есть у кгого учиться! Жан Франсуа Милле, Теодор Руссо, Жюль Бретон, Констан Труайон, Антона Мауве и представители реалистической французской и голландской школе, — вот его кумиры и учителя!

Особенно он тяготел к Милле и Бретону с их народнической тематикой.

Что касается голландца Антона Мауве, то дело было не только в том, что он был дальним родственником матери Винсента.

Наряду с Иоганнесом Босбоомом, братьями Марисами и Йозефом Израэльсом он был одним из крупнейших представителей Гаагской школы.

Эта школа была самым значительным художественным явлением в Голландии второй половине XIX века, поскольку объединила французский реализм Барбизонской школы, сформировавшейся вокруг Руссо, с великой реалистической традицией голландского искусства XVII века.

Именно под руководством этого признанного мастера в 1881 году, по возвращении в Голландию, Ван Гог создает свои две первые работы: «Натюрморт с капустой и деревянными башмаками» и «Натюрморт с пивным стаканом и фруктами».

Винсент был счастлив, да а семья бы довольна тем, что блудный сын наконец-то успокоился и нашел себе занятие по душе.

Но уже очень скоро Винсент порвал отношения с родителями.

И теперь все дело было в его новой и снова неразделенной любви к кузине Кее, которая овдовела и осталась одна с ребенком.

Оскорбленный и униженный отказом кузины связать с ним свою жизнь Винсент отправился в Гаагу, где в январе 1882 года встретил Христину Марию Хоорник по прозвищу Син.

Это была спивавшаяся проститутка. Мало того, что она была старше Винсента, она еще имела ребенка и была беременной.

Находясь в апогее своего презрения к существующим приличиям, он жил вместе с ней и хотел жениться.

Несмотря на финансовые трудности, он продолжает быть верным своему призванию и завершает несколько произведений.

В большинстве своем картины этого самого раннего периода — пейзажи, в основном морские и городские: тематика вполне в традиции Гаагской школы.

Как это ни печально, но именно тогда Винсент стал выпивать. Чтобы там не говорили, но вино скрашивало отвратительную действительность.

Да и как можно было удержаться, живя с самой настоящей алкголоичкой, для которой вино давно уже стало постоянным спутником жизни.

Однако творчеству оно пока не мешало, и Винсент, как заведенный, несмотря на вчерашние возлияния, принимался за работу, благо, что натурщица была всегда рядом.

Когда видишь эту самую Христину на рисунках Ван Гога, то невольно начинаешь понимать, почему Винсент тяготел к изображению скорее правдивому, чем прекрасному.

Ну, во-первых, прекрасного вокруг него было мало. А во-вторых, он с самого начала своего увлечения рисованием старался, прежде всего, выразить искреннее чувство, а не добиться добротного исполнения.

Как того и следовло ожидать, к концу 1883 года семейная жизнь стала невыносимой.

Бесконенчеы пьяник его возлюбленной и упреки в отсутствии денег угнетали художника.

Приложил свою руку и Тео, котрый убеждал брата оставить Син и посвятить себя искусству.

И он оставил, и посвятил.

На этот раз он отправился на север Голландии в Дренте.

Но не все было так просто. Любвиобильный по природе Винсент тяжело переносил одиночество и тосковал.

В декабре Винсент перебрался в Нюэнен, в Северный Брабант, где теперь жили его родители.

За два года жизни с ними он создал сотни полотен и рисунков, брал уроки музыки и много читал.

На большинстве рисунков — крестьяне и ткачи — тот самый трудовой народ, который воспевали любимые им Золя и Диккенс.

Но главным было все же выработка своего собственного стиля и, начиная с картины «Уборка картофеля», ставка делалась на экспрессивность сцен и фигур.

Что же касается палитры, то в ней преобладали глухие и мрачные тона.

Шедевром этого периода является полотно «Едоки картофеля», созданное в апреле-мае 1885 года, на котором художник изображает обычную сцену из жизни крестьянской семьи.

К тому моменту это было для него самым серьезным произведением.

Против своего обыкновения, он написал эту картину в студии, а не с натуры, как он привык.

Тем не менее, Винсент высоко ценил эту работу.

«Я, — писал он своей сестре Виллемине, — считаю, что из всех моих работ картина с крестьянами, которые едят картофель, написанная в Нюэнене, безусловно лучшее из того, что я сделал».

В марте 1885 года умер отец, и Винсент тяжело переживал утрату.

Затем его обвинили в том, что он является отцом ребенка, который родился у позировавшей ему молодой крестьянки.

Устав оправдываться, Винсент в декабре того же года поспешил в Антверпен, где снова окунулся в среду художников.

Он поступил в местную Школу изящных искусств и много времени проводил в музеях, восхищаясь произведениями Рубенса.

Именно тогда он открыл для себя японские гравюры, столь популярные в то время среди западных художников, особенно у импрессионистов.

Он собирался продолжить обучение на высших курсах Школы, но не сумел сдать экзамены.

Однако Винсент нисколько не огорчился. Повинуясь своему импульсивному характеру, он решил отправиться в Париж, единственный город, где, как он считал, имело смысл жить и работать.

Он приехал в Париж 28 февраля 1886 года и остановился у брата, который к тому времени являлся директором художественной галереи Буссо и Валадона, в Лувре.

Позднее он переехал на квартиру на улице Лепик.

Сначала Винсент посещал мастерскую Фернана Кормона, весьма известного художника-традиционалиста, где подружился с Тулуз-Лотреком, Луи Анкетеном и Эмилем Бернаром.

Однако решающим событием стала для голландца встреча с импрессионистской и постимпрессионистской живописью.

Импрессионизм был наиболее оригинальным явлением второй половины XIX века, привнесшим революционные изменения в традиционный подход к живописи.

Он положил конец академической технике и сюжетам и поместил во главу угла ощущение, сделав выбор в пользу пленэрной живописи

Импрессионизм обратился к тематике из будничной жизни, к светлым сверкающим тонам, краскам чистых цветов, наносимым небольшими мазками.

В 1886 году поэт Жан Мореас публикует в «Фигаро» «Манифест символизма», обозначив этим термином существующую тенденцию созидательного духа в искусстве.

Зародившись в литературной среде, новое течение оказало свое влияние в различных творческих кругах и претендовало на то, чтобы стать доминирующим направлением конца века.

Символизм укоренился в качестве реакции на эстетику реализма и натурализма, заполонившую литературу и изобразительное искусство середины XIX века, высшими достижениями которой стали романы Флобера и Золя и живопись Курбе и Милле.

В отличие от натуралистов, для символистов действительность — это нечто большее, чем объективная данность.

Это некое видимое проявление чего-то загадочного, неизведанного, трансцедентного.

Мореас писал в своем манифесте, что поэзия символистов, чуждая обучению, декламации и объективному описанию, старается придать новый облик Идее и стать ее дополнением.

Систематизированная в 1891 году Альбером Орье эстетика символизма имела своих предшественников: Пюви де Шаванна и Гюстава Моро.

Оба художника творили как раз в эти последние десятилетия XIX века.

Благодаря брату Ван Гог познакомился с ставшимми знаменитыми Моне, Писсарро, Сислеем, Ренуаром и Дега.

Познакомился он и Полем Гогеном, перед которым Винсент будет не только преклоняться, но и связывать с ним свое будущее.

С большим интересом Ван Гог постетил в 1886 году последнюю выставку группы импрессионистов на улице Лафит.

Там впервые Сера представил свою «Воскресную прогулку на острове Гранд-Жатт».

Большой интерес вызвал у Ван Гога и Синьяк, работавший в стиле пуантилизма, который ознаменовал конечный этап импрессионизма, доведя до крайности его технические основы.

Под влиянием всех этих великих мастеров Ван Гог быстро прогрессировал.

За два года он создал двести тридцать полотен.

Переход от реализма, характерного для голландского периода и сохранившегося в первых парижских работах, к манере, свидетельствующей о влиянии на Ван Гога импрессионизма и постимпрессионизма.

Особенно часто Ван Гог работал одном из излюбленных импрессионистами мест на берегу Сены — Аньере.

«В Аньере, — писал он брату, — я видел больше красок, чем когда-либо раньше».

В этот период изучение цвета приковывает все его внимание: теперь Ван Гог схватывает его в отдельности и уже не отводит ему чисто описательную роль, как во времена более узкого реализма.

По примеру импрессионистов палитра значительно светлеет, готовя почву для того желто-синего взрыва, для тех буйных красок, которые стали характерными для последних лет его творчества.

Он наконец-то отбросил мрачные настроения и сюжеты голландского периода и перешел к яркой палитре, которой пользовались импрессионисты и постимпесситонисты.

В Париже Ван Гог больше всего общался с художниками. Чаще всего это происходило в кабаре «Тамбурин» на Монмартре, хозяйкой которого была итальянка Агостина Сегатори.

С ней у Винсента возник короткий роман.

Художник написал ее красивый портрет, изобразив ее сидящей за одним из столиков собственного кафе.

Она же позировала Винсенту для его единственных написанных маслом ню, а может быть, и для «Итальянки».

Еще одно место встречи — лавочка «папаши» Танги на улице Клозель, магазинчик красок и других художественных материалов, владелец которого был меценатом.

И там и там, как и в других аналогичных заведениях того времени, иногда служивших выставочными помещениями, Винсент организовал показ своих собственных работ, а также произведений ближайших друзей: Бернара, Тулуз-Лотрека и Анкетена.

Вместе они образовали группу Малых бульваров, как Ван Гог называл себя и своих товарищей, чтобы подчеркнуть разницу с более знаменитыми и получившими признание мастерами Больших бульваров.

За всем этим стояла мечта о создании сообщества художников по модели средневековых братств, где друзья живут и работают в полном единодушии.

Как это ни печально, но парижский период жизни Ван Гога наложил драматический отпечаток на всю его дальнейшую жизнь и творчество, поскольку в столице он не только работал, но и много пил.

Не секрет, что парижская богема проводила много времени в различных кафе и увесилительных заведениях.

Не были исключением в этом ряду и художники, очень многие из которых имели большую тягу к алкоголю.

Попал под его губительное влияние и Ван Гог.

Его излюбленным напитком был абсент, в 19 веке считавшийся напитком богемы — поэтов, художников, актеров.

Однако в 50-е годы отношение к нему изменилось.

Специалисты стали отмечать, что после его постоянного употребления развивается синдром абсентизма, проявляющийся в виде бессонницы, сверхвозбудимости, депрессии, галлюцинаций, тремора, нарушении координации и появления судорог.

Было установлено, что в абсенте содержится сильное галлюциногенное вещество туйон, образующееся в высоких концентрациях приполучение экстракта полыни, к тому же туйон обладает нейротоксическим действием.

Доктор Пол Вульф из Калифорнийского университета сделал предположение, что именно из-за пристрастия к абсенту в картинах Ван Гога так много желтого цвета, при передозировке туйон способен изменять восприятие цвета.

К тому же именно алкоголизм остается одной из причин развития эпилепсии.

И уже был не далек тот день, когда этот страшный недуг коснется и Винсента.

Но пока он продолжал работать и пить вино.

Причины для расстройства у него, желавшего обнять весь мир, были.

Однако в Париже нет места для сентиментов, в нем царил дух соперничества, который постоянно держал художников в напряжении.

— Чтобы преуспеть, — как-то сказал Винсент брату, — нужно тщеславие, а тщеславие мне кажется абсурдом!

Сыграл свою роль и неуживчивый характер Винсента. Особенно непримирим он был в вопросах живописи.

Его бескомпромиссная позиция все чаще ситановилась причиной серьезных споров.

В конце концов, даже брат не выдержал постоянного напряжения и пожаловался к сестре Виллемине на то, как стало невыносимо жить с ним под одной крышей.

Впрочем, и сам Винсент с каждым днем убеждался, что в Париже ему больше делать нечего.

Все, что он мог взять в нем полезного для себя, он взял, а бесконечные ссоры и распри с собратьями по ремеслу стали его утомлять.

Постоянное напряжение, усугуленное неумеренным приемом апиритивов сделали свое дело, и Ван Гог решил покинуть столицу.

«Хочу скрыться куда-нибудь на юг, — написал он брату, — чтобы не видеть столько художников, которые как люди мне противны».

В феврале 1888 года Винсент отправился в Арль — небольшой городок в теплом Провансе.

Ван Гог прибывает в Прованс среди зимы, там даже лежит снег.

Но краски и свет юга производят на него глубочайшее впечатление, и он привязывается к этому краю, как позднее пленились им Сезанн и Ренуар.

Тео посылал ему на жизнь и работу двести пятьдесят франков в месяц.

Винсент старался возместить эти деньги и посылал ему свои картины, из которых была продана всего одна.

В Арле Винсент снял за пятнадцать франков в месяц четыре комнаты в здании на площади Ла-Мартин.

Этот был знаменитый Желтый дом, который Ван Гог увековечил на одноименном полотне, хранящемся в Амстердаме.

Ван Гог мечтал о том, что со временем он сможет разместить там сообщество художников.

Пока помещение не было окончательно готово, Винсент ночевал в соседнем кафе.

Питался в привокзальном кафе, хозяева которого, чета Жину, стали его друзьями.

Госпожа Жину будет позировать ему для «Арлезианки», почтальон Рулен — старый анархист веселого нрава, описанный художником как «человек с большой сократовской бородой», — будет запечатлен на некоторых портретах, а его жена появится в пяти вариантах «Колыбельной».

Среди первых работ, созданных в Арле, много изображений цветущих деревьев.

«Места эти мне кажутся прекрасными, как Япония, — писал Винсент брату, — из-за прозрачности воздуха и игры жизнерадостных красок».

И именно японские гравюры послужили образцом для этих работ, а также для нескольких вариантов «Моста Ланглуа», напоминающих отдельные пейзажи Хиросиге.

За плечами остались уроки импрессионизма и дивизионизма парижского периода.

«Я нахожу, — писал он в августе 1888 года Тео, — что то, чему я научился в Париже, исчезает, и я возвращаюсь к тем мыслям, что пришли ко мне на природе, до знакомства с импрессионистами».

То, что все же остается от предыдущего опыта, так это верность светлым тонам и работе на пленэре: краски — в особенности желтая, преобладающая в арлезианской палитре в таких насыщенных и ярких тонах, как в полотнах «Подсолнухи», — приобретают особое сияние, как бы вырываясь из глубины изображения.

Работая на открытом воздухе, Винсент бросает вызов ветру, который опрокидывает мольберт и поднимает песок, и для ночных сеансов изобретает систему столь же гениальную, сколь опасную, укрепляя горящие свечи на шляпе и на мольберте.

Написанные Винсентом в сентябре 1888 года ночные виды — «Ночное кафе» и «Звездная ночь над Роной», оба созданные в сентябре 1888 года, — становятся одними из его самых чарующих картин.

Краски, наносимые плоскими мазками и мастихином для создания больших и однородных поверхностей, характеризуют — наряду с «высокой желтой нотой», которую, по утверждению художника, он нашел на юге, — такую картину, как «Спальня Ван Гога в Арле».

Именно в Арле полностью раскрылся талант Винсента ожника и сформировался его неповторимый стиль, благо, что природа в Арле была, по словам Ван Гога, «необычайно прекрасна».

Сложно сказать, в силу это самой «прекрасной природы», или абсента, который Винсент продолжал поглощать в огромным количествах, доминирующим цветом его арльских картин стал желтый.

Что же касатся самого абсента, то, если верить слухам, именно он лег в основу коктейля «Ван Гог».

Рецепт этого коктейля весьма прост: шампанское и абсент. Перемешивать коктейль нет нужды, ингредиенты при вливании друг в друга уже дадут требуемый вкус.

Ну а тот, кто хотя бы раз мешла шапманское, ну, скажем, с коньяком, прекрасно знают какое одурманивающее действие оказывает этот напиток и как страшно после него болит голова.

Некоторые приверженцы художника готовы опровергнуть всякие слухи, якобы рецепт коктейля «Ван Гог» имеет прямое отношение к жизни художника.

Они утверждают, что у Ван Гога не хватало денег даже на буханку хлеба, а об абсенте и речи быть не могло, тем более каждый день.

На самом деле это далеко не так. Благодаря двумстам пятидесяти франкам Тео, Ван никогда ни в чем не нуждался. И достаточно сказать, что за аренду двухэтажного дома в том же Овере он платил всего около десяти франков.

Куда же он девал все остальные деньги, спросите вы.

Тратил на холсты, краски и кисти. Это был очень дорогой товар, а Ван Гог предпочитал работать с самым лучшим материалом, и именно поэтому многие его картины спустя сто с лишним лет выглядят как новые.

Оставшиеся деньги он тратил на еду, вино и посещение публичных домов.

А вот был ли на самом деле такой коктейль, это еще вопрос…

22 сентября того же года стало важной датой в жизни Ван Гога: в Арль прибыл Поль Гоген.

Это был художник, перед которым Ван Гог преклонялся.

«Гоген, — писал он, — это удивительный художник…

Это друг, который учит вас понимать, что хорошая картина равноценна доброму делу…

Общаясь с ним, нельзя не почувствовать, что на художнике лежит определенная моральная ответственность».

Так Ван Гог пытался осуществить свою давнюю мечту — создать поселение для художников и убедил Поля Гогена присоединиться к нему, но попытка оказалась трагичной.

Гогену идея понравилась, а вот ее воплощение нет.

Ему, привыкшему к роскошной таитянской природе, было откровенно скучно в обжигаемомом солнцем Арле.

Да и жизнь с Ван Гогом под одной крышей оказалсь тяжелым испытанием. Они спорили буквально по каждому поводу, и очень часто эти споры перерастали в серьезные ссоры.

Иначе и быть не могло, поскольку художники постоянно взбадривали себя вином, к которому Гоген тоже не был равнодушен.

Положение осложнялось тем, что именно в это время психика Винсента находилась на пределе.

И именно в Арле в Арле в 1888 году с ним случились первые эпилептические припадки психоэмоционального характера.

Неумеренно потребление алкоголя только усугубляли ситуацию.

Особенно если вспомнить, что Ван Гог предложил в будни работать до потери сознания, а в выходные дни расслабляться в публичном доме. Естественно, с вином.

И если первое Гогену, не любившему работать на плэнэре, не нравилось, то втрое предложение он охотно принял.

После начального периода восторженного и плодотворного существования отношения между двумя художниками, двумя противоположными натурами — беспокойным, несобранным Ван Гогом и уверенным, педантичным Гогеном — испортилсь.

Трагичным эпилогом, как рассказывал позже сам Гоген, стал канун Рождества 1888 года, когда, после бурной ссоры, Винсент хватает бритву, чтобы, как показалось Гогену, напасть на друга.

Тот, испугавшись, бежит из дома и отправляется в гостиницу.

Ночью, впав в неистовство, Винсент отрезает себе мочку левого уха и, завернув ее в бумагу, относит в подарок проститутке по имени Рашель.

Нервный недуг, который всегда в нем тлел, прорвался наружу.

Именно такое поведение дало повод психиатрам утверддать, что первый кризис у Ван Гога был психомоторным действием, случившимся во время эпилептического приступа.

Однако другие специалисты полагают, что Ван Гог страдал от болезни Миньера, проявляющейся приступами головокружений, тошноты, рвоты, шума в ушах и нистагма.

Ну, а ухо он себе отрезал только для того, чтобы заглушить боль.

Тогда непонятно, почему он так агрессивно повел себя по отношению к Гогену, к которому он подошел с весьма угрожающим видом с бритвой в руке.

«Я, — писал Винсент брату накануне приезда в Сент-Реми, — вспоминаю один сомнительный день, когда я совершенно потерял себя и ничего не могу об этом вспомнить…

Я думаю, что когда случился приступ, я очень громко кричал и хотел защититься, и это мне не удалось…

Всего у меня было четыре тяжелых кризиса, и я не знаю, что говорил и делал тогда.

Кроме этого, до третьего раза они протекали в обморочном состоянии, хотя для этого не было оснований, и у меня нет даже слабых воспоминаний о том, что я тогда чувствовал».

Ван Гога обнаружил на кровати в луже крови его друг Рулен, и художника отвезли в городскую больницу.

Понятно, что Гоген не пожелал оставаться с психически больным человеком и покинул Арль, чем нанес чувствительному Винсенту страшный удар.

И если вы внимательно посмотрите на написанный им «Стул Гогена», вы поймете, какое страшное одиночество испытывал в те дни Ван Гог.

Против всех опасений, Винсент через несколько дней поправился, и его отпустили домой.

Однако почти сразу же последовали новые приступы, и Винсент снова попал в больницу.

Тем временем его странное поведение напугало арлезианцев до такой степени, что в марте 1889 года тридцать граждан написали петицию в мэрию с просьбой освободить город от «рыжего безумца».

Отдавая себе отчет в опасности своего психического расстройства, художник решает сделать все, чтобы вылечиться.

8 мая 1889 года добровольно лег в специализированную лечебницу Святого Павла Мавзолийского близ Сен-Реми-де-Прованс.

После осмотра Ван Гога его лечащим врачом Реем тот записал в истории его болезни: «Господин Ван Гог через длительные промежутки времени подвержен эпилептическим припадкам, которые сопровождаются слуховыми и визуальными галлюцинациями».

Надо ли говорить, что во многом они провоцировались неумеренным потреблением вина.

Имело место и наследственность, поскольку сам Винсент признался врачу, что «сестра его матери страдала эпилепсией и что в его семье было много таких случаев».

«Если говорить о моей болезни, — писал художник из больницы Тео, — то я наблюдал в себе нечто иное, чем другие пациенты во время приступов.

Так же, как и я, они слышали странные голоса и звуки, и на их глазах происходило превращение разных вещей. Но страх, который был во время приступа, сейчас во мне ослаб.

Большинство эпилептиков злы на язык и легкоранимы. Рей рассказал мне, что наблюдал случай, когда один из них изуродовал себе ухо так же, как и я…

Здесь есть один больной который кричит и говорит так же как и я, он говорит что слышит голова и речи в шумном коридоре, но у меня одновременно были и видения и голоса.

Рей мне сказал, что это типично для начальной стадии эпилепсии…»

Главный врач больницы Сен-Реми, доктор Пейрон, не стал скрывать от больного неприятной правды и верил его в наличии у него эпилепсии.

Среди внешних обстоятельств, которые вызывали припадки, было не только неумеренно потребление алкоголя, но и возбуждение от пребывания на природе.

Остается только добавить, что эффективных методов лечения эпилепсии во времена Ван Гога не было.

Лечение включало в себя различные наркотики и стрихнин.

Есть версия, что особый вред художнику принесла настойка дигиталиса, или наперстянка, которую Ван Гог длительное время принимал по назначению доктора Гаше.

Наперстянку — ценное лекарственное, но ядовитое растение — издавна называли травой — «цветообманом», поскольку передозировка дигиталиса вызывала цветоаномалию, и в восприятии мира желтый цвет обретает удивительную эмоциональную силу.

Исследователь Пол Вольф не без оснований полагает, что Ван Гог, принимавший препараты из наперстянки в течение нескольких лет, видел окружающую жизнь в солнечных красках.

В больнице, которую возглавляет доктор Пейрон, Ван Гогу была предоставлена некоторая свобода, и он писал на открытом воздухе под надзором персонала.

Так появились его фантастические шедевры «Звездная ночь», «Дорога с кипарисами и звездой» и «Оливы, синее небо и белое облако».

Это картины отличались предельным нервным напряжением.

Особенно пораждали на этих полотнах кипарисы и оливковые деревья с искореженными ветвями, которые словно предвестники смерти поражали воображение.

Возможно, именно поэтому в Сен-Реми у Винсента чередовались периоды бурной активности и длительные перерывы, вызванные глубокой депрессией.

В середине августа у Ван Гога произошел новый приступ во время работы над картиной «Вход в каменоломню».

Приступ был более тяжелым и продолжительным.

В письме к брату Тео Винсент сообщил, что в течение многих дней был выбит из колеи и все это время пости не ел, из-за отека горла.

Что произошло на самом деле, художник не помнил.

Можно предположить, что время приступа он глотал краску из тюбиков и обжег слизистую рта и глотки.

Через несколько месяцев приступы прекратились, и Ван Гог стал тяготиться пребыванием в лечебнице для душевнобольных.

Он стал настаивать на выписке, и доктор Пейрон пошел ему навстречу.

Тео привез в клинику врача из Овера доктора Гаше, и после того, как тот заверил его, что Винсент не душевнобольной, а страдает приступами эпилепсии, дал свое согласие на его переезд.

В выписном свидетельстве говорилось о большом количестве приступов и их продолжительности и о том, что в процессе их протекания пациент испытывал ужасный страх.

Неоднократно больной пытался покончить жизнь самоубийством, глотая краски и скипидар.

Сифилис, опухоль головного мозга, шизофрения, различные формы психоза, эпилепсия, — вот далеко не полный перечень обнаржуенных у Ван Гога болезней.

И именно отсюда шли психосоциальные стрессы, неожиданные вспышки ипохондрии и галлюцинации, ночные кошмары и высокая готовность к суициду и совершенная ясность ума в промежутках между приступами.

Все это у Ван Гога отягощалось повышенным употреблением алкоголя.

Стараниями брата, который в апреле женился на Иоганне Бонгер, Винсент принял участие в сентябрьском Салоне Независимых в Париже.

В январе 1890 года он выставлялся на восьмой выставке Группы двадцати в Брюсселе, где продал за весьма лестную сумму в четыреста франков «Красные виноградники в Арле».

В марте он снова был среди участников Салона Независимых в Париже, и сам Моне похвалил его работы.

16 мая Винсент отправился в Париж. Он провел три дня у брата, познакомился с его женой и недавно родившимся ребенком — своим племянником.

В те же дни брат договорился с Пейроном о переводе Винсента в Овер-на-Уазе в окрестностях Парижа, где его был готов лечить доктор Гаше.

Прибыв в Овер-на-Уазе, Винсент останавился в гостинице Сент-Обен, а затем поселился в кафе супругов Раву на площади, где расположен муниципалитет.

Со свойственной ему энергичностью и напором он сразу же принялся за работу.

Достаточно сказатьт, что всего за два месяца написал почти восемьдесят полотен.

В многочисленных картинах, написанных Ван Гогом в этот период, наблюдается невероятное усилие растерянного сознания, жаждущего каких-то правил после крайностей, заполнивших его полотна в тяжелый год, проведенный в Сен-Реми.

Это желание вновь начать, упорядоченно и спокойно, контролировать свои эмоции и воспроизводить их на холсте четко и гармонично.

Особенно это было заметно в «Портрете доктора Гаше», «Портрете мадмуазель Гаше за пианино», «Двух детях», в пейзаже «Лестница в Овере» и натюрморте «Букет роз».

Но в последние два месяца своей жизни художнику с трудом удается заглушать внутренний конфликт, который куда-то гонит и подавляет его.

Отсюда такие формальные противоречия, как в «Церкви в Овере», где изящество композиции диссонирует с буйством красок, или же конвульсивные беспорядочные мазки, как в «Стае ворон над хлебным полем», где медленно парит мрачное предзнаменование неминуемой смерти.

К тому времени Винсент уже полностью одержим дьяволом, который прорывался наружу все чаще и чаще.

Доктор Гаше был поклонником импрессионистов, занимался графикой и рисунком и высоко ценил творчество Ван Гога.

Они много беседовали об искусстве, и тактчиный доктор никогда не пытался навязать своему собеседнику своего мнения.

Более того, дабы не возбуждать и без того экспрссивного Винсента, Гаше всегда соглашался с его доводами.

В известной степени он мог быть доволен поведением своего приятеля-пациента, поскольку ничто в его поведении не указывало на приближение очередного обострения болезни.

Единственное, что не нравилось Гаше, так это то, что, несмотря на все доводы, художник и не подумал отказываться от алкоголя, который был неизменным суптником их бесед.

Но это только казалось…

В начале июля 1890 года Ван Гог ненадолго съездил в Париж, откуда вернулся в подавленном настроении.

Оно и понятно, у Тео финансовые трудности и плохо со здоровьем, да и племянник был не совсем в порядке.

К этим волнениям добавилось разочарование от того, что брат не сможет провести летние каникулы в Овере, как обещал.

Винсент не хотел никого видеть, а когда доктор Гаше попытался выяснить, что произошло, он поссорился с ним.

Ну а затем среди спелых полей прозвучал тот роковой выстрел, который оборвал жизнь великого труженика и не менее великого страдальца…

О какой же тоске, которая, якобы, никогда не пройдет, говорил перед смертью художник?

Сказать точно вряд ли возможно.

Чтобы мы не говорили о диагнозах, но Ван Гог несомненно был нездоров психически.

Предположить — другое дело!

Но есть и оборотная сторона медали, и именно поэтому я хочу привести отрывок из книги Долгополва «Мастера и шедевры».

«Спальня Дейнеки. Маленькая. Скромно обставленная. На стене единственная репродукция — „Ирисы“ Ван Гога, написанные в нежнейшей гамме сиреневых, серых, бледно-зеленых цветов.

— Ты знаешь, что эти „Ирисы“ написаны им в Сен-Реми за год до кончины? — спрашивает Александр Александрович Дейнека.

Я каюсь в незнании.

— Вот и погляди, где здесь следы смятения, депрессии или сломленной психики! Я вижу в этом этюде радость познания, гармонию и красоту.

Спускались сумерки. Пепельный печальный свет обволакивал комнату.

— Да, человеку нужна красота, особенно в наш машинный век, полный суеты и забот.

Передо мною сидел в глубоком кресле один из самых честных и больших художников нашего времени.

— Ван Гог, Врубель были бесконечно несчастные, неустроенные люди, но они оставили нам красоту, которая жила в их душах… Прекрасное, как оно нужно человеку!»

Ван Гог понимал это как никто другой.

Вполне возможно, что он тосковал он о той светлой жизни и тех светлых красках, которых почти не оставалось на его последних и все более устрашающих картинах.

Да, его чистый дух был среди света и радости, а вот искаженное болезнями и вином сознание витало вместе с черной стаей.

И достаточно только взглянуть на «Стаю ворон над ржаным полем», дабы убедиться в этом.

Но в то же самое время Ван Гог был таким, каким он был. И если бы это было не так, то, вполне возможно, не было бы велийшего художника, чьи картины сейчас продаются за сотни миллионов долларов.

И как тут не вспомнить Микельанджело, который в ответ на вопрос, чего ему стоит его творчество, показал на ангела на своей картине «Страшный суд», с которого с живого была содрана кожа…

Такой же содранной кожей и истерзанной душой заплатил за свое величие и Ван Гог, самый человечный художник в мире…

Алексей Саврасов: Триумф и трагедия «короля воздуха»

Погожим мартовским днем 1897 года знаменитый на всю Москву Владимир Гиляровский — дядя Гиляй — заканчивал очередной фельетон.

Перечитав последние строки, он довольно улыбнулся и встал из-за стола.

Над фельетоном он проработал почти полночи и все утро, но спать не хотелось, и он решил пройтись, благо погода стояла солнечная.

На углу Столешникова переулка, возле трактира, он увидел какого-то старика в коротком летнем пальто и в серых обтрепанных брюках.

Но больше всего знаменитого фельетониста поразили разорванные во многих местах ботики на ногах старика, из которых во всей стороны торчали грязные тряпки.

Нищий внимательно пересчитывал копейки, по всей видимости, собираясь зайти в трактир.

Руки у него тряслись, он то и дело ронял копейки и, сбиваясь со счета, принимался считать заново.

Что-то показалось Гиляровскому знакомым в лице старика. Присмотревшись внимательней, он с ужасом узнал в нем великого русского художника Алексея Саврасова.

Неожиданно художник перестал считать деньги и с огромным интересом принялся наблюдать за сидевшей на крыше церкви большой черной вороной.

Она что-то долбила клювом. Льдина, на которой сидела ворона, медленно поползла вниз и рухнула на покрытую грязным снегом землю.

Ворона взлетела и недовольно каркнула во все горло, выражая досаду оттого, что исчезла принадлежавшая ей добыча.

— Какая прелесть! — воскликнул Саврасов.

Он еще несколько мгновений следил за кружившей над землей вороной, потом снова принялся за копейки.

Конечно, Гиляровский прекрасно знал о постигшем великого художника несчастье и его пагубном пристрастии к алкоголю, и, конечно, он не смог пройти мимо.

Он подошел к старику и приветливо сказал:

— Здравствйте, Алескей Кондратьевич!

Саврасов вздоргнул, возможно, удивляясь тому, что кто-то еще его помнит по имени-отчеству.

Он взглянул уже плохо видевшими глазами на стяовшего перед ним рослого человека в роскошной шубе и неуверенно ответил:

— Здравствуйте, господин…

— Гиляровский! — поспешил напомнить фельетонист, знавший о больных глазах художника.

Лицо Саврасова прояснилось.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! — улыбнулся он, но руку подать постеснялся.

Гиляровский позвал его к себе, благо жил он рядом, в Столешниках.

Пока шли к дому, Гиляровский вспоминал свою первую встречу со знаменитым художником.

Как-то приятель Гиляровского — художник Николай Васильевич Неврев, преподававший в училище живописи, ваяния и зодчества, предложил ему зайти к Саврасову и втроем позавтракать в «Петергофе».

Алексей Кондратьевич жил в меблированных комнатах на Моховой, рядом с Румянцевским музеем.

Номер, как рассказал Неврев, ему сняли друзья, чтобы он мог поработать.

Гиляровский и Неврев пришли к Саврасову в солнечный мартовский день. Поднялись на третий этаж. Постучали в дверь, им никто не ответил.

Они вошли в комнату, которую занимал художник. У окна стоял мольберт с картиной.

Она поразила Гиляровского. На ней изображены были покрытая снегом крыша, освещенная румяным отблеском зари, голые ветви берез с гнездами грачей, сами эти хлопотливые птицы. Именно такой вид открывался из окна.

Саврасов спал за перегородкой. Как выяснилось, Алексей Кондратьевич целую неделю трудился, писал этюды для эстампного магазина «Ницца» и для других, менее крупных.

Но вот выполнил работу — и сорвался. Разбудить Саврасова не удалось, да и бесполезно это было, он не мог идти завтракать в «Петергоф»…

Гиляровский, придя со своим необычным гостем домой, первым делом заставил его переобуться и дал ему обшитые кожей валенки и теплые носки. А то, что произошло потом, описал так:

«Он долго противился, а когда надел, сказал:

— Вот хорошо, а то ноги заколели!

Встал, закозырился, лицо посвежело, глаза улыбались.

— Ишь ты, теперь хоть куда. Штаны-то еще новые… — и снова сел.

В это время вошла жена — он страшно сконфузился, но только на минуту…

Разговорились. Вспоминали журналы, выставки, художников. Он взял со стола карандаш и спросил бумаги.

— Привык что-нибудь чертить, когда говорю… А то руки мешают…»

В этом описании Саврасов выглядит простоватым, страдающим неизлечимым недугом стариком, не утратившим стеснительности, какого-то простодушия и обаяния, говорящим по-простонародному.

Но в то же самое время все кто знал его в те лсожные для него годы отмечали его врожденную интеллигентность.

Кроме того, не следует забывать, что Саврасов не всегда был таким, что было в его жизни в те годы немало трезвых дней, когда он работал с просветленной головой

Алксей Кондратьевич Саврасов родился 24 мая 1830 года в семье московского купца третьей гильдии.

Кондратий Артемьевич был человеком суровым, не терпел возражений и сына своего предполагал определить «по торговой части».

Между тем маленький Алеша любил рисовать и уже в детстве показал недюжинные художественные дарования.

Его рисунки, которые он сбывал для продажи торговцам на Никольской и у Ильинских ворот, пользовались большой популярностью.

В 1844 году Саврасов поступил в организованное годом раньше московское Училище живописи и ваяния.

Однако из-за болезни матери в том же году оставил его.

Но на этом дело не кончилось, и в 1848 году Саврасво снова поступил в Училище.

Правда, перед этим отец молодого художника, не веривший ни в какие «художества», выселил сына вместе с его картинами на чердак своего дома.

Дело было поздней осенью, на чердаке сквозило во все щели, и лишь после просвещенного вмешательства московского обер-полицмейстера генерала И. Лужина дело было улажено, и Саврасов вновь попал в Училище.

Ему повезло с наставником, которым стал ныне забытый Карл Рабус.

Руководитель пейзажного класса он некогда был весьма видной и прогрессивной фигурой на московском художественном небосклоне.

Однокашник Брюллова, друг знаменитого немецкого романтика Л. Тика, А. Иванова, Н. Гоголя, А. Венецианова, он открыл глаза дилетанствовавшему до того Саврасову на настоящую живопись.

Всегда открытый дом Рабуса дал юноше ту художественную среду, без которой невозможно становление молодого мастера.

Результаты не заставили себя ждать, и уже в 1848 году в отчетах Совета Московского художественного общества упоминается об успехах лучшего ученика перспективного и пейзажного класса А. К. Саврасова.

На средства И. В. Лихачева, мецената, члена Совета Московского художественного общества, Саврасов в числе учащихся летом 1849 года отправился на юг, где присал пишет виды Одессы и Малороссии.

За программные работы этого года художника награждают похвальным листом.

25 сентября 1850 года Саврасов заканчил Училище и получил звание неклассного художника за картины «Вид Московского Кремля при луне» и «Камень у маленького ручья».

Первые пейзажи Саврасова непосредственно связаны с традициями академической школы.

В академической пейзажной живописи 1840–1850-х годов преобладало романтическое направление, к которому был близок и учитель Саврасова.

Понятно, что не избежал этого вдияния в своих первых работах и сам Алексей. Но уже тогда пейзажи Саврасова отличались живыми наблюдениями, искренностью чувств.

В 1854 году президент императорской Академии художеств великая княгиня Мария Николаевна посетила Москву.

Она удостоила своим вниманием Училище живописи, ваяния и зодчества и заметила талант Алексея Саврасова.

Засим последовало милостивое приглашение-приказ ехать в окрестности Ораниенбаума и Петергофа, где располагались владения ее высочества.

Далее все пошло как в сказке.

Молодой мастер приступил к выполнению высокого заказа — запечатлеть «виды» дач на берегу Финского залива.

На годичной выставке Академии художеств в октябре 1854 года были экспонированы два полотна Саврасова — «Вид в окрестностях Ораниенбаума» и «Морской берег в окрестностях Ораниенбаума».

Летом 1854 года художник работал у Финского залива под Петербургом.

На осенней выставке в Академии художеств в октябре 1854 года привлекли внимание его «Вид в окрестностях Ораниенбаума» и «Морской берег в окрестностях Ораниенбаума», за которые художник получил звание академика.

Обе картины значительно отличались от его прежних работ, поскольку теперь художник искал поэтичность не во внешних эффектах, а в лирическом воспроизведении природы.

С любовью он передает очарование летнего вечера на взморье, влажность морского воздуха в тени вековых валунов, сумрак под широко раскинувшимися ветвями деревьев.

Стоит ли говорить, что эти работы понравились Марии Николаевне?

В результате в ноябре 1854 года Алексей Саврасов получает звание академика живописи.

Звание, которого не был удостоен Карл Брюллов, потрясший Европу.

Молниеносный взлет мог вскружить голову человеку и более зрелому, и Саврасов поддался круговерти успеха, светских комплиментов, аристократических похвал.

Долгие годы в списках работ живописца будут фигурировать копии с «Видов Ораниенбаума», ландшафты владений других сиятельных заказчиков.

Молодой академик завален работой.

Его доходы расли, и он становился модным.

Кисть его блестела виртуозностью, холсты импозантны. В них есть и хлесткость почерка и даже щегольство.

В них есть все, кроме правды.

Высокие заказчики в восторге, но муза художника чахнет в богатых имениях.

В 1957 году умер учитель Саврасова Рабус, человек и художник большой совести.

Надо ли говорить, что Саврасова назначили в Училище живописи на его место, а 12 мая того же года произвели в чин титулярного советника.

Преподавание шло успешно, Саврасова окружали любящие друзья и ученики.

В том же году он женится на Софье Карловне Герц, ндочери крупного московского купца — любителя живописи и древности Карла-Эрдмана и сестре известного археолога и историка искусства.

В их доме собирались художники, деятели искусства, меценаты, читались литературные новинки и велись оживленные беседы, споры по вопросам, волновавшим в то время русское общество.

Особенно подружился Саврасов с Перовым, инициатором создания Товарищества передвижных выставок.

Перов помогал художнику писать фигуры бурлаков в картине «Волга под Юрьевцем».

Саврасов написал пейзажи в картинах Перова «Птицелов» и «Охотники на привале».

Заколдованный круг успехов, удач, возвышений замыкается.

А как живопись? А как же заветный клад, который, несмотря ни на что, хранит душа художника?

Новая семья предъявляет свои счеты, свою власть, диктует свои вкусы.

С легкой руки Герца в творчестве Саврасова на много лет укрепилось влияние Калама, швейцарского живописца, не лишенного эффектности, но совершенно чуждого русской школе.

Все быстрее и быстрее крутится колесо московской суеты.

Саврасов преподает, исполняет десятки заказов, поддерживает светские связи.

Его супруга требовательна и капризна.

Живописец еле успевает фабриковать салонные пейзажи.

Значительный этап в творческом развитии художника представляет картина «Пейзаж с рекой и рыбаком», написанная в 1859 году.

Здесь нет ни борьбы стихий, ни поражающих контрастов освещения.

Спокойные линии берега, плавный силуэт купы деревьев, мягкий солнечный свет, озаряющий подмосковную долину.

Для русского искусства 60-е годы 19 столетия были временем утверждения национального характера русского пейзажа.

Все чаще пейзажисты обращаются к изображению преимущественно сельской среднерусской полосы, стремятся правдиво передать красоту родной земли.

Саврасов много работал в окрестностях Москвы, а весной 1862 года по предложению Общества любителей художеств А. К. Саврасов выехал за границу.

Он посетил Всемирную художественную выставку в Лондоне, побывал в Копенгагене, Берлине, Дрездене, Лейпциге, Париже, Мюнхене, прожил два месяца в горной Швейцарии.

Английские и немецкие мастера привлекли внимание художника «стремлением к правде и самостоятельности».

В апреле 1863 года была устроена новая перемена картин на постоянной выставке любителей художеств.

Публика увидела полотна Перова, Боголюбова, Саврасова, Неврева и других русских художников. И среди этих произведений — жанровых работ и пейзажей — на самом видном месте огромный портрет Комисарова-Костромского в дворянском мундире…

Эта выставка не принесла удовлетворения Саврасову, его швейцарские пейзажи на сей раз критиковал давний коллега по училищу Рамазанов.

«Прогуливаясь взором по Швейцарским горам г. Саврасова, — писал он, — мы опять сожалеем, что этот художник не вводит нас в леса родного севера, как он делал это прежде. Лес, прибрежья, долины, писанные им не далее как в окрестностях Москвы, были так привлекательны! Предоставим же Швейцарию Каламу и вспомним, что Сильвестр Щедрин овладел в совершенстве итальянской природой лишь в двенадцатилетнее знакомство с нею».

И Саврасов не мог не сознавать справедливости этих слов, но, видимо, и этот опыт был необходим ему, чтобы вернуться на «круги своя»…

В 1867 году он отправился в Париж, на Всемирную выставку, на которой в разделе русской живописи были представлены работы его московских друзей Перова и Пукирева.

Эта вторая заграничная поездка имела для Саврасова немаловажное значение.

Он был в неустанных поисках, многое менялось в его творческом методе, он окончательно освободился от влияния академических традиций, стремился к обновлению изобразительных средств, шел к созданию истинно реалистического пейзажа, в котором демократические черты, народность органично сочетались с лиризмом, поэтической взволнованностью.

Саврасов снова пришел в Лувр. А в галереях и на выставках его ждала встреча с современным искусством. Перед ним висели на стенах полотна барбизонцев, многие из которых он уже видел.

Теперь ему открылось в них что-то новое, не замеченное прежде. Совсем обыденные сюжеты и мотивы, близкие и понятные простым людям: мокрые луга со стадами коров, полевые дороги, лесные опушки, просеки, болота и домишки бедняков под сенью старых деревьев.

Саврасов заинтересовался искусством барбизонцев, их искания были ему понятны. Но он не собирался воспользоваться их опытом.

Выдающиеся мастера идут самостоятельной дорогой, не подражая и не заимствуя. Истинный художник должен выносить в себе, выстрадать свое мироощущение, свой метод, только в таком случае он сумеет сказать свое, самобытное слово в искусстве.

Весной 1870 года на конкурсе Московского общества любителей художеств первую премию «по части ландшафтной живописи» получила картина Саврасова «Лосиный остров в Сокольниках».

Полотно это по избранному художником сюжету казалось каким-то нарочито будничным, прозаическим. Сокольники, которые в те времена считались дачной, загородной местностью, он исходил с этюдником вдоль и поперек, много там работал, но теперь остановил свое внимание на опушке Лосиного острова за Сокольничьей рощей.

На картине — слегка заболоченный луг с пасущимся стадом. Слева — небольшой, четко выделяющийся лесной массив — высокие корабельные сосны.

День пасмурный, небо в сплошных облаках, но где-то там, в незримой вышине, прорвались сквозь уныло-серые облака два-три солнечных луча и осветили часть луга с коровами и сосны с их золотисто-розоватыми стволами. Но все это на втором плане, а на переднем, в тени — значительная часть обширной лесной опушки: рытвины, ямы, наполненные ржавой водой, очевидно, хлюпающая под ногами земля, мокрая трава, кочки, бугорки, скудные, какие-то общипанные кустики… Вид самый что ни на есть заурядный, но в этом мотиве своя поэзия.

Наиболее значительным произведением Саврасова 1860-х годов стала картина «Лосиный остров», написанная в 1869 году.

Она получила первую премию на конкурсе Московского Общества любителей художеств.

Отмечая эту удачу, один из современников писал об умении художника «поэтично перенесть на полотно знакомый каждому из нас клочок природы из окрестностей Москвы».

Величавый и торжественный сосновый бор стоит, как страж раскинувшихся далей.

Ясный летний день. На лугах мирно пасется стадо. Тщательно разработана в пейзаже каждая деталь: кусты, деревья, трава на поляне.

Здесь художник раскрывает значительность обычного и повседневного в природе.

Картина «Лосиный остров» относится ко времени расцвета творчества художника. Последующие годы ознаменованы созданием лучших его произведений.

Но далеко не все было так радужно в жизни живописца. Несмотря на внешнее благополучие, Саврасов тоскует, он рвется к природе.

Его душа требует иной пищи, а неумолимая проза жизни возвращает его к мольберту с очередным «Видом швейцарских Альп».

Надвигался взрыв, бунт, способный нарушить привычный ритм жизни, размеренную цепь полу-удач, полу-восторгов, полу-счастья..

«Имея частное поручение исполнить рисунки и картины зимнего пейзажа на Волге, покорнейше прошу Совет уволить меня от службы на пять месяцев с 1 декабря 1870 года».

Перо остановилось.

Саврасов поправил очки и вздохнул. Как трудно было решиться на этот шаг!

Ведь только недавно ему казалось, что он должен быть занят этими нудными, неотложными делами.

Что вся эта спешка, эта ежедневная карусель и есть та единственная жизнь, к которой он, Саврасов, призван.

Но вот на днях он прочел, что Мольер сказал однажды окружавшим его друзьям, захлопнув книги Платона и Теренция:

«Достаточно с меня этих образцов; теперь я смотрю в себя и вокруг себя».

И Саврасов решился…

Почти пятнадцать лет, по существу, потеряны. Если не счесть нескольких пейзажей, писанных с ощущением природы России.

В декабре 1870 года А. К. Саврасов, не слушая плача жены, ропота знакомых, ворчания друзей, забрав семью, покинул Москву.

Кто мог предполагать, что этот нелепый, как казалось многим, поступок принесет быстро столь удивительные даже для художникак такого таланта, как Саврасов, плоды?

Живописец приехал в Ярославль. Волжское приволье вдохнуло новые силы.

Он жил и работал в Ярославле, под Костромой, в Нижнем Новгороде и Юрьевце.

Саврасов покорен величавой торжественностью, необъятными просторами волжской природы, ее органической связью с жизнью человека, с жизнью русского народа.

Он пишет олотно «Вид Волги под Юрьевцем», которое принесло ему первую премию на выставке в «Обществе любителей художеств».

Картина «Печерский монастырь под Нижним Новгородом», написанная в 1871 году — стала одним из самых больших полотен художника и первый из известных его волжских пейзажей.

В широкую панораму пейзажа естественно вписаны дома слободки с садами, зеленеющие луга, синие лагуны, песчаные отмели, и над всем — возвышающийся белокаменный монастырь.

Природа и человек в картине едины.

«Тихая жизнь в Ярославле, — писал Саврасов Третьякову, — позволяет мне сосредоточенно заниматься искусством».

Одна за другой появляются картины «Волга под Юрьевцем», «Разлив Волги под Ярославлем».

После короткого пребывания в Москве, он уехал снова на Волгу, в Костромскую губернию, в село Молвитино.

Там он начал небольшое полотно, которое утвердило его имя на века — «Грачи прилетели».

Впервые картину увидели на Первой передвижной выставке, и она была восторженно принятая всеми.

Появлению картины предшествовали этюды с натуры, написанные художником в Ярославле и в селе Молвитиново близ Костромы.

Прошло более ста лет с того дня, когда этот маленький холст был показан на I Передвижной выставке в Москве в 1871 году.

Эта картина была в то время лучшим ответом на призыв Чернышевского:

«Прекрасное — есть жизнь».

«Какая простота! — писал Левитан. — Но за этой простотой вы чувствуете мягкую, хорошую душу художника, которому все это дорого и близко его сердцу».

Одним из первооткрывателей этой новой красоты в русской пейзажной живописи, красоты простой и активной, стал Саврасов!

Он нашел в себе силы сбросить тяжкий груз живописных условностей и, что самое главное, дать простор приобретенному еще в юности чувству музыки русской природы.

— Войдите в уютный маленький зал Третьяковской галереи, — рассказывает об этой великой картине во втором томе «Мастера и шедевры» заслуженный деятель искусств РСФСР И. В. Долгополов. — Там всегда людно.

«Грачи прилетели».

Подойдите ближе, и вы услышите, как звучит картина.

Ваш слух уловит музыку весны.

Звон капели, журчание воды в проталинах, шорох ветвей берез, грачиный гомон.

Скрип сверкающего наста, шелест весеннего ветра и тихий благовест.

В серой стене зала будто вырублено светлое окно.

Полотно решено в тончайшем валере.

Изысканные колебания бледно-лазоревых, голубых, бирюзовых тонов.

Солнце скрылось.

Но его лучи пробивают легкую пелену и бросают сложные серо-голубые тени на снег.

Живопись холста многослойна.

Цветная мозаика в светах пастозна и доведена до эмалевой плотности. Несмотря на необычайно точное общее звучание полотна, художник прибегает к ювелирной деталировке картины, которую можно рассматривать часами в упор.

Пейзаж до предела обжит.

Время оставило свои следы в выщербленных кирпичах колокольни, в отсыревших досках заборов, в покосившихся домах. Все, от исхоженного сырого наста до искореженных берез, все свидетельствует о неумолимом влиянии времени.

Кричат грачи, вьется сизый дымок из трубы деревянного домика, мерцает весеннее солнце.

Каждая пядь картины выстрадана влюбленным в природу России поэтом-художником, и эта его пристрастность передается вам, и вы дышите этим еще морозным, колючим воздухом.

Вы слышите пение весны.

Весь холст полон удивительного внутреннего движения.

Бегут, бегут тени по снегу, дрожат отражения в темных проталинах, еле колышутся голые ветки берез, неспешно плывут перламутровые облака.

Мерцают дали, кое-где поблескивая старым серебром.

В картине нет манеры, нет эффектных ударов кисти, нет претендующих на виртуозность приемов.

Язык холста прост до изумления, он почти (да простят меня стилисты) коряв.

Это озарение, когда многолетняя школа, заученность руки — все уступает биению сердца и тому восторгу, который сопровождает рождение шедевра.

Саврасов — лирик, и его «Грачи» — пример проникновения в самую суть, душу русской природы.

Отшумели вернисажи, разошлись зрители. Попробуем разобраться в звучании «Грачей» тогда, в далекую пору. Век назад.

Крамской пришел в восторг от картины. Оценивая пейзажи Передвижной, он писал, что на всех иных полотнах есть «вода, деревья, даже воздух», а душа есть только в «Грачах».

Но не все так верно оценивали «Грачей».

В «Московских ведомостях» некий В. В. писал:

«Хорошенький вид уже чернотой краски дает чувствовать влажность только что сброшенной зимней одежды. Вы как будто чувствуете всю сырость и бесплодность минувшей зимы, но, несмотря на прилетевших грачей, нет этого живительного предчувствия наступающей весны».

Вот, как говорится, когда белое видят черным.

Ведь даже сегодня, через сто лет, «Грачи» поражают своей светлой гаммой, полным отсутствием черноты, удивляют своей цветной мозаикой.

Однако досадно, что подобные оценки, происходящие от слепоты критика, случаются и сегодня.

Но забудем о таких мелочах, хотя они порою бывают довольно болезненны для живущих.

Представьте себе на минуту, каково было читать Саврасову журнал «Дело», где критик, скрывавшийся под псевдонимом Художник-любитель, писал:

«Мы вообще не большие поклонники художников, которые пейзажи избрали своей исключительной и единственной специальностью, и такая односторонность для нас странна… Пейзаж нужен всякому рисовальщику как фон, как декорация для картины, но сам по себе пейзаж бесцелен!»

«Грачи» отправились в свой вечный полет и сыграли с их автором печальную шутку.

С легкой руки некоторых критиков еще при жизни Саврасова сложилось мнение, что картина «Грачи прилетели» — вершина его творчества и что ничего подобного, достойного встать рядом с этой работой, уже не сделает.

Таким образом, как бы утверждалось, что Саврасов вошел в историю русского искусства лишь как автор знаменитых «Грачей».

Конечно, это угнетало художника, который прекрасно понимал свою силу.

И надо заметить, что современные искусствоведы, заново открыли Саврасова и доказали, что суждения о пейзажисте как авторе единственного шедевра глубоко ошибочны.

Да, «Грачи прилетели», конечно же, вершина Саврасова, в ней ярчайшим образом воплотились лучшие черты и особенности его таланта — проникновенный лиризм, народность, одухотворенность кисти.

Но у него были не менее высокие достижения и до создания «Грачей», и после.

И это нисколько не умаляет значения саврасовской картины. Наоборот, говорит о том, что появилась она не случайно, а с непреложной закономерностью, и стоит она в ряду других замечательных полотен большого мастера.

Как это ни печально, но пора высшего творческого взлета Саврасова, пора создания «Грачей», отмечена событиями трагическими.

В 1871 году в Ярославле скончалась новорожденная дочка.

Это усложнило и без того не простые отношения с женой, не желавшей момтаться по провинции.

Вскоре скарлатина унесла вторую дочку Наденьку.

Эти несчастья потрясли живописца.

Он вернулся в Москву опустошенным.

Но как ни велико горе, а жизнь не остановишь.

И снова замелькали пестрые и пустые дни московских забот, заказов, никчемных долгов.

Трудно, очень трудно после высокого поэтического взлета «Грачей» опускаться на грешную землю.

Но ничего не попишешь.

И все же семидесятые годы отмечены необычайным творческим накалом. Саврасов не теряет высокой требовательности к себе.

Он изгоняет навсегда из своих заказных работ швейцарские мотивы в духе Калама и салонные «виды» имений вельмож. Он предпочитает творчески повторять «Грачей» либо писать картины русской природы.

Семидесятые годы были годами подъема в творчестве мастера.

После «Грачей» он создает ряд таких шедевров, как «Проселок», «Радуга» и «Домик в провинции».

В эти сложные годы Саврасов отвечает на все трудности работой и работой.

Он как бы переносит всю борьбу с жизненными передрягами в свои картины, изображая в них неуемную борьбу света и тени, солнца и надвигающейся грозы.

«Проселок», пожалуй, самый значительный холст после «Грачей».

Если колорит «Грачей» — серебристо-перламутровый, то живописный строй «Проселка» — золотисто-жемчужный.

Каким поэтическим ощущением природы надо обладать, чтобы увидеть в липкой грязи размытого ливнем проселка сказочный по красоте, сверкающий мир.

Чудо! Только так можно назвать этот холст Саврасова, способный выдержать соседство с любым полотном прославленных барбизонцев.

Загадочно отсутствие техники мастера. Порою она почти топорна (да простят меня еще раз строгие знатоки стиля). Но в этом, наверное, и есть предельная откровенность и динамичность почерка живописца.

В каком-то хаосе буквально нашлепанных красок рождается чудо пленэра.

Но когда вы вглядитесь попристальней, то обнаружите тайную мудрость направления мазков, напряженность красочного слоя в светах, тончайшие лессировки в тенях.

Саврасов обнаруживает в этом холсте раскованность мастерства или, если хотите, ремесла живописца.

Потому так трепетно живет и дышит эта картина.

Мы явственно слышим пение жаворонка, голос горячего ветра, тот нестройный шум и гул, который свойствен нашим просторам.

Мы видим мир живой, полный терпких запахов, борьбы яркого света и теней, полный симфонического звучания.

Саврасов бесхитростно передал то, что до него было видано сотнями художников, — русскую природу…

«Жизнь почти всех великих людей была более трудной, более несчастной, чем жизнь других людей».

Эти слова Эжена Делакруа вспоминаешь не раз, изучая трагическую биографию Саврасова.

В 1870-е годы в произведениях Саврасова все более ощущается печаль, тревога, а то и острая тоска: «Лунная ночь. Болото», «Закат над болотом».

Под впечатлением смерти дочери в 1871 году Саврасов создает одно из самых драматических своих полотен «Могилы над Волгой».

В конце 1870-х годов художник тяжко заболевает, в творчестве его заметны черты упадка.

Но и в поздний период появляются подлинно поэтические произведения, и среди них — «Рожь», «Зимний пейзаж», «Северная деревня» и «Весна. Огороды».

К концу семидесятых годов тучи над головою Алексея Кондратьевича сгустились.

У художника отобрали казенную квартиру. На просьбу пейзажиста о возвращении квартиры Совет училища ответил отказом.

Да и в самом Училище не него смотрели косо.

Да и с творчеством не все гладко…

Явились новые талантливые и самобытные молодые художники. Они привлекли к себе внимание, о них заговорили.

Саврасов отступал в тень.

В петербургских журналах и газетах появился ряд обстоятельных и подробных статей о Четвертой выставке передвижников, но о картинах Саврасова в них не было упомянуто.

Лишь в «Петербургском листке» художник мог прочитать о себе равнодушные строчки: «Пейзажей выставлено более 20 и из них мало которые замечательны, если не выделить отсюда пейзажа Боголюбова „По реке Суре“, в котором, однако, зритель не увидит прежнего Боголюбова, „Вечера“ Саврасова да „Сосновых лесов“ И. И. Шишкина, в которых зритель узнает, однако, прежнего Шишкина…»

В петербургских журналах публиковались репродукции репинской картины «Бурлаки на Волге», работ Шишкина, Клодта и других художников.

О Саврасове не было ни слова.

Но не только замалчивание. В некоторых газетах появились отзывы о картинах Саврасова, написанные в грубом, развязном и пренебрежительном тоне.

Рецензент «Петербургской газеты», изощряясь в своем сомнительном остроумии, открыто издевался над художником: «Самый несчастный экспонент — это г. А. К. Соврасов. Им выставлен „Вечер“, на котором изображен какой-то пожар с отлетающими стадами не то грачей, не то галок…

Грачи ли или галки отлетели, мы этого не разобрали, а что талант г. Соврасова отлетел — это верно!

Интересно знать, почему другая его же картина названа „Жатвою“? Ни одной фигуры, а только две копны ржи — вот и весь сюжет!»

Саврасов читал петербургские газеты, издевательские отзывы.

Конечно же, они расстраивали художника, выводили его из равновесия, рождали чувство обиды.

Но добрый по натуре, он терпел и прдолжал работать, твердо зная, что только работой он может опровергнуть вздорные выдумки о себе.

В 1875 году он написал картину «У ворот монастыря», написанную явно ниже его возможностей.

На картине был изображен летний пейзаж, в котором было очень мало художественности, а в высоких березах и соснах было что-то бутафорское. Не впечетлял и ядовитый зеленый цвет, в который была окрашена зелень.

Кончено, художнику досталось за этот пейзаж, но по большому счету эта была пока единичная неудача, от которой не был застрахован ни один художник в мире.

И Саврасов доказал это, написав после «Ворот монастыря» такие прекрасные вещи, как прекрасные «Зимний пейзаж. Иней», «После грозы», «После дождя», «Весна», «У иконы. Богомольцы», «Дворик. Зима» и «Домик в провинции».

Этими картинами он в какой уже раз доказал, что нащупывал новые дороги в искусстве и никогда не стоял на одном месте.

Особенно поражал «У иконы. Богомольцы». Такого Саврасова еще не было.

Все здесь свежо, ново, смело, необычно! И горящая, точно очаг, золотисто-красным огнем икона, и мокрый тротуар с остатками снега, и по-весеннему оживленные голуби, и эта розоватая стена с иконой, и фигуры трех богомольцев перед ней с вербой в руке.

В этом маленьком этюде Саврасов нашел свое необычное решение жанра, предвосхитив живопись своего любимого ученика Константина Коровина и других русских художников конца века.

«По-моему, — писал о картине „После дождя“ живописец и педагог Павел Чистяков, известный своей прямотой, — Добиньи, что на постоянной выставке, курьез сравнительно с картиной Саврасова…»

Но, как это ни печально, стали появляться у Саврасова и откровенно слабые кработы.

И дело было, наверное, не только в том, что художнику надо было зарабатывать на жизнь и он спешил.

В мире нет и никогда не будет ни одного художника (за исключением, может быть, Айвазовского), который на протяжении всей своей жизни создавал бы одни шедевры.

Но искусство, как и литература, жестоко. Шолохов написал в своей жизни не так много, но при этом он не написал ничего, что можно было поставить на одну полку с «Тихим Доном».

И как это ни печально, но художник, создавший хотя бы один шедевр, обречен на вечную пытку сравнением всего им сделанного потом с этим шедевром.

Но при этом почему-то забывается такая простая вещь: любое дарование имеет свои границы и вряд ли одному человеку под силу написать что-нибудь еще более великое, нежели «Тихий Дон», «Война и мир» и или «Грачи прилетели».

Именно поэтому любой великий художник является заложником своего искусства, и чаще всего, заложником трагическим.

Коненчо, нельзя отрицать и того, что в последние годы Саврасов снизил требовательность к себе. Но и на это имелись куда как серьезные причины, которые выражались одним страшным словом: быт.

И как тут не задаться вопросом: а написал бы Л. Н. Толстой свои великие произведения, если бы ему с утра до вечера пришлось бы думать о том, где переночевать и что поесть?

А Саврасову надо было думать не только о себе, нои о том, как обеспечить семью. И делать это с его огромными и постоянными долгами было все сложнее.

И не случайно жена все чаще хмурилась, когда речь заходила о деньгах, которых никогда не было.

Дело дошло, в конце концов, до того, Саврасов был должен кухарке.

Самым печальным было то, что у семьи не было постоянного крова.

Саврасов попытался вернуть себе казенную квартиру и 1 ноября 1875 года подал прошение в Совет Московского художественного общества.

Он напоминал о том, что в 1870 году он был лишен квартиры «вследствие малого числа учеников, изучающих пейзажную живопись», но теперь количество его воспитанников значительно возросло, и многие из них получили высшие награды.

Он даже не просил, а спрашивал, имеет ли он в настоящее время право на получение квартиры наравне со всеми преподавателями?

Как выяснилось, не имел…

В октябре 1873 года Саврасов в поисках дополнительного заработка попросил поручить ему преподавание пейзажной живописи «акварелью» в связи с открывшейся вакансией.

В этом ему было тоже отказано.

В марте 1876 года отчаявшийся художник направил докладную записку товарищу председателя Московского художественного общества В. А. Дашкову с той же просьбой.

Однако Совет Московского художественного общества оставался глух ко всем обращениям Саврасова.

Беда подкралась незаметно, исподволь: Саврасов стал выпивать.

Ему хотелось забыть, хотя бы на время, о своих горестях и неудачах, о постоянных материальных затруднениях, о злобных нападках прессы.

Он чувствовал себя одиноким. Жена не проявила должного понимания, сочувствия.

Она могла сказать: не обращай внимания на наши трудности. Работай, пиши картины, и все поправится, настанут лучшие дни. У тебя талант, огромный талант, используй и развивай то, чем наделила тебя природа. Но Софья Карловна, наоборот, все тяжелее переживала свои обиды.

Многие годы Саврасов был совершенно равнодушен к вину, если и позволял себе выпить немного, в меру, то в дни семейных торжеств, по праздникам, когда приглашали гостей или сами бывали в гостях.

Но постепенно, незаметно для него самого и для окружающих он стал испытывать к алкоголю всевозрастающее влечение.

Сначала казалось, что в этом нет ничего страшного, ведь он не выходил за рамки дозволенного, не терял рассудка, да и здоровье у него богатырское.

Так рассуждала и Софья Карловна и на первых порах не пыталась останавливать, сдерживать мужа. Но довольно скоро стало ясно, что пристрастие Алексея Кондратьевича к вину не столь уж безобидно.

Он все чаще бывал нетрезв. В доме стали разыгрываться неприятные сцены.

Софья Карловна в таких случаях удаляла детей, старалась скрыть от них ненормальное состояние отца.

Теперь она поняла, какая опасность грозит мужу, и начала применять все средства, чтобы избавить его от дурной привычки. Уговаривала, стыдила, просто прятала графин с водкой.

Все это, однако, не помогало. Доводы жены, ее слова о том, что вообще нехорошо пить, вредно, что это пагубно отразится и на его здоровье, и на его работе, занятиях, что подрастают дочери, нужно подумать об их будущем, — все это не действовало на Саврасова.

Он выслушивал жену, соглашался с ней, давал туманные обещания… и продолжал поступать по-своему. Он считал, что может в любой момент остановиться, прекратить пить или употреблять алкоголь лишь изредка.

Но, как и многие начавшие пить люди, Саврасов заблуждался, переоценивал свои возможности. Он не сумел преодолеть свой порок.

Саврасова часто оставляли обедать в богатых домах, где он давал уроки. Не ограничивая себя, он быстро хмелел, и вследствие этого возникали недоразумения.

Это шокировало хозяев, и Алексей Кондратьевич лишился некоторых выгодных для себя уроков.

Все это накалило обстановку в семье.

Софья Карловна видела в муже теперь неудачника, который губит или уже погубил свой талант.

Падая в пропасть, он увлечет за собой семью. Поведение Саврасова, его поступки перечеркивали все то хорошее, что она испытала

В результате в начале апреля 1876 года Софтья Карловна вместе с девочками уехала к своей сестре Аделаиде в Петербург.

Но истинная причина заключалась, конечно, не в этом, а в отсутствии средств.

Саврасов вновь попытался «забыться» в вине.

Двадцать девятого мая 1882 года умер от чахотки Василий Григорьевич Перов.

Великий мастер жил в бедности, хотя при желании еще в пору расцвета таланта мог обеспечить себе будущее.

Нелегкие детство и юность, борьба за существование, напряженный труд, тяжелые личные переживания — все это подорвало его силы, преждевременно свело в могилу.

Саврасов тяжело переживал эту утрату. Умер не только великий русский художник, но близкий друг, родственная душа.

А всего через десять дней последовал новый удар.

8 июня Саврасов получил официальное извещение, в котором академику и надворному советнику сообщалось об его увольнении из Училища живописи, ваяния и зодчества.

Это был страшный удар. Саврасов терял не только место, работу, свой класс, учеников, которых так любил.

Бумерангом это увольнение било и по ученикам, которые прекрасно понимали, какое великое счастье выпало на их долю.

У Саврасова была славянская душа: добрая, сострадательная и отзывчивая. Доброжелательность к людям. И странная робость к застенчивость.

Коровину представлялось, что учитель живет в каком-то другом мире.

Никто не видел, чтобы он когда-либо сердился, ссорился, выходил из себя или спорил.

Была в нем мудрость жизни, унаследованная от дедов и прадедов, простых и терпеливых русских людей, оставшихся безвестными в непроницаемой мгле столетий.

Алексей Кондратьевич был не столько учителем, сколько старшим другом, духовным наставником своих учеников.

Без Саврасова не было бы Левитана. Саврасов своим искусством как бы подготовил приход замечательного мастера лирического интимного пейзажа.

Восприняв уроки учителя, испытав в ранних работах его прямое влияние, Левитан, как всякий крупный самобытный талант, пойдет дальше собственной дорогой, сделает яркие художественные открытия, создаст новый пейзаж, который станет провозвестником пейзажной живописи следующего, XX века.

Да он и не учил в прямом смысле этого слова, а старался лишь, как вспоминал потом Левитан, «настроить» человека на пейзаж.

«Мастерская Саврасова, — писал художник М. Нестеров, — была окружена особой таинственностью, там священнодействовали, там уже писали картины…»

Вся беда была только втом, что эта «таинственность» не вызывала восторга у начальства, у консервативно настроенных преподавателей.

Новые идеи Саврасова, так же как и его друга Перова, не нравились сторонникам педагогической рутины.

Все новое, нестандартное вызывало у них раздражение и недовольство.

Саврасову не раз указывалось на его педагогические «вольности». Но, человек мягкий и уступчивый, он проявил твердость, не отказался от своей системы.

Его популярность среди учащихся, любовь и уважение, которыми он пользовался, лишь подливали масла в огонь.

Администрация училища относилась к нему с возрастающей, затаенной враждебностью.

И вот теперь эта враждебность нашла выход.

Теряя место, Савросов терял не только любимых учеников, но и известное общественное положение, и постоянное жалованье.

В сущности, он терял все. Без семьи, без жены и дочерей, без работы, без средств, он остался в полном одиночестве.

Алексей Кондратьевич тяжело переживал семейный разрыв, тосковал о дочерях.

Он навещал Софью Карловну.

Это были печальные встречи, так как оба знали, что все мосты сожжены и к прошлому нет возврата.

«Отец, — вспоминала дочь Саврасова Вера, — не хотел учить меня рисовать или лепить, находя, что художники обречены на полуголодное существование, даже имея талант.

Этот взгляд оправдался на нем самом. В борьбе за существование он прямо изнемог, и, не имея со стороны семьи крепкой моральной поддержки, стараясь забываться от жизненных невзгод, он начал пить, погубил этим себя, свой талант, разрушил семью».

В довершение всего художник начинал слепнуть.

Все эти невзгоды приводят живописца к тяжелой психической депрессии.

Мастер бесконечно одинок в шумном и суетливом мире.

Понятно, что при такой жизни его пагубная страсть должна была принять еще более острую форму.

И она приняла ее.

Рдяный свет вечерней зари разлился по небу. Осколки заката опрокинулись в зловонные лужи Хитровки.

Из отверстых пастей кабаков валил смрад.

Лиловые тени сумерек бродили по мокрой булыге.

Призрачные фигуры босяков растворялись в навалившемся мраке.

Зажглись фонари.

По кривому переулку неверным шагом шел высокий мужчина.

На его сутулые плечи накинута хламида. Широкополая шляпа, большая всклокоченная седая борода, бледное лицо с горящими впалыми глазами.

Алексей Саврасов… Вот уж скоро десять лет, как изгнанный из училища академик живописи каждодневно обивает пороги кабаков и ночлежек.

— Отрущобился, — говорили люди.

Говорили, вздыхали и ахали.

А Саврасов голодал.

Торговал за бесценок картинами и копиями со своих старых холстов. Никто серьезно и не пытался помочь ему.

И он погибал на глазах всей Москвы.

— Куда? Куда уйти от этой ярмарки? — говорил он своему ученику Коровину. — Кругом подвал… я там хожу.

Саврасов был мягок и крайне деликатен. Он смирился со своей страшной участью.

— Я перешагнул Рубикон жизни, — любил говорить художник.

Жутко было слышать эти слова от живого человека.

Пятнадцать лет (после увольнения из училища) медленно угасал некогда сильный человек.

Наконец наступил финал…

В отделении для бедных Второй градской больницы скончался Алексей Кондратьевич Саврасов.

Шел 1897 год.

Завершился тернистый путь великого страдальца.

Угас один из самых светлых и добрых талантов России.

На Ваганьковское кладбище кроме родных гроб провожали двое — Павел Михайлович Третьяков и отставной солдат, швейцар Училища живописи, ваяния и зодчества Плаксин.

Первый открыл Саврасову двери в бессмертие, купив на I Передвижной его шедевр «Грачи прилетели».

Второй затворил за изгнанником дверь его любимого училища, где Саврасов проработал четверть века и откуда был выброшен на улицу, оставив после себя таких учеников, как Левитан и Коровин.

На другой день после трагических похорон Саврасова в училище все-таки заказали панихиду по «почившем в бозе рабе божьем, бывшем преподавателе училища, академике живописи А. К. Саврасове».

Перед началом панихиды директор, сиятельный князь А. Е. Львов, произнес прочувствованную речь, в которой, не жалея слов, воспел усопшего живописца как гордость России.

Но никто ни единым словом не упомянул о тех таинственных причинах, по которым «гордости России» власти постоянно отказывали в прсоьбах о помощи и выделении хоть каких-то денег и казенной квартиры.

Саврасов был могуч от природы. Его здоровья хватило бы на десяток обыкновенных жизней.

Но он жег свечу с двух сторон.

Он был беспощаден к себе, совестлив и сурово-правдив.

Он ненавидел подлецов и лгунов, был неуживчив, предельно откровенен.

Он был искренен в жизни и в творчестве.

И именно поэтому его живопись была и будет всегда понятна…

Часть V

Композиторы, певцы, музыканты

Модест Мусорский: «Все кончено!»

В больничной палате умирал человек.

У его постели сидел фельдшер, лениво перелистывая книгу. Чтение не увлекло уставшего медика.

Он посмотрел на заглавие скучного трактата: сочинение Берлиоза «Об инструментовке».

Фельдшер усмехнулся в прокуренные рыжеватые усы: «Чего только не придумают эти артисты».

Он посмотрел на больного, бессознательно перебиравшего тонкими пальцами край серого больничного одеяла.

«Кончается», — решил фельдшер и неторопливо направился за врачом.

Так, на казенной больничной койке, заканчивался жизненный путь великого русского композитора Модеста Петровича Мусоргского, путь, наполненный творческими метаниями, житейскими перипетиями, взлетами могучего таланта и падениями в бездны алкогольных запоев.

Модест Мусоргский принадлежал к древнему русскому дворянскому роду. Он родился в 1839 году в семье, где любили музыку.

Едва ли не раньше, чем писать и читать, он начал играть на фортепьяно.

В 13 лет сочинил первое самостоятельное произведение, напоминавшее собой народную оперу.

В 1852 году Модест поступил в петербургскую Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, где, попав под влияние старших товарищей, пристрастился к выпивке.

По окончании школы Мусоргский был принят в гвардейский Преображенский полк.

Он посещал концерты и музыкальные кружки. В те годы он познакомился с известными композиторами А. Бородиным, А. Даргомыжским, М. Балакиревым и главой «Могучей кучки» М. А. Балакиревым.

Желание стать профессиональным музыкантом заставило молодого офицера выйти в отставку и посвятить себя искусству и, как это ни печально, выпивке.

Вскоре в Петербурге публично исполняются его первые сочинения: «Скерцо си-бемоль мажор» и хор из трагедии «Царь Эдип».

В 1861 году Мусоргский поступил на службу в Инженерное управление.

Все свое сободное время он посвящал музыке и писал песни, романсы и оркестровые пьесы.

Как это ни печально, но не забывал композитор и о вине, от которого станвился все более зависим.

В 24 года Мусоргский становится полноправным членом знаменитой «Могучей кучки», объединившей лучших отечественных музыкантов и композиторов того времени.

Он блестяще играл на фортепьяно, пел, работал над музыкой к трагедии Софокла «Царь Эдип», оперой на сюжет Г. Флобера «Саламбо».

Молодой Мусоргский много путешествовал по России, впитывая впечатления, ставшие темами его музыкальных, глубоко национальных произведений — «Борис Годунов» и «Хованщина».

Критиками была омечена и его камерная опера «Женитьба».

Казалось бы, все шло хорошо, но первый тревожный звонок прозвенел уже в 1865 году, когда Модесту исполнилось 26 лет.

Именно тогда с ним случился первый приступ белой горячки.

Мусоргского уволили со службы, и с тех пор алкоголь окончательно стал его постоянным спутником, и все чаще сознание музыканта было затуманено алкогольным туманом.

Чтобы поправить здоровье, проводит три года в имении брата в Минкино.

Летом 1867 года в имении своего старшего брата Модест написал свое первое значительное произведение для оркестра — «Ночь на Лысой горе».

В 1869 Влиятельный поклонник его таланта славянофил Филиппов предлагает композитору место канцеляриста в Лесном департаменте.

Композитор продолжает писать музыку и пить, и его не увольняют со службы только благодаря покровительству начальника.

В 1868 году Мусоргский напряженно работал над оперой «Борис Годунов», ставшей классикой российской музыкальной школы.

Опера трудно пробивалась на сцену — дирекция императорских театров сопротивлялась постановке, чувствуя необычный, бунтарский характер произведения.

Однако, несмотря на все препоны, премьера состоялась в начале 1874 года и прошла с большим успехом.

По мнению музыковедов, образ Годунова вобрал в себя черты композитора с присущим ему образом жизни — чередованием депрессий и творческого подъема.

В 1878 году жизнь Мусоргского на короткий период, казалось, стабилизировалась.

Руководство департамента, где он служил, предоставило ему отпуск для концертной деятельности.

Но недуг только дал небольшую отсрочку.

Вскоре у Мусоргского начала развиваться алкогольная эпилепсия — болезнь, выражающаяся судорогами и припадками.

Далее следовали дни, когда больной с трудом восстанавливал ослабевшие силы. Одиночество, нужда, алкоголь делали свое дело.

В то время широкой популярностью у петербургской интеллигенции пользовался трактир «Малый Ярославец», находившийся на Большой Морской, недалеко от арки Главного штаба.

Как писали «Санкт-Петербургские ведомости», трактир представлял собою «нечто вроде заграничных кафе», куда захаживали представители столичной богемы — художники, литераторы, артисты, не имевшие возможности посещать дорогие рестораны.

Одним из завсегдатаев трактира стал и Мусоргский.

Департамент, где служил Модест Петрович, находился близ трактира, и часто, вместо того чтобы идти на службу, он брел в «Малый Ярославец».

Выпивки участились и превратились в запои.

В 1880 году терпение начальни кончилось, и Мусоргский остался без службы.

С потерей казенного места Модест Петрович лишился средств к существованию, посокльку почти все его концертные выступления были большей частью бесплатными.

Глубокий эмоциональный кризис, который переживал композитор, выразился двумя вокальными циклами: «Без солнца» и «Песни и пляски смерти».

Это самые трагические произведения Мусоргского, в которых явственно ощутимы признаки душевной болезни.

Страх, одиночество, пустота, навязчивые видения смерти владели Мусоргским в последние годы жизни.

«Я, — писал другу композитор, — был весьма основательно измучен нервною лихорадкой, около 20 суток глаза не сомкнул и в таких мрачностях находился, что писать к тебе было бы грешно».

Тем не менее, он написал вокальный цикл «Детская», начал работу над «Хованщиной» и написал вторую редакцию «Бориса Годунова», который был посталвен в Мариинском театре.

С середины семидесятых годов композитор стал пить еще больше.

В это время в возрасте 39 лет умер от алкголизма друг Мусоргского и собутыльнике, известный художник и архитектор Гартман.

Мусоргский посетил посмертную выставку работ Виктора Гартмана, после чего сам ушел в запой и написал в память о друге свой главный шедевр — фортепианную сюиту «Картинки с выставки».

В ноябре 1880 года Модест Петрович тяжело заболел. По-видимому, это была болезнь сердца, подорванного алкоголем.

Однако 8 декабря он явился на вечер, посвященный выходу из печати партитуры оперы Глинки «Руслан и Людмила».

Но именно тогда Мусоргский вступил в последнюю, самую страшную пору своей жизни.

Он опустился, стал неряшлив, от былой гвардейской щеголеватости не осталось и следа.

Модест Петрович стал подрабатывать аккомпаниатором на частных певческих курсах, жил в меблированных комнатах и почти ни с кем не общался.

В конце концов, он быстро превратился в опустившегося богемного персонажа, «перекати-поле» без семьи, без постоянного заработка, без дома.

Дармовые обеды в гостях, шатания по меблирашкам, а бывало, и ночью по улице с чемоданчиком в руке, когда выгоняли с квартиры.

Тем не менее, Мусоргский воспринимал бытовые лишения как цену, которую приходится платить за артистические устремления — потому он черпал вдохновение в водке.

Отзывы современников о Мусоргском противоречивы — нередко о нем судили как о человеке пустом и недалеком. При этом Мусоргский оставался патологическим альтруистом, и этим качеством пользовались все кому не лень.

Он был пианистом-виртуозом и выдающимся аккомпаниатором, и его часто приглашали бесплатно выступать в благотворительных концертах.

От такого положения вещей Мусоргский пил еще больше.

Друзья и коллеги по «Могучей кучке» видели прогрессирующую алкогольную зависимость композитора, но не пытались помочь с лечением.

В последние годы большинство знакомых отвернулось от него, считая окончательно падшим.

В числе немногих, кто не бросил Мусоргского в беде, был И. Е. Репин.

В последний месяц жизни композитора он навещал его в госпитале и написал с опустившегося Мусоргского самый известный его портрет.

А вот Арсений Голенищев-Кутузов, на стихи которого Мусоргский создал два вокальных цикла и скоторым провел за пиршественным столом немало времени, почему-то забыл дорогу к приятелю.

Вечером 11 февраля 1881 года Мусоргский аккомпанировал на музыкальном вечере. Когда начались танцы, Мусоргский упал.

Но сознание вернулось быстро.

Модест Петрович оправился и смог без посторонней помощи сесть в пролетку извозчика.

Всю ночь он провел сидя — лежа задыхался.

Помраченное сознание, тревога, страх, двигательное возбуждение, зрительные галлюцинации, потливость — налицо были все признаки белой горячки.

В течение ближайших часов у Модеста Петровича один за другим случилось три приступа.

Помраченное сознание, тревожность, страх, двигательное возбуждение, зрительные галлюцинации, потливость — налицо все признаки белой горячки.

Положение осложнялось еще и тем, что врачи нашли у композитора воспаление спинного мозга.

Требовалось сложное и длительное лечение, неусыпный надзор.

При содействии начальника Николаевского госпиталя доктора Н. А. Вильчковского композитора поместили в военную клинику под видом денщика.

Больному выделили отдельную палату в наиболее тихой части громадного здания.

Лечащим врачом Мусоргского стал доктор Л. Бертенсон — один из лучших столичных врачей того времени.

Лечение пошло успешно. Появилась надежда, что организм композитора, крепкий от природы, начал освобождаться от алкогольной зависимости.

Он начал поправляться, и появилась надежда на то, что пагубное пристрастие останется в прошлом.

Он просил приносить ему газеты и с улыбкой читал в них заметки про собственное ухудшающееся состояние.

В эти дни композитора навестил художник Илья Репин. Четыре дня без мольберта, пристроившись у столика, он пишет портрет больного друга.

В кресле сидел изможденный, грузный человек с воспаленным, отекшим лицом, закутанный в серый халат с малиновыми бархатными отворотами.

Его взгляд обращен куда-то вдаль. Нечесаные, спутанные волосы, вздернутый нос, всклокоченная борода.

Сколько невыразимой, невысказанной тоски в тяжелом взгляде помутневших от болезни глаз, полных глубокого страдания.

То, что увидел великий художник на лице Мусоргского, вскоре стало очевидным и для других: надежд на выздоровление не осталось.

В один из первых дней марта 1881 года Модест Петрович дал госпитальному сторожу 25 рублей, и тот, соблазнившись крупной суммой, принес ему бутылку коньяка и яблоко на закуску.

Сразу наступило резкое ухудшение: Мусоргского поразил паралич конечностей, который постепенно распространялся на все тело.

Два последних дня жизни Мусоргского были лишь затянувшейся агонией. Он дышал с трудом, жалуясь на недостаток воздуха.

15 марта ему стало лучше. Облегчение было временное, вызванное подкрепляющими средствами, но он обрадовался, и надежда снова проснулась в его сердце.

Он весело рассказывал разные анекдоты, припоминая события своей жизни, потребовал, чтобы его посадили в кресло.

— Надо же быть вежливым, — шутил больной, — меня посещают дамы.

Ночь на 16 марта прошла спокойно. Но под утро он вдруг громко вскрикнул: «Все кончено! Ах, я несчастный!» и затих.

В половине шестого утра 16 марта 1881 года русского композитора Модеста Мусоргского не стало…

«Смерть Мусоргского явилась неожиданною для всех, — писал музыкальный критик Михаил Иванов. — Его организм был так крепок, что о серьезной опасности вряд ли можно было думать.

Врагом Мусоргского была несчастная склонность (к употреблению спиртных напитков), погубившая стольких даровитых русских людей.

Эта пагубная страсть крепко держала его: она и довела его до могилы вместе с артистическими занятиями, всегда обусловливающими более или менее неправильную жизнь и, сверх того, усиленно действующими и на нервную систему…

Как он сильно изменился! Лицо и руки его, белые, как воск, производили странное впечатление, — словно лежал совсем незнакомый человек.

Выражение лица, впрочем, спокойное; даже можно было бы думать, что он спит, если бы не эта мертвая бледность. Шевелилось невольно горькое чувство, невольно думалось о странной судьбе наших русских людей.

Быть таким талантом, каким был Мусоргский… иметь все данные стоять высоко и жить — и вместо того умереть в больнице, среди чужого люда, не имея дружеской или родной руки, которая бы закрыла глаза».

Добавить к этому печальному некрологу нечего…

Билли Холидей: «Я была готова убивать и воровать…»

В марте 1959 года от неумеренного потребления алкоголя и наркотиков умер один из крупнейших музыкантов эпохи свинга Лестер Янг.

Другая знаменитость того времени, знаменитая испольнительница блюзов и близкий друг Лестера Билли Холидей на его похоронах Билли Холидей держалась стойко и долго молчала.

Только после того, как гроб с телом музыканта засыпали землей, она, ни к кому не обращаясь, сухо сказала:

— Следующей буду я…

Судя по всему, Билли не лукавила.

Через два месяца она в последний раз вышла на сцену, но смогла пропеть только две песни.

Еще через пять дней Билли заболела, и ее поместили в частную клинику. Но когда сиделка обнаружила, что от больной пахнет джином, а вены исколоты, ее перевели в общественный госпиталь.

Там бдительная медсестра поспешила сообщить в полицию о найденном в палате Холидей белом порошке и нескольких бутылок виски.

После чего певицу арестовали в последний раз — теперь уже на смертном одре.

Она умерла ночью 17 июля под охраной двух полицейских.

Знаменитой певице было всего сорок четыре года, ее пением восхищался весь мир, чтобы услышать Билли, публика была готова простоять на ногах весь вечер. Ее встречали и провожали овациями.

И тем не менее…

Ее родители никогда не были женаты, они даже не жили под одной крышей.

Когда Билли родилась, матери было 19, а отцу — 17.

Маленькая мулатка Сара Джулия Хэррис, или просто, Сэди, устроилась уборщицей в одну из больниц Филодельфии, чтобы втайне от всех родить внебрачное дитя.

Там 7 апреля 1915 года и появилась на свет девочка, которой дали имя Элеонора.

Сэди с малышкой вернулись в родной Балтимор и зарабатывали на жизнь, убирая дома белых.

Отец Билли, разносчик газет Кларенс Холидей, их иногда навещал, пока его не призвали в армию — воевать во Франции.

Он хорошо играл на гитаре и банджо. Вернувшись с войны, он стал работать в бродячем биг-бэнде, затем на много лет исчез из жизни Сэди и дочери.

Тоска по папочке томила Билли всю жизнь, и позднее чуть ли не всех мужчин, которых любила, она называла Дэдди.

Другие мужчины то появлялись в жизни Сэди, то исчезали. И хотя она никогда не переставала заботиться о дочери, Билли очень редко видела мать.

В поисках заработка та отправилась в Филодельфию и Нью-Йорк, оставив дочь родственникам.

Этот период Билли вспоминала как сущий ад.

Она жила в маленьком домишке в жуткой тесноте, как сельди в бочке. Тетка ее терпеть не могла и каждый день била. Для полноты комплекта теткин сын ее домогался.

Единственный, кто был с нею ласков, так это столетняя бабушка, бывшая рабыня с плантации Вирджинии, которая родила семнадцать детей от своего хозяина-ирландца.

Она умерла ночью, во сне, и Билли, спавшая с нею вместе, проснулась в уже окаменевших объятиях.

Освободить девочку удалось только с помощью соседей, прибежавших на ее отчаянные крики. После шока Билли несколько недель приходила в себя в больнице.

Девочка росла дикаркой. Она сбегала из дома, и из школы, скитаясь по улицам.

За что в 10 лет попала в католическое исправительное заведение для чернокожих девочек и была самой маленькой среди «очень, очень плохих» девиц.

Там она провела 10 месяцев, похожих на страшный сон, столкнувшись с физическим, и сексуальным насилием. Чтобы спастись, Билли, как собачка, часами молча сидела у ног одной католической монахини.

К счастью, вернулась мать и вызволила ее.

На заработанные в Нью-Йорке деньги Сэди сняла квартирку в «невообразимо аристократическом» доме, где они с дочкой решили жить как настоящие леди.

Билли обожала шикарные вещи. В то время самые крутые балтиморские проститутки носили шляпки из красного бархата.

И малышка заставила маму купить ей такую же, после чего гордо вышагивала с ней рядышком по улицам.

Она была ростом ровно метр и пятьдесят сантиметров, весила не больше 40 кило, и в этой красной, украшенной перьями шляпке выглядела как настоящая куколка.

Жизнь «настоящей леди» оборвалась в рождественский вечер, когда одиннадцатилетнюю Билли изнасиловал сосед, при этом ее же обвинили потом в проституции. И девочка опять попала в исправительное заведение.

После освобождения Билли оказалась одна, потому что мать опять уехала зарабатывать.

Вместе с подружкой они за 5 центов натирали мраморные ступени домов. А еще воровали платья и шелковые чулки в окрестных лавочках и незаметно просачивались в кинотеатр, чтобы увидеть диву немого кино Билли Дав.

Это имя Холидей потом позаимствует для сцены.

Балтимор был пропитан нищетой и кишел крысами. И на этом фоне прекрасным островом мечты ей казался бордель Эллис Дин.

Тамошние девицы порхали, как яркие экзотические птицы, а сама Эллис красовалась в настоящих мехах и бриллиантовых перстнях.

За кружевными занавесками звучали смех и джаз. Билли боготоворила музыку и была на все готова, лишь бы попасть туда.

Поначалу она мыла раковины всего лишь за разрешение слушать пластинку Луи Армстронга и Бесси Смит — в борделе был единственный на всю округу граммофон.

Но поскольку в 13 лет она уже выглядела барышней, вскоре у нее появились свои клиенты.

За одну ночь Билли могла заработать больше, чем за целый месяц мытья лестниц.

К тому же жизнь в борделе кипела, и подогревали ее виски и марихуана, ставшие для Билли будничным делом.

В 14 лет она переехала к матери в Нью-Йорк, где та проживала в гарлемском борделе, и тоже стала девушкой по вызову.

За 25 долларов — это были большие деньги. А в Гарлеме, чтобы выжить, продавались все, кто только мог.

Наконец Билли смогла купить платье из натоящего шелка и лаковые туфельки на высоких каблуках.

Но уже через пару недель девушку задержали за проституцию.

Наказание было суровым: Билли попала в тюрьму на острове Уэлфейр посередине пролива.

Там, среди грязи, крыс и агрессивных лесбиянок, она провела пять хмурых месяцев.

Ее выпустили зимой — в том же шелковом платье и лаковых туфлях, похудевшую больше чем на 10 кг. А на причале освобожденных узниц уже ждали, выстроившись в ряд, нью-йорские сутенеры.

Билли попала в другой бордель, откуда тайно пересылала матери все заработанные деньги. За это ее зверски избили и выкинули на улицу.

За борделем последовал какой-то притон — «курилка» марихуаны. Но и оттуда ее прогнали, потому что она заартачилась и отказалась танцевать голой.

Весной 1930 года она вместе с матерью поселилась в крошечной квартирке в Гарлеме.

Эру сухого закона сменила Великая депрессия, и в негритянском районе, как грибы после дождя, выросли ночные клубы, бордели, танцевальные залы и наркопритоны.

Самые легендарные заведения для прожигания жизни, такие как Коттон Клаб и Савой Боллрум, держали белые. А черным, если они не выступали, было запрещено там даже нос показывать.

Каждый вечер у заднего крыльца, между мусорными контейнерами и ящиками с углем, останавливались блестящие лимузины, и белые кутилы с дамами в норковых шубках шли насладиться черным джазом.

Сэди нашла работу в клубе мексиканских музыкантов, а Билли стала там подрабатывать официанткой и петь за чаевые возле столиков.

Этим она занималась и в других местах, пока не случилась беда.

Сэди тяжело заболела, скромные накопления иссякли, и однажды им пригрозили: не заплатят за квартиру — завтра их выкинут на улицу.

Долг составлял 45 долларов. И была зима.

— Я, — вспоминала Билли, — сказала матери, что готова на все — хоть убивать и воровать. Это была адски холодная ночь, а я без пальто вышла из дома…

Она шла по Седьмой авеню и просила работы во всех ночных заведениях.

В отчаянии она заглянула в клуб «Под и Джерри».

Сжалившись над ней, пианист предложил что-нибудь спеть.

Когда зазвучал ее голос, зал понемногу затих…

Утром усталая и счастливая, она вернулась к Сэди и принесла 57 долларов.

Она взяла сценический псевдоним — Билли Холидей. Но тут же обзавелась еще одним. Тогда певцам в ночных клубах деньги клали на стол или бросали к ногам, но Билли желала, чтобы ей их давали в руки. И в насмешку над утонченностью, ее прозвали Леди.

В 1933 году 17-летнюю Холидей заметил легендарный открыватель талантов Джон Хемонд и посвятил ей восторженные слова в журнале «Мелодия».

«Она, — писал он, — изумительно красива, а поет так, как никто на свете».

Хемонд познакомил ее с прославленным менеджером Джо Глазером, который уже вывел в свет Луи Армстронга и других звезд черного джаза. Сразу почувствовав, что нашел сокровище, он стал водить ее по самым популярным клубам Гарлема.

В ночной жизни Гарлема правили свинг, алкоголь и наркотики.

Билли в этой среде чувствовала себя как рыба в воде. Ближе к утру музыканты бродили из клуба в клуб.

Веселье завершалось на частных квартирах, и квартира Билли и Сэди не была исключением.

Сэди была просто ангелом для любой заблудшей души Гарлема.

Она каждому наливала глоток виски и предлагала «лучшего жареного цыпленка во всем городе». На ее плече могли выплакаться каждый вор, каждая уличная девка.

— Моя мать, — говорила Билли, — не только любила людей, но и верила им!

Вскоре Билли получила недельный ангажемент в известном театре «Апплло», где начинала карьеру чуть ли не вся черная музыкальная элита.

Она участвовала в студийных записях джазовых знаменитостей, а в 1936 году выходит грампластинка с ее именем.

В 1937 году Холидей отправилась в турне с прославленным биг-бэндом Каунта Бейси.

На разваливающемся автобусе они проезжали по сотне миль в день, топя усталость в алкоголе.

Бейси нюхал кокаин, Билли предпочитала коктейль из портвейна и джина, который она сама придумала — он полностью оправдывал название «Небеса и ад».

Все деньги шли на гостиницу и пропитание. К тому же возникла проблема: из-за восьмушки ирландской крови цвет кожи Билли был заметно светлее, чем у других в биг-бэнде.

Ее заставили гримироваться по негритянку.

Билли это показалось оскорбительным, и она ушла от Бейси. А уже вскоре она пела у белого — его звали Арти Шоу.

Это был красавчик и сердцеед, обладал известностью поп-звезды.

Он стал любовником Холидей. А она благодаря смелости Шоу стала первой в истории чернокожей певицей в белом биг-бэнде.

Это привело к серьезным осложнениям: пока парни Шоу во время турне жили в роскошных отелях, Билли приходилось ночевать в жалких гостиницах на окраинах, ее не обслуживали в кафе и ресторанах, и, по правилам расистского Юга, она даже не могла зайти в общественный туалет.

Ее мог унизить каждый швейцар или официантка.

Последняя капля переполнила ее чашу терпения в нью-йорском «Линкольн-Отеле», где для нее был открыт только черный вход, а сидеть в баре с остальными музыкантами оркестра было запрещено.

Билли бросила Шоу и стала петь с «Кафе Сосьяте» в Гринвич-виллидж, где собиралась особая публика — левые, интеллектуалы и антирасисты.

Там родились ее самые известные джазовые произведения — «Странный фрукт» и «Мягкий», которые сделали ее настоящей знаменитостью.

Клуб каждый вечер был переполнен, но ей платили всего 75 долларов в неделю, поэтому Билли отправилась в Лос-Анжелес, где ее оценили гораздо выше.

Она обзавелась множеством знакомых в гламурных кругах Голливуда.

Следующее десятилетие Билли провела в Нью-Йорке, став королевой переполненных клубов. Она никогда не начинала петь до полуночи.

На афишах о ней писали «несравненная». Чтобы услышать Холидей, публика была готова простоять на ногах весь вечер.

Ее встречали овациями.

Она была яркой — красивая, царственная и одновременно меланхолически отстраненная, одетая обычно в белое и с белыми гардениями в волосах.

Билли импровизировала голосом как инструментом.

— Мне, — говорила она, — вовсе не кажется, что я пою. Я чувствую себя так, словно игралю на трамбоне…

Голос у нее был не очень сильный, и пела она немного в нос, но очарование крылось в интонациях, способных выразить самые тонкие нюансы человеческих эмоций.

— Дайте мне песню, — говорила она, — которая заставит меня что-то почувствовать, и она получится без труда…

У Билли было чудесное чувство юмора, но в злобе она становилась настоящей бестией: могла, взорвавшись из-за критики, запустить в менеджера чернильницей, а за плохо сметанное платье сунуть голову портнихи в унитаз и спустить воду.

Она ненавидела лицемерие и выражалась прямо и колко.

К знакомым она обращалась приветливо — monterfuckers, а навязчивым чужакам, которые кричали ей «хэлло, Билли!», запросто отвечала: «Поцелуй меня в задницу!».

Она плевать хотела на истеблишмент и одинаково относилась к акулам шоу-бизнеса, и к служительнице в дамском туалете.

Игнорировала любую дисциплину: то просто не приходила на репетицию, а то вдруг аранжировала песню по-своему.

Это был расцвет ее карьеры, но Билли говорила, что работает, «как настоящая рабыня на плантации».

Правда, она была очень хорошо оплачиваемой рабыней, поскольку получала около тысячи долларов в неделю.

Но деньги утекали у нее меж пальцев.

Ее использовали нечестные любовники.

Каждый музыкант, проходя мимо, мог у нее попросить денег на ужин или на метро.

Но большую часть она тратила на «подзарядку».

Между выходами на сцену она бегала в гардеробную, что-бы через скрученную трубочкой банкноту втянуть щепотку кокаина, или, бар — опрокинуть стакан джина.

А еще уйма денег шла на свежие гардении.

Цветы стали неотъемлемой частью ее образа по весьма прозаической причине — она сожгла щипцами прядь волос. Но вскоре гардении уже стали ее талисманом — без них Билли отказывалась выходить на сцену.

В молодости Билли была неотразимо сексапильна и безо всяких предрассудков пользовалась этим. У нее было множество любовников — и любовниц тоже.

У нее была шелковистая кожа. Эту красоту могли оценить многие: Билли часто прохаживалась голышом по своей гардеробной — в одних туфлях на высоком каблуке, и по утрам спускалась в аптеку или в булочную в прозрачном пеньюаре.

Ее первой большой и, по мнению многих, единственной любовью был пианист Бобби Хендерсон — мягкий и сердечный человек, с которым она познакомилась в 16 лет в каком-то гарлемском клубе. Бобби, увидев Билли, рухнул к ее ногам как подкошенный.

Они какое-то время музицировали вместе и несколько месяцев даже были помолвлены. Но их отношения загадочно прервались, и Хендерсон исчез не только из жизни Билли, но на время и с ньюйорской джазовой сцены.

По Билли сохли многие легендарные музыканты. Но особая история — ее отношения с Лестером Янгом.

Они познакомились в 1936 на одной из гарлемских вечеринок.

Лестер был гениальным музыкантом, тенор- саксофонистом.

Он обладал утонченной душой и детским сердцем.

В глазах Билли он был велик, как Рузвельт, поэтому она его называла Президентом, уменьшительно — През.

А он сократил ее имя до Леди дей.

Они были как близнецы: сентиментальные и хрупкие.

Они какое-то время жили под одной крышей: Янг обнаружил в своем номере гостиницы, что в его лучших рубашках поселились крысы, и перебрался к Билли.

Но они никогда не были любовниками, оставаясь близкими всю жизнь.

В Лос-Анжелесе у нее завязался роман с восходящей голливудской звездой Орсоном Уэллсом.

Он тогда задумал свой первый фильм и безумно жаждал экстравагантного опыта.

Они бродили вдвоем по мрачным местечкам, где развлекалось негритянское гетто. И Билли стали упрекать, что она губит репутацию Уэллса.

Позднее она призналась, что Уэллс был замечательным парнем, возможно, лучшим из тех, кого ей довелось встретить.

Замечательные парни были не во вкусе Билли. Ее фатально влекли темные личности, и она с мазахистской решимостью всегда выбирала красивых мужчин, сутенерского типа — «таких, на длинных кодилаках».

В 1941 году она вышла замуж за кутилу Джимми Монро — светлого мулата, который немного пожил в Париже и хвалился в Гарлеме «европейским шиком».

Он был средненьким тромбонистом, но ловким наркодилером, увлекался опием и был неисправимый плейбой и лжец.

Через год после свадьбы он сбежал в Калифорнию со всеми деньгами Билли.

Потом появился тромбонист Джо Гай, который привил Билли героиновую зависимость — самую ненавистную в ее жизни.

Гай взял на себя роль ее менеджера и снабжал наркотиками.

В 1945 году они собрали музыкантов, купили огромный белый автобус, украсили его надписью «Билли Холидей и ее оркестр» и отправились в турне.

Через два дня Билли получила известие о смерти Сэди.

Она прервала поездку и впала в глубокую депрессию, пыталась забыться при помощи алкоголя и наркотиков.

Героиновая зависимость стала невыносимой. Сославшись на расстроенные нервы, Билли отправилась в частный санаторий, чтобы конфиденциально пройти курс лечения.

Но кто-то донес в федеральное бюро по борьбе с наркотиками, и за Билли стали следить.

В 1947 году она официально развелась с Монро и порвала отношения с Гаем.

Ее единственным надежным спутником стал пес — боксер по кличке Мистер, которому было позволено все, даже сидеть рядом с хозяйкой в самых аристократических барах и ресторанах.

Но пришел день, когда Билли пришлось расстаться и с псом.

Санаторий не помог, и певицу арестовали за употребление героина.

Судебный процесс завершился приговором: год и один день в исправительном заведении. Там ее отправили работать на свиноферму.

Местное почтовое отделение было завалено письмами от поклонников, но ей не позволяли их читать — любой контакт с окружающем миром был под запретом.

Ее поймали при попытке сделать на Рождество из ворованной картофельной кожуры виски. Несмотря на это, ее за хорошее поведение освободили досрочно.

Первые полосы бульварной прессы украшал снимок: обезумевший от счастья Мистер опрокинул хозяйку на перроне.

А всего через десять дней она стояла на сцене переполненного Карнеги- холла с охапкой белых гардений.

Публика была готова носить ее на руках!

Но Холидей до конца дней подозревала, что людей на самом деле интересуют только ее исколотые руки, которые она потом стала прятать в перчатках из белого атласа.

Роль ее менеджера, а заодно любовника взял на себя скользкий тип Джон Леви — наполовину чернокожий, наполовину еврей.

«Она перепробовала весь зверинец, пока не напоролась на клетку с леопардом», — так говорили об их союзе.

Леви умел получить прибыль в обход закона и обладал аурой силы и власти, которая была так соблазнительна для Холидей.

Но главное — ему принадлежал знаменитый «Ебони клаб», и он добился того, что Холидей стала там петь, хотя ей после заключения запретили в течении 12 лет выступать в клубах Нью-Йорка.

Леви осыпал ее драгоценностями, изящными вечерними платьями, норковыми шубками, купил белый «кадиллак» с баром и телефоном, роскошные апартаменты в центре Манхэттена.

Гламурный образ Билли пользовался спросом — она зарабатывала 3500 долларов в неделю, но сама не получала из них ни цента. Леви каждый день присылал ей белую орхидею — и жестоко бил, даже публично.

Наконец Леви влип в неприятности из-за опиума, а вину взвалил на Холидей. Но ей с помощью хорошего адвоката удалось выкарабкаться их неприятностей и порвать отношения.

Билли опять взялась за наркотики и алкоголь, впадая в тяжелую депрессию.

Ведь она всю жизнь боролась с комплексом неполноценности и бесконечно жаждала любви, хотя найти ее пыталась в самых неподходящих объектах.

Последней любовью ее жизни стал Луис Маккей, с которым она жила с 1951 года.

Шесть лет спустя они поженились, но тогда их отношения уже дышали на ладан. Дружок нью-йорских мафиози был того же поля ягода, что и все ее мужчины: он сделал Билли своей марионеткой при помощи большого количества героина, регулярно поколачивал ее и не стеснялся жить за ее счет.

Работа утомляла, алкоголь и героин отнимали последние силы.

Билли лелеяла наивную мечту бросить сцену, чтобы вести тихую домашнюю жизнь вместе с Маккеем — но в его планы семейное гнездышко не входило.

Последние годы ее жизни были отмечены медленным и неудержимым самоуничтожением.

В 1958 году вышел последний альбом Холидей Lady in Satin, который называли то самым слабым, то самым ярким из всех.

Она отправилась в свое второе европейское турне, которое должно было принести большую прибыль, но обернулось полным фиаско: Холидей освистели, и ей пришлось зарабатывать деньги на обратную дорогу.

В Нью-Йорке ее обвинили в перевозке наркотиков. На сей раз обошлось без тюрьмы, но от страха она стала пить еще больше.

Холидей понемногу порвала отношения почти со всеми друзьями. Маккею стало ясно, что совместная жизнь с Билли доходов не сулит, и он тоже ее бросил — беспомощную и зависимую.

В последние годы она тайно обитала в запущенной однокомнатной квартирке вдвоем с собачкой. Рослого Мистера сменила миниатюрная чиахуахуа, на которую Билли изливала не нашедшие применения материнские чувства — вязала ей крохотные джемпера и укладывала спать под свою норковую шубу.

Она тосковала по ребенку, но у нее не могло быть детей, а ее просьба об усыновлении отклонялась.

Каждое утро она начинала с водки и джина, целыми днями курила марихуану и смотрела на телеэкран.

Ей было только 44 года, но от былой красоты остались одни осколки, от голоса — лишь голые эмоции.

Она скорее бормотала, чем говорила, скорее говорила, чем пела.

Каждое ее выступление становилось катастрофой. Полиция следила за каждым ее шагом, как гиена.

Ну а затем была та самая лечебница, с которой мы и начали наш рассказ.

На банковских счетах некогда зарабатывывшей десятки тысяч долларов осталось всего 70 центов, а на ноге у нее нашли приклеенные скотчем банкноты на сумму 750 долларов.

Холидей похоронили рядом с матерью. На их общем надгробии две надписи: «Дорогая мать Сэди» и «Любимая жена Билли Холидей, известная как Леди Дей».

Так закончила свою короткую жизнь одна из лучших певиц того времени…

Конечно, ничего хорошего в алкоголе и наркотиках нет. Но когда читаешь ее биографию, невольно возникает вопрос: а смогла бы он выдержать весь тот ад, через который прошла в юности, не забываясь хоть на какое-то время…

Эдит Пиаф: «За счастье нужно расплачиваться слезами!»

В 1951 году величайшая эстрадная певица, кумир всей Франции, попадала вавтомобильную аварию, в результате которой у неё оказались, сломаны рука и два ребра.

Принимая болеутоляющие, она пристрастилась к морфину, начала пить все возможные таблетки.

Положение осложнялось тем, что певица весь курс лечения принимала алкоголоь, и никакие уговоры врачей не делать этого не помогали.

Эдит упорно начинала свой день с нескольких рюмок коньяка и к полудную уже была никакой.

Ну а пока певица с трудом проходит курс лечения, давайте посмотрим, как случилась так, что самая успешная на то время эстрадная певица Франции стала искать утешение в вине.

Холодной декабрьской ночью 1915 года полицейский услышал крики. Когда прибежал, увидел рожавшую женщину.

Новорожденную девочку она завернула в плащ полицейского и назвала Эдит.

Вот, пожалуй, и все, что циркачка Анетт Майар сделала для дочки, прежде чем отдать ее на воспитание своим родителям и благоразумно скрыться.

Отец малышки Луи Гасьон сразу после ее рождения уехал на фронт.

Так появилась на свет великая Эдит Пиаф.

Через какое-то время ее согласилась забрать бабушка по отцовской линии Луиза — кухарка в публичном доме. певица Эдит Пиаф.

В заведении девочку отмыли и одели в новое платье. Оказалось, что под коркой грязи скрывалось чудесное существо, но, увы, абсолютно слепое.

Выяснилось, что в первые же месяцы жизни у Эдит начала развиваться катаракта.

Бабушка Луиза не жалела денег на лечение, но ничто не помогало. Когда надежды не осталось, бабушка повезла Эдит в Лизье к святой Терезе, куда ежегодно собираются тысячи паломников со всей Франции, и Эдит прозрела.

«Моя жизнь началась с чуда, — вспоминала сама Эдит. — В четыре года я заболела и ослепла…

Бабушка отвезла меня в Лизье к алтарю святой Терезии и вымолила у неё мое прозрение. С тех самых пор я не расстаюсь с образами святой Терезии и младенца Иисуса. А оттого, что я верующая, смерть не страшит меня.

Был период в моей жизни после смерти дорогого мне человека, когда я сама призывала ее. Я потеряла все надежды. Меня спасла вера».

Вскоре Эдит пошла в школу и, окруженная заботами любящей бабушки, какое-то время росла без особых проблем.

Но учёба в школе не задалась. А причина — своеобразная деятельность той же бабушки, которая, ни много, ни мало, владела собственным публичным домом.

Презрение к подобной деятельности и послужило поводом к тому, что маленькую девочку буквально затравили родители её одноклассников. Им претило её нахождение в одной школе с их отпрысками.

Эдит Пиаф бросает учёбу.

Она так никогда и не выучилась до конца грамоте и писала с ошибками даже тексты своих песен. Но кого это теперь смущает?

Тогда Луи Гасьон забрал Эдит в Париж, где они начали вместе работать на площадях — отец показывал акробатические трюки, а его девятилетняя дочь пела.

Однако отношения с родителем и новой семьёй отца оставляли желать много лучшего, и в в 15 лет Эдит ушла из дома. Навсегда.

Она стала работать со сводной сестрой Симоной. В день они зарабатывали около 300 франков.

Денег хватало на комнату в ужасной гостинице, новую одежду, когда от старой начинала отваливаться грязь. Хвтало денег и на вино сконсервами.

Мужчины в жизни Эдит появились рано — практически сразу после ее ухода от отца.

Влюблялась она регулярно и так же регулярно бросала любовников. Так было всю ее жизнь.

— Когда любовь остывает, — говорила она, — ее нужно или разогреть, или выбросить. Это не тот продукт, который хранится в прохладном месте.

Не был исключением и отец ее единственного ребенка — Луи Дюпон.

Он зарабатывал на жизнь, развозя продукты на стареньком велосипеде. Переехал к сестрам в тот же день, когда с ними познакомился.

Сейчас таких девушек принято называть «неблагополучными».

Вышедшие из семей с отягощённым психологическим анамнезом, они, невольно, всю жизнь ищут недополученное тепло семьи, рано выходят замуж и рано же рожают детей.

Эдит не стала исключением.

Рождённая дочь Марсель стала камнем преткновения между супругами.

Эдит уже работала в кабаре, кормила себя, дочь и разорившегося мужа, но тому всё время казалось, что жена, занятая работой, слишком мало внимания уделяет ребёнку.

Измученнея постоянными скандалами Эдит бросила мужа и забрала дочь с собой.

Но он похищает девочку, а свирепствующая в то время «испанка» настигает ребёнка.

Заразившись и сама при посещении Марсель в больнице, Эдит, по выздоровлении узнаёт, что у неё больше нет дочери — страшная болезнь поглотила её жизнь.

Вместе с дочкой из жизни Эдит окончательно ушел и Луи, не дав ни гроша на похороны девочки.

И тогда Эдит пошла на панель. На бульваре Шапнель к чумазой девятнадцатилетней девчонке подошел мужчина, и парочка направилась в отель.

Вид у девушки был такой жалкий, что он спросил:

— Зачем ты это делаешь?

— Мне нужно похоронить дочку, не хватает десяти франков, — ответила она.

Мужчина дал ей деньги и ушел.

Больше Эдит никогда не рожала. В своих воспоминаниях она говорила: «У вас должно быть определенное имя. Мою дочь, которая умерла совсем маленькой от холода и нищеты, звали Марселла».

С тех пор Эдит Пиаф будет искать любовь и поддержку у мужчин именно с таким именем. Марсель Ашар, Марсель Блистэн сыграли в её жизни свои значимые роли, были верны ей как другу всю жизнь и поддерживали в самые сложные моменты.

А Марсель Сердан станет тем, кто сможет затмить всех прочих мужчин, станет её величайшим счастьем и не менее страшным горем.

Эдит снова вернулась на улицы. Пела со своей сестрой и просила подаяние.

Однажды она увидела на улице холеного певица господина лет сорока, который закричал ей вдогонку:

— Хочешь выступать в кабаре? Меня зовут Луи Лепле, я владелец кабаре «Жернис». Если хочешь, приходи завтра!

За день до своего дебюта Эдит сообразила, что ей не в чем выйти на сцену.

Она побежала в лавку и купила три мотка черной шерсти.

Всю ночь напролет вязала платье. К вечеру следующего дня оставался еще один рукав. Лепле, застав ее в гримерке со спицами в руках, пришел в неописуемую ярость.

Эдит второпях натянула на себя платье, у которого по-прежнему не хватало одного рукава. А через минуту Лепле принес белый шарф.

В «Жернисе» на афишах ее имя было напечатано как «Малышка Пиаф», и успех первых же выступлений был огромным.

Это стало первым шагом вверх по лестнице успеха и признания, но при этом Эдит пришлось пройти одно страшное испытание, которое оставило неизлечимую рану в её сердце.

А пока Эдит поёт.

Легкомысленная песенка о воробышке, которую она исполняла ещё будучи совсем юной девочкой, стала судьбоносной.

Прозвище «Piaf», которое в переводе с просторечного французского и означает «воробышек», стало сценическим псевдонимом певицы.

Она сразу же стала пользоваться невероятным успехом. Удивительный трепещущий и, в то же время, сильный голос, поднимавший в слушателях волны эмоций — буквально в один день сделал Эдит Пиаф знаменитой.

Её выступление, записанное и озвученное в радио-эфире, буквально взорвало аудиторию.

Люди, словно сошли с ума, они звонили на радио, требовали снова и снова поставить песню в исполнении Малышки Пиаф.

Но столь успешно начавшаяся карьера едва не оборвалась в один миг.

Эдит оказалась подозреваемой в убийстве Луи Лепье, который указал её имя в завещании. Скандал нарастал, и её стали освистывать и унижать во время публичных выступлений.

Ей припомнили сомнительное прошлое и подозрительных дружков, но позже отпустили.

Однако двери кабаре оказались для нее закрытыми.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Эдит не нашла в кармане платья записку, на которой было написано «Реймон Ассо» и номер телефона.

Эдит напрягла всю свою память, чтобы вспомнить, кто бы это мог быть.

И вспомнила. Это был поэт, с которым она познакомились в «Жернисе».

Она позвонила, чей жизненный путь был не намного проще, чем у самой Эдит, сказал ей:

— Я помогу тебе. Но ты будешь делать то, что я скажу!

Никто и никогда не говорил так с Эдит. И хотя внутри у нее все клокотало от гнева, она промолчала.

Каждый день они усердно репетировали. Их совместное упорство сделало свое дело.

Написав для неё несколько песен, ставших настоящими хитами, Ассо вложил в неё не только свой талант, но и обогатил Пиаф своими знаниями.

Восхождению певицы к славе способствовал ее очередной любовник Раймон Ассо — автор текстов для ее песен. Он обучил ее хорошим манерам, умению вести себя в обществе, со вкусом одеваться, подавать себя.

Вскоре Эдит въехала в собственный особняк в центре Парижа.

Ее дом всегда был открыт для многочисленных друзей и любовников.

Шампанское лилось рекой, но если бы кто-то спросил у звезды: «Сколько денег на вашем счету?», то вряд ли получил бы ответ.

Она жила по принципу: есть деньги — хорошо, нет — заработаю.

Директор крупнейшего концертного зала Парижа «АВС» согласился отдать первое отделение одного из концертов Эдит.

Огромный зал ревел от восторга, публика не желала отпускать ее.

А пресса на следующий день, захлебываясь от восторга, писала: «Вчера на сцене „АВС“ родилась великая певица Франции».

Эдит Пиаф расцвела на глазах, превратившись под мудрой и терпеливой рукой поэта в настоящую королеву сцены.

Она изменила всю себя: причёску, манеры, стиль в одежде.

Этот стиль Великой Пиаф остался с ней навсегда, и она никогда уже ему не изменяла. Наконец-то, она взошла на сцену истинной королевой, заполнила эфиры своим потрясающим голосом, и навсегда вписала своей волей, трудолюбием и сумасшедшей энергией имя Эдит Пиаф в историю музыки.

С началом Второй мировой войны Эдит рассталась с Реймоном Ассо.

В это время скончались родители Эдит. Земляки ценили и личное мужество Пиаф, выступавшей во время войны в Германии перед французскими военнопленными, чтобы после концерта вместе с автографами передать им все необходимое для побега.

Эдит Пиаф выступала в лагерях для военнопленных, фотографировалась с немецкими офицерами и с французскими военнопленными «на память», а потом в Париже по этим фотографиям изготавливали поддельные документы для солдат, бежавших из лагеря.

Затем Эдит отправлялась в тот же лагерь и тайно раздавала фальшивые документы военнопленным.

После фурора на родине Эдит предложили выступать в Америке.

Она уехала, не подозревая, что именно там встретит его.

Она никогда не была красавицей, но что-то, неуловимое по фотографиям, однако, совершенно чётко осязаемое в реальной жизни — её взгляды, её голос, сметающая всё энергия — притягивало к этой миниатюрной женщине лучших мужчин того времени.

Она никогда не была одна. Мужчины сопровождали её на протяжении всей жизни: Шарль Азнавур, Жак Пилс, Жан Мааре, Ив Монтан, Жан Кокто…

Но среди них был тот, кто стал номером один и драгоценным даром ее жизни.

Его звали Марсель Сердан. В конце 1946 года Пиаф представили боксера, которого называли «марокканским бомбардиром», но певица не придала значения этой мимолетной встрече.

История их началась в известном парижском «Клубе пятерых», где Эдит представили «марокканского бомбардира», а Марселю — «Великую Эдит Пиаф».

Потом они некоторое время не виделись, и только во время гастролей в Нью-Йорке, когда Пиаф чувствовала себя безмерно одинокой, раздался телефонный звонок и робкий голос, никак не вязавшийся с фигурой отчаянного бойца, произнес:

— Вы, наверное, не помните меня, это Марсель Сердан. Боксер…

Но она его тоже не забыла, и тот вечер они провели вместе в этом городе, «вставшем на дыбы», по меткому выражению Жана Кокто.

Что-то заставило Эдит тщательно подготовиться к этому свиданию. Лучшее платье, тонкий макияж, звенящий душевный настрой.

Это было предвкушение неслучайного знакомства.

Но Сердан повел «Великую Пиаф» в ближайшую забегаловку, где угостил американским «фастфудом» и бокалом дешевого пива.

Увидев разочарованную физиономию Эдит, Марсель, спохватившись, извинился и чопорно пригласил ее в самый шикарный ресторан Нью-Йорка, где было весело и ярко, роскошно и достойно двух звезд — сцены и ринга.

Они больше не расставались.

Этот большой человек страшно робел перед крошечной женщиной.

Часто ночами они гуляли по Нью-Йорку. Марсель как мальчишка обожал кататься на русских горках, а Эдит чувствовала себя девчонкой, и сердце ее замирало от ужаса и восторга.

И трудно ей было понять — от чего оно замирало больше — от опасных виражей горок или от сумасшедших виражей любви. Их узнавали прохожие, публике нравилось, что два таких незаурядных человека так запросто развлекаются вместе со всеми, визжат на карусели и поглощают мороженое.

Марсель уговорил подругу прийти на его матчи, посмотреть его «за работой».

Когда Эдит впервые оказалась в гудящем пропахшем потом зале, она крепко зажмурилась. Звуки ударов напоминали ей свист хлыста, она сама почувствовала боль.

А когда глаза открыла, увидела Марселя, наносившего меткие и точные удары по торсу противника. И глаза его — непривычно жесткие, страшные, беспощадные, совсем непохожие на глаза ее возлюбленного.

Глухой финальный удар гонга. Как радовалась она его победе, как кричала гортанным своим голосом, как сбежала по ступенькам к канатам ринга, чтобы отереть ему кровь и пот! Конечно, это придало ему уверенности

На пресс-конференции, куда Марсель запретил приходить Эдит, он заявил прямо:

— Хотите знать, люблю ли я Пиаф? Да, люблю! Да, она моя любовница, только потому, что я женат. Но пусть поднимет руку тот, кто никогда не изменял своей жене!

Зал, переполненный бойкими журналистами, замер в оцепенении.

Наутро в газетах о них не было ни строчки, а в полдень Эдит получила громадную корзину цветов.

Все слова журналистов уместились на маленькой карточке: «От джентльменов — женщине, которую любят больше всего на свете.»

Такова жизнь!..

Через некоторое время в ее нью-йоркской квартире зазвонил телефон.

Приятно было встретить француза в Америке, и примадонна согласилась поужинать с ним.

Он привел ее в забегаловку и заказал, как и себе, вываренное мясо с горчицей. Эдит готова была взорваться.

К счастью, Марсель вовремя сообразил, что боксерская диета вряд ли подходит для певицы, и предложил закончить ужин в «Павильоне» — самом шикарном ресторане Нью-Йорка.

С тех пор эта пара стала неразлучна, а вещи Марселя перекочевали в квартиру Эдит, несмотря на то, что у него была жена и трое сыновей.

Журналисты не оставили без внимания «love story» двух знаменитостей, и, чтобы отделаться от их назойливости, Марсель согласился на пресс-конференцию.

Пожалуй, она была самой короткой за всю историю журналистики.

Марсель, не дожидаясь вопросов, заявил, что Эдит — его любовница, и любовница только потому, что он женат.

На следующий день о Пиаф и Сердане не будет ни слова ни в одной газете.

Эдит получила в дар огромный букет багровых роз с запиской «От джентльменов — женщине, которую любят больше всего на свете».

Блестящий спортсмен, чемпион мира в среднем весе, великан с огромными кулаками, от природы наделённый недюжинной силой, носил Эдит Пиаф на руках во всех смыслах этого слова.

Он обожал её, и это было взаимно. Он практически оставил свою семью: жену и троих детей, которым, впрочем, помогал потом материально.

Примерный семьянин, он вдруг потерял голову и до самой своей смерти был возле Эдит, посвящая свою жизнь только ей, начиная от сборов на гастроли и заканчивая дорогими подарками.

Именно эта неземная страсть и стала в какой-то мере причиной его гибели.

Истосковавшись по любимой во время её гастрольного турне, Марсель спешил к ней. Но она, не менее соскучившаяся и стремящаяся увидеть Сердана как можно скорее, настояла на перелёте.

Самолёт разбился, а Марселя опознали только по рукам. Он носил часы, подаренные Эдит Пиаф на обеих руках.

На его руках.

— Если у мужчины красивые руки, — говорила Эдит, по-настоящему красивые, он не может быть уродливым внутри. Руки не лгут, как лица..

Ее мужчины подтверждали это правило. И Монтан, и Жак Пиллс и, конечно же, Марсель Сердан, чьи огромные кулаки могли послать в нокаут любого, а ладони были несказанно нежными с ней — его воробышком.

Он всегда честно дрался и вообще слыл человеком порядочным и примерным семьянином.

В Касабланке его ждала жена Маринетта и сыновья — Марсель и Рене, а потом появился маленький Поль.

Он был слишком большим и за канатами ринга собственная сила, казалось, всегда удивляла его. Он был слишком мягким, никогда не проявлял раздражительности, нетерпения, злости.

Любовь к Эдит, безусловно, не входила в его жизненные планы, но не миновать ему было роковой драмы с этой «белой голубкой предместий» с лицом нежным и тревожным.

То, чему ее, бедную уличную девчонку, жизнь не научила, она постигала интуитивно, она угадывала.

Эдит никогда ни в ком не ошибалась. Ее нельзя было обмануть, если только дело не касалось любви — здесь она была беззащитна.

Но была у нее одна верная примета. Выбирая друзей, Эдит часто говорила:

— У вас должно быть определенное имя. Мою дочь, которая умерла совсем маленькой от холода и нищеты, звали Марселла. В ее жизни было несколько Марселей, они по-разному любили ее, и ни один из них ее не предал. Марсель Ашар подарил ей счастливейшие минуты жизни, дав возможность сыграть «Маленькую Лили», Марсель Блистэн снял ее в двух фильмах, а Марсель Сердан дал ей великую любовь.

Была в их жизни чудесная история, в сентябре 1948 года, когда Марсель, которому любовь, по мнению тренеров, реально могла помешать в подготовке к чемпионату мира в Нью-Йорке, придумал опасный и авантюрный ход.

Он тайно привез Эдит в салоне своей машины в спортивный лагерь и поселил ее в старом бунгало без горячей воды и кухни.

Марсель приходил туда после тренировок поздно вечером, с пакетами, разбухшими от гамбургеров и бутылок с молоком. Это была жизнь, совсем как у скаутов. Но с примесью опасности разоблачения, с тайной — верной подругой любви.

Все ночи Марселя были посвящены Эдит. Ни о каком спортивном режиме не могло быть и речи. Но он и на этот раз одержал победу и стал чемпионом мира.

Он был ее чемпионом! А потом опять были тренировки, которые совсем не нравились Эдит, потому что приходилось часто расставаться и подчиняться ненавистному режиму.

21 сентября 1948 года 32-летний претендент Марсель Сердан выиграл бой за звание чемпиона мира по боксу в среднем весе у обладателя этого титула американца Энтони Залески.

Пиаф находилась среди зрителей «Рузвельт Стадиума».

Нокаута не было, но когда прозвучал гонг к началу 12-го раунда, Тони Зейл не смог подняться со своего табурета в углу ринга.

Несколько секунд ожидания — и рефери поднял вверх руку Марселя Сердана.

Певица от волнения порвала шляпу зрителя,' сидевшего рядом, который потом подарил ее своей темпераментной соседке.

Еще ходили слухи, что после празднования победы чемпион мира шел в нью-йоркскую квартиру певицы на Парк-авеню по ковру из лепестков роз, рассыпанных от лифта до двери Эдит.

Наконец, они купили роскошный дом в Булони, с ванной из черного мрамора, собственной телефонной станцией и огромным залом с колоннами, в котором Сердан мог даже тренироваться. Эдит и Марсель надеялись в нем жить и любить друг друга долго.

«Я страшная мерзлячка, люблю, чтобы трубы центрального отопления были раскалены, а окна закрыты. Люблю вязать, все время вяжу какой-нибудь нескончаемый свитер»

Эдит обожала одевать своих мужчин, так она преображала когда-то Иво Ливи, создавая из него Ива Монтана.

Марселя не нужно было преображать, но она хотела его одевать по-своему и вязала ему кучу ярких теплых свитеров, в которых он мог тренироваться и отдыхать.

Вязала — завязывала крепкие узелки, скрепляя выпуклыми лицевыми и тайными изнаночными их союз.

Он приходил на ее концерты — ее возлюбленный Марсель, этот непобедимый чемпион и робко прятался на галерке.

«Я умираю от любви пятьсот раз за вечер», — уверяла Пиаф, и это было правдой.

Безумно переживая за Эдит, Сердан уходил совершенно разбитым и взмокшим от волнения, пожалуй, больше, чем после самых значительных боксерских поединков.

«Я чувствую себя счастливцем, она великая певица!» — смущенно признавался он в гримерке своему тезке Блистэну.

После концерта он помогал Эдит собирать ее вещи: платки и лекарства, платье и грим. Такой у них был заведен порядок — он помогал ей, она опекала его.

Как-то заметив, что Марсель увлекается простенькими комиксами, она настояла, чтобы он начал читать нужные книги, уверяя, что и сама заставила себя засесть за серьезную литературу. И он подчинился — таков уж был его удел!

Те, кого она знала до Сердана, редко баловали ее. Когда появился Сердан с его щедростью, Эдит, сама необычайно щедрая к другим, почувствовала себя очень неловко.

Смущенно показывала она друзьям роскошное норковое манто, зарывая тоненькие пальцы в нежный мех.

Перебирала дорогие украшения, подаренные Марселем. И, торопясь отдарить, отдать долги, заказывала ему дорогие рубашки, запонки, галстуки, часы. Часы… он почему-то носил их на обеих руках…

Шел октябрь 49-го года.

Когда возлюбленный вновь уехал к жене и сыновьям в Касабланку, Эдит отдала себе отчет в том, что, какой бы притягательной она для него ни была, он все-таки женатый человек и отец семейства. Можно было бы даже сказать, что она смирилась с ролью «back-street» (той, которая появляется через черный ход).

И все же, несмотря на всю свою любовь, Эдит не соглашалась отказаться ради Марселя от привычной жизни. «Тренируйся, когда ты не со мной» — этой фразой она обрывала все его робкие попытки сопротивления, и вместо спортзала боксер оказывался с любовницей в очередном ночном клубе или в ресторане. А ведь «марокканскому бомбардиру» в июне 1949 года предстояло отстаивать свой чемпионский титул в бою с Джейком Л а Мотта…

Наэтот раз Марсель уступил ему первенство, проиграв бой в десятом раунде нокаутом (из-за травмы плеча).

Газеты помещали убийственные статьи, мол, Сердана погубила его же любовница. Пиаф всегда болезненно воспринимала критику и теперь чуть было не отчаялась.

Затем она решила, что все несчастья приносит ее собственный дом. А раз так, значит, надо избавиться от него.

И «великая Эдит» купила новый особняк в Булони за 19 млн старых франков. Из огромной гостиной она планировала сделать спортивный зал для своего любимого Марселя.

Удачная покупка успокоила певицу, и она опять уехала с концертами в Америку, а Сердан тем временем объезжал Францию с благотворительными матчами, средства от которых шли в пользу бывших боксеров.

Вернувшись в столицу, «марокканский бомбардир» заказал билет на пароход до Нью-Йорка, где вскоре ему предстояло провести матч-реванш за чемпионское звание.

Изнывая от разлуки, Пиаф позвонила любимому в Париж: «Марсель, ради бога, скорей прилетай самолетом! Я не могу без тебя!» — «Хорошо, дорогая, завтра я вылечу. Я тебя люблю».

27 октября 1949 года боксер отправился в США, но в районе Азорских островов самолет потерпел катастрофу. Все пассажиры и экипаж погибли.

У Пиаф начинались гастроли в Америке. Сердан должен был присоединиться к ней позднее.

Его билет на пароход был уже заказан, когда Эдит, внезапно позвонив, настойчиво попросила Марселя срочно вылететь к ней самолетом.

Она страшно соскучилась, ожидание казалось ей невыносимым.

Самолет не долетел до Нью-Йорка. Он разбился над Азорскими островами.

Тело Марселя Сердана было опознано по часам, которые он носил по странной причуде на обеих руках. Эти часы были тоже подарены Эдит.

Она узнала о несчастье утром — Марсель должен был разбудить ее, но страшное известие о катастрофе прервало ее сон.

Эдит стояла за кулисами нью-йоркского зала «Версаль», готовясь к выступлению.

В это время ей передали, что авиалайнер, которым летел ее любимый, разбился и Марсель был среди погибших пассажиров.

Его труп опознали по часам. «Марокканский бомбардир» имел привычку носить их сразу на обеих руках.

Никто не думал, что «великая Пиаф» сможет петь после такого известия.

Но она нашла в себе силы, вышла на сцену и глухим, дрожащим от волнения и слез голосом произнесла:

— Я буду петь в честь Марселя Сердана. Только ради него!

И запела свой знаменитый «Гимн любви», адресованный любимому:

— Если однажды жизнь оторвет тебя от меня…

И пела так, что зал обезумел, а ее, без чувств, унесли со сцены.

Позже певица в память о своем возлюбленном написала песню «Красивая история любви».

Я пытаюсь тебя забыть,

Но это выше моих сил.

Моя душа рвется на части,

Но я принадлежу лишь тебе.

В тот же вечер на сцену зала «Версаль» Эдит вынесли на руках — идти она не могла.

Она остановила аплодисменты публики и тихо сказала:

— Я спою сегодня в честь Марселя Сердана…

Все ее маленькое тело трепетало, на бледном лице с прилипшей ко лбу челкой огромные глаза горели неземным огнем.

Кажется, ей действительно была уготована некая миссия, и она об этом догадывалась.

Публика замерла в отчаянии, Пиаф в каком-то мистическом экстазе запела «Гимн любви». Он звучал истово и трагически победно:

Если когда-нибудь жизнь оторвет тебя от меня,

Если ты умрешь, если будешь далеко,

Мне не важно, будешь ли ты меня любить,

Потому что я тоже умру.

И никто не видел, как потом, завернувшись в черную шаль, она тихо и исступленно молилась о его душе в маленькой церквушке святой Терезии.

«Бог воссоединяет тех, кто любит друг друга!» — она была в этом уверена.

Это была потрясающая любовь французского спортсмена, чье имя занесено в Зал славы боксеров в Лондоне, и непревзойденной певицы, о которой один из ее многочисленных любовников восторженно сказал: «Жизнь прекрасна! И ты прекрасна, как жизнь!»

«Я не люблю одиночества, ужасного одиночества, которое сжимает вас в объятиях на заре или с наступлением ночи»

Она узнала о смерти Сердана утром, а вечером должна была выходить на сцену.

Горе буквально свалило с ног эту сильную женщину, и на сцену её вынесли на руках.

В тот вечер она спела только одну песню — «Гимн любви», который посвятила Марселю.

Пиаф считала себя виновницей гибели возлюбленного, у нее началась депрессия, и певица стала искать спасения от тоски в алкоголе.

Часто Эдит выходила на улицу, одевшись по-нищенски, пела, как в юности, и радовалась, как ребенок, что ее никто не узнает.

Домой она возвращалась пьяная и в сопровождении мужчин, имен которых к утру не помнила.

Тоска по Марселю, казалось, убила в ней все хорошее, но однажды Пиаф написала письмо Маринетте Сердан, по-прежнему жившей с сыновьями в Марокко.

Эдит привезла их к себе в гости, и дети Марселя были буквально очарованы «тетей Зизи». Человек, некогда разделявший этих двух женщин, теперь соединил их, и общие слезы сделали их подругами.

Маринётта с сыновьями вернулась домой, но дружба вдовы и любовницы продолжалась еще долгое время.

Эдит была не в силах преодолеть боль, заполнившую её сердце. Инъекции морфия лишь на время позволяли ей забыться.

Она прекратила общение со всеми близкими и друзьями и похоронила себя в своём доме.

С трудом переболев душой, она всё же сумела пережить даже такой страшный удар от жизни, но, как известно, беда не приходит одна.

Эдит Пиаф дважды попадала в аварии.

Её тело, переломанное и израненное, причиняет ей такие боли, что она снова начинает принимать морфий.

Она могла бы окончательно скатиться на дно жизни, став наркоманкой, как это случается со многими даже довольно сильными людьми, но не такой была Пиаф.

Она превозмогла зависимость и снова вышла на сцену.

В её жизни была ещё одна любовь. Но слишком поздняя.

В это время стало уже известно, что Эдит больна раком. Однако это не останавливает влюблённых.

Эдит Пиаф пишет своему возлюбленному Димитрису Хорну, греческому актёру много моложе неё, трогательные письма «я люблю тебя так, как никогда никого не любила раньше», она готова отдать ему всё и всю себя.

У нее было много мужчин, но все они рано или поздно получали отставку. Лишь один оставил Эдит сам.

Эдит давала концерты в Америке, а Марсель тем временем объезжал Францию с благотворительными матчами.

Вернувшись в Париж, Сердан первым делом заказал билет на пароход до Нью-Йорка, но Эдит не хотела ждать. «Марокканский бомбардир» отказался от путешествия морем и поехал в аэропорт.

На следующий день во всех газетах появилось сообщение о крушении самолета. У Эдит началась тяжелейшая депрессия.

Она стала пить. Выходила на улицы, одевшись в старье, пела и радовалась как ребенок, что ее никто не узнает.

От самоубийства ее спасла подруга. Лечение не принесло ожидаемого результата. От алкоголизма и депрессии певица так и не избавилась. Но несмотря ни на что она продолжала выступать.

Со временем рана, нанесенная смертью Марселя, затянулась. Но она оказалась не последней.

Через несколько лет после гибели Сердана Эдит Пиаф попала в автомобильную катастрофу и оказалась в той самой клинике, с которой мы начали наш рассказ.

Травмы не представляли угрозы для жизни, но причиняли сильную боль. И чтобы снять ее, Эдит кололи наркотики.

Она быстро поправилась, боли прошли, но теперь ее мучил артрит.

В 1952 году Пиаф вышла замуж за Жака Пиль-са, но через некоторое время они развелись.

Ее здоровье резко ухудшалось от алкоголя и наркотиков.

Дело в том, что через несколько лет после гибели любимого Эдит Пиаф попала в автомобильную катастрофу, сломала руку и два ребра.

Эти травмы не представляли угрозы для жизни, но причиняли сильную боль. Чтобы снять ее, певице кололи морфий.

Она выздоровела, вернулась на сцену, боли прошли, но теперь Пиаф начал мучить артрит.

Так наркотики стали ее верными спутниками и постепенно лишали певицу рассудка. Однажды она даже попыталась §ыброситься из окна, и только присутствие ее подруги Маргерит Моно спасло ее от рокового шага.

Знаменитая певица вылечилась от наркозависимости, но избавиться от алкоголизма и депрессии не смогла. В довершение ко всему врачи пооставили страшный диагноз — рак. Несколько лет перед смертью Эдит тяжело болела.

Наркотики остались ее верными спутниками. Довершил список бед рак. И все же вопреки всем несчастьям она не переставала петь и любить.

Пиаф выходила на сцену, даже когда не могла разжать скованных артритом рук, иногда падала в обморок.

Но, несмотря ни на что, в перерывах между больницами она выходила на сцену даже тогда, когда не могла разжать скованных артритом рук, и не уходила с нее даже в полуобморочном состоянии.

И в это время в 47-летнюю звезду влюбился 27-летний парикмахер, грек по происхождению, Теофанис Ламбукас, и певица ответила взаимностью.

— По-настоящему, — говорила она, — я любила только Марселя Сердана. И всю свою жизнь ждала только Теофаниса Ламбукаса.

Венчание и свадьба состоялись 9 октября 1962 года. Окрыленная счастьем Эдит дала концерт в парижском зале «Олимпия». Песни звучали так, как будто бы она находилась в своей лучшей форме!

А в сорок семь лет, перед самым концом, влюбилась в двадцатисемилетнего парикмахера Теофаниса Ламбукаса, вышла за него замуж и вывела возлюбленного на сцену.

Эдит пела с высоты Эйфелевой башни по случаю премьеры фильма «Самый длинный день» в 1962 году. Ее слушал весь Париж.

Последнее ее выступление на сцене состоялось 18 марта 1963 года. Зал стоя устроил ей пятиминутную овацию.

Последний раз великой Пиаф было суждено спеть спустя полгода после свадьбы, в марте 1963 года.

Она исполняла «Гимн любви», «Свадьба», «Милорд», «Я ни о чем не жалею», куплеты «Завтра настанет день» из музыкальной комедии «Маленькая Лилли» и другие песни.

В апреле примадонну вновь поместили в больницу с диагнозом «отек легкого».

Болезнь отягощалась двухнедельным приступом безумия, во время которого Эдит рвалась к своему любимому Сердану Марселю, не узнавая никого.

Из клиники Теофанис увез 48-летнюю певицу в инвалидном кресле, и выглядела она лет на 20 старше.

Несмотря на то что врачи скрывали от пациентки правду, она догадывалась о близкой смерти.

Перед кончиной великая Пиаф, памятуя о трагической гибели Сердана Марселя, попросила мужа дать клятву не летать самолетом. 11 октября 1963 года она умерла от рака.

В тот же день ушел из жизни друг Пиаф Жан Кокто.

Существует легенда, что он скончался, узнав о смерти Эдит.

Тео сдержал обещание не летать самолетами. Он начал карьеру певца и погиб в автомобильной катастрофе через семь лет после смерти своей легендарной жены.

Его похоронили в том же склепе, что и неподражаемую Эдит.

Архиепископ Парижский не позволил отпевать по ней заупокойную мессу, посчитав, что певица вела грешную жизнь.

Но на траурную церемонию на кладбище Пер-Ла-шез прорвалось около 40 тысяч поклонников ее таланта.

Как вспоминал впоследствии Шарль Азнавур, единственный день в послевоенной истории Парижа, когда транспорт в городе полностью остановился, был днем похорон женщины, всю жизнь ждавшей свою большую любовь, — Эдит Пиаф.

Похороны певицы состоялись на кладбище Пер-Лашез. На них собралось более 40 тысяч человек, цветов было столько, что люди были вынуждены идти прямо по ним.

Она пережила четыре автомобильные катастрофы, попытку самоубийства, два приступа белой горячки, первую и вторую мировые войны, сведет с ума толпы мужчин и умрет, не дожив до пятидесяти.

Эдит помогла найти себя и начать свой путь к успеху многим начинающим исполнителям — Иву Монтану, ансамблю «Компаньон де ла Шансон», Эдди Константену, Шарлю Азнавуру.

Ее будет хоронить вся Франция, а оплакивать — весь мир.

На ее могиле напишут просто: «Эдит Пиаф»…

Эдит можно было бы назвать «истинной француженкой» или «женщиной с большой буквы», но ещё больше ей подходит определение «настоящий человек».

Только такие люди, как Эдит Пиаф, оставляют свои глубокие следы в истории, нестираемые годами, а, подчас, и веками.

«Нам не дано знать и понять, — писал один из биографов Эдит Пиаф, — для чего путь её жизни был устлан одними шипами от роз, кто обрывал и для чего все лепестки счастья на каждом её шагу.

Если вам захочется в очередной раз поскулить о тяжёлой вашей судьбе, то вспомните эту маленькую хрупкую женщину и всё, через что ей пришлось пройти.

Вспомните о тех трагедиях, что пережила она и не сломалась, не раскисла, и до последнего дня своей удивительной, короткой, но до предела насыщенной жизни являлась примером сильного и чистого духом человека. Несгибаемая, одухотворённая и великая в силе своей и умении любить».

Часть VI

Артисты

Элизабет Тейлор: «И все же я обожаю жизнь!»

В 60-х все женщины мира мечтали быть похожими на неё — на богиню, сравнимую по красоте с самой Клеопатрой.

Её лицо не сходило с обложек самых известных журналов, а тысячи женщин обращались к пластическим хирургам с просьбой воссоздать на своем лице её черты.

Для многих людей Элизабет Тейлор была воплощением земного совершенства, но мало кто мог знать, сколько физических страданий и эмоциональных потрясений выпадет на долю этой идеальной красавицы.

Лиз Тейлор появилась на свет 75 лет назад, 27 февраля 1932 года.

Вряд ли врачи одной из лондонских клиник могли предположить, что на их глазах рождается будущая голливудская легенда и покорительница миллионов мужских сердец.

Но этой женщине с рождения было суждено стать «рекордсменкой» во всем: рекордное число ролей в кино, рекордные гонорары, рекордное количество браков и…рекордное время пребывания на операционном столе.

Поговаривают, что Элизабет даже делала омоложение связок, ведь голос — один из главных предателей немолодых женщин, беспощадно выдающий возраст.

Успех пришел к Тейлор в довольно раннем возрасте. Свою первую роль в кино она получила, едва ей исполнилось 10 лет.

После этого кинематограф уже не мог обойтись без яркой звездочки по имени Элизабет, захватив ее в свои сети на много-много лет.

За свою карьеру Тейлор снялась более чем в 60 фильмах, среди которых ставшие классическими «Маленькая женщина», «Клеопатра», «Кошка на раскаленной крыше» и «Вернись, Лэсси».

Ее последняя работа — небольшая, но довольно яркая роль в фильме «Флинтстоны», снятом в 1994 году.

Обладательница двух Оскаров и двух крупнейших бриллиантов (33 и 70 карат), блистательная красавица и 8 раз жена — со стороны казалось, что у нее есть все, о чем только может мечтать простая смертная женщина.

Но жизнь Элизабет Тейлор далеко не всегда вписывалась в тот сказочно-идеальный образ, который автоматически рисовался в голове большинства поклонников.

Несколько лет назад в одном интервью актриса призналась:

— Мое тело иногда сводит меня с ума. В мире найдется немного людей, которые страдали столько же, сколько я. Бесчисленные пневмонии, операции на спине, на глазах, на коленях и ступнях. У меня удалены гланды и аппендикс. Мне трижды делали кесарево сечение и один раз трахеотомию. У меня частично удалена матка. Я болела корью и дизентерией. Не говорю уже о лечении от алкоголизма и наркозависимости. Мне сделали операцию на головном мозге через два года после того, как в мои бедра были имплантированы искусственные суставы. А затем еще оперировали, чтобы откорректировать имплантаты. Но я верю в жизнь и буду за нее бороться!

Слабая духом женщина не выдержала бы таких нечеловеческих мучений и сдалась. Но это не о ней.

Актриса перенесла по меньшей мере 40 пластических операций, а если говорить о всех хирургических вмешательствах в организм актрисы, то их было не меньше 80!

В конце 50-х, после сложнейшей операции на позвоночнике и гибели третьего мужа, Элизабет расхотелось жить, в голову стали закрадываться мысли о самоубийстве.

Но потрясающая сила духа вернула Элизабет с того света.

После выздоровления ее жизнь засияла новыми красками, закрутившись в водоворот романов, роскоши и славы.

Но искусство потребовало жертв, и в 1966 году Элизабет Тейлор пришлось потолстеть на 10 кг, чтобы выглядеть «старше своих лет и менее очаровательной» на съемках «Кто боится Вирджинии Вульф?».

К слову, жертва оказалась более чем оправданной — роль в этом фильме принесла актрисе заветную кинонаграду — Оскар.

Но у успеха была и обратная сторона. Набрать вес актрисе, не раз уличаемой в неуемном аппетите, не составило труда.

Но вот «путь назад», к былому совершенству, оказался непосильно тяжелым и долгим.

К середине 70-х от былых изящества и красоты Элизабет Тейлор не осталось и следа.

Бесконечные операции, проблемы со здоровьем, стрессы и личные драмы стали причиной сильного гормонального сбоя в организме Тейлор.

Вес прибавлялся стремительно и беспощадно: кинодива поправилась до 100 кг, получив тогда обидное звание «самой полной актрисы современности».

Радости завистников не было предела: как только не издевались над «располневшей Клеопатрой» беспощадные журналисты.

Но мудрая Элизабет всегда находила достойный ответ, не гнушаясь самоиронией: «Я знаю, что я красива, хотя ноги у меня коротковаты, стопы великоваты, а бедра широковаты. Кроме того, у меня несколько подбородков, и вообще я слишком толста».

Но разве могла женщина, некогда служившая эталоном женской красоты, долгое время мириться со своим, мягко говоря, не идеальным внешним видом?

Ответ однозначен — нет.

Элизабет Тейлор решает начать схватку с лишним весом: она обращается в клинику пластической хирургии, где с помощью круговой подтяжки лица ей удаляют отвисшую кожу с подбородка, а липосакция избавляет актрису от нескольких лишних килограммов.

Диеты в сочетании с пластическими операциями помогли Тейлор похудеть на целых 45 кг!

Обновленная Лиз заблистала с новой силой, а ее походы к пластическим хирургам стали носить регулярный характер.

Постоянный стресс и возраст давали о себе знать — от морщин и мешков под глазами спасали лифтинги, блефаропластика, пилинги и омолаживающие процедуры.

С годами связки теряют свою эластичность, что ведет к понижению тональности голоса и потере звонкости.

Однако врачи нашли способ вернуть человеку «голос юности».

Омоложение достигается двумя видами операций: либо с помощью липомоделирования (инъекции жира) в голосовые связки для увеличения их объема, либо путем укорочения связок.

Никто не возьмется утверждать, делала эту операцию Тейлор или нет, но факт налицо: какое-то время немолодая Элизабет действительно отличалась неестественно юным тембром голоса.

Долго и упорно актриса боролась за свою красоту, но казалось, что какой-то зловещий рок преследует эту женщину, изощренно проверяя ее на прочность.

В 1997 году, после операции по удалению опухоли головного мозга, Элизабет, глядя в зеркало, воскликнула:

— Я выгляжу как жертва убийства топором!

Удивительно, но вскоре эта женщина снимется для обложки журнала «Hello!» — с лысым черепом, жутким шрамом и без макияжа.

Этот поистине смелый шаг сама Элизабет объяснила так:

— На меня смотрят тысячи людей, которые, быть может, находятся в таком же состоянии, что и я. И они, глядя на меня, подумают: «Уж если она смогла пройти через это, то и я смогу».

Однако уже через несколько лет, в свой 70-й день рождения, сильная женщина Элизабет Тейлор снова была на высоте и даже призналась журналистам:

— У меня была вечеринка вчера вечером. Сегодня будет еще одна. И, я думаю, продолжим и в выходные дни. Я чувствую себя так, как будто мне 45 лет… Я уверена, что выгляжу совсем неплохо для своих лет, несмотря на все болезни, операции и прочие неприятности.

Именно тогда, в 2002 году, актриса призналась, что устала бороться со своим весом и решила окончательно завязать с бессмысленными попытками изменить свое тело:

— Я толстая! Ну и что? В жизни есть дела поважнее внешности. Многие годы я сражалась с весом и ужасно страдала из-за этого. Теперь же я принимаю себя такой, какая есть.

Теперь вес в 75 кг (при росте 158 см) совсем не смущает кинозвезду.

В интервью знаменитому дизайнеру Майклу Корсу Элизабет Тэйлор призналась, что стройная фигура всегда давалась ей с невероятным трудом.

«Дело в том, что с самого детства я привыкла очень сильно объедаться. И до сих пор я получаю от этого удовольствие, — призналась актриса. — Может быть, сейчас мне и хотелось бы иметь талию, как у молодых голливудских красоток, однако я не могу отказать себе в удовольствии хорошо покушать. Гедонизм — это моя стихия».

«У меня никогда не было спокойной жизни. Несчастья наезжали на меня неожиданно, как поезда. Но я всегда смотрела судьбе в лицо, хотя иногда оно было столь недобрым, что хотелось отвести глаза. И все же я обожаю жизнь», — слова, достойные Оскара!

Во сколько лет Элизабет Тейлор впервые снялась в кино?

Почему присуждение актрисе первого 'Оскара' обернулось скандалом?

Какой фильм принес Тейлор всемирную известность?

Что имеют в виду врачи, говоря о 'синдроме Элизабет Тейлор', и как он связан с актрисой?

Почему Конгресс США хотел запретить въезд Элизабет и ее мужу Ричарду Бертону? Как алкоголь и наркотики повлияли на кинокарьеру Тейлор?

Сколько раз актриса вступала в брак и кого из своих мужей, по ее словам, она любила по-настоящему?

Начало карьеры.

Элизабет Тейлор вошла в историю как самая скандальная актриса Голливуда. Пожалуй, ни одна киноперсона второй половины ХХ века не была под таким пристальным вниманием прессы, как Тейлор.

Многочисленные любовные связи, постоянные замужества, скандалы на съемочной площадке, алкогольная и наркотическая зависимость и частые болезни превратили актрису в звезду светских хроник.

Элизабет Тейлор появилась на свет 27 февраля 1932 года в Лондоне, в семье американских актеров.

С началом Второй мировой войны они вернулись в США и поселились в Беверли-Хиллз.

Отец открыл картинную галерею, а мать безуспешно пыталась сделать карьеру актрисы.

Родители Лиз были обеспеченными людьми, поэтому отдали дочь в Байроновскую школу в Голливуде, где обучались дети киномагнатов и кинозвезд.

Необычная красота Элизабет начала проявляться уже в детстве. У нее были волосы цвета воронова крыла и глаза фиолетового оттенка.

Кроме этого, девушка родилась с врожденным пороком — двойным рядом ресниц, что делало ее глаза еще более выразительными.

Неудивительно, что Тейлор приметили кинопродюсеры, и уже в 9 лет она снялась в картине 'Каждую минуту рождается человек' (1942).

Элизабет рано почувствовала вкус славы, поэтому твердо решила стать актрисой.

В 1943 году с согласия родителей она заключила контракт с влиятельной студией 'MGM'.

Зрители по достоинству оценили ее игру в фильмах 'Белые скалы Дувра' (1944), 'Национальный бархат' (1944), 'Джейн Эйр' (1943), 'Мужество Лесси' (1946).

А вскоре и кинокритики заявили о рождении новой звезды.

В кинокартине 'Свидание с Джуди' (1948) Тейлор уже не была похожа на маленькую девочку. Постепенно она начала приобретать черты будущей красавицы и самой желанной женщины Голливуда.

Режиссеры сразу же поспешили с предложениями, и в 1949 году Элизабет сыграла свою первую 'взрослую роль' в фильме 'Конспиратор'.

Так началось ее стремительное восхождение на голливудский Олимп.

В свои 18 лет Тейлор добилась не только признания критиков, но и пристального внимания общественности к своей персоне.

Она успела стать фигуранткой нескольких скандальных романов, поэтому пресса всюду следовала за ней по пятам.

В 1950 году Элизабет заявила, что с разгульной жизнью покончено и вышла замуж за миллионера Ника Хилтона. Несмотря на то, что муж всячески заботился о ней, их брак не просуществовал и года.

Второй союз Тейлор с английским актером Майклом Уиндингом оказался более продолжительным. Они прожили вместе 5 лет и воспитали двоих сыновей.

Элизабет много снималась в кино и практически не уделяла внимания семье, что и стало причиной развода.

Спустя несколько месяцев после расставания с Уиндингом Тейлор вышла замуж за продюсера Майкла Тодда.

По словам актрисы, Тодд и Ричард Бертон были единственными мужчинами, которых она по-настоящему любила.

Кто знает, сколько бы они прожили вместе, если бы не трагическая смерть Майкла.

По иронии судьбы, он погиб под обломками самолета, который подарил жене и назвал «Счастливая Лиз».

Тем временем, Элизабет Тейлор была уже настоящей звездой Голливуда.

В 1960 году за исполнение роли проститутки в фильме «Баттерфилд, 8» актриса получила свой первый «Оскар».

Но и здесь не обошлось без скандальной истории.

Сначала Тейлор категорически отказывалась играть девушку легкого поведения, но затем подписала контракт с условием, что ей дадут главную роль в фильме «Клеопатра» (1963).

Элизабет закатывала истерики и всячески старалась сорвать съемки.

Несмотря на то, что она ненавидела эту роль и фильм в целом, Американская киноакадемия решила дать награду именно ей.

Это породило массу протестов и сомнения в честности судей.

Говорят, что киноакадемия присудила Элизабет 'Оскар' не за актерское мастерство, а за борьбу со смертельной формой пневмонии, которой она была больна.

Эта версия не кажется такой фантастической, если учесть хрупкое здоровье актрисы.

Общеизвестно, что за свою жизнь Тейлор 75 раз попадала в больницу и перенесла более 20 операций.

Она травмировала позвоночник, дважды повреждала правый глаз, пережила две клинические смерти и четыре остановки дыхания, была парализована и несколько раз ломала ноги.

Любая ее болезнь превращалась в злокачественную опухоль, а несколько раз ее жизнь висела на волоске.

В медицинских учебниках Америки даже появился новый термин — «синдром Элизабет Тейлор».

1963 год стоит особняком в жизни актрисы, и не только потому, что она снялась, возможно, в самой лучшей своей роли Клеопатры в одноименном фильме.

И даже не потому, что за роль египетской царицы ей предложили сенсационный для 60-х годов гонорар более миллиона долларов.

В картине Тейлор предстояло играть с англичанином Ричардом Бартоном, за которым закрепилась слава отъявленного ловеласа.

Впрочем, он был не только ловеласов, но и одним из самых популярных и высокооплачиваемых актёров Голливуда.

Впервые увидев Элизабет на съемочной площадке, он шепнул ей на ухо:

— Ты немного толстовата, но у тебя смазливая мордашка…

А вечером, сидя в баре в компании друзей, Бартон подражая писклявому голосу Тейлор, выдал порцию отборной брани.

Все просто умирали от хохота, ведь Элизабет при своей ангельской внешности по части ругательств могла заткнуть за пояс сапожника.

Однако Бартону, который и сам любил крепкие словечки, поведение Элизабет пришлось по душе.

— Смотри, Риччи, не попадись к ней на крючок! — пошутил кто-то из друзей.

— Не волнуйся, — самоувернно усмехнулся Бартон, — она такая черная, как пить дать бреется!

У смуглой Элизабет действительно были проблемы с «усиками», которые приходилось брить.

Но уже первые любовные сцены показали, что, изображая страсть, актеры вовсе не играют.

Поцелуи были настолько затяжными, что режиссеру приходилось то и дело командовать:

Стоп!

По окончании съемок Ричард и Элизабет продолжали «репетиции» у нее в гримерной.

Их стоны не давали покоя рабочим, менявшим декорации. Неудивительно, что пресса моментально узнала о романе и раструбила о нем на весь мир.

Супруга Бартона Сибил отреагировала на происходящее по-спартански спокойно:

— Мой муж в очередной раз тренирует фаллические мышцы…

А супруг Элизабет, певец Эдди Фишер, хранил дипломатическое молчание.

Он тоже был в Риме, но старался не замечать, что творится у него под носом. До тех пор пока Бартон не заявил ему:

— Послушай, мне кажется, тебе стоит знать, что я люблю твою бабу.

— Она мне не баба. Она мне жена.

— Какая разница, значит, я люблю твою жену.

В этот же день после бурного объяснения с Элизабет, во время которого она заявила: «Если я влюбляюсь, я влюбляюсь», Фишер упаковал чемоданы и отправился на родину.

Тейлор позвонила в Америку адвокату, чтобы тот начинал бракоразводный процесс.

Ее, конечно, развели, а вот найти служителя культа, который «сквозь пальцы» смотрел на ее предыдущие четыре развода, Элизабет стоило немалых трудов

Венчание было решено провести на восьмом этаже отеля «Ритц-Карлтон».

Каково же было удиление пастора, когда он, прибыв на место, не обнаружил там ни невесты, ни жениха. Но еще больше он удивился, когда из лифта вышел изрядно поддатый Бартон и спросил:

— Эта толстая девка не пришла? Клянусь вам, она у меня опоздает к Страшному cуду!

Смиренно сидящий в углу пастор промлчал.

Минут через десять из лифта вышла Элизабет в ярко-желтом шифоновом платье с глубоким декольте.

Церемония, во время которой жених покачивался, заняла десять минут.

Впрочем, невесту это ничуть не смущало. С ее лица не сходила счастливая улыбка.

— Я на седьмом небе. Мы будем вместе с Бартоном до конца наших дней! — заявила Элизабет журналистам на выходе из отеля.

В машине Бартон признался, что «изрядно перенервничал».

— Глупыш! — улыбнулась Элизабет, — Чего волноваться, ведь мы уже два года спим вместе!

Против ожидания Элизабет, Ричард разводиться не спешил.

— Я не брошу Сибил, — усмехнулся он. — Она любит и понимает меня. Именно поэтому она не мешает нам отдаваться тому, чем мы так любим заниматься!

Так оно и было на самом деле, и на протяжении двенадцати лет Сибил прощала любые выходки мужа.

При этом была ему преданным другом, а если требовалось, то и нянькой.

Она терпела, что своим любовницам Бартон на Рождество преподносил бриллианты, а ей — скромные сувениры.

Единственно, чем могла похвастаться Сибил, — это манто из серой норки, которое так шло к ее рано поседевшим волосам.

Решение Бартона привело «полуразведенную» Элизабет в бешенство.

Она заявила, что прекращает сниматься в фильме, и заперлась в своем номере.

— Катитесь все к черту! — кричала она, когда ей стучали в дверь, — И передайте этому поганцу, что он у меня еще попляшет!

В это время Бартон сидел в баре, пил текилу и уверял, что «эта стерва перебесится».

Известие о том, что Элизабет пыталась покончить с собой, выпив пузырек снотворного, застало актера врасплох.

Он тут же примчался в больницу и вел себя как побитая собака.

Актриса пробыла в госпитале неделю.

Их союз пришелся на эру раскрепощения сексуальности и стал символом сексуальной революции.

Пара не стеснялась откровенных поступков на публике, постоянно рассказывала подробности своей интимной жизни, а Бертон прилюдно называл Элизабет «Мисс бюст».

Ватикан был в шоке от эротических выходок звездной пары, а Конгресс США даже рассматривал решение об отказе им во въездной визе.

Шумиха вокруг отношений актеров достигла таких масштабов, что Ватикан, в конце концов, осудил прелюбодеяние, творившееся у нее под носом, в Риме.

А одна из итальянских газет назвала Элизабет «необузданной хищницей, которая разоряет чужие семьи и пожирает чужих мужей».

Тем временем съемки «Клеопатры» подходили к концу, а значит, близилась развязка романа.

Волей-неволей Бартону нужно было либо вернуться в Лондон к жене, либо отправиться с Элизабет в Штаты.

На этот счет в съемочной группе даже заключали пари. А предусмотрительный продюсер в последний день заказал карету «скорой помощи», которая дежурила рядом со съемочным павильоном.

Мало ли что опять выкинет Элизабет?

Карета не пригодилась. Элизабет успела приручить строптивого англичанина. Она почти не расставалась с Бартоном.

В гостиничном номере актера над камином висел подлинник Ван Гога — один из подарков Элизабет.

Стоимость картины — 250 тысяч долларов — равнялась всему гонорару Бартона за съемки в «Клеопатре».

В Америку скандальная пара отправилась вместе. Бартон начал бракоразводный процесс и заявил журналистам:

— Я хочу жениться на Элизабет Тейлор, и я на ней женюсь!

Сыграв Клеопатру, Тейлор достигла вершины славы.

Впервые в истории она получила гонорар в миллион долларов, став самой высокооплачиваемой актрисой своего времени.

Этот фильм принес Элизабет известность во всем мире.

Став миссис Бартон, Элизабет использовала все свое влияние, чтобы в те фильмы, где она играет, на главную мужскую роль обязательно приглашали мужа.

Получился своеобразный семейный подряд, в высшей степени прибыльный.

Вместе супруги снялись в 11 картинах, заработав 50 миллионов долларов.

При этом они обычно оговаривали, что съемки должны проходить за границей, в этом случае значительно уменьшались налоги.

Для Элизабет деньги не были самоцелью.

— Не помню, когда я не была знаменита, — сказала как-то журналистам.

Зато Бартон, познавший в детстве откровенную нищету, благоговел перед богатством.

Получая миллионные гонорары, звездная пара могла позволить себе жить на широкую ногу.

Бартон купил реактивный самолет, чтобы семье было вольготней путешествовать по миру. Они останавливались в самых роскошных отелях.

Чета появлялась в сопровождении ста пятидесяти чемоданов, детей, гувернантки, трех секретарей, парикмахера, няни, четырех собак, черепахи и двух сиамских кошек в ошейниках с бриллиантами.

Для служащих отелей и гостиниц наступал ад. Собаки кинодивы гадили, где им вздумается.

Когда Элизабет вышла замуж за Бартона, у нее было трое детей от предыдущих браков — двое сыновей и дочь.

Она часто брала их с собой в поездки, но, приехав на съемки, забывала об их существовании.

У Элизабет действительно был очень напряженный график съемок, рысков.

Потакая мужу, Элизабет соглашалась на любую роль, если гонорар исчислялся шестизначными цифрами.

Это не могло не сказаться на отношении к звездной паре.

Все чаще, открывая газеты, они читали нелестные отзывы о собственной работе.

— Время от времени приходится делать халтуру, — отмахивался Бартон.

Однако со временем репутация неразборчивых актеров грозила окончательно закрепиться за Элизабет и Ричардом. Тейлор, которая почти 20 лет царствовала в Голливуде, нутром почувствовала, что «пришло время сняться в шедевре».

Такая возможность представилась в картине «Вирджиния Вульф».

Тридцатишестилетней Элизабет предстояло сыграть сорокапятилетнюю сварливую бабу, которая вымещает злость на муже.

Актрисе пришлось поправиться на десять килограммов. Из красавицы с помощью грима сделали неряшливую, опустившуюся женщину.

Мужа-подкаблучника играл Бартон.

Режиссер заставлял Лиз дубль за дублем плевать Ричарду в лицо, добиваясь, чтобы зрители почувствовали ненависть героини к мужу.

Постепенно звезды «заразились» своими ролями. Они перенесли игру со съемочной площадки в реальную жизнь.

После работы, нагрузившись текилой, Ричард обзывал Элизабет «обезьяньими сиськами», а она, все еще одетая в костюм своей героини, грозила:

— Закрой свою вонючую пасть! Я еще не закончила говорить!

За роль в «Вирджинии Вульф» Тейлор присудили второго «Оскара», но получать его она не поехала. Муж отговорил.

Бартон тоже был номинирован на приз Киноакадемии, но награда досталась другому актеру.

Как всегда, он не нашел лучшего выхода, как напиться. А потом поссориться с женой.

Понятно, что с годами голливудская богиня не становилась красивее.

Второй «Оскар» практически никак не сказался на ее карьере.

«Вирджиния Вульф» стала пиком, после которого кривая успеха стремительно пошла вниз.

В 1968 году Тейлор лишилась своего места в десятке самых популярных кинозвезд. Ее имя уже не было синонимом кассового успеха.

Но главным для нее было другое — ее перестали снимать вместе с Ричардом, а значит, у него появились новые молодые партнерши, и она не могла больше стопроцентно контролировать своего мужа.

Бартон взялся за старое. Не упускал случая закрутить роман с молоденькой актрисой. Интрижки, конечно, быстро пресекались.

Не в характере Тейлор было делить с кем-то своего мужчину.

В качестве «мольбы о прощении» Ричард после каждого «хождения налево» дарил Элизабет бриллианты. Часто это были драгоценности, известные во всем мире.

Так, «крупповский» бриллиант, принадлежавший ранее семейству немецких промышленников.

Он обошелся Бартону в 300 тысяч долларов. Потом последовала знаменитая жемчужина «Ла Перегрина». Венцом стал бриллиант «Картье-Бертон» стоимостью более миллиона долларов.

Бриллианты были слабостью актрисы с юных лет. Однажды она решила произвести настоящий фурор, надев разом всю коллекцию. Пальцы украсила кольцами, обе руки увешала браслетами, затянула талию бриллиантовым поясом, вставила в уши переливающиеся на свету серьги, на голову надела бриллиантовую тиару, а «Картье-Бертон» водрузила на знаменитую грудь.

В Голливуде ее поспешили обозвать вульгарной.

— Я знаю, что вульгарна, но неужели вы хотели бы, чтобы я была другой? — удивилась Элизабет.

Впрочем, даже бриллианты не всегда могли погасить гнев Элизабет.

Как-то она не разговаривала с Бартоном несколько дней из-за того, что на одном из приемов, желая представить Элизабет, он сказал:

— Это моя жена, эээ…. Филлис…

От такого унижения Тейлор чуть не лишилась дара речи.

Это был период, когда скандалы в доме Бартонов случались чуть ли не ежедневно.

Ричард запирался в своей комнате, чтобы не дай бог Элизабет не могла к нему войти.

Зная характер жены, он боялся, что та запустит в него чем-нибудь тяжелым.

Чаще всего причиной ссор были пьяные выходки Бартона.

Чашу терпения Элизабет переполнило поведение мужа на званом обеде у английского посла в Будапеште. За ужином Ричард оказался рядом с женой посла.

Он положил руку на ее колено и, пьяно улыбаясь, произнес:

— Надеюсь, ты ужасно рада, киска, что познакомилась со мной?

Лиз предложила Ричарду выбирать — либо она, либо выпивка.

Бартон пообещал «завязать», но продержался несколько дней.

Элизабет в пятый раз в своей жизни подала на развод. Только если раньше актриса расставалась с мужьями из-за того, что в ее жизни появлялась новая любовь, то в этот раз она продолжала любить Бартона, а жить с ним уже не могла.

Каждый по-своему объяснял случившееся.

Бартон устроил пресс-конференцию, на которой сидел со стаканом водки в руке.

— К тому все шло, к тому все шло, — говорил актер. — Знаете, когда двое вспыльчивых людей обрушивают друг на друга свой гнев, всякое может случиться. К тому же женщины — странные создания. Кто возьмется сказать, что происходит у них в голове?

— Возможно, мы слишком сильно любили друг друга, — рассуждала Элизабет. — Мы то и дело «залезали друг другу в карман», никогда не разлучаясь. Как мне кажется, это и стало причиной нашего непонимания…

Но даже после развода окружающих не покидало ощущение, что точка в этом бурном романе еще не поставлена. Элизабет и Ричард перестали жить вместе, но при этом все время созванивались друг с другом.

Элизабет села на диету. Она вновь постройнела и приобрела былой шарм.

Ричард зализывал раны в Швейцарии, пытаясь избавиться от привычки напиваться с раннего утра.

В телефонных разговорах он уверял бывшую жену, что «дела продвигаются». А вскоре пригласил Лиз самой убедиться, что он в полном порядке.

Увидев Бартона, раскинувшего навстречу ей руки, Элизабет бросилась к нему на грудь. На этот раз плакали оба. За ужином Ричард поднял в честь жены бокал с апельсиновым соком.

Элизабет понадобилось около полутора месяцев, чтобы уговорить Бартона вновь стать ее мужем.

Для вторичного бракосочетания по желанию актрисы они отправились в Африку.

Обряд был совершен на берегу реки в присутствии вождя местного племени.

А через две недели обоим стало ясно — разбитую чашку не склеить.

Официально какое-то время они продолжали оставаться мужем и женой, но почти не общались друг с другом.

Вторичный развод прошел тихо, не привлекая общественного внимания.

Ричард Бартон ушел из жизни в 1984 году, не дожив до шестидесятилетия.

После развода Элизабет стала все чаще находить утешение в вине, к которому она стала привыкать уже давно.

Самую красивую актрису мира постоянно приглашали на различные мероприятия, светские вечеринки, которые, конечно же, не обходились без алкоголя.

Так потихоньку-помаленьку Элизабет втянулась и стала зависимой.

С 1983 года Тейлор обращалась в различные клиники для того, чтобы излечиться от алкогольной зависимости, но особого результата это не давало.

Светские вечеринки, полные алкоголя, так же как и раньше, продолжались.

Бывало, что Тейлор на какое-то время полностью прекращала пить, но вскоре продолжала «любимое занятие».

Ей пришлось прекратить злоупотребление лишь после того, как ей сделали операцию на мозге.

Она прекрасно понимала, что если сорвется, то это конец, поэтому покончила с алкоголем раз и навсегда.

Жизнь Элизабет Тейлор была насыщена трагическими событиями: она много раз теряла близких, сильно переживала, и все думали, что злоупотребление алкоголем развилось из-за пережитых стрессов.

Актриса была замужем еще дважды. После развода с Бертоном ее избранником стал сенатор Джон Уорнер.

По словам Лиз, хоть она его и любила, с ним ей было невероятно скучно.

Вскоре они разошлись, и Тейлор легла в клинику Центра имени Бетти Форд, чтобы избавиться от наркотической зависимости.

Но это было проще сказать, нежели сделать, и алкоголь и наркотики поставили крест на актерской карьере Элизабет.

В клинике она встретила простого рабочего Ларри Фортенски, который очаровал ее с первого взгляда.

В 1991 году Ларри и Элизабет поженились. Празднуя медовый месяц на берегу Тихого океана, актриса заявила, что счастлива как никогда и начинает новую жизнь без наркотиков и алкоголя.

Увы, но и этот брак закончился разводом.

В 1996 году Элизабет рассталась с Ларри, а через год ей сделали сложную операцию по удалению опухоли мозга.

Болезни преследовали Тейлор до конца ее дней. В 2001 году актриса порадовала поклонников, сыграв в фильме «Старые клячи по-американски».

Это было ее последнее появление на экране.

Элизабет смогла победить рак кожи и опухоль мозга, но 23 марта 2011 года ее сердце, измученное любовью и страданиями, остановилось.

Она прожила очень интересную и насыщенную жизнь, став символом Голливуда 50–60-х годов.

Журнал «Эмпайр» назвал Элизабет Тейлор одной из самых интригующих личностей всех времен.

Мэрилин Монро: «У тебя большое будущее детка…»

Пятого августа 1962 года в доме по Хелена-драйв сержант полиции Лос-Анжелеса Джек Клеммонс обнаружил окоченевшее тело.

Правая рука тела была протянута к телефонной трубке.

На столике стоял пустой пузырек из-под нембутала. Никаких следов насилия — только свежий кровоподтек на левом бедре.

К изумлению сержанта, умершей оказалась звезда америкаснкого кино Мерилин Монро.

Смерть Мерилин признали самоубийством, дело закрыли, тело предали земле, а все материалы по нему начальник лос-анджелесской полиции Паркер спрятал в своем гараже.

Она была взбалмошна и капризна. Ей не хватало интеллекта и твердости характера. Она любила слушать записи Фрэнка Синатры.

Часами болтала по телефону. Пила шампанское, ела шоколад, таявший у нее в руках.

Она всегда и везде опаздывала. И только на съемочной площадке, в свете юпитеров, преображалась. Перед объективом кинокамеры ее влажные губы призывно подрагивали, взгляд источал любовное томление, жемчужные зубы блестели в небесной улыбке.

И зрителям являлась богиня любви ХХ века. Все фильмы с ее участием приносили баснословные прибыли.

Публика жаждала видеть ее на экранах вновь и вновь.

В кинотеатры ходили на Монро, женщины одевались под Монро и даже красили волосы в такой же платиновый цвет…

В центре Лос-Анжелеса висел ее гигантский, в четыре этажа, портрет во весь рост в развевающемся платье. Возле него всегда собиралась толпа.

Кого бы не избирали «Мисс Америка» или «Мисс Мира», все годы ее торжества в Голливуде самой первой женщиной, и не только в Америке, всегда была она.

Поэтому и бывший «секретом полишинеля» ее роман с президентом США американцы воспринимали спокойно, как дело вполне естественное.

Друзьями Мерилин Монро становились самые сильные мира сего — миллионеры и миллиардеры, министры, президенты и короли.

Репортажи о ее визите в Букингемский дворец были озаглавлены не как обычно: «Королева Великобритании приняла такого-то», а наоборот: «Мерилин Монро на приеме у королевы».

И вдруг в зените мировой славы и карьеры кинозвезды номер один, в расцвете сил и женского совершенства, Мерилин, ставшая символом «американской мечты», внезапно погибает.

Сержант Клеммонс не согласился с официальной версией и вынужден был подать в отставку. Джек был опытным детективом.

Он обратил внимание на отсутствие стакана, из которого Мерилин должна была запить несколько десятков таблеток снотворного.

Позже токсиколог заявил, что концентрация барбитуратов в крови была очень высокой, а вот в желудке их не обнаружено.

Было еще много нестыковок и фактов, противоречащих официальному докладу о гибели Мерилин.

Спустя несколько лет после смерти кинозвезды, электрик, работавший в ее бывшем доме, обнаружил следы подслушивающих устройств.

Ими было нашпиговано все здание — от ванны до чердака.

А тогда, в шестьдесят втором, версия самоубийства была принята прессой и телевидением.

Америка была в шоке.

Плавились свечки в руках тысяч женщин, потерявших свой идеал красоты.

Мужчины лишились обожаемого секс-символа.

На устах миллионов застыл недоуменный вопрос: «Почему? Зачем она это сделала?»

Журналисты и телевидение искали ответ. На первых порах создали очень простую и вполне убедительную версию причины самоубийства.

Ее видели в трагическом разрыве внешнего голливудского успеха Мерилин и ее постоянной личной неустроенности, грозившей окончательным крахом надежд обрести когда-нибудь душевный покой и семейное счастье.

Пресса сформулировала и подробно описала неумолимые жесткие законы голливудской «фабрики грез». Тихая счастливая семейная жизнь, «раскрученная» ценой больших денег звезды экрана — утопия.

Измены, скандалы, бракоразводные процессы, новые любовные связи, пышные голливудские свадьбы с заранее предопределенным разводом — вот что дает прекрасную рекламу и большие деньги.

Все это своей кинокомпании «ХХ век Фокс» Мерилин Монро поставляла в избытке.

Когда же устала, захотела тишины и увидела в зеркалах, как начало вянуть волшебное тело, она почувствовала, что «фабрика грез» вот-вот готова ее оставить и забыть, как использованную и уже ненужную вещь.

Сильные «звезды» в такой далеко не редкой ситуации уходят со сцены сами. В расцвете сил замыкаются в личной жизни, огородившись от внешнего мира, чтобы зритель, не видя неизбежного увядания, запомнил их молодыми. Как Грета Гарбо, например. Слабые же опускаются, спиваются или кончают с собой.

Мерилин Монро никогда не была сильной. Потому-то все в те трагические дни так быстро и поверили в версию о ее самоубийстве. И практически не захотели слушать тех, кто утверждал, что суперзвезду убили.

А ведь уже тогда доказательств этого было немало. И главное из них — заявление судебно-медицинского эксперта Лионела Грэндисона, который подписал свидетельство о смерти Мерилин.

«Я никогда не верил, — сказал он, — в версию о ее самоубийстве. Меня вынудили к этому. Вызвали к руководству и потребовали подписать уже готовое свидетельство.

В нем была представлена причина смерти — самоубийство. А когда я пытался отказаться, мне пригрозили. Но я уверен, что в тот вечер она не глотала таблетки. Скорее всего, ей сделали какой-то укол. Об этом свидетельствует и синяк на теле».

Возражения тех, кто утверждал, что Мерилин могла сама себе сделать инъекцию какого-то препарата, Грэндисон отвел с легкостью: «Она была правша, а укол был сделан в левое бедро, чего Мерилин сделать не могла чисто физически».

Но Грэндисона тогда никто не слушал. Полным ходом шла раскрутка душещипательной истории современной прекрасной Золушки, которая в финале вместо счастливой свадьбы с прекрасным принцем вдруг неожиданно покончила с собой.

Корни причины самоубийства Мерилин журналисты стали искать уже в ее безрадостном детстве.

Ее отцом был Эдуард Мортенсон, американец норвежского происхождения, человек без определенных занятий.

Мать — Глэдис Монро Бэйкер, женщина очень нервная и неуравновешенная, работала в кинолаборатории Голливуда. Эдуард бросил Глэдис беременной. Он никогда не видел свою дочь и не интересовался ею.

Мать часто прикладывалась к рюмке, что в конце концов привело ее в психиатрическую лечебницу.

Родившаяся в больнице для бедных ее дочь получила имя по матери Норма Джин Бэйкер.

До семи лет девочка росла в чужой семье. Затем недолгое время у матери. Далее начались тягостные странствия по приютам.

В пятнадцать-шестнадцать лет на нее уже заглядываются прохожие мужчины и делают ей комплименты.

Норма Бейкер чувствует, что лучше, красивее других и хочет стать самостоятельной, мечтает вырваться из окружавшей ее тоскливой среды.

Единственным утешением служили походы в кино, экран ее очаровал. Ей тоже хочется попробовать себя в роли красивой, любимой, счастливой.

И в шестнадцать лет она выскакивает замуж за Джима Доуэрти, молодого человека двадцати одного года.

Это был нормальный парень, честный, трудолюбивый. Звезд с неба не хватал, мечтал о профессии полицейского. И

Норма в нем быстро разочаровалась. Муж — просто хороший человек, этого для нее оказалось лишком мало.

Ей хотелось отыскать богача, который увез бы ее на яхте в заморские страны, где она стала бы принцессой. Она хотела. чтобы ее жизнь была постоянным ярким, солнечным праздником.

Мечтала царить на этом празднике богиней красоты. Путь к этому мог открыть только муж-миллионер или Голливуд.

Однажды заметивший смазливую Норму фотограф пригласил ее работать моделью в фотоагентстве «Голубая книга».

Там ее научили одеваться, улыбаться, красиво двигаться.

Норма перекрасилась в блондинку, сменила прическу и имя на более звучное и рекламное — Мерилин Монро.

Часами в поте лица работала он перед фотокамерой: горят софиты, вспыхивают блицы — она привыкла к ним.

Ее снимают с поддувом, развевающимися волосами, с букетом цветов.

С зонтиком под дождем, в деревенском платье простушки, возле автомобиля. Десятки, сотни, тысячи фотографий.

Она внимательно присматривалась к своему новому облику и понимала, что все это не то, слишком мелко и обычно. На этом много не заработаешь.

Опытный взгляд вскоре увидел, в чем главные прелести начинающей модели: ее надо раздеть.

Белоснежная девственная грудь и округлые бедра, фантастические размеры — вот что сведет с ума мужчин, взвинтит женщин и принесет деньги и славу.

И новоявленная Мерилин согласилась раздеться догола.

В 1946 году ее заметили люди с киностудии «ХХ век Фокс» и пригласили на кинопробы.

Они прошли очень удачно. И вот Мерилин уже на съемочной площадке исполняет эпизодические роли в музыкальных развлекательных фильмах.

Она учится танцевать и петь, строго выполняет все указания режиссера. После съемок хорошую блондинку приглашают на вечеринки. Там она играет ту же роль уже в жизни — танцует, поет, улыбается. И нарушает негласное условие договора — не соглашается лечь в постель с режиссером.

Строптивую «старлетку» тут же выгоняют со студии. Она теряет голову: как жить дальше? На что? У нее нет ни денег, ни связей.

Мерилин попадает в ночной бар, где выступает стриптизершей. И там ей снова предлагают сниматься для одного иллюстрированного журнальчика в обнаженном виде.

Плата будет значительно выше стандартной. И раздумывать некогда.

Мерилин соглашается. Она стоит перед высоким зеркалом и рассматривает свое обнаженное тело, в нем нет ни одного изъяна.

Чистая кожа с мраморным отливом, высокая грудь, локоны на плечах.

У нее рост 165, вес 53 килограмма голливудский стандарт груди и бедер. Мужчины должны сойти с ума.

Фотограф делает ей комплименты.

— У тебя большое будущее, детка, — говорит он ей. — Но, чтобы его завоевать, следует основательно потрудиться.

Ей и самой уже хочется показывать свое тело.

Она желает, чтобы его видела вся Америка. Для этого она готова раздеваться где угодно — на улице и даже в церкви. Пусть на ее красоту смотрят все.

Огромный красочный настенный календарь на 1952 год с ее обнаженной с золотистой фигурой на малиновом бархате обошел всю страну. 8 миллионов экземпляров!

Это был триумф.

Нравственность Штатов дала трещину, зато мужчины приобрели свой «секс-символ».

Мерилин и ее фотограф получили за эту работу по пятьсот долларов, а издатель — миллион.

Вскоре Мерилин уже арендует красивый спортивный автомобиль с красивым откидным верхом и гоняет на нем по Голливуду.

Она теперь «календарная звезда». И ее, пусть пока еще не по имени, а по телу, знает уже вся Америка.

Она надеется, что теперь ее снова заметят и опять пригласят на съемки в кино.

Первым на такую яркую блондинку с чарующей с улыбкой обратил внимание 70-летний продюсер Джо Шенк.

Он заговорил с ней на улице и пригласил в ресторан. Она согласилась, надеясь, что это будет ее шанс.

Затем они встретились еще и еще. Шенк был первым, кто начал приучать ее к алкоголю.

Потом она с отвращением вспоминала свое знакомство со старческим сексом.

Он издевался над ней, заставлял раздевать себя… Но деваться ей было некуда.

Пришлось выполнять все прихоти старика. Зато он многому научил ее в жизни, и она усвоила главное — если она хочет подняться на большую сцену, ей предстоит путешествие по чужим постелям.

Так, собственно, и случилось.

В начальный период работы в Голливуде у нее возникает связь с комиком Мильтоном Берлем, которого затем сменяет пианист Антон Леве. Потом она стала любовницей Марлона Брандо.

Все они старше Мерилин, всем им нужны только ее женские прелести и только на короткое время.

Наконец, она знакомится с 53-летним богатым спонсором и крупным рекламодателем Джонни Хайдом.

Он предлагает ей руку и сердце, но она отказывает ему.

Замужество? Дети? Нет, это пока не для нее. Ей нужны карьера и деньги.

Хайд дает ей деньги. Столько, сколько она просит.

И только после этого она ложится в его постель, не испытывая к новому любовнику никакого влечения.

Именно на его деньги Мерилин делают пластическую операцию носа и подбородка.

Ее лицо правят, делают ангельски кротким. Она превращается в настоящую куколку.

На деньги Хайда приобретаются шикарные наряды, от которых женщины заходятся. И, наконец, с его помощью она снова заключает контракт со студией «ХХ век Фокс».

Хайд устраивает ей роли в фильмах «Асфальтовые джунгли» и «Все о Еве».

С них и началось звездное восхождение Мерилин Монро. Затем последовали фильмы «Джентльмены любят блондинок», «Как выйти замуж за миллионера» и «В джазе только девушки».

Она уже купается в лучах славы, ее приглашают в лучшие дома Вашингтона и Нью-Йорка. В Англии ее принимает королева.

Но ее личная жизнь по-прежнему остается крайне неустроенной. Позже она признавалась своей гувернантке, что спала со всеми, кто ее хотел и мог помочь в карьере.

Большинство мужчин, проводивших с ней время в постели не могли сказать, что Мерилин была прекрасной партнершей. Скорее наоборот.

Все сходились в том, что даже в моменты интимной близости она была слишком занята собой.

Ей больше всего нравилось разглядывать собственное тело и слушать комплименты восхищенных партнеров.

В этом и заключался для нее смысл секса и смысл жизни.

Позднее российский врач-психиатр А. Полеев, изучавший сексуальные проблемы женщин писал, что Мерилин Монро страдала, по всей видимости, фригидностью и аноргазмией.

Но прекрасно умела имитировать сексуальный темперамент.

Все последующие мужья и любовники не внесли существенного изменения в ее жизнь.

Она постоянно ошибалась в своем выборе и в ней ошибались тоже.

После разрыва с очередным мужчиной она искала утешение в алкоголе и в обществе сомнительных друзей.

Страдала бессонницей и, чтобы уснуть, принимала снотворное.

По утрам, чтобы разогнать тоску и поправить настроение, пила стимулирующие препараты.

Второй, теперь уже шумно-рекламный ее брак с известным бейсболистом Джо Димаджио, начало которого видела по телевидению и праздновала вся Америка, длился девять месяцев.

Она ушла от него. Ее адвокат объяснил журналистам, что супруги не смогли ужиться из-за карьерных соображений.

На самом деле Джо, просто хотел, чтобы Мерилин Монро стала настоящей женой и принадлежала ему одному, а не всему Голливуду.

В 1956 году Америка снова застыла в ожидании: очередная сенсация «Мерилин выходит замуж за знаменитого драматурга Артура Миллера».

Для этого она даже была готова принять иудаизм. Это был самый продолжительный период ее жизни.

Шесть лет на глазах всего Голливуда и всей Америки развивалась ситуация, похожая, — но только в принципе — на ту, что была описана в знаменитом «Пигмалионе».

Но с неудачным концом. Можно себе представить, каково было суперинтеллектуалу Миллеру наблюдать свою «половину», спящей до обеда.

Потом бесцельно шатающейся голой по дому, часами разглядывающей себя в том же виде в зеркалах, распивающую в одиночестве в постели шампанское, закусываемое шоколадом с вытирание о простыни перемазанных им губ и рук.

Не случайно бывали дни, когда Миллер обедал в своем рабочем кабинете, а выходил лишь для того, чтобы погулять с собакой и за целый день не обменивался с женой ни единым словом.

Когда у них в гостях был Ив Монтан, снимавшийся с Мерилин в одном фильме, прислуга заметила, что с его женой, куда менее известной актрисой Симоной Синьоре, Миллер говорил так долго и так серьезно, как никогда за все шесть лет не разговаривал со своей супругой.

Та же, словно в отместку мгновенно «закрутила» бурный роман с Монтаном.

Не только днем, но и по вечерам и даже по ночам она устраивала в доме репетиции с песнями и плясками, заставлявшими несчастного Миллера, забрав собаку, часами гулять на улице.

Спасти этот брак мог только ребенок. Но его не было. У Мерилин случилось несколько выкидышей.

На почве бездетности у нее развилась депрессия и ее положили в психиатрическую больницу.

Один раз, второй…

Оттуда она выходит уже с надломленной психикой, зная, что детей у нее не будет никогда.

Она теряла жизненную ориентацию. Замужество с Миллером не помогло ей обрести душевный покой.

Теперь снотворное и алкоголь становятся ее постоянными лекарствами.

Миллер, человек строгих правил и нравственности, не мог или не захотел до конца разобраться во внутреннем мире Монро. Голливуд его раздражал, он видел, что с женой творится что-то неладное, что она внутренне разрывается на части.

Чувствовал и, вероятно, знал, что в ее сердце и в постели у него постоянно были соперники. Но Миллер не боец, а интеллектуал-литератор.

И поэтому он фактически без борьбы отказался от женщины, обладать которой мечтало едва ли не все мужское население Америки.

В 1961 году они расстались. Когда Миллер приехал забирать из кабинета свои бумаги, Мерилин, как обычно, валявшаяся в постели, к нему не вышла ни поздороваться, ни попрощаться.

К тому времени был окончен фильм «Неприкаянные», поставленный по сценарию Артура Миллера, в котором Мерилин снялась вместе с Кларком Гейблом, кумиром ее юности.

Этот фильм стал для них последним. Гейбл скоропостижно умер. А Мерилин умерла душой.

Ее попытки участвовать в следующем фильме ни к чему не привели.

Она уже не могла по-настоящему управлять собой. Опаздывала на съемки, с ней случались истерики.

На съемочной площадке постоянно дежурил врач. Ей не удавалось выучить текст, она была на грани нервного срыва.

Что с ней творилось, никто толком объяснить не мог. Ходили упорные слухи о том, что виною этому — братья Кеннеди.

На приеме в Лас-Вегасе в 1957 году их свел Фрэнк Синатра, который сам долгое время был любовником Мерилин.

Просил ли его об этом Джон Кеннеди либо сам Синатра решил подарить ему пышную блондинку, не знает никто.

Известно, что подававший большие надежды молодой сенатор давно и откровенно любовался Мерилин на экране.

Он бережно хранил тот самый календарь 1952 года с ее обнаженной фигурой.

Джон был большим любителем женских прелестей. Об этой тайной стороне его частной жизни хорошо знали в ФБР еще с 1941 года.

Когда Джон поступил добровольцем на флот, но пока еще находился в Вашингтоне, он успел завязать связи сразу с несколькими девицами.

До Мерилин в его объятиях побывали уже многие голливудские «богини секса». И все преимущественно со студии «ХХ век Фокс».

Много позже в откровенном мужском разговоре Джон однажды признался английскому премьер-министру, что раз в день ему необходимо иметь женщину, чтобы расслабиться.

По данным ФБР, с 1955 по 1959 год Джон Кеннеди снимал номер «люкс» в вашингтонской гостинице «Мэйфлауэр» исключительно для «расслабления».

Помимо уединенных утех, молодой сенатор устраивал там и совместные любовные игры для своих близких друзей и подруг, во время которых они менялись партнершами.

Серьезный роман с Кеннеди у замужней в то время Мерилин начался в 1959 году.

Джон не отважился пригласить столь заметную даму в свой номер гостиницы «Мэйфлауэр».

Они встретились на частной вилле фешенебельного курорта Палм Спрингс.

Там они провели несколько незабываемых дней.

Мерилин казалось, что наконец-то она нашла себе человека, который мог полностью удовлетворить ее во всем.

Для нее начался тот самый долгожданный праздник жизни любви и счастья, о котором она мечтала с юности.

Тайная романтическая связь под пальмами, на берегу лазурного моря с миллионером и известнейшим политиком окрылила ее.

Именно тогда у Мерилин зародилась надежда, что в скором времени Джон разведется со своей «уродиной» брюнеткой Джекки, с которой, все знали, у него напряженные отношения, и став президентом, сделает ее своей женой и официально первой леди США.

Эта наивная надежда переросла в уверенность после того, как ее официально пригласили участвовать в предвыборной компании Джона Кеннеди.

Им обоим приходилось прилагать немалые усилия для того, чтобы их тайные отношения не стали достоянием журналистов.

К тому же и Миллер был подозрительным и дотошным.

Он требовал, чтобы Мерилин отчитывалась перед ним за каждый свой шаг, чтобы все ему рассказывала — куда ездила, с кем встречалась.

Он догадывался, сколь непостоянна его жена. Но не предполагал, кто в этот момент был его соперником.

Мерилин приходилось изворачиваться и лгать. Но остановиться она уже не могла.

Будущий президент США манил ее. Она грезила им. В нем был ее идеал. Она считала, что именно он, как никто другой, подходил ей на роль мужа.

Но Мерилин сильно обольщалась. Семья миллионеров и политиков Кеннеди была слишком клановой, чтобы пустить к себе незаконнорожденную.

О браке с Монро там никто не мог и подумать всерьез. Свойственных кинозвездам скандалам с разводами и разоблачениями миллионеры не любят.

Мерилин и Джон продолжали тайком встречаться то в особняке шурина Кеннеди Питера Лойфорда в Санта Монике, то на крыше небоскреба «Карлайл».

Там, на гигантской высоте, они были в полном одиночестве. Вооруженная охрана никого к ним не пускала. Президент расслаблялся.

И все же, эту его связь со всемирно известной блондинкой сохранить в тайне не удалось.

Слишком много глаз наблюдали за ними, слишком много было вокруг ушей.

Кеннеди, чтобы предотвратить нежелательное развитие событий, решил разыграть из себя просто поклонника таланта Монро.

Он стал вслух публично восхищаться актрисой, начал приглашать ее на приемы и банкеты.

В 1960 году на съезде демократической партии, на котором его выдвинули кандидатом на пост президента страны, вполне официально присутствовала и Мерилин Монро.

Ей устроили овацию.

Разыгрываемый перед всеми спектакль мог обмануть кого угодно, но только не близких им людей. И уж, конечно, ни законного супруга Мерилин, ни Джэкки Кеннеди. Теперь их догадки переросли в уверенность.

Став президентом, Джон по-прежнему не порывал связи с Мерилин.

Они встречались уже в апартаментах президентского самолета.

Теперь Мерилин приходилось надевать парик, темные очки, и в таком виде подниматься по трапу, выдавая себя за секретаршу.

У Питера Лоуфорда, который организовывал эти встречи, были фотографии, на которых Джон и Мерилин демонстрировали свои обнаженные прелести.

Взбешенный Миллер требует развода. Он непреклонен. Слишком много людей, наблюдающих за его семейной жизнью, делают ему прозрачные намеки. В довершение всего показывают и фотографии.

Освободившись от Миллера, Мерилин, к своему огорчению, обнаружила, что ничего в ее жизни не изменилось.

Джон по-прежнему хотел от нее только постельных утех.

Она уже устала от переодеваний и радости жизни украдкой.

Ей хочется похвастать всем, рассказать, что она — жена Джона Кеннеди. И хватит ей из себя изображать секретаршу!

Джон не сразу понял эту перемену. Его устраивала только закрытая игра.

Мерилин делалась все настойчивее. Она злоупотребляла данными только ей телефонными номерами прямой связи.

Постоянно звонила Джону в Белый дом, требовала не запланированных заранее встреч, писала письма. Не получая ответа, стала грозить разоблачением.

В конце концов со зла позвонила жене президента, сказав ей то, что обычны говорят молодые любовницы женам своих партнеров.

Это сделало ситуацию критической.

Президент занервничал. Он провел срочные совещания со своим братом, министром юстиции Робертом. Потом пригласил директора ФБР Гувера.

От него он узнал шокировавшую его новость — у мафии есть видеопленка с видеозаписью его любовных игр с Мерилин.

Их сняли голыми в Палм Спрингс. Есть и другие компрометирующие документы.

Это было началом конца. Президент не захотел больше рисковать. Но он понимал, что Мерилин находится в таком взвинченном состоянии, что не остановится ни перед чем. Ей терять нечего.

К делу подключился Роберт Кеннеди, который пообещал утихомирить находившуюся в истерике Мерилин.

Он умел улаживать щепетильные дела. Роберт отправился в Санта-Монику и встретился там с Мерилин.

Они долго гуляли по пляжу.

Она жаловалась ему на вероломство Джона, высказывала все свои обиды.

Он предлагал ей успокоиться, пойти в дом, вместе посидеть, немного выпить, чтобы забыться…

Забытье кончилось в постели. И с того вечера Мерилин стала любовницей Роберта Кеннеди, который ей тоже нравился.

Но через некоторое время, когда поостыл жар первой страсти, с Робертом у Мерилин начались те же трудности, что и с Джоном.

Да, он ее любит и с ней ему хорошо в постели, но он вовсе не собирается на ней женится.

Однажды ей позвонил шурин Кеннеди Питер Лоуфорд и предложил слетать на концерт Фрэнка Синатры в казино на острове Тахо.

Она согласилась. Но, приехав туда, поняла, что это был маневр команды Кеннеди, чтобы убрать ее, на всякий случай, из города на тот день, когда туда должен был приехать Роберт.

Вторым ударом в тот же день было для Мерилин то, что когда-то пылко любивший ее и по-прежнему далеко не безразличный ей Синатра, разместившийся на том же этаже, не обратил на ее приезд никакого внимания. Даже не поздоровался.

Он занялся ею лишь тогда, когда ему доложили что бывшая в отчаянии, брошенная всеми звезда приняла слишком большую дозу снотворного.

Страшно перепуганный и озабоченный лишь тем, как бы она, не дай Бог, не умерла в принадлежавшем ему отеле, Синатра велел погрузить ее в его личный самолет и отправить домой.

После этого они, правда, помирились, и Мерилин с восторгом рассказывала своей горничной, что Фрэнк, как ей кажется, собирается, наконец, сделать ей предложение и она скоро станет его женой.

К сожалению, ей это только казалось. Вскоре было официально объявлено, что у Синатры появилась новая двадцатилетняя подружка.

Не особенно ее утешил и второй муж — Димаджио. Они восстановили отношения, часто встречались, подолгу беседовали. Димаджио гостил в ее доме, ночевал, но переезжать к ней навсегда не собирался.

В отчаянии от того, что мужчины могут вскоре потерять к ней интерес, она для проверки собственной привлекательности ходила одна в бар ресторана на углу Третьей авеню и Пятнадцатой улицы.

Ее там узнавали. Мужчины угощали ее, приглашали к себе, приставали.

И это ей нравилось. Она приходила домой счастливая. А однажды вернулась в слезах. Никто не пристал. Целый час просидела одна.

Был случай, когда она, как наивная школьница, даже позвонила по телефону доверия службы SOS и, глотая слезы, попросила: «Поговорите со мной, я очень одинока».

Терявшая последние остатки здравого смысла, кинодива начала преследовать Роберта.

Вскоре Мерилин, уже во всеуслышание объявила, что по уши влюблена в Бобби и что он обещал на ней жениться.

Она явно теряла ориентацию и контроль за своим поведением.

Это становилось несносным и очень опасным для всего клана Кеннеди.

В первые дни августа 1962 года Мерилин узнала, что Роберт с семьей отдыхает на хорошо ей знакомой вилле в Палм Спрингс.

Она звонит туда и требует, чтобы он немедленно приехал к ней.

Она хочет объяснится.

По телефону Мерилин, уже с угрозой, говорит ему, что уже давно ведет дневник, куда записывала все, что в минуты «расслабления» рассказывали ей оба высокопоставленных брата.

Роберт взбешен, но понимает, что в таком состоянии оставлять ее одну опасно.

Он садится в самолет и летит в Лос-Анжелес. Оттуда на вертолете вылетает в Голливуд. Затем в машине с Питером Лоуфордом мчится к Мерилин.

До ее виллы шесть миль. Это было 4 августа 1962 года.

Все дальнейшее происходило, как в кульминационных сценах голливудских мелодрам.

Мерилин была уже «на хорошем взводе». Начались бурные выяснения отношений, слезы, обвинения, угрозы.

Позднее Лоуфорд вспоминал, что Мерилин находилась на грани абсолютно неуправляемой истерики.

Она кричала, что в понедельник, 6 августа с утра созовет пресс-конференцию и на ней расскажет журналистам всю правду.

Как гнусно обошлись с ней оба брата Кеннеди и как использовали, и какие государственные секреты ей выбалтывали.

Все это якобы записано в ее дневнике, который она передаст в прессу.

Роберт пытался ее урезонить. Напрасно. Ее снова понесло.

Она уже ничего не слышала. В не себя от бешенства, схватила кухонный нож и бросила его в Роберта.

Это уже перешло все границы. Питер и Роберт скрутили ей руки, пытаясь привести ее в чувство.

Что произошло дальше, теперь, вероятно, уже никогда не узнает никто.

Уехали они сразу или дождались, когда Мерилин заснула. И если заснула, то отчего?

Кто сделал тот странный укол?

И сама ли она приняла таблетки?

Кстати, следов снотворного в желудке умершей Мерилин экспертиза почему-то не обнаружила.

Это пытались объяснить тем, что привыкший к этим таблеткам организм актрисы быстро растворил и всосал их полностью.

И почему сам Роберт Кеннеди и официальные власти очень долго и старательно скрывали тот последний визит на виллу Мерилин?

Сиделка, присматривающая за Мерилин, на первых допросах, уверяла следователей, что к хозяйке перед смертью никто не приезжал.

Потом, много лет спустя, призналась, что был и громко ссорился человек столь известный, что имя его она произнести не может. И еще много позже, выяснилось, что это был Роберт Кеннеди.

Чем больше времени проходило с той трагической ночи, с 4 на 5 августа 1962 года, тем явственнее стали слышаться и доходить до сознания американцев и, прежде всего, пишущей братии — недоуменные вопросы тех, кто сразу, или чуть позже, по зрелом размышлении, усомнились в том, что Мерилин Монро убила себя сама.

Почему так долго лгала ее сиделка?

Могла ли Мерилин, как указывается в официальных документах следствия, в 19.30 вечера оживленно и даже весело болтать по телефону с сыном своего второго мужа Джо Димаджио — младшим, а в 20.00, как следует из медицинского заключения, уже быть мертвой?

И зачем было так сгущать краски в приведенных выше рассказах американской прессы о творческом кризисе, в котором якобы находилась Мерилин Монро к августу 1962 года, что могло подтолкнуть ее к самоубийству?

Ведь есть точные сведения как раз об обратном — в то время ее дела были довольно неплохи.

Готовился к запуску новый фильм, шли переговоры о ее выступлениях в главной роли в музыкальной комедии на Бродвее.

Была достигнута договоренность о ее участии в проекте серии грандиозных шоу в Лас-Вегасе, за которое ей был гарантирован гигантский гонорар.

В крупных иллюстрированных журналах «Playboy», «Vogue» и «Life» должны были выйти фотографии в стиле «ню», что ее очень радовало.

Да и в личном плане далеко не все было у нее так уж плохо.

Именно в это время у нее появилась новая любовь — мексиканский продюсер Хозе Боланос.

В отличие от многих других мужчин в ее жизни, он предлагал Мерилин руку и сердце.

Ее, правда, снова пугало то, что будущий муж хочет, чтобы она бросила кино и, более того, уехала с ним в Мексику.

Но на главный вопрос — куда девался ее дневник — знаменитая «красная книжечка» — ответа так и не было.

В ней, как полагают, содержались сведения, будто бы записанные Мерилин и могущие скомпрометировать многих.

И главное — откровение «расслабляющихся» с ней братьев Кеннеди, государственные секреты, вплоть до рассказа о якобы бывшем сговоре ЦРУ с мафией с целью убийства Фиделя Кастро.

На утро после смерти Мерилин судмедэксперт Грэндисон видел дневник на столе у следователя. А потом он вдруг исчез. Бесследно.

Под давлением общественности дело о смерти Мерилин Монро было поднято вновь из архивов для тщательной перепроверки.

Службы ФБР и ЦРУ, как и тогда, при расследовании по свежим следам, к имеющейся у них документации следователей не допустили.

Все старые вопросы остались вопросами. Также, как и те, что появились вновь. И двадцать лет спустя областной прокурор Джон ван Кемп снова официально объявил, что Мерилин Монро в ночь с 4-го на 5-е августа 1964 года «умерла от чрезмерной дозы снотворного, которое она приняла случайно по своей собственной воле».

Вместе с неснятыми вопросами остались ни полностью доказанными, ни убедительно опровергнутыми четыре возможные версии смерти Мерилин Монро.

Первая, удобная всем и утвержденная официально — самоубийство.

Остальные три версии — криминальные.

По одной из них убийство Мерилин с целью заставить ее замолчать в той или иной степени замешаны братья Кеннеди.

По версии номер два с той же целью в интересах обеспечения сохранения государственных тайн и престижа верховной власти в Вашингтоне Мерилин могли заставить замолчать сотрудники специальных служб США.

По третей версии убийство кинозвезды было следствием заговора против Джона и Роберта Кеннеди тех сил, которые в конце их убили.

Сторонники этой версии считают, что тайный агент этих сил, пробрался в дом Мерилин, сделал ей роковой укол или заставил проглотить смертельную дозу таблеток.

Одновременно об этом дали знать Роберту Кеннеди с расчетом, что он примчится ее спасать и, влипнув в «мокрое дело», станет вместе со старшим братом уязвимым для шантажа.

На первый взгляд, последняя версия вроде бы маловероятная.

Но с другой стороны, кто поручится, что она не сработала?

Вполне возможно, что братья Кеннеди пытались шантажировать причастностью к убийству Мерилин Монро.

И когда они на это не поддались, их убили. Кто знает? И узнаем ли мы когда-нибудь всю правду?

Многие американцы уверены, что «красная книжечка» рано или поздно будет обнаружена.

Тридцать лет назад нашедший ее мог претендовать на вознаграждение в 10 000 долларов. Сегодня этот дневник стоил бы миллионы.

Валентина Серова: «Девушка с характером…»

В 1957 году развелась одна из самых звездных пар Советского Союза: писатель Симонов и актриса Серова.

Причина была банальной: пристрастие супруги к горячительным напиткам, постоянные нервные срывы и полное отсуствие покоя в доме.

В конце концов, Симонов не выдержал. Тот самый Симонов, который писал в 1942 году:

Будь хоть бедой в моей судьбе,

Но кто б нас ни судил,

Я сам пожизненно к тебе

Себя приговорил…

Когда Серова на самом деле стала бедой, из-под пера писателя вышли совсем другие строчки:

Я не могу тебе писать стихов —

Ни той, что ты была, ни той, что стала.

Как это ни печально, но и в первом и во втором случае Симонов, по всей видимости, писал правду.

А нам остается только посмотреть, каким образом звезда советского кино 30–40-х годов и третья блондинка Советского Союза (после Любови Орловой и Марины Ладыниной) получила от так счастливо скаладывавшейся жизни то, что получила…

А ведь Серова выгодно отличалась от двух первых блондинок СССР. Она создала на экране новый тип молодой и влекущей девушки с несвойственным для героинь советского экрана эротизмом. То есть тем, что и делает женщину женщиной.

А таковыми ни Орлова, ни Ладынина не были, и, как это ни печально, у них не было по сути дела ни одной роли, где они представали перед зрителем, прежде всего, женщинами.

Валентина Серова родилась в Харькове 23 декабря 1917 года.

Ее мать была актрисой, а отец — инженером.

До школы Валентина воспитывалась в семье деда и бабки. Когда ей исполнилось 6 лет, они с матерью переехали в Москву. Отец к тому времени был репрессирован.

В десять лет девочка вышла на сцену студии Малого театра в спектакле «Настанет время» по драме Р. Роллана.

Её дебютом стала роль мальчика по имени Давид — сына главной героини спектакля, которую играла её мать.

Затем Валенитна училась актёрской профессии у своей матери в Центральном техникуме театрального искусства в 1933–1934 годах.

Профессиональную карьеру Серова начала на подмостках Центрального театра рабочей молодежи, где и проработала много лет.

В 1938 году Трам стал называтся театром Ленинского комсомола.

Свою первую роль в театре она сыграла в пьесе Островского «Бедность не порок».

В 1934 году она впервые сняалась в кино в роли Груни Корнаковой в детстве в одноименном фильме. Однако эпизод с ее участием в фильм не вошёл.

В следующем году она снялась в фильме «Строгий юноша» в небольшой роли Лизы.

Тем не менее, ее заметили. И не только заметили, но и заговорили о появлении новой звезды.

3 мая 1938 года с Валентину увидел знаменитый летчик, герой войны в Испании Анатолий Серов, а 11 мая Валентина вышла за него замуж.

Серов до безумия любил свою жену, и его эскадрилья, поднявшись в воздух, выписывала слова «Валя» и «люблю».

Затем летчики сбрасывали над ее домом цветы.

После присовения Серову звания Героя Советского Союза они получили прекрасную квартиру в центре Москвы.

В это же время Серова сыграла в фильме «Девушка с характером» и стала знаменитой.

3 мая 1939 года Серовы отметили первую годовщину знакомства. А 5 мая они были на приеме в Кремле, где Серов о чем-то долго говорил со Сталиным.

Как потом выяснилось, лучший друг пилотов поручил Серову принять участие в испытаниях нового класса машин.

11 мая Серов поднял свой самолет в воздух. Но…

Когда самолет камнем пошел вниз, в Театре Ленинского комсомола шла генеральная репетиция комедии «Галина», в которой Валентина исполняла главную роль.

На следующий состоялась премьера. Все смотрели только на Валентину. Она играла прекрасно, но только она одна знала, что творилось у нее в душе…

14 мая на Красной площади прошла траурная церемония, в которой приняли участие руководители государства. Урну с прахом Серова похоронили в Кремлевской стене.

В сентябре того же года Серова родила сына, которого в честь погибшего отца назвали Анатолием.

Серова очень переживала и, не имея сил находиться там, где была так счастлива, обменяла свою пятикомнатную квартиру на двухкомнатную.

Едва оправившись после похорон мужа, вновь начинает выходить на сцену.

Её приглашали на приёмы в Кремль, и Сталин сажал Валентину рядом с собой.

По другую сторону от вождя сидела вдова лётчика Валерия Чкалова.

В 1940 году Серова снялась, вомзожно, в своем самом лучшем фильме «Сердца четырёх».

Премьера в Доме кино состоялась в мае 1941 года, но из-за войны на экраны кинотеатров он вышел только в начале 1945 года.

Сказать, что фильм пользовался большой популряностью, значит, не сказать ничего.

Измученные страшной войной люди смотрели и пересматривали эту веселую комедию, в которой режиссер собрал целое созвездие артистов.

Но все это будет потом, а пока Валентина продолжала жить одна с сыном.

Конечно, у нее было много поклонников. Особенно выделялся Константин Симонов, который ходил на все ее спектакли.

Он садился с огромным букетом в руках в первый ряд и не сводил глаз со своей возлюбленной.

Более того, он много раз намекал на то, что готов оставить ради нее жену и маленького сына.

Однако Валентина оставалась совершенно равнодушной к его ухаживаниям.

Тем не менее, в один прекрасный для него день Симонов получит от нее записку с просьбой позвонить.

Так начался знаменитый роман, за которым следила вся страна, и сам вождь, которому Серова очень нравилась в фильме «Девушка с характером», благосклонно смотрел на эту связь.

Симонов дарил Валенитне не только цветы, но и посвящял ей пьесы и стихи.

Так, в 1940 году он написал свою первую пьесу «История одной любви», поставленную на сцене Театра им. Ленинского комсомола.

На следующий год он закончил одну из своих лучших пьес — «Парень из нашего города».

Именно Валентине Симонов посвятил своё самое известное и пронзительное стихотворение «Жди меня», которое считали настоящим гимном фронтовой любви.

Солдаты в окопах переписывали от руки «Жди меня» и с этим стихотворением шли в бой.

Если они не возвращались, то «Жди меня» читали их вдовы. И верили, что если ждать «всем смертям назло», то любимый обязательно вернётся

Во время войны Валентина Серова сыграла главную женскую роль в фильме «Жди меня» по пьесе Симонова.

В Москве она в тот период работала в театре драмы под руководством Н. М. Горчакова и продолжала играть в театре Ленинского комсомола.

Симонов продолжал оставаться ее любовником, но очень надеялся на то, что станет мужем.

В конце концов, он стал им, но мог бы и не статль, если бы…

Весной 1942 года по просьбе Главного политуправления она приехала с концертом в госпиталь для высшего комсостава.

Там она познакомилась с Рокоссовским, находившимся там после ранения.

Как и всегда в таких случаях, существует несколько версий их состоявшегося (или несостоявшегося) романа.

Согласно первой, сорокапятилетний генерал потерял голову сразу, как только увидел Серову в госпитале.

Не осталась равнодушной и Серова: генерал был хорош собой, аристократичен, обаятелен.

Рокоссовский после госпиталя переехал на квартиру Серовой.

Когда Симонов между командировками на фронт приехал в Москву, та, которая «умела ждать, как никто другой», честно и безжалостно призналась ему, что любит Рокоссовского.

Но роман получился коротким — всего несколько месяцев.

Их мечтам о совместной жизни не суждено было сбыться: нашлись жена и дочь Рокоссовского. А сам генерал по личному распоряжению Сталина был срочно отправлен на фронт.

Злые языки утверждали, что на фронтовых дорогах иногда встречали маршала Рокоссовского, из-за плеча которого выглядывало знакомое лицо «девушки с характером». И будто бы маршал предоставлял ей личный самолет для полетов к нему на фронтовые свидания.

И ничего удивительного в этих небылицах не было, поскольку романы знаменитых людей всегда обрастают самыми неправоподобными слухами.

Но если это был так на самом деле, то они очень рисковали. Ведь ни для кого не было секретом то, что отношения кинозвезды с Симоновым были одобрены самим Сталиным.

И именно он приказал генералу вернуться к семье, которую тот считал пропавшей без вести.

А это уже явный вымысел.

На самом деле семья Рокоссовского никуда не пропадала, а жила в Новосибирске, ожидая, когда он сможет перевезти жену с дочерью в Москву.

В семейном архиве сохранилась справка начальника штаба 16-й армии от 30 сентября 1941 года, которая подтверждает, что Рокоссовская Юлия Петровна вместе с дочерью Адой Константиновной Рокоссовской проживает в городе Новосибирске по ул. Добролюбова, 91.

Если верить второй версии, то Серова пыталась соблазнить генерала, пустив для этого в ход все свои артистические и женские чары.

Однако звезда экрана и покорительница сердец просчиталась, и Рокоссовский оставался неприступен.

Серова терялась в догадках и стала появляться в госпитале почти каждый день.

Генерал держал упорную оборону.

Знаменитая актриса не желала мириться с ролью сиделки, и в один из не самых прекрасных для нее вечеров решила прочитать Рокоссовскому «Жди меня».

Выслушав Серову, Рокоссовский сухо сообщилей, что вызывает в Москву жену с дочерью, и попросил его больше не беспокоить…

Таким образом, закономерного продолжения не последовало.

У Рокоссовского была жена и дочь, и он посчитал себя не вправе бросать их ради новой любви.

Вполне возможно, считают сторонники этой версии, что генерал просто-напросто наступил на горло собственной песни, прекрасно понимая, чем для него может обернуться эта связь.

Третью версию озвучил внук знаменитого маршала, тоже Константин, назвавший всю эту, по его словам выдуманную историю, обыкновенной «болтовней».

Что же касается того, что Рокоссовский часами столя под окнами Серовой…

«Еще одна ошибка, — говорил внук маршала, — которая часто встречалась мне в разных СМИ, — это романтическая история о том, как в 1949 году перед отъездом маршала Рокоссовского в Польшу в качестве министра обороны актер Павел Шпрингфельд видел его под окнами у Серовой.

Причем Серова якобы поспорила, что в пять часов там будет стоять военный, которого Павел узнает. То есть это был не единичный случай.

Если внимательно прочитать биографию маршала, то становится ясно, что Павел Шпрингфельд что-то перепутал.

Дело в том, что с июня 1945 года до своего назначения министром обороны Польши маршал командовал Северной группой войск, которая размещалась на территории Польской Народной Республики.

И пафосный отъезд в сорок девятом в Польшу на самом деле был элементарным переездом из Легницы в Варшаву.

То есть стоять под окнами у Серовой маршал мог бы только в том случае, если бы она проживала в польском городе Легница. Так же можно развенчать и другие мифы».

При этом внук маршала вовсе не пытается представить своего знаменитого деда этаким херувимом, которому чуждо все человеческое.

Отнюдь…

«Люди из окружения Рокоссовского, и прежде всего военные, — говорил он по этому поводу, — с удивлением слушали рассказы о мнимом романе и искренне смеялись.

Все-таки командующий все время на виду, и его личная жизнь, уж поверьте, была известна его сослуживцам.

Она, кстати, не была такой безоблачной, святым мой дед не был, тем более война…

Он встретил одну женщину — военврача Галину Таланову.

Она была с ним всю войну, родила дочь. И его семье, и соратникам все это было известно.

Знали они также, что Рокоссовский разрывается между двумя любимыми женщинами, одна из которых рядом с ним переносит фронтовые невзгоды, а другая ждет его дома.

Она ждала его всегда — и когда он сидел в „Крестах“ по ложному обвинению, и когда ушел на фронт. Валентине Серовой места в этом любовном треугольнике не было…»

Да и трудно себе, говоря откровенно представить, чтобы, проживая на квартире Серовой, он 25 мая писал жене и дочери: «Милые и дорогие мои Люлю и Адуся! Прибыл на место благополучно. Чувствую себя хорошо. Тоскую безумно. Как-то становится больно, что обстоятельства не позволили мне провести с вами более продолжительное время…»

Остается только добавить, что тем самым местом, на которое прибыл маршла, была не квартира Серовой, а фронт…

Вполне возможно, что Рокоссовский и на самом деле наступил на горло собственной песне. Не исключено, что и Серова по-настоящему влюбилась в него.

Достоверно другое: Симонова она никогда не любила.

И если бы Симонов был бы немного понаблюдательней, он заметил бы, что после неудавшегося романа с Рокоссовским она стала безразличной.

«Девушка с характером» показала характер не только на экране, и Симонов с самого начала их громкого романа несколько лет тщетно ждал от Серовой ответа на предложение руки и сердца.

А что же Симонов, спросите вы? Ведь давно известно, что если люди чему и верят, так это слухам. А тут как-никак его возлюбленной приписали целый роман!

Да, ничего! Он по-прежнему продолжал добиваться Серовой, и, в конце концов, на правах друга стал вхож в ее дом.

Более того, ему удалось добиться расположения маленького Толика, сердце матери дрогнуло.

Ради своей любви Симонов оставил жену и сына и не только простил Валентине ее увлечение, но и в 1943 году женился на ней.

Понятно, что в жизни Серовой многое изменилось. Любимец Сталина жил роскошно, купалась в этой роскоши и Серова.

На самом же деле все было далеко не так радужно, как это казалось многим из-за фасада.

Мира в семье не было, поскольку Константин, у которого не сложились отношения с сыном актрисы, настоял на отправке мальчика в интернат за Урал.

И это не смотря на то, что родственники погибшего Анатолия Серова просили отдать Толика им.

Но дело было, наверное, не только в ребёнке, а в том, что Валентина так и не смогла полюбить Симонова, а встреча с Рокоссовским не прошла для нее даром.

И вполне возможно, что в глубине души она продолжала любить Рокоссовского, а Симонова просто терпела.

«Константин Симонов, — рассказывала актриса Римма Маркова, близко знавшая Серову, — бывший тогда её мужем, написал пьесу „Доброе имя“.

Я играла в этом спектакле. После премьеры Симонов устроил банкет в „Метрополе“. А потом мы приехали в квартиру Симонова и Серовой на улице Горького.

В лифт все не поместились, и Симонов пошёл пешком. На каждой лестничной клетке он подходил к лифту, открывал дверь, тот останавливался, и Симонов говорил: „Валя, скажи, что любишь меня“.

Серова отвечала: „Ни-ког-да!“

Лифт проезжал ещё один этаж, Симонов снова подходил к двери: „Ну, скажи, что любишь“. А Валентина Васильевна стояла на своём: „Ни за что!“

Коненчо, Симонов прекрасно понимал, что, хотя он и сумел войти в жизнь Серовой, ее сердце, ее любовь, ее грезы принадлежат отнюдь не ему.

И это понимание рождало столь горькие строки:

Ты говорила мне „люблю“,

Но это по ночам, сквозь зубы.

А утром горькое „терплю“

Едва удерживали губы.

Я знал тебя, ты не лгала,

Ты полюбить меня хотела,

Ты только ночью лгать могла,

Когда душою правит тело.

Тем не менее, его устраивала даже такая горькая, такая мучительная и вместе с тем такая сладостная любовь, которая впоследствии вылилась в чудесный поэтический цикл „С тобой и без тебя“.

Конечно же, до него не могли не доходить сплетни и пересуды о бесчисленных любовных похождениях Серовой.

Сцепив зубы, он терпел и… прощал. До поры до времени…

Так что дело, по всей видимости, было не только в алкоголе, к которому все больше и больше привязывалась знаменитая артистка.

Поначалу пагубная привычка не отражалась на ее внешности.

Она была еще обворожительна, еще любима.

В 1946 году Серова получила звание заслуженной артистки России.

Ей присудили Сталинскую премию за главную роль в картине „Глинка“.

В 1948 году она блестяще сыграла Софью Ковалевскую в спектакле „Цель жизни“.

А вот дома было все хуже и хуже, и даже рождение в 1950 году дочери Маши не спасло их.

Валентина оставила театр, располнела, теряла форму и продолжала выпивать.

Выпивать она начала еще в войну за здоровье тех, кто на фронте». Но теперь, после расставания с Рокоссовским и вынужденного сидения дома, она стала выпивать все чаще и чаще.

Сыграло свою роль и то, что сам Симонов после войны очень изменился.

Любимец Сталина стал главным редактором журнала «Новый мир», секретарем правления Союза писателей, лауреатом Сталинской премии, депутатом Верховного Совета СССР.

Он целыми месяцами пропадал с различными делегациями за границей, оставляя жену и дочь одних.

От бесстрашного военкора ничего не осталось.

Теперь это был солидный, очень состоятельный и вальяжный чиновник — представитель советской элиты, ведущий борьбу «против буржуазного влияния и отклонений» и пишущий вместо хороших стихов заказные пьесы о продажных ученых.

После веселых, многолюдных застолий с безмерными возлияниями Серова оставалась одна в пустом доме.

Пока Симонов разъезжал по свету, она одну за другой раскупоривала красивые дорогие склянки, которые он привозил в больших количествах со всего мира, и пила в одиночестве.

Не радовал ее и приезд мужа, который ей все больше и больше нравился.

Особенно их отношения обострились во время гонений на космополитов, среди которых было множество их общих знакомых.

И, конечно, Валентина не могла спокойно смотреть на то, с каким цинизмом и злостью ее упертый сталинист-муж муж преследовал тех, с кем еще вчера сидел за одним столом.

Да что там космополиты! Симонов не пожелал почь даже е сыну, который катился по наклонной плоскости с необыкновенной скоростью.

Учиться он не хотел, школу прогуливал. С 14 лет начал пить, а в 16 с компанией пьяных подростков обворовал и подпалил чужую дачу.

Состоялся суд, и малолетнего преступника вместе с подельниками отправили на несколько лет в исправительную колонию под Нижним Тагилом.

Всесильный Симонов даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь пасынку.

Да и что она могла сделать? Выступить против репрессий?

Тем не менее, и по сей день ходит легенда о том, как именно Серова спасла Бунина от неминуемой гибели.

В 1946 году Симонов, получивший задание уговорить нобелевского лауреата Ивана Бунина вернуться на родину, взял с собой в Париж жену.

Бунин был очарован Серовой, и она якобы успела шепнуть ему на ухо, чтобы он не вздумал возвращаться себе на погибель.

Конечно, Симонову ее поведение не нравилось, и в доме постоянно вспыхивали скандалы.

Сказалось, видимо и то, что та самая красота Серовой, которая была источником его вдохновения, исчезала с каждым днем.

Но были и другая, куда более веская причина.

В непреодолимой тяге Валентины к спиртному сыграла свою роль и смерть Сталина, поскольку Серова очень быстро попала из разряда неприкасаемых в разряд простых смертных.

Это стало ясно сразу же после перехода Серовой по настоянию мужа из Ленкома в Малый театр.

Традиции этой труппы во многом отличались от того, к чему привыкла Серова в Ленкоме.

Найти своё место в академическом театре с традиционно классическим репертуаром ей было нелегко.

Валентине Васильевне дали только одну роль — актрисы Коринкиной в пьесе «Без вины виноватые».

Однако в один из вечеров она не явилась на спектакль, её срочно заменила другая актриса, и в театре разразился скандал.

Через некоторое время эту историю разбирал товарищеский суд, и в результате Серовой пришлось уйти из Малого.

Она перешла в Театр имени Моссовета, где отслужила около семи лет, но заметных ролей так и не получила.

Одной из её удач в тот период стала роль Лидии в спектакле «Сомов и другие» по Горькому.

Эту роль Валентина Васильевна играла в очередь с Любовью Орловой. Несколько раз она заменяла болевшую Орлову в спектакле «Лиззи Маккей».

Коненчо, она чувствовала себя неустреонной и обиженной и продолжала пить.

А затем случилось то, что рано или поздно должно было случиться.

Во время гастролей в Ленинграде она вместе с одним из коллег злоупотребила алкоголем, что стало впоследствии предметом разбирательства в коллективе.

В связи с тем, что этот инцидент был уже не первым, актрисе предложили уволиться.

Симонов какое-то время боролся за жену, пытался ей помочь, заставлял лечиться.

Однако все было бесполезно: болезнь зашла уже слишком далеко.

Ослепительная красота Серовой, когда-то так поразившая Симонова и многие годы являвшаяся для него источником вдохновения, таяла на глазах. Отчуждение между супругами нарастало.

Справедливости ради надо заметить, что и сам Симонов после смерти вождя переживал не лучшие времена.

Менялись времена, а вместе с ними менялись оценка и отношение к творчеству самого поэта.

Симонов терял один пост за другим, а дома его вместо друга и помощницы ждала опустившаяся алкоголичка.

В конце концов, он не выдержал, и в 1956 году ушел к вдове своего фронтового товарища, поэта Семена Гудзенко, Ларисе.

На следующий год случилось то, что и должно было случиться: звездная пара рассталась.

У Симонова появилась новая семья. А у Валентины не было ничего, даже работы.

Симонов жизнью бывшей супруги не интересовался. А со временем даже снял со стихов посвящение Валентине, оставив её инициалы «В.С.» только над своим великим «Жди меня».

Более того, после развода Симонов разменял их шикарную квартиру, и Серова оказалась в коммуналке.

Сюда вернулся из исправительной школы и ее сын Толя, еще более нервным и неуправляемым.

Он продолжал пить и хулиганить, а пьющая мать не то что с сыном, с собой совладать не могла.

Дочь воспитывалась у бабушки, которая порою отказывалась даже показать внучку Валентине.

И бывшая любимица всей страны писала унизительные письма собственной матери с просьбой устроить свидание с дочерью.

Но строгая женщина старалась не подпускать Валентину к Маше.

В ответ Серова обвиняла мать в том, что та использует ребёнка, чтобы получать алименты от Симонова.

Время от времени Серова оказывалась в больнице, выходила и снова срывалась.

Со сберкнижки ей теперь позволялось снимать лишь небольшую сумму денег — этого добились через суд родственники.

Кое-как ей удалось пристроиться в областной Ногинский драматический театр.

Частенько она выходила на сцену подшофе, чем удовлетворяла любопытство «театралов», приезжавших специально поглазеть на пьяную Серову, посудачить и посмеяться.

Она осталась совсем одна.

Никто из родственников ей не звонил, когда она лежала в больнице — не навещал.

Клавдия Васильевна Половикова, получавшая от Симонова на Машу большие алименты, всячески препятствовала общению Серовой с дочерью.

И вдруг неожиданно нашелся отец Валентины.

Василий Васильевич не пытался появиться в жизни дочери в период ее процветания, а когда та, оставленная всеми, оказалась в беде, бросился на помощь.

Он нашел лучших врачей, убедил Симонова разрешить матери видеться с Машей, подыскал за городом уютный домик, в котором, как планировалось, будут жить летом Серова и слабая здоровьем девочка.

Серова всем сердцем стремилась начать новую жизнь, но ее надеждам не суждено было сбыться.

У Серовой всё теперь было в прошедшем времени — семья, слава, любовь. И только одна смерть оставалась в будущем.

И самой большой трагедией Валентины было то, что она это понимала.

«После расставания с Симоновым, — рассказывала Римма Маркова, — Валя всё серьёзнее начинала пить. Был у нас такой спектакль — „Анфиса“.

Я как-то вхожу в гримёрку и чувствую запах спиртного. Вместе с Зиной, однокашницей Серовой, пока Валя была на сцене, начинаем проверять её вещи.

Так и есть — в шубе из обезьяны, которую Вале из-за границы привёз Симонов, обнаружили тайный карман, а в нём полупустую бутылку коньяка.

Только Зина забрала бутылку, входит Серова. Я выбежала из гримёрки, а она меня через минуту зовёт: „Римма! Отдай бутылку!“

Женский алкоголизм ведь неизлечим. Да ей никто и не хотел помочь. Сколько раз я ходила на „Мосфильм“, в Театр киноактёра. Гибнет человек, говорила, спасите. Но куда там…

Серова и сама понимала, что это конец. Но ей уже было всё равно.

Она сильно изменилась, одна кожа да кости остались. Когда она жила в Оружейном переулке, я нередко помогала ей дойти до дома. Вводила пьяную, в разных ботинках, в квартиру.

Толя, сын её, бандитом стал, дачу сжёг.

Однажды Валентина Васильевна позвонила мне: „Римма, приезжай, спаси меня“. Оказалось, Толя разбушевался, двери в квартире начал рубить.

Мне и самой страшно стало, думала: а ну как он и меня саданёт топором. А когда Толю посадили, у Серовой стал жить какой-то мальчик.

Помню, пьяная Валя открывает мне дверь и говорит: „Познакомься, Римма, это Сюся. Моя последняя любовь“. На ней был синий спортивный костюм, нос, который и так был большим, от худобы стал ещё больше. Ничего похожего на прежнюю Серову. Её и на улице уже не узнавали. Страшный конец…»

Весной 1960 года Серова подала в суд иск «о возврате ребенка».

После долгих разбирательств было заключено соглашение о том, что девочка после окончания учебного года и пребывания в санатории вернется к матери.

Пройдя через немыслимые препоны, она вновь поступила в труппу Театра Ленинского комсомола.

Но, увы, от прежней блистательной Серовой осталась жалкая тень.

Каждый ее выход на сцену сопровождался нарастающим шепотом из зрительного зала:

— Неужели это Серова? Не может быть! Это не она!

Не смогла она наладить отношения и дочерью.

Вернуть прошлое, к чему она так стремилась, было уже невозможно, а утвердиться в настоящем — не получалось.

В итоге отступившая на время болезнь снова взяла верх, а Маша сполна хлебнула жизни с пьющей матерью.

В 1965 году Серова в последний раз попыталась взять себя в руки и поступила в Тетр-студию киноактера.

Однако здесь и без нее достаточно спившихся и безвременно погасших кинозвезд.

Настоящих ролей она так и не дождалась и девять лет играла одну роль Марии Николаевны в спектакле «Русские люди» по пьесе Симонова.

В кино после «Бессмертного гарнизона» у Серовой были только две небольшие роли — в фильмах «Кремлёвские куранты» 1970 года и «Дети Ванюшина» 1973 года.

В 1967 году она снималась в картине Самсона Самсонова «Арена», но от роли при монтаже осталось несколько кадров.

Ее фортуна отвернулась навсегда и бесповоротно.

В 1966 году умер отец Валентины — единственное светлое пятно в кошмаре второй половины ее жизни.

И Серова уходит в длительный запой.

В 1968 году ушел из жизни единственный по-настоящему любмимый ею мужчина — Рокоссовский. И новый жесточайший запой.

В июне 1975 года умер Анатолий. Ему не исполнилось и 36.

Всю свою жизнь он скитался и пил. На похороны сына Серова не пришла.

Незадолго до смерти Анатолий попытался восстановить отношения с матерью. Пришел к ней с огромным букетом цветов. Но его даже на порог не пустил очередной собутыльник опустившейся актрисы.

Валентина Серова пережила своего сына Анатолия на один год.

За две недели до нового 1976 года ее нашли мертвой в коридоре собственной квартиры с разбитым, черным от крови лицом.

В те дни возле пивной один из ханыг хвастался, что убил актрису Серову, отомстив за ее сына Анатолия. Но уголовное дело почему-то заводить не стали.

Маленькое сообщение о смерти Серовой было опубликовано только в «Вечерней Москве».

Скромная гражданская панихида состоялась в Театре киноактера.

Похороны прошли очень скромно.

Симонов на похороны бывшей жены не пришел. Он прислал 58 роз, которые его близкий друг Л. Карчер положил у ног покойной.

Перед самой смертью Симонов уничтожил все письма и фото, все записи, которые свидетельствовали о его мучительной любви к прекрасной актрисе.

— Не хочу, — сказал он дочери, — чтобы после моей смерти чужие руки копались в этом… Прости меня, девочка, но то, что было у меня с твоей матерью, было самым большим счастьем в моей жизни… И самым большим горем…

Так знаменитый писатель старался защитить свою любовь всем смертям назло…

Роковая Муза Георгия Юматова

Когда Сергей Герасимов набирал во ВГИКе свой первый курс, режиссер Георгий Александров порекомендовал ему молодого актёра.

Просмотрев новичка, Герасимов заявил:

— Мне его учить нечему! Самородок!

После чего отвёл молодого человека в Театр Киноактёра, а позже взял в свою картину «Молодая гвардия».

Звали этого самородка Георгий Юматов.

В 1942 году он был зачислен юнгой на торпедный катер «Отважный», а через год стал рулевым.

Принимал участие в освобождении от фашистов Бухареста, Будапешта и Вены.

Во время штурма последней он участвовал в рукопашной схватке за знаменитый Венский мост. В том бою погибли около двух тысяч наших десантников, но судьба хранила Юматова.

За этот штурм он был награждён уникальной матросской медалью Ушакова на цепях. Имел и другие боевые награды. За время войны несколько раз был ранен.

В 1945 году, в Москве, случайно встретился с Григорием Александровым, который после пятиминутной беседы пригласил его на съёмки в эпизодической роли в фильме «Весна».

Александров снял его в эпизодике в роли помощника гримера.

Жора, как всю жизнь называли Юматова, появился в фильме всего на пару секунд с одним-единственным словом: «Разрешите?»

Вспоминая этот случай, Александров рассказывал, что более элегантно и тактично в советское кино не попадал никто:

— Даже разрешение спросил! — смеялся он.

Ну а затем последовала та самая встреча с Герасимовым, с которой мы начали наш рассказ.

В том же году Юматов снялся еще в двух фильмах, в эпизодах. А потом всего за два года последовали еще пять фильмов. Три их них — «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке» и «Три встречи» — стали эпохальными.

Сам того не ожидая, бывший юнга, который ходил в институт и на сьемки в форме за неимением ничего другого стал звездой.

Во время съемок «Молодой гвардии» Юматов увлекся Музой Крепкогорской.

Остроумная, общительная и очень образованная тоже Муза училась у Герасимова. Она была сталинской стипендиаткой и играла во МХАТе.

Юматов был безумно влюблен и буквально преслдеовал ее. Она называла его Жоржем и позволяла ухаживать за собой.

В фильме она должгна была играть Любкук Шевцову, но в результате, как она сама говорила, нечистоплотных интриг, эту роль получила «Инка Макарова».

В результате ей досталась роль презренной предательницы Выриковой, которая, опять же по ее словам, «загубила всю ее карьеру».

Молодые поселились в коммуналке на Страстном бульваре, где жили Крепкогорские.

Отец Музы был в свое время одним из аккомпаниаторов Шаляпина, играл на всех инструментах. Ее мать, потомственная дворянка, познакомилась с немолодым музыкантом и подарила ему трех детей.

Первой была Муза.

Судя по всему, мать Музы была смертельно обижена на великого певца, и когда Муза нашла редчайшую фотографию с отцои и Шаляпиным, тот разорвала в клочья.

— Ненавижу! — прохрипела она. — Как он мог так с нами поступить!

В чем заключался поступок Шаляпина, Муза так никогда и не узнала.

В конце 30-х, когда в столичной богеме начались чистки, Крепкогорский, испугавшись, что вместе с ним заберут жену и детей, приладил дома веревку и повесился.

Муза, увидев отца с петлей на шее, несколько дней не могла разговаривать.

Мать Музы оберегала дочь от любых трудностей и сразу же повела себя так, что Юматов был обязан исполнять любые ее прихоти.

Сложно сказать, был ли пр природе сам Жора подкаблучником, но Муза им вертела им как хотела

Бриллианты, золото, красивая посуда, — Муза не ограничивала себя ни в чем и не считала деньги.

— Жорж заработает! — только и говорила она, увидев очердную дорогую вещь.

При этом она покупала себе кольца и браслеты, а Жора довольствовался дешевыми котлетами из соседней кулинарии.

Юматов сам варил обеды и обстировал себя.

Стоило ему только о чем-нибудь попросить жену, как та в ответ томно улыбалась:

— Ты же знаешь, что я спешу!

И тогда вечно голодного Жоржа кормили подруги и родственники Музы. Порою дело доходило до того, что на кухню допускали поклонниц артиста, которые целыми днями дежурили у них в подъезде.

В СССР всегда было нормой, что все хорошее можно было достать только по блату. ТО же самое касалось и продуктов. И когда Муза посылала мужа в Елисеевский клянчить «икру и колбаску», тот темнел лицом.

Унижаться перед бакалейщиками знаменитому артисту не хотлось.

— Ну почему я должен заискивать перед директорами каких-то гастрономов! — возмущался онм… ехал.

Известных артистов часто приглашали к себе на дачи партийные бонзы.

Столы ломились от закусок, водка лилась рекой. Муза любила такие мероприятия — там она могла продемонстрировать свои роскошные обновки, которые ее брат Валера, ставший дипломатом, постоянно присылал из Америки или Швейцарии.

Многие актеры соглашались петь и плясать за накрытыми столами, Юматов только наливал стаканами водку.

— Столько дерьма развелось, — цитировал он Раневскую. — Идешь и боишься, как бы не наступить…

Но еще больше его злило то, почему эти люди жили так, словно все делалось только для них.

Не мешало ему задуматься и о том, что происходит с ним самим, поскольку Муза вила из него веревки.

К этому времени Юматов довольно прочно подружился с алкоголем, и только жена могла его заставить закодироваться или, если ей это было выгодно, спровоцировать его запой.

Продолжались ссоры, и очень часто Муза она хлопала дверью и убегала к очередному поклоннику. Не отставал от нее и сам Юматов, имевший постоянные связи на стороне.

— Жоре, — рассказывал режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич. нравились хрупкие интеллигентные девушки, которых бы он мог защищать, а в него влюблялись крупные, властные, красивые женщины. Так что это еще большой вопрос — кто кого соблазнял. Он никогда не красовался, что свойственно многим актерам, и при этом в нем было столько обаяния и настоящей мужской красоты, что женщины чувствовали это за версту и не давали ему прохода. Он крутил романы с замужними дамами и нередко дрался с их мужьями, а потом, после съемок, быстро остывал. Я работал с Жорой на двух картинах — «Опасные гастроли» и «Внимание, цунами». Мы оба были алкаши и оба были в завязке. И это очень сильно сближало.

Заметьте, Читатель! Двух артистов сближала не работа, а водка.

Он очень хотел детей, а Муза тянула. Она считала себя незаслуженно обойденной и с утра до вечера ждала, что раздастся телефонный звонок и ей предложат большую и интересную роль.

Роли так и не предложили, а почле очередного аборта детей она уже иметь не могла.

Их совместная жизнь со временем превратилась в самую настоящую муку для обоих. Они стали жить врозь, но не разводились.

И все же, несмотря ни на что, рано или поздно, но Жору и Музу снова тянуло друг к другу. Они снова стали жить вместе.

Более того, у них появилась собственная квартира, и Муза с утра до вечера моталась по Москве в поисках мебели и престижного в те вермена хрусталя.

В их доме всегда толпился народ. Заходил к ним и Высоцкий с Мариной Влади. И не сложног представить, во что в буквальном смысле выливались эти встречи.

Как и многих его других знаменитых собратьев по ремеслу, Юматова буквально преследовали его многочисленные поклонники и поклонницы.

Для них ничего не стоило вломиться к нему в гостиничный номер, или похитить прямо со съемочной площадки.

Но не для того, чтобы поговрить об искусстве. Ему тут же наливали водку.

— Пей, Жора! Ты же наш парень!

Жора не отказывал и пил со всеми.

В конце концов, режиссеры стали опасаться Юматова, который мог в любой момент уйти в запой.

— Если бы не торпеда, нажрался бы — сил больше нет, — постоянно признавался Юматов на съемках.

Как-то во время съемок в номере Юматова появился его боевой друг. Тоже «торпедированный». Что не помешало ему достать две бутылки коньяка.

— Да ты что? — нашел в себе силы сказать Юматов. — Я же могу умереть!

Капитан не стало уговаривать старого товарища. Он просто налил коньяка и выпил его.

Убедившись, что зашитый приятель жив, обрадованный Юматов поспешил в сберкассу. Он снял четыре тысячи рублей и вместе с боевым товарищем отправился кутить в Ялту.

Через двек недели пропавшего артиста нашли в Ялтинском вытрезвителе.

На съемках «Порожнего рейса» Юматов снова сорвался и оказался в психушке.

Сейчас даже невозможно подсчитать, сколько хороших ролей Юматов потерял из-за пьянства.

Но об одной — красноармейца Сухова в «Белом солнце пустыни» — стоит сказать особо. Хотя бы по той причине, что эту роль придумал он сам.

Да и сам режиссер Мотыль в роли Сухова видел только Юматова, но предупредил:

— Запьешь — выгоню!

Конечно, Юматов клятвенно пообещал, а затем отправился в Ленинград на похороны погибшего в автомобильной катастрофе режиссера Курихина.

Как это ни удивительно, он выдержал и похороны, поминик.

Но вечером к нему в гостиницу явился Александр Суснин, с водкой и несколькими приятелями.

— Если бы не ты, Курихин был бы жив! — наливая стакан, сказал он.

Все дело было в том, что Курихин купил ту самую машину, которая предназначалась Юматову, и он считал себя пусть и косвенно, но все же виноватым в смерти режиссера.

На самом деле машина была совершенно не причем, и Курихин разбился из-за того, что заснул за рулем.

И он развязал.

Мотыль не стал читать нотаций.

— Ты обманул меня, — только и сказал он.

Надо ли говорить, что после таких событий Юматов запил уже по-черному.

«Я тут же по просьбе Музы приехала в Ленинград, — рассказывала Вера Линдт. — Суснина Жорж сильно избил и выгнал. У Юматова не было ни копейки. Часы он заложил на одном этаже, паспорт на другом, костюм на третьем.

А Владимир Мотыль сидел вместе с новым Суховым, Анатолием Кузнецовым, в летнем кинотеатре и смотрел юматовские пробы. Фуражка, лихо заломленная на затылке, бодрая походка, лукавый взгляд — Сухов собственной персоной, оставалось все это только повторить».

Кто был бы лучше: Кузнецов или Юматов? Вопрос чисто риторический. И если говорить честно, то они хороши оба. Жалко другое: Юматов не сыграл в фильме, который стал явлением, а это бывает не часто.

Юматов пил по-черному, но когда он выходил из запоя, то общение с ним превращалсоь в сплошную муку.

Он был всем недоволен и расслаблялся только с собаками, которых он любил.

Собаки дважды спасали ему жизнь, и он не мог видеть больное или брошенное животное.

— Мы, — говорил он, — создали животных, у которых только одна функция — любить человека. И обидеть такое существо — что самому себе в душу плюнуть…

Тем временем ситуация ухудшалась. После нескольких громких фильмов Юматова никто не приглашал, а из Театра киноактера их с Музой вежливо, но настойчиво попросили уйти.

В начале девяностых годов ему вермя от времени присылали сценарии. Но он только матерился в ответ, настолько убогими были предлагаемые ему роли.

На счастье актера, его пусть и с трудом, но все же признали инвалидом войны и выделили президентскую премию.

А затем случилось то самое…

Весной 1994 года Юматов похоронил свою любимую собаку и пригласил на поминки помогавшего ему закапывать собаку сторожа.

Во время выпивки они, по всей видимости, поссорились, и Юматов выстрелил в сторожа. Через час его отвезли «Матросскую Тишину».

Что случилось на самом деле, никто не знает. Но со слов Елены Крепкогорской известно, что в ту ночь Муза приехала к ее тетке «в черных очках и с фингалом под глазом и две недели оттуда никуда не выходила».

На защиту всеобщего любимца встала вся актерско-режиссерская старая гвардия.

Известный адвокат доказал, что первым напал сторож, а сам Юматов действовал в порядке необходимой обороны.

В результате он вышел из тюрьмы уже в мае, попав под амнистию к 50-летию Победы.

Он бросил пить, стал ходить в церковь и клясться в любви Музе.

Та по-прежнему ничего не делала, и за ней ухаживали ее подруги и дальние родственники, которым она обещала оставить кваритру.

После тюрьмы Юматов прожил чуть больше двух лет. 4 октября 1997 года он умер от внутреннего кровотечения.

После смерти мужа Муза все время пила и пребывала не в себе.

— Хочу к Жоре! — постоянно повторяла она.

Через два с половиной года она отправилась на встречу с ним.

Больше всего на свете Георгий Юматов любил жизнь и собак. Возле его могилы сторожа Ваганьковского кладбища часто видят своры бездомных дворняжек. Других близких у него не осталось…

Что сказать?

Наверное, ничего не стоит говорить. Лучше просто вспомнить Веньку Малышева из нилинской «Жестокости» и его удивительно простые и в то же время великие слова:

— Мы всегда отвечаем за то, что быо при нас…

Изольда Извицкая: «Ведь ей же больно!»

В 1955 году Григорий Чухрай решил снять фильм «Сорок первый» по повести Б. Лавренева.

На главные роли Марютки и Говорухи-Отрока было решено пригласить Екатерину Савинову и Юрия Яковлева. Однако никто из них в картину не попал.

И тогда Чухрай пригласил уже популярного Олега Стриженова и неизвестную выпускница ВГИКа Изольду Извицкую.

Однако худсовет «Мосфильма» выступил против, полагая, что пластичной и красивой Извицкой вряд ли удастся сыграть диковатую Марютку.

Не помогло и то, что Извицкая уже снялась в таких фильмах, как «„Богатырь“ идет в Марто», «Тревожная молодость» и «Первый эшелон».

На съемках последней картины она познакомилась с 20-летним актером Эдуардом Бредуном, который вскоре стал ее мужем. Это было роковое знакомство.

Чухрай настоял на своем, и Изольда была утверждена на главную роль.

И ей, надо заметить, очень повезло. Пробить в те глухие времена фильм, в котором героиня влюблялась в белогвардейского поручика, было делом практически невозможным.

Привыкшие гнуться и маршировать строем высокие начальники от кино не могли простить молодому режиссеру его смелость.

Более того, его даже собирались привлечь его к суду за слишком большие деньги, якобы потраченные на сьемки. При этом они как-то забывали о том, что этот самый бюджет утверждали они сами, а съемки проводились в пустыне, в тяжелейших погодных условиях.

Всю съёмочную группу лихорадило, судьба картины буквально висела на волоске даже после того, как её всё-таки разрешили снимать. Больше всех нервничала Извицкая.

Во многом это объяснялось её молодостью и отсутствием необходимого опыта. Девушка часто впадала в уныние и подолгу плакала.

Чухрай, видя тоску Изольды, вызвал на съёмки любившего Изольду Бредуна и даже дал ему маленькую роль казака.

Несмотря на все преграды, Чухарю все же удалось снять один из лучших фильмов советского кино.

Извицкая сыграла блестяще, и вышедший в 1956 году фильм был восторженно встречен зрителями.

Через год он вызвал бурю восторга на Международном Каннском фестивале.

Тем не менее, в одной из газет написали о том, что в советской делегации есть «актриса с ногами степного кавалериста».

Это была самая настоящая чушь, поскольку со своей внешностью Извицкая могла оставить далеко позоди многих голливудских кинозвезд.

Однако актриса впала в депрессию и три дня проплакала в номере. Был момент, когда она собиралась покончить жизнь самоубийствои, и чуть было не наглоталась таблеток.

Однако благодаря заботам Чухрая и Стриженова, ее удалось успокоить.

Но еще больше успокоило ее то, что фильму был присужден специальный приз «За поэтичность и оригинальный сценарий».

По достоинству был оценен и талант Извицкой. Она попала в центр всеобщего внимания. Популярные журналы «Нью-Йорк мэгэзин» и «Паризьен либре» вышли с ее портретами на обложке, а в Париже вскоре открылось кафе «Изольда».

Дома новую звезду советского экрана сделали членом Ассоциации по культурным связям со странами Латинской Америки. Благодаря этому, она смогла увидеть мир.

У Изольды появились многочисленные поклонники, среди которых были и довольно известные личности.

Могущественный Алексей Аджубей, зять Никиты Сергеевича Хрущёва, как-то даже повздорил из-за неё с Марком Бернесом.

Оба были влюблены в молодую звезду, но Бернес оказался удачливее — Извицкая известному певцу симпатизировала больше.

Аджубей затаил на Бернеса обиду, и вскоре в газетах появились критические статьи в его адрес. Марка Наумовича стали упрекать в «дурном музыкальном вкусе», гораздо реже стали звать в кино и приглашать в концерты.

Изольду часто приглашать сниматься. Вся беда была только в том, что роли современниц в убогих комедиях и надуманных поизводственных драмах.

Тогда об этом не говорили, но мы можем сейчас сказать, что женщина должна играть не ткачих и укладчиц асфальта, а женщину.

Но, увы, социалистический реализм пребывал в иных измерениях, и далеко не все фильмы были уровня «Простой истории», где Нонна Мордюкова играла не председателя, а женщину.

Понятно, что никакого удовлетворения все эти похожие одна на другую роли актрисе не приносили. Говоря откровенно, их могли бы сыграть студенки институа кинематографии.

Возможно, Изолдьда бы и смирилась бы с этим, если бы в ее жизни не было «Сорок первого», от которого она вела свой отсчет.

Нет, она не отказывалась, но скорее терпела, нежели наслаждалась работой.

Сыграл свою роковоую роль и извечный эгоизм режисссеров.

«Многие крупные, да и молодые режиссеры, — говорил по этому поводу Г. Чухрай, — не хотели работать с известными артистами, стремясь из эгоистических побуждений открыть свою собственную кинозвезду.

Они не заметили тех значительных возможностей, которые раскрыла в Извицкой роль Марютки.

Именно поэтому многие актеры поистине уникального таланта у нас снимались редко, тогда как на Западе большой успех в фильме открывает дорогу актеру ко многим фильмам».

Кончилась вся эта эпопея тем, что актрисе стали предлагать роли второго, а потом и третьего плана. Расстаяла как утренний туман и та слава, которую Изольде принес «Сорок первый».

И актрисе, видевшей себя в западных журналах, привыкнуть к этому было сложно.

Особенно если учесть то, что этот фильм власти показывали весьма редко, дабы не смущать зрителей непозволительными раздумьями.

К несчастью, в тсоль тяжкий период своей жизни Изольда оказалась одна.

Да, был муж, но как говорили знающие люди, лучше бы его не было.

В кино Эдуард Бредун начал сниматься еще, будучи студентом. Ничего примечательного в этих картинах не было.

В 1957 году Бредун окончил ВГИК, а год спустя стал актером Театра-студии киноактера. Тогда же молодой актер сыграл первую свою большую роль в кино — в драме «Ветер». Именно здесь исполнители главных ролей — Эдуард Бредун и Эльза Леждей — «поднялись к вершинам своей творческой биографии, сыграли так, как не играли ни до, ни после».

Однако, эта роль так и осталась лучшей в биографии актера. Выдающимся талантом Эдуард Бредун, в отличие от своей жены Изольды Извицкой, не блистал.

Не был он, судя по письму самой Изольды, и хорошим мужем.

«Извицкая, — писала она своей подруге Зареме Кормилицыной, — идиотка. Вышла замуж. Да-да. Это реальное дело. Факт в паспорте.

Но ты не огорчайся, мой котёнок. Она, эта дрянная девчонка, которая называется актрисой, всё такой же баламут и ничего не понимает в жизни.

Она каждый день ссорится со своим мужем по поводу: кто глава семейства. Так ещё и не выяснили»…

В начале шестидесятых годов популярность Изольды Извицкой пошла на спад. У Бредуна дела были и того хуже: сплошные эпизоды и малозначительные фильмы.

Они считали, что, будучи актером среднего уровня, Эдуард завидовал успеху жены. И не было для него обиднее выражения, когда на студии ему вслед бросали: «Это Эдик, муж Изольды Извицкой».

Единственное, что он смог сделать — так это научил жену заглушать обиды водкой. Так постепенно оба стали спиваться.

«Именно Бредун, может быть, сам того не желая, приучил молодую жену к спиртному, — рассказывал писатель Аркадий Бернштейн рассказывал. — Но это не помешало ему впоследствии оскорблять ее, обвиняя в пьянстве.

Влияние алкоголя на ее хрупкий организм было разрушительным: уже скоро она неожиданно для окружающих начала терять координацию движений, уходить в небытие.

Актеры рассказывали мне, что во время кинофестиваля в Горьком из комнаты гостиницы, которую занимали Бредун и Извицкая, был слышен такой разговор: „Мне плохо, Эдик… Я больше не могу пить эту гадость“. — „А ты опохмелись, легче будет“.

Бывало, во время отъездов мужа на съемки или гастроли актриса забывала о водке, но неожиданно приезжал Бредун с неизменной бутылкой, затем появлялись „друзья“… А потом она начала пить сама…»

Как это ни кощунственно звучит, но в поведении Бредуна ясно угадывалось желание опустить жену ниже себя. Трагизм ситуации усугубляло то, что актриса не могла иметь детей.

В 1963 году режиссер Сергей Колосов приступил к съемкам одного из первых в стране многосерийных телефильмов «Вызываем огонь на себя», рассказывающем о борьбе советских разведчиков и польских патриотов в 1941 году на оккупированной гитлеровцами белорусской земле.

В главной роли Ани Морозовой снималась жена режиссера Людмила Касаткина. А ее напарницу разведчицу Пашу должна была сыграть Изольда Извицкая.

«Порой на съемках, — рассказывал Колосов, — Изольда была недостаточно собранна, плохо выглядела, чувствовалось, что она ведет безалаберную семейную жизнь с Бредуном, который был мне антипатичен».

Но алкоголь уже начал разрушать сознание Извицкой. Она часто забывала текст и приходила на съемки с похмелья.

Режиссер жалел талантливую актрису и не снимал с роли. Да и остальные актеры поддерживали, благодаря чему во время просмотра ленты мы не замечаем, с каким трудом дались Извицкой съемки.

Однако с ролью Изольда справилась блестяще. Почти полтора года, пока велись съемки, она старалась держать себя в форме, выкладываясь на съемочной площадке до конца.

Многим, знавшим ее, тогда показалось, что актриса поверила в себя и впервые за многие годы сможет изменить собственную судьбу. Однако чуда не произошло.

Пьяник дома продолжались.

«В 1968 году, — рассказывала киноактриса Татьяна Гаврилова, — я, моя приятельница, известная актриса Людмила Марченко, и ее муж, театральный администратор Виталий Войтенко, пришли в гости к Изольде.

Мы были потрясены, увидев, что она сильно избита. Она показала нам множество ссадин на руках и теле, синие подтеки под глазами, но не сказала, кто это сделал…»

Впрочем, догадаться было не сложно. Развеселая кампания во главе с Бруденом спаивала ее, вымогала у женщины деньги, а в случае сопротивления избивала.

Впрочем, имеется и другая точка зрения.

«Если вам кто-то скажет, — говорила актриса Майя Менглет, — что в её смерти повинен Эдик, не верьте. Когда Изольда стала пить, он пытался её лечить, устраивая в больницы.

Не получилось, видно. Он с ней устал. И потом, наш киношный мир такой христопродажный, многие ей завидовали, и её депрессию воспринимали чуть ли не с восторгом».

Кто прав? Сложно сказать. Куда в данном случае важнее то, что Изольда очень любила своего мужа.

И не случайно Леонид Филатов в своей передаче «Чтобы помнили», посвящённой Изольде Извицкой, сказал:

— Всё-таки не забудем, что Эдуард Бредун был любимым Изольды Извицкой. Поэтому, если он в чём-то виноват, с него спросится на небесах. А мы поступим в отношении его памяти так, как поступала всегда сама Изольда, умудрившаяся за всю свою жизнь не сказать ни о ком ни одного дурного слова…

Видя, как человек погибает буквально на глазах, некоторые коллеги Извицкой пытались помочь ей.

В 1969 году они уговорили режиссера Самсона Самсонова взять ее на сьемки фильма «Каждый вечер в одиннадцать».

Однако роль была не только маленькой, но и бессловесной, и говорить о ней было просто бессмысленно.

Другое дело, что съемки происходили в Сочи, где Изольда была оторвана от мужа и многочисленных друзей-алкоголиков.

Воздержание сказалось, и, вернувшись в Москву, Изольда какое-то время не пила.

В январе 1971 года от нее ушел муж Эдуард Бредун. Собрав вещи, он переселился к подруге жены, не оставив Изольде ни копейки.

Этот уход окончательно добил несчастную женщину: ее рассудок помутился.

Она закрылась в своей квартире и неделями не показывалась на улице, питаясь одними сухарями.

«Возвращаясь с репетиции, — вспоминала Татьяна Гаврилова, — я шла вниз по 2-му Мосфильмовскому переулку. Впереди шла худенькая женщина в выцветшей каракулевой шубе и русском цветном платке.

Она крепко держала в правой руке старенькую авоську с двумя пустыми бутылками из-под кефира и газетным свёртком. Обогнав её, я обернулась и сразу узнала Изольду Извицкую.

Мы давно не виделись, и её лицо показалось мне более болезненным и одутловатым, чем прежде, она производила впечатление человека не от мира сего.

— Здравствуйте, Изольда Васильевна!

— Ой, деточка, здравствуй! Хочешь зайти ко мне? — спросила она, потирая маленькие руки.

Её глаза просили меня поговорить, пообщаться с ней. Я согласилась. Мы дошли до её дома и поднялись на 3-й этаж.

В однокомнатной квартире Извицкой царила идеальная чистота, но обстановка была весьма бедной. В полуоткрытом одёжном шкафу висело лишь несколько поношенных женских халатиков.

Уловив мой взгляд, Изольда Васильевна сказала, что её недавно обокрали. В углу стояла старая продавленная тахта и около неё телевизор с небольшим экраном…

— Деточка, — вдруг произнесла актриса, — давай с тобой выпьем.

Она извлекла из газетного свёртка спрятанную бутылку „Столичной“, поставила её на кухонный стол, затем налила две небольшие стопки водки, а на закуску подала чёрные сухарики, которые всегда сушила и держала на всякий случай.

Когда она открывала холодильник на кухне, я заметила, что он пуст. Видимо, все эти последние дни её мучил голод, но на водку Изольда деньги где-то доставала.

После первой рюмки она потеряла равновесие и схватилась за край кухонного стола. Испугавшись, я обхватила её руками и поволокла к тахте. Когда она пришла в себя, я попрощалась и ушла…»

Дабы хоть как-то приостановить падение, в Театре-студии киноактера Изольде предложили роль в новом спектакле «Слава» по пьесе Гусева.

Это предложение ободрило ее, Извицкая принялась целыми днями учить дома свою роль.

В конце февраля 1971 года актриса пропала. Диспетчер театра, обеспокоенная тем, что телефон Извицкой не отвечает, позвонила Бредуну. Тот в свою очередь вызвал милицию. Взломали дверь…

Изольда Извицкая лежала на полу как-то боком, в стеганном французском халатике, головой — на кухне, худеньким телом — в комнате.

Судя по всему, пролежала так больше недели. Еды в доме не было никакой, лишь кусочек хлеба, наколотый на вилку, лежал в металлической селедочнице…

Вскрытие показало, что актриса была отравлена неизвестным ядом, из ее жилища вынесли все ценные вещи.

Супруг Изольды, который присутствовал при взломе двери, попросил не поднимать шума, и в газетах сообщили о «сердечной недостаточности».

О том, что умерла некогда известная актриса, сообщила лишь газета «Советская культура».

Би-би-си были смелее: «Умерла от голода и холода…»

«Я, — рассказывала Наталья Фатеева, жившая с Извицкой в одном доме, — пошла на похороны Изольды и видела несчастных родителей, отца и мать, хоронивших единственную дочь.

Стоял мороз, но светило солнце, словно обогревая холодное кладбище. Мне запомнилось, что, когда опускали гроб и начали бросать мёрзлые комья, раздавался жуткий грохот.

А пьяный Бредун кричал и кричал:

— Бросайте камни аккуратно, аккуратно, ведь ей же больно…

Так закончился путь одной из самых красивых женщин мирового кино, которой было всего тридцать восемь лет.

Как могло случиться, что эта женщина закончила свою жизнь на самом дне и от нее отвернулись все родные и знакомые? У этой актрисы всегда был сильный характер.

Помимо редкой красоты, она обладала еще и способностью настаивать на своем. Именно поэтому ей ничего не стоило сбежать из родного города Дзержинска и против воли родителей стать актрисой.

Однако невостребованность и, как следствие, алкоголь оказались сильнее.

Виноватых искать бессмысленно. Кондовая идеология требовала богатых невест, доярок и пастухов, и ей не было никакого дела до личных трагедий оказвшихся на обочине соцреализма талантов.

Да и сам профессия актрисы, как и любая товрческая профессия, зависит, как это ни печально, не только от таланта.

И достаточно вспомнить мерзавца из Госкино, изломавшего жизнь другой блистательной актрисы Зинаиды Кириенко, дабы понять, какие дикие нравы царили тогда в нашем обществе.

Но даже сейчас, спустя почти шесть десятилетий, глядя на героиню Изольды в знаменитом „Сорок первом“ понимаешь, какую актрису постерял наш кинематограф…

Сергей Гурзо: „Его носили на руках…“

В 1955 году Сергей Антонов написал сценарий „Дело было в Пенькове“ и отнес его на студию имени М. Горького.

Сценарий понравился. Но когда писатель сказал, что он написал этот сценарий для Сергея Гурзо, все оживление кинматографистов исчезло.

Антонова такое отношение к его предложению не устроило, и он отправился в долгий путь по высоким кабинетам.

Выслушывали его в этих кабинетах по-разному, вот только ответ был один:

— Вы сами не знаете за кого просите! Да и как можно доверять актеру, который сорвет любые съёмки!

Мы не будем рассуждать на тему, сыграл бы Гурзо Матвея лучше Вячеслава Тихонова, без которого сейчас сложно себе представить этот фильм.

Да и не в этом дело. Мы вряд ли погрешим против истины, если скажем, что в 1957 году популярности Сргея Грузо мог позавидовать любой артист Советского Союза.

И дело было даже не в Сталинской премии. Наш народ никогда не судил об аристах по официальным наградам. Но после роли Васи Говорухина в „Смелых людях“ вряд ли в те годы люди какого-нибудь другого артиста любили так, как любили Сергея Гурзо.

Да и саму ленту Константина Юдина можно назвать одним из самых удачных советских боевиков.

А все началось с того, что Сталину показали какой-то американский вестеров.

— Идей в фильме нет, — подвел итого просмотру лучший друг советских кинематографистов, — но смотриться! Неужели у нас некому создать такой же фильм?

Пожелание вождя было приказом, и очень скоро началась подготовка к съёмкам картины. Местом съёмок выбрали Терский завод под Кисловодском. Разрешение на отбор лошадей для фильма давал сам Будённый.

Сергей Гурзо обучался верховой езде под руководством известных на всю страну наездников Кантемировых и все трюки выполнял сам.

Первым делом картину показали Сталину. Он смотрел её с нескрываемым удовольствием.

— Такой фильм нашему народу понравится!

Он, действительно, понравился, и в прокате только 1950 года „Смелые люди“ заняли первое место, собрав на своих просмотрах 41,2 млн. зрителей.

Это была не первая героическая роль Сергея Гурзо. До Говорухина он снялся в „Молодой гвардии“ в роли самого отчаянного подпольщика Сергея Тюленина.

И вот теперь этому любимому народом артисту чиновники от кино боялись доверить роль.

Почему?

В отличие от многих аристов Грузо происходил из хорошей семьи. Его дед был протоиереем, отец — известным врачом-невропатологом, а мать преподавала в Гнесинском училище.

По вечной иронии судьбы, отец Сергея лечил от запоев актёров МХАТа.

В 1944 году Гурзо ушёл на фронт. Правда, воевал он недолго, и после тяжёлого ранения его комиссовали.

Встав перед выбором профессии, он решил идти по стопам дяди — народного артиста России Ивана Михайловича Кудрявцева, игравшего во МХАТе.

В 1946 году Гурзо поступил во ВГИК. Вскоре он женился на однокурснице Надежде Самсоновой.

Еще через год у него родились двойняшки — Серёжа с Наташей.

В отличие от многих артистов, Гурзо стал знаменит после своей перовй роли Тюленина. Надо ли говорить, что именно он, а не Олег Кошевой, превратился для миллионов мальчишек в кумира.

„Пройти через толпу народа, собравшуюся посмотреть на Гурзо, было невозможно, — рассказывала Надежда Самсонова. — Его буквально несли на руках вместе с машиной, в которой мы сидели.

В очереди за автографом поклонницы стояли на лестничной площадке чуть ли не до утра. Но слава Серёжу, как ни странно, не портила. Он никогда ни на кого не смотрел свысока. Хотя многие коллеги очень завидовали его популярности“.

Так оно и было, хотя в „Молодой гвардии“ снимались такие звезды советского кино, как Сергей Бондарчук, Нонна Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов, Глеб Романов и Людмила Шагалова.

Конечно, их заметили, а приглашали сниматься Гурзо. После „Молодой гвардии“ он получил предложения сниматься сразу в трёх фильмах.

Два из них — „Далеко от Москвы“ и „Смелые люди“ были награждены Сталинскими премиями.

Своими премиями актёр распорядился по-настоящему щедро — одну отдал матери, другую перечислил в детский дом. Себе не оставил ни копейки!

Затем были „В мирные дни“, „Навстречу жизни“, „Застава в горах“ и „Тревожная молодость“, принесшие Гурзо новую славу.

Во многом это объяснялось тем, что это были приключенческие фильмы без нудной идеологии, и зрители охотно ходили на них.

Также охотно общались они и со своим героем. Понятное дело со спиртным. Сложно сказать был ли предрасположен сам Гурзо к алкоголю, но постоянные возлияния не могли пройти бесследно.

Постепенно лакоголь превращался в привычку, которая уже в середине 50-х годов переросла в болезнь, от которой было одно избавление — лечение.

Однако актёр наотрез отказывался ложиться в больницу, несмотря на то, что его отец был известным специалистом в наркологии.

Это стало вредить его актёрской карьере.

— К сожалению, Серёжа пил, — рассказывает Надежда Самсонова. — Но алкоголиком никогда не был. На съёмочных площадках и гулянках мы находились всегда вместе. Там, где появлялся Гурзо, обязательно накрывались столы и образовывались компании. Ящикам с вином и водкой не видно было конца. Каждый мечтал выпить со знаменитостью. Иногда во время бурных застолий находила в себе силы сказать: „Стоп, ребята! Все уходят!“ Серёжа никогда этому не препятствовал».

Затем стало происходить то, что рано или поздно должно было произойти при таком образе жизни.

Однажды Сергей загулял с Николаем Рыбниковым. Москвы им показалось мало, и приятели отправились в Ленинград, заодно сорвав спектакли в Театре-студии киноактёра, в труппе которого играли.

Обоих тут же уволили. Рыбникова потом восстановили, а вот Гурзо остался за бортом.

С середины 50-х сниматься в кино Гурзо практически не приглашали, поэтому единственным средством к существованию были гастрольные поездки по стране.

На встречу с популярным актёром люди шли охотно, и залы, где он выступал, были полны.

Время от времени находились режиссёры, которые рисковали приглашать Гурзо. Да и роли, надо заметить, были совсем другие.

Бывший молодогвардеец и герой стал играть бездельников («Беспокойная весна»), непутевых парней («Рождённые бурей»), лентяев («Всё начинается с дороги») и даже воров («Две жизни»).

Последней ролью Сергея Гурзо стал посетитель ресторана в поставленном в 1965 году «Заговоре послов».

По большому счету дело было, наверное, не только в том, что режиссеры опасались приглашать на сьемки пьющего артиста.

Гораздо хуже было то, что Гурзо оказался акетром определенного времени и ампула. То же самое, кстати, произошло и с Николаем Рыбниковым, поскольку повзрозлевший Саша Савченко из «Весны на Заерчной улице» и Николай Пасечник из «Высоты» был уже никому не нужен. Та же участь постигла и Петра Алейникова. И это не вина, а беда артистов, поскольку актеры с диапазоном Николая Гриценко — от председателя колхоза в «Журавушке» до Алексея Александровича Каренина в «Анне Карениной» рождаются раз в сто-двести лет.

Понимал ли сам Гурзо, что его время ушло и ему вряд ли дадут роль в «Битве в пути»?

Наверное, понимал, от того и пил ещё сильнее. Его жена ходила во многие высокие кабинеты, даже была на приёме у министра культуры Е. Фурцевой.

Но все было бессмысленно.

Да, Сергея клали в клиники и пытались лечить, но все было без толку. Сердобольный персонал всегда шел навстречу артисту и поставлял ему водку прмяо в палату.

Кончилась вся эта эпопея тем, что в конце 50-х годов Гурзо ушёл из семьи и ехал в Ленинград.

Он женился на актрисе Ирине Губановой, известной по фильму «Первый троллейбус».

Однако ни новая семья, ни родившийся ребенок уже не могли остановить Сергея, все сильнее катившегося по наклонной.

Он бросил Ирину и завел новую семью, в которой родился еще один ребенок.

К середине 60-х годов уже никто не осмеливался приглашать на сьемки некогда самого знаменитого актёра советского кино. Да и не было у них героев с опухшими лицами и заплывшими глазами.

Что епму оставалось? По-прежнему пить, благо, что желавших угостить известного артиста пока еще хватало и… писать стихи.

В середине 60-х в Ленинграде вышла небольшая брошюрка с его стихами «Самое близкое». Большая часть стихов была посвящена войне.

В сентябре 1974 года Гурзо в какой уже раз положили в одну из ленинградских клиник. Он находился в очень тяжелом состоянии, и врачи только разводили руками.

За четыре дня до своего 48-летия, 19 сентября, Сергей Гурзо скончался после тяжёлого инфаркта.

Ни одна газета не сообщила об уходе знаменитого артиста, тем не менее, весть о его смерти мгновенно разнеслась по городу и окрестностям.

На похороны Сергея на Северном кладбище собралось множество людей. Причём, в основном это были простые люди, для которых покойный навсегда остался одним из самых любимых кумиров.

Петр Алейников: «Мне не пить нельзя…»

После вскрытия хирург Баснер утверждал, что печень Алейникова была совершенно здоровой. Это известие окончательно развеяло миф об алкоголизме, которым якобы страдал Алейников при жизни.

Сам же миф объяснялся тем, что актер легко пьянел с одной-двух рюмок, чем давал повод для слухов о его загулах.

Если говорить откровенно, то ничего оно не развеяло, поскольку Петра Мартыновича Алейникова, кроме хирурга Баснера, знали и другие люди.

И не может взрослый мужчина с двух рюмок пьянеть так, что режиссеры боялись приглашать его на сьемки.

Да что там люди, даже если они хирурги! Достаточно посмотреть на актера в последних фильмах, чтобы понять: не может человек выглядеть так в пятьдесять лет. Если не верите, то взгляните на Зельдина.

А начиналось все красиво. Мастерская А. Герасимова в Ленинградском институте сценических искусств и фантастический успех в первом же фильме «Семеро смелых».

В нем Алейников показал себя талантливым и, что гораздо важнее, самобытным актером. За что и получил любовь зрителей.

Затем последовал «Комсомольск», где Алейников сыграл подростка, отправившегося в тайгу строить город Юности. Сложно сказать, производил ли он более сильное впечатление, нежели Молибога из «Семерых смелых», но зритель с интересом наблюдал за уже полюбившимся артистом.

«Трактористы» и «Большая жизнь» еще более укрепили народную любовь к Алейникову.

К началу 40-х годов Алейников был уже кумиром советских кинозрителей.

«Алейников на экране, — писал А. Бернштейн, — сразу же завораживал публику, которая полюбила актера прежде всего за его природное, Богом данное обаяние.

Его поведение перед камерой, его игра во многом определялись не тонким расчетом, а большой художественной интуицией, жизненной энергией, юмором, иронией, озорством.

Он был в кино своеобразным вариантом Василия Теркина, добродушного, веселого, обаятельного героя „себе на уме“, с хитроватой усмешкой, презрением к чиновникам, хапугам, трусам и с непредсказуемым движением чувств».

Все так, вот только нравились ли эти роли самому Алейникову?

Чтобы там не говорили про егот обояние и народную любовь, артист не мог не понимать, что в них он только потворял то, что уже было сделано и шага вперед с точки зрения хзарактера не было сделано.

Обилие подобных ролей в фильмах разных и по качеству и по манере — «Пятый океан», «Случай в вулкане» и др. — принесло меньше радости и актеру и его зрителю.

Это было повторение пройденного. Алейников появлялся в фильме, как на концертной эстраде, в своем постоянном амплуа и неизменном репертуаре.

И, конечно, ему хотелось играть совсем другие роли.

И такая роль появилась — роль Иванушки в фильме Александра Роу «Конек-Горбунок».

Роль удалась, и зрители увидели настоящего героя русских сказок — мудрого и лукавого, отважного и изобретательного.

Однако многие режиссеры считали, что Алейников, как его ни назови, всегда остается Алейниковым и не стоит поручать ему роли вне созданного им типа.

Так, самобытность актера, его достижения оборачивались для него и несчастьем, особенно в последние годы творчества, когда актер старел, а возраст его героев не менялся.

Само печальное заключалось в том, что точно также считали и зрители, сжившиеся с поваром и трактористом. И когда Алейников играл в фильме Л. Арнштама «Глинка» Пушкина, в зали откровенно веселились.

Дело дошло до того, что актер попросил снять из титров фильма его фамилию, хотя считал эту роль одной из лучших.

И Алейников далеко неодинок в этом печальном списке артистов, удивительно и ярко отразивших определенное время, а затем забытых.

Такими были и Рыбников, и Гурзо, которые, по мнению режиссеров, уже не вписывались в новую реальность. И если в «Весне на Заречной улице» Рыбников поднимается до заоблачных высот, то в «Высоте» это уже просто хороший рабочий парень.

Да и Гурзо сложно представить себе на месте Баталова в «Девяти днях одного года», когда не смену разведчикам и сталеварам шли интеллектуалы.

А Игорь Ильинский, которого не снимали десятилетиями? А потом побрасывали роль вроде «Старого знакомого»?

Ведь если говорить откровенно, то и «Волга-Волга», и «Карнавальная ночь» только потому и стали таковыми, что в них играл Ильинский.

Но… ничего не поделаешь. Искусство вещь жестокая, а все жанры имеют свои законы.

И в этом нет ничего уничижительного, поскольку мало кому из артистов удается сняться в эпохальных фильмах. А именно такими стали «Весна на Заречной улице» и «Смелые люди».

Да сравнить их современными, бегающими из одного сериала в другой с ножами пистолетами, тоже вряд ли можно.

Друзья артиста рассказывали, что Алейников и в жизни был таким же, как и на экране, — веселым, обаятельным. Он был душой любого общества, обожал розыгрыши, был прекрасным рассказчиком.

В то же время он был совсем непрактичным, что называется, «непробивным» человеком. И хотя он был истинно народным артистом, однако никакими официальными званиями при жизни награжден так и не был.

Что ожидать от артиста, которого бесконечно заставляли повторяться и не хотели развивать его дарование режиссеры?

Да все того же: забвения с помощью вина.

Не стал исключением и Алейников, который впервые запил, поять же от огорчения, еще во время учебы.

Дело в том, что он был влюблен в Тамару Макарову, но так и не признался ей в своем чувстве. Нераскрытая и, надо полагать, безответная любовь стала сильным потрясением для молодого человека.

Алейников не только запил, но и покинул группу Герасимова.

Сказалось на поведении Алейниковаи его беспризорное детство, когда он и воровал, и курил и выпивал. Как сказалась и богемная жизнь с бесконечными застольями и банкетами.

Еще на съемках «Трактористов» в 1938 году И. Пырьев многократно обещал выгнать Алейникова со съемок, если тот не прекратит выпивать.

Настораживал режиссеров и откровенно скандальный характер артиста. Если верить актрисе Лидии Смирновой, то на сьемке фильма «Случай в вулкане» Алейников позволил себе по отношению к режиссеру хулиганский поступок.

Устав от замечаний режиссера, которого он не уважал, Алейников вдруг снял перед ним штаны и громко произнес:

— Вот ты кто, а не режиссер!

Надо полагать, что вряд нормальный человек мог вести себя подобным образом, даже будучи пьяным.

Разбирать поступок актера приехала целая комиссия, и толшько после долгих препирательств Алейников извинился перед режиссером.

С этого момента наступил закат в кинокарьере Алейникова.

За четыре года его пригласили всего три раза на крохотные эпизоды. Во многом это объяснялось личной недисциплинированностью самого актера, который к тому времени почти спился.

Многие режиссеры просто боялись связываться с ним, зная его скандальный характер.

Так, в 1945 году на съемках фильма «Морской батальон» режиссер Александр Файнциммер вынужден был применить силу, чтобы привести Алейникова в нормальное состояние.

Алейников приехал на съемки в Ленинград со своей любовницей Лидией, которую нещадно колотил в пьяном виде. Режиссеру приходилось просить моряков охранять бедную женщину.

Все это привело к тому, что к началу 50-х годов Алейников оказался за бортом большого кинематографа. А когда его все-таки приглашали на сьемки, то быстро заменяли.

Чтобы хоть что-то заработать, Алейников выезжал с творческими бригадами актеров московских театров на периферию.

На афишах крупными буквами набирались имя и фамилия, а внизу мелкими буквами выписывались имена остальных актеров.

И когда ведущий объявлял его выход, зал взрывался бурными аплодисментами.

Алейникова обнимали, качали на руках и угощали. А вот само вытступление актера чаще всего бывало более чем скромным.

Во время выступлений в Челябинске Алейников читал стихи А. Пушкина и все время крестился. Что это означало, знал он, надо полагать, только он сам.

Как это всегда бывает в таких случаях, постепенно Алейников остался один.

Он любил гулять в зоопарке, особенно часто он бывал возле клетки с волком по имени Норик.

По всей видимости, волк тоже испытвал симпатию к артисту и однажды лизнул его в лицо.

— Норик, — со слезами на глазах сказал Алейников, — ты самый лучший среди людей…

В 1955 году С. Ростоцкий начал съемки фильма «Земля и люди». Дабы хоть как-то помочь известному артисту, он спросил его, может ли он на него надеяться.

Алейников дал твердое слово не брать в рот ни капли. И как оэто не показалось странным очень многим знавшим его людям, слово свое сдержал. Это было первое появление актера на экране после пяти лет творческого простоя.

Однако изменить что-либо в лучшую сторону в судьбе Алейникова съемки в этом фильме уже не могли — болезнь зашла слишком далеко. Он ушел из семьи, жил у каких-то чужих людей.

— Мне, — говорил он П. Леонидову, — не пить нельзя. Если, понимаешь, я вовремя не выпью — мне хана: задохнусь я, понимаешь. У меня, когда срок я пропущу, одышка жуткая, как у астматика, а выпью — и отойдет, отхлынет. У меня, понимаешь, в душе — гора, не передохнуть, не перешагнуть, не перемахнуть. Боря Андреев — вон какой здоровый, а с меня чего взять-то? Иной раз думаю: неужто один я такой непутевый да неумный, а погляжу на улицу или в зал ведь всем дышать нечем, всем, но они, дураки, терпят, а я пью и не терплю. У меня бабушка казачка была, вот я и буду пить, а не терпеть…

На рубеже 50–60-х годов Алейников снялся в эпизодических ролях в трех фильмах: «Отчий дом» (1959), «Ванька» (1960), «Будни и праздники» (1962). В 1963 году его пригласили на роль почтальона в фильме киностудии имени Довженко «Стежки-дорожки».

Его партнером по фильму был актер Е. Весник. Съемки проходили в селе Селище под Винницей, и Алейников первое время вел абсолютно трезвый образ жизни. Казалось, что ничто не выбьет его из колеи.

Однако Е. Весник, с которым они жили в одной хате, на четыре дня улетел в Москву, и к Алейникову тут же «приклеился» местный киномеханик.

Начались ежедневные возлияния, которые едва не завершились трагедией: пьяный Алейников ушел в лес и там свалился в какой-то овраг.

Его еле-еле отыскали, кое-как выходили и отправили обратно в Москву. А все эпизоды с его участием пересняли с другим актером.

Пристрастие к вину вызвало множество других болезней. Алейников перенес операцию на ноги, из-за мокрого плеврита у него удалили одно легкое.

Жизненные силы постепенно покидали этого некогда крепкого и жизнерадостного человека. Однако за несколько месяцев до смерти судьба все-таки подарила Петру Алейникову радость новой работы на съемочной площадке.

Режиссер Б. Мансуров пригласил его в свой фильм «Утоление жажды» на роль заправщика Марютина.

Радость Алейникова была еще сильнее оттого, что в этой же картине с ним должны были сниматься его дети: сын Тарас и дочка Арина.

Съемки происходили в пустыне под Ашхабадом. Б. Мансуров рассказывает: «В рабочем поселке, в комнате недостроенного дома, мы были вдвоем с Петром Алейниковым. За фанерной перегородкой была гримерная, и оттуда доносился женский голос: „Я его не узнала. Помню, такой он был красивый, а теперь…“ Петр Мартынович улыбнулся и заплакал…

По двенадцать и более часов в сутки работал Петр Мартынович, заражая своим трудолюбием всю съемочную группу. Все, что он успел сделать в фильме, было сделано за 15–16 дней. Однажды я спросил его:

— Не устали ли вы?

Он улыбнулся и неожиданно спросил, изменю ли я название фильма.

— Нет.

— Не надо, — проговорил он, — это моя долгая жажда работать, которую я давно не утолял…

И все же болезнь окончательно надломила его. Он улетел в Москву и назад не вернулся».

Петр Алейников скончался 9 июня 1965 года в Москве, не дожив до пятидесяти одного года 33 дня.

Когда встал вопрос о месте захоронения актера, родственникам Алейникова не разрешили похоронить артиста на Новодевичьем кладбище. Хотя сам Алейников просил его похоронить на Новодевичьем кладбище.

Тогда о друге решил побеспокоиться Борис Андреев. Он надел свои ордена, явился к градоначальнику Москвы Владимиру Промыслову и спросил:

— Мне положено место на Новодевичьем?

— Да, как народному артисту СССР и лауреату Госпремии…

— Тогда кладите Петьку в мою могилу, а меня хоть за забором!

Так закончилась короткая, но яркая жизнь этого замечательного артиста, которому было не суждено сделать и десятой доли того, чем его так щедро одарила природа…

Владимир Высоцкий: «Я в глотку, в вены яд себе вгоняю…»

3 июля 1980 года состоялось одно из последних выступлений Высоцкого в Люберецком городском дворце культуры.

Несмотря на плохое самочувствие, артист отыграл двухчасовой концерт, вместо полутора запланированных часов.

18 июля он последний раз появился на сцене Театра на Таганке в одной из самых известных своих ролей — Гамлета. Говорят, что тогда артист еле доиграл спектакль.

А спустя несколько дней, 23 июля, состояние Владимира Семеновича резко ухудшилось.

— Состояние Володи было ужасным, — цитировали врача НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского Леонида Сульповара «Новые Известия». — Стало ясно, что надо или предпринимать более активные действия, пытаться любыми способами спасти, или вообще отказываться от всякой помощи. В общем, любое действие было довольно опасным, но другого выхода не было. Мы решили, что надо его брать. Но его друзья сказали, что это большая ответственность и без согласия родителей этого делать нельзя. И мы договорились, что заберем Володю 25 июля. Он был в очень тяжелом состоянии, но впечатления, что он умирает, не было…

24 июля стало последним днем в жизни великого барда.

Он метался по квартире, стонал, не находил себе места, находился практически в бессознательном состоянии.

В какой-то момент он подошел к Янкловичу и сказал:

— Ты знаешь, я сегодня умру!

Позже Янклович позвонил Федотову, попросил его сменить, и тот приехал.

— Я, — вспоминал он позже, — был со смены — уставший, измотанный. Прилег и уснул — наверное, часа в три. Проснулся от какой-то зловещей тишины — как будто меня кто-то дернул. И к Володе! Зрачки расширены, реакции на свет нет. Я давай дышать, а губы уже холодные. Поздно. Между тремя и половиной пятого утра наступила остановка сердца на фоне инфаркта…

Точная причина смерти Владимира Семеновича так и не была установлена.

Родственники сделали все возможное, чтобы вскрытие не производилось.

По одним данным, причиной смерти послужили наркотики и алкоголь, по другим — самоудушение.

Официальное заключение гласит: «Причина — острая сердечно-сосудистая недостаточность».

То, что Высоцкий пил и колося, давно и хорошо известно.

И, наверное, нет никакого смысла пересказывать давно

Куда интереснее поговорить о том, не о том, как он это делал, а почему.

После смерти Высоцкого, как и всегда бывает в таких случаях, слухов и домыслов о причине его смерти хватало.

Американский врач Марк Цыбульский написал целую работу, посвященную психическому заболеванию артиста.

Основывая свои измышления на компиляциях, составленных из высказываний друзей и коллег поэта, автор опуса «Почему умер Высоцкий» без обиняков ставит ему диагноз — «маниакально-депрессивное состояние».

Но вот что рассказывал врач-психиатр, президент Московской психотерапевтической академии, профессор Михаил Буянов, диагностировавший Владимира Семеновича и с помощью гипноза проводивший лечение алкоголизма.

В ноябре 1965 года главный врач Московской психиатрической больницы № 8 имени Соловьева Василий Дмитриевич Денисов попросил его в течение нескольких возить из клиники на репетиции актера театра на Таганке Владимира Высоцкого. И следить, чтобы он не напивался.

Буянов удивился тому, как такой молодой парень, и уже законченный алкоголик!

Проблемы артистом начались с первого дня, поскольку Высоцкий напился в театральном туалете, где у него была водка припрятана.

Директор театра Николай Лукьянович Дупак отругал врача.

Косился на меня и сам артист.

По просьбе его супруги Людмилы Абрамовой мне пришлось несколько раз ходить с Владимиром на разные банкеты.

В основном мы бывали в Доме актера. И в моем присутствии Высоцкий держался, не пил.

Отделением, в котором лежал Высоцкий, заведовала Вера Феодосьевна Народницкая. А лечащим врачом была Алла Машенджинова.

Актеру проводили лечение от алкоголизма в щадящем режиме, и Буянов с согласия актера гипнотизировал его.

Никакого маниакально-депрессивного психоза, по его словам, у Высоцкого не было. Не было и колебаний настроения, связанных с такой болезнью.

Хронический алкоголизм в сочетании с осложненной формой полинаркомании к психическим заболеваниям, конечно, имеет отношение.

Психика от таких возлияний меняется не в лучшую сторону.

Скажу больше — эти изменения иногда внешне могут быть похожи на врожденную психопатию.

Считается, что все алкоголики, и Владимир не был исключением, очень гипнабельны. Естественно, предварительно мы договорились.

И вообще много разговаривали на тему гипноза. Ведь Высоцкий был очень любознательным.

Его внушение, выработку условного рефлекса я проводил на себя. То есть при виде меня у Высоцкого должен возникать страх к выпивке, отвращение к водке.

Он боялся, что если выпьет, то возникнет сильный страх, либо начнется рвота.

Результат оказался хорошим, и в присутствии Буянова Владимир Семенович к рюмке не притрагивался. Если разумно практиковать, то в таком состоянии пациента можно было бы продержать лет пять как минимум.

Если верить всему сказанному выше, то Высоцкий не страдал психическими отклонениями.

Распущенность?

Вряд ли.

Сразу скажем, что под распущенностью мы понимаем не то, что он постоянно куда-то опаздывал, а, бывало, и срывал концерты и спектакли, а привычку и слабоволие.

Хотя и это, наверное, тоже имело место.

Высоцкий неоднократно пытался побороть пагуюную болезнь, ложился в больницы, прибегал к различным новомодным процедурам. Но не выдерживал и срывался.

«Несколько раз, — вспоминал личный врач артиста Анатолий Федотов, — я делал „вшивку“.

Володя следил: сколько таблеток, на какой срок. Он привозил их из-за границы.

Но потом Володя научился сам их выковыривать…»

Ровно за год до смерти, Высоцкий побывал в состоянии клинической смерти.

Тогда его спас тот самый Федотов, который так и не смог помочь артисту год спустя.

Как выяснилось позже, причиной клинической смерти стало полное отсутствие сердечной деятельности, наступившее вследствие введения сильнодействующего препарата.

Можеть быть, причина пьянства Высоцкого была в беспробудной советской действительности, из которой он пытался, «рвясь из сил и всех сухожилий» вырваться хотя бы в творчестве?

«Меня, — писал М. Кожемякин, — с Володей связывала глубокая и длительная дружба.

У нас было много общего как в биографии, так и в мироощущении.

Отцы прошли войну, оба служили в Германии, где порознь проходило наше детство, дослужились до полковников.

Оба мы впитали ужас руин побеждённой великой страны.

Потом был неуют и теснота коммуналок на родине, где воочию предстала нам чудовищность режима Совдепии.

Сближало и сходство характеров — устремлённость в сферу искусства, а главное — желание найти правду, непримиримость и даже радикализм в поисках справедливости.

Наша дружба родилась действительно внезапно, но было ясно, что это — навсегда. Ангелы наши творящие и любящие Свет, Красоту и Справедливость, узнали друг друга, а духи бесшабашности, буйного отчаянного веселья и разгула, сидящие в каждом из нас, узнали друг друга тоже».

Да, чего-чего, а непримиримости у Высоцкого, в отличие от того же Кожемякина хватало.

Вот только он не сбежал на «свободный» Запад, а продолжал жить и работать в Советском Союзе.

Почему?

Да только потому, что, как это ни парадоксально звучит, Высоцкий должен был советской власти поклониться в ноги за ту самую беспросветность, от которой он старался избавиться.

Выражаясь его же словами, «уйти за флажки», которыми его обложили.

По той простой причине, что все его творчество было порождением этой самой власти.

Да и какой бы француз понял бы фразу о том, что водку у нас делают «из опилок», а лучший магазин страны напоминает собой по своей пустоте деревеснкий амбра, но «со стеклами»?

Это Кожемякин мог продолжать работать где угодно, поскольку в его работах даже при всем желании сложно найти желание «пройти все четверти пути» и не быть сбитым с каната.

Высоцкий мог работать только в России, поскольку только в ней его по-настоящему понимали.

Да и чего, говоря откровенно, ему не хватало?

Он работал в самом на то время одиозном и модном театре с самым лучшим режиссером и снимался в фильмах.

Время от времени ему не давали какой-то роли, но и это играло только на него!

Да и что ему мог дать какой-то там фильм, если не было квартиры, где не слушали его песни?

Более того, именно тем, что ему чего-то там не давали, превращало его в тот самый символ вызова власти, которого так не хватало в России.

Вознесенский? Евтушенко? Рождественнский?

Да, для Советского времени это были громкие имена, но только для времени, а не для народа.

Да и как можно было верить поэтам, которые печатались во все времена?

Только одно то, что тебе давали печататься, уже говорит о многом. И в первую очередь о том, что во всех этих случаях решались вопросы быта, но никак не бытия.

А именно в этом призвание и назначение великого Поэта и Гражданина.

Я пел, когда мой край был болен…

«Самое сильное впечатление от песни — „Охота на волков“, — рассказывал Шемякин, — я услышал её у Галича и был потрясён.

В песне не было ни одной фальшивой ноты, в ней было все — ритм, цвет, композиция, гармония. А какой духовный напор!

Речь шла об облаве на наше поколение бунтарей, инакомыслящих. Гениальная вещь!»

При жизни Высоцкого не напечатали ни одной его строчки, но никто и никогда не слышал из открытых окон чтения стихотворений вышеперечисленных стихотворцев.

Да и в передвижениях по миру Высоцкого никто не стенснял.

Да и на француженке тогда мог жениться далеко не каждый желающий.

Я уже не говорю о концертах, которые делали Высоцкого, если и не богатым, то, во всяком случае, весьма состоятельным по советским меркам человеком.

И живи он в наши дни он бы докатиться до современных юмористов, которые, будучи лишены возможности острить по поводу дифицита джинсов, все свои сомнительные способности употребляют на пошлые скетчи о тещах и убогих намеках на половые органы.

Конечно, в водке Высоцкий мог видеть отдушину, позволяющюю ему, пусть и на короткое время, забыть о ролях, стихах и концертах.

Не творческим людям очень сложно понять, что талант это не только дар Божий, но и тяжелый крест, за который практически каждый его обладатель рано или поздно расплачиваеться.

Попробуйте проходить несколько недель с одной и той же неполучающейся рифмой в голове, и вы пойемете, что это такое!

И далеко не случайно великий Чайковский жаловался одному их друзей на то, что его буквально посюду преследуют мелодии.

Как это ни печально, но никакие рыбалки и теннисы не смогут дать в таких случаях необходимого расслабления, без которого просто невозможно жить и работать.

И до поры до времени водка такое расслабление давала. Хотя и алкоголь имеет, как и все на этом свете, оборотную сторону.

Привыкание, а затем и зависимость.

Любой пишущий в определенные моменты испытывает необыкновенный подьем, которые могут давать только Божественные Силы.

Но потом наступает расплата за то, что тебе было дано, своеобразный обратный удар судьбы, искуплние, которые не многие могут перенести без последствий.

Более того, алкоголь в известной степени и стимулировал творчество.

«Иногда, — вспоминал Кожемякин, — Володя приезжал ко мне прямо из аэропорта, чтобы показать новые песни.

Нас объединяло страстное желание обрести красоту и справедливость существования, возбудить это чувство в людях.

Обоих била судьба, и потому особенно хотелось прорваться и найти всё-таки свет истины.

Не скрою, нередко формой нашего протеста становился алкоголь.

Он обостряет чувства, и восприятие мира становится ярче, образнее, что сказалось, наверное, в песнях Володи и в моих графических листах».

Хотя Марина Влади объясняла их дружбу гораздо проще.

«Единственная ваша точка соприкосновения, — говорила она, за исключением таланта, — это любовь к диким попойкам».

И ничего удивительного здесь нет, алкоголь такой же наркотик, как и никотин и кофе.

И я знал одного писателя, который не мог написать ни одной строки без сигареты во рту.

А Бальзак?

Пятьдесят чашек кофе в день, это ли не самоубийство?

И в том, что Высоцкий перешел на накротики, не было ничего удивительного.

«Я, — рассказывал близкий друг поэта Валерий Янклович, — много говорил с Володей на эту тему.

Он мне сказал:

— Вот ты не был на Западе, а там все творческие люди это делают. Это ведь стимулирует творчество. Я же не злоупотребляю, а только для поддержания формы. И мне это помогает…»

Впервые морфий ввели Высоцкому для снятия страшных почечных болей.

Впрпочем, кто знает, может быть, именно с помощью наркотика хотели облегчить его выход из очередного тяжелого запоя.

Произошло это приблизительно в конце 1975 года. Высоцкий давно мечтал избавиться от пристрастия к спиртному, которое владело им с юности.

Морфий показался поэту безвредной заменой алкоголя.

— Это был своеобразный химический костыль, — объяснял Станислав Щербаков, врач-реаниматолог из НИИ Склифосовского, не раз оказывавший поэту медицинскую помощь.

О том, что новый «костыль» куда опаснее алкоголя, не подозревал ни сам Высоцкий, ни его близкие.

Мать Высоцкого доверчиво радовалась в 1976 г., что Володя «не пьет — ему теперь и не нужно, он сам научился делать уколы».

Думала, что сын колет себе витамины…

Понятно, что неумеренное употребление алкоголя и наркотиков не проходит бесследно.

Не могло оно пройти бесследно и для Высоцкого, каким бы сильным и воелвым он не был от рождения.

Оксана Афанасьева, которая была близка с поэтом в то время, вспоминала, что он мог свернуть в туннеле на встречную полосу и опомниться только после оклика…

Спросил, куда она поставила подаренный им телевизор.

«Володя, да ты же его смотришь!» — испугалась девушка.

Очевидно, начиналось и раздвоение личности:

— Мишка, — говорил он Шемякину, — это страшная вещь, когда я иногда вижу вдруг самого себя в комнате!

Понимал ли он сам, что пропадал с «гибельным восторгом»?

Да, коненчо, понимал.

Как тонкий художник просто не мог не чувствовать. Иначе не написал бы в 1977 году стихотворение «Упрямо я стремлюсь ко дну…» — об аквалангисте, который был зачарован подводным миром и решил там остаться.

А чего только стоят в этом отношлении его «Кони привиредливые»?

Этот гимн бесшабашному седоку?

В 1979 г. Высоцкий написал стихотворение, в котором отразил и свои страдания, и боязнь стать предателем, и надежду на спасение.

Меня опять ударило в озноб,

Грохочет сердце, словно в бочке камень,

Во мне живет мохнатый злобный жлоб

С мозолистыми цепкими руками.

Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!

Он кислород вместо меня хватает,

Он ждет, когда закончу свой виток —

Моей рукою выведет он строчку,

И стану я расчетлив и жесток,

И всех продам — гуртом и в одиночку,

Но я собрал еще остаток сил, —

Теперь его не вывезет кривая:

Я в глотку, в вены яд себе вгоняю —

Пусть жрет, пусть сдохнет, — я перехитрил!

Вот только перехитрил ли?

Лечиться Высоцкий начал только в последний год жизни.

Но даже очистка крови, которую ему сделали в апреле 1980 года, не помогла.

Оставалась надежда перебороть ломку на силе воли.

В июне Высоцкий попытался сделать это во французском доме Марины Влади, но ничего из этого не вышло.

Началась Олимпиада, доставать наркотики стало трудно, и сеанс «отказа» пришлось проводить в квартире на Малой Грузинской.

Дни с 19 по 25 июля были заполнены невыносимыми страданиями.

«Он, — вспоминал Л. Филатов, — метался, рвался, просто ревел от боли и бешенства».

Ломку пытались снимать горячей ванной и лошадиными дозами шампанского.

Вечером 24 июля друзья Высоцкого привязали его к тахте, чтобы хоть немного отдохнуть.

В 4 часа ночи 25 июля подбежали к нему — сердце уже не билось…

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним…

Часть VII

Спортсмены

Гарринча: «Умер человек одинокий и забытый…»

Именно такими словами начиналась посвященная памяти Гарринчи радиопередача на другой день после его смерти.

— И что особенно больно, — продолжал диктор, — он так и не мог понять, насколько был любим и почитаем в народе, какую огромную радость приносил людям его необычный футбол…

Да, все было именно так!

Гарринча был «радостью народа», своей игрой доставалял людям огромную радость и умер «одиноким и забытым».

Почему?

Гарринча родился 18 октября 1933 года в маленьком бразильском городишке Пау-Гранде (округ Маже, штат Гуанабара), но был зарегистрирован лишь десять дней спустя.

Местный писарь спьяну поставил дату рождения 28 октября и забыл записать и обязательное второе имя.

Это обнаружилось только через 15 лет, когда Маноэл устраивался на работу помощником прядильщика и вынужден был присвоить себе имя Франциско, дабы отличаться от остальных Маноэлов дос Сантос.

Внешне он пошел в своего хромого дядю — во всяком случае, именно так показалось отцу Маноэла, когда он увидел, что у его сына одна нога короче другой.

По мере взросления Маноэла его физический недостаток все больше бросался в глаза, однако это не помешало ему уже к 14 годам стать лучшим футболистом в округе и начать официальные выступления в футболке под номером восемь в составе местного клуба «Пау-Гранде».

В 1949 году в возрасте 16 лет Гарринча впервые сыграл за взрослую команду «Пау-Гранде» против клуба «Крузейро дусул» и забил несколько голов. В своем следующем матче за «Пау-Гранде» он отличился снова, окончательно закрепив за собой статус лидера своей команды.

Прозвище «Гарринча» Маноэл получил еще в раннем детстве.

Он был большим любителем птиц, целыми днями пропадал в лесу и ловил их десятками, кроме того, он умел отлично подражать птичьему щебету.

А поскольку самая распространенная птичка в Пау-Гранде называлась «гарринча», это прозвище и приклеилось к мальчику.

— Ты ловишь столько птиц, что и сам скоро станешь «гарринчей», — подшучивала сестра Тереза над младшим братом.

И, конечно, она даже не догадываясь, что эту забавную детскую кличку будут выкрикивать в неистовом порыве миллионы болельщиков футбола по всей Бразилии, подбадривая своего национального героя.

В большой футбол Гарринча попал, можно сказать, случайно, после нескольких неудачных попыток зацепиться за клубы «Васко да Гама», «Флуминенсе» и «Сан-Кристобан».

Везде Маноэла встречала одна и та же картина: тренеры пренебрежительно окидывали взором невысокого подростка в заплатанных штанах и застиранной рубашке, иронически улыбались при виде его ног, затем снисходительно наблюдали за его движениями и вежливо отказывались от его услуг.

И только в 1953 году игрок резервного состава известного клуба «Ботафого» Арати буквально силком вытащил Гарринчу из его родного Пау-Гранде после того, как по приглашению друзей в качестве судьи побывал на игре «Пау-Гранде» и стал свидетелем четырех голов талантливого молодого футболиста.

Арати настолько был поражен игрой Гарринчи, что тут же купил Гарринче бутсы и гетры и, не дав тому даже отдохнуть после матча, 9 июля 1953 года повез в клуб «Ботафого» представлять тренеру Кардозо.

Занятие команды подходило к концу, когда тренер наконец вспомнил о новичке.

— Давай его сюда! — крикнул он Арати.

После первых же шагов Гарринчи зрители начали хохотать, а наставник клуба, чтобы спрятать улыбку, отвернулся.

У Манэ от рождения одна нога была значительно короче другой, поэтому переваливающейся походкой он напоминал то ли утку, то ли медведя.

Кардозу попросил лучшего в то время левого защитника бразильского футбола Нилтона Сантоса проверить новичка, что по логике вещей, должно было поставить точку в еще не начавшейся карьере клоуна.

Но вышло все наоборот. Не Сантос проверял новичка, а тот испытывал одного из лучших защитников мира, пытаясь доказать, что это далеко не так.

И доказал, раз за разом изящно обыгрывая Сантоса.

Когда я приблизился к нему, — рассказывал тот потом, — он неожиданно протолкнул мяч у меня между ногами и исчез.

Я попытался броситься за ним, но потерял равновесие и рухнул. Все, кто был на стадионе, начали смеяться…

Только смеялись теперь над Сантосом.

По предложению Нилтона Сантоса Гарринчу взяли в команду.

В июле 1953 года состоялся дебют Гарринчи в основном составе «Ботафого».

В матче с командой «Бонсусессе» он забил три гола, благодаря которым «Ботафого» выиграло с разгромным счетом 6:3.

Получивший травму и поэтому наблюдавший со скамейки запасных за тем матчем известный защитник «Ботафого» Нильтон Сантос сказал после игры кратко и ясно:

— Этот парень — гений!

Гарринча и на самом деле оправдывал такую похвалу старшего коллеги.

Стремительность и непредсказуемость его действий на футбольном поле, пластичный бег с мячом и замысловатые, можно сказать, даже фантастические финты, дерзкие прорывы и точные, выверенные удары да плюс нередко присутствующий в его игре момент театральности.

Пожалуй, не было другого футболиста в истории, который столь свободно чувствовал себя в любых ситуациях на поле.

Гарринча не стремился, как Пеле, к идеалу во всех компонентах игры, хотя и пасом, и ударом по воротам владел в совершенстве.

Славу Манэ принес его знаменитый финт, на который поддавались самые сильные и опытные левые защитники.

Манэ замирал с мячом в ногах и имитировал движение корпусом — обычно влево. После чего стремительно уходил в другую сторону.

Обожал он и прокидывать мяч между ног. Защитники в этом случае, как правило, теряли равновесие и падали, становясь посмешищем многотысячной толпы.

Все это приводило публику просто в неистовый восторг, а соперников — в отчаяние.

В 1957 году в финале чемпионата «Кариока» штата Гуанабара Гарринча, выступая за «Ботафого», буквально деморализовал «Флуминенсе» и привел свою команду к званию чемпиона штата.

Этот титул «Ботафого» не завоевывал десять сезонов подряд.

15 июля 1958 года пол давлением обшественности тренер сборной Феола поставил Гарринчу на игру мирового первенства против СССР.

Первые три минуты того матча были впоследствии названы «тремя самыми фантастическими минутами в истории мирового футбола».

Почему?

Потому что Манэ делал, что хотел на левом фланге нашей обороны, где ему сначала противостоял Кузнецов, а затем еще и пришедшие товарищу на помощь Воинов с Крижевским.

В 1958 году на чемпионате мира в Швеции бразильская сборная, в составе которой играли Гарринча, Пеле, Диди, Вава, Загало и другие звезды, завоевала звание чемпиона мира по футболу и впервые получила кубок «Золотая богиня».

После финального матча, в котором бразильцы со счетом 5:2 обыграли шведов, Гарринчу официально назвали лучшим правым крайним нападающим мира.

Четыре года спустя чемпионат мира в Чили стал бенефисом Манэ.

Он чуть ли не в одиночку добыл титул для Бразилии, и, конечно же, именно его провозгласили «королем футбола».

Наверное, самой яркой страницей футбольной биографии Гарринчи стал чемпионат мира по футболу в Чили в 1962 году.

Об игре футболиста в Чили восторженно отзывались даже соперники, газеты нарекли его «великим волшебником мяча».

Тренер английской сборной, проигравшей бразильцам в четвертьфинале, на послематчевой пресс-конференции просто рассыпался в дифирамбах чужому игроку.

— С какой планеты явился Гарринча? — спросил он.

Когда последнему передали эти слова, тот ответил:

— Эта планета зовется Бразилией…

На чилийском чемпионате сборная Бразилии во главе с Гарринчей завоевала второй раз звание чемпиона мира. Подводя итог первенства, английская газета «Дейли миррор» написала следующее: «Главный игрок мира не Пеле, а Гарринча!»

И совсем не удивительно то, что его превозносили министры и бродяги, воры и банкиры, ученые и рабочие.

Не любили только тренеры.

Оно и понтяно, посольку от наставников, работавших с Манэ, требовалось только одно: не мешать ему.

Полуграмотный подмастерье с ткацкой фабрики вышел на поле и изобрел свой футбол, в который никто не играл ни до, ни после него.

Гарринча все делал не так: когда нужно было сыграть в касание — держал мяч, когда надо было бежать — стоял, вместо удара по воротам — ждал защитника, чтобы еще раз его обыграть.

Появись Манэ в футболе сегодня, его, вероятно, не приняли бы в детскую команду.

Мало кто помнит, но именно Гарринча совершил один из самых благородных поступков на поле.

27 марта 1960 года на «Маракане» шел матч «Флуминенсе» — «Ботафого».

Защитник «Флу», выбивая мяч, подвернул ногу, и тот отскочил к Манэ.

Гарринча ворвался в штрафную, оказался один на один с с вратарем, замахнулся, но, увидев, что соперник лежит на газоне, послал мяч за боковую линию.

Такое могло прийти в голову только ему.

Такое мнение единодушно поддержали и организаторы чемпионата: Гарринча официально был признан лучшим футболистом планеты. Это был потрясающий триумф!

Но именно в Чили случилось и то, что можно считать первым серьезным предзнаменованием последующих ударов судьбы Гарринчи.

В матче с хозяевами чемпионата Гарринчу персонально «опекал» чилийский защитник Рохас, который раз за разом не грубо укладывал его на траву.

Не выдержав очередной грубости, Гарринча решил проучить своего обидчика и, нагнав его, легонько дал ему пинка под зад.

Ответ бразильца был настолько безобидным и даже комичным, что повздорившие футболисты под смех товарищей из обеих команд уже собирались было пожать друг другу руки, как вдруг судья Ямасаки показал Маноэлу красную карточку.

Дабы избежать конфликта, тренер бразильцев Морейра выбежал на поле, обнял своего несправедливо обиженного подопечного и повел его к люку.

И туг над головою Гарринчи просвистел булыжник. Это в него, виртуоза мяча, одновременно актера и режиссера, короля и шута, который все время старался угодить своей игрой публике, чья-то злая рука бросила камень!

Такой обиды Манэ еще не испытывал.

Это было его первое в жизни разочарование в футболе и зрителях.

Здесь стоит немного отклониться от событий в футбольной карьере Гарринчи и рассказать о его личной жизни.

Первый раз Маноэл женился в 1952 году, когда ему было всего 19 лет, на 16-летней девушке Наир.

Она родила ему восемь дочерей, что, впрочем, не помешало спортсмену влюбиться еще раз, спустя 10 лет, в самом зените славы.

В июне 1962 года Гарринча познакомился с Элзой Суарес, модной в то время певицей, исполнительницей бразильской самбы.

Она и стала его второй женой, и не просто женой, а другом, советчиком, утешительницей и в то же время его роковой страстью.

Вскоре после того случая с камнем на стадионе в Чили на голову футболиста обрушились новые беды и неудачи.

Судьба отвернулась от счастливого в прошлом спортсмена и принялась подло и беспощадно его третировать.

В 1963 году, будучи дважды чемпионом мира, послушавшись совета Элзы Суарес, Гарринча впервые попросил у руководства «Ботафого» более высокой зарплаты.

Вообще Гарринча особо никогда не задумывался о том, мало или много он зарабатывает футболом.

Раньше он всегда подписывал чистый бланк контракта, получая затем лишь половину среднего заработка футболистов «Ботафого», и тут впервые, неожиданно для себя, попросил по достоинству оценить свое мастерство.

Менеджеры клуба с раздражением встретили эту просьбу, и только через четыре месяца при непосредственном вмешательстве банкира Жозе Магальяэса Лин-са, искреннего ценителя таланта Гарринчи и его бескорыстного покровителя, руководство клуба подписало новый контракт с футболистом.

Отношения Гарринчи с патронатом клуба еще более осложнились в 1964-м, когда он получил травму и был выведен из основного состава «Ботафого».

Постоянная боль в колене вынудила его отказаться от игр в чемпионате Рио-де-Жанейро, за что руководство клуба незамедлительно оштрафовало его на половину зарплаты.

В то же время сделать операцию ему не разрешали, и только в октябре без санкции на это патроната и медицинского персонала «Ботафого» Гарринче все же удалось лечь на операционный стол.

Почти весь 1965-й год, в течение которого футболист практически не выступал за «Ботафого», ушел на тяжелые переживания, надежды и разочарования.

Прооперированное колено стало совсем чужим, Маноэл утратил прежнюю гибкость и скорость, каждый игровой промах футболиста публика встречала неодобрительным свистом и улюлюканьем, полагая, что спортсмен просто-напросто заболел «звездной болезнью» и зазнался.

Масла в огонь подливали еще и газеты, которые взвалили на Гарринчу всю вину за неудачи «Ботафого» в чемпионате. Больше так продолжаться не могло.

В начале 1966 года, отыграв за «Ботафого» 579 матчей и забив в них 249 голов, многократный чемпион штата, двукратный чемпион Кубка страны и мира окончательно расстается, наконец, с родной командой и переходит в один из ведущих клубов штата Сан-Паулу «Коринтианс».

Попытка руководства «Коринтианса» поднять престиж клуба за счет имени знаменитого футболиста оказалась неудачной.

Выступления Маноэла за эту команду были лишь бледной тенью его фантастической игры в «Ботафого».

Такая же неудача постигла Гарринчу, как, впрочем, и всю национальную сборную Бразилии, на чемпионате мира в 1966 году.

В июле 1966-го он отыграл свой последний матч в составе сборной Бразилии, за которую выступал в течение десяти лет, забив в 58 матчах 15 голов.

В жизни Маноэла началась настоящая «черная полоса», закончившаяся лишь со смертью футболиста.

Хотя простые болельщики еще хорошо помнили и по-прежнему боготворили своего кумира, в любом бразильском городе встречая его фейерверками, футбольные чиновники и руководители крупных клубов просто бросили футболиста на произвол судьбы.

1967–1968-е были годами отчаянных скитаний Маноэла по второразрядным бразильским командам, поскольку все знаменитые клубы оказались для него закрыты.

Окончательный же удар, куда более страшный, чем когда-то в Чили, руководство бразильского спорта нанесло Гарринче, забыв пригласить его, чемпиона мира 1958 года, на его же собственный праздник — десятилетие первой победы сборной Бразилии в розыгрыше Кубка Жюля Риме. Чего стоили после этого жалкие оправдания Бразильской конфедерации спорта, последующие скуповатые приглашения футболисту на подобные торжества?..

Весь этот тяжелый период Гарринчу как могла поддерживала его вторая жена Элза, старалась хоть как-нибудь отвлечь его от футбола, оттягивала от бутылки кашасы (бразильское «виски»), к которой к этому времени он уже сильно пристрастился, исправно платила долги, уговаривала его заняться каким-нибудь новым делом.

Однако, как говорит пословица, беда не приходит одна. На футболиста одна за одной обрушились неприятности и в его личной жизни.

В марте 1968 года по приговору суда Гарринчу осуждают на 90 дней тюрьмы за уклонение от уплаты алиментов его первой жене и дочерям.

Только стараниями его старого почитателя и друга банкира Магальяэса Линса Маноэла освободили под выкуп.

В апреле 1969 года, в нетрезвом состоянии управляя своим «Фордом-галаксом», Гарринча попадает в катастрофу, в результате которой погибает Розалия Гомес, мать Элзы Суарес.

На этот раз его осудили на два года условно, так как Элза и другие родственники погибшей решили не возбуждать уголовного дела.

В газетах началась настоящая травля футболиста. Всплыли и прошлые чисто футбольные «грехи» Маноэла: и позорное выступление за колумбийский «Атлетико Барранкилья», и игры в любительских командах.

И ни один из обвинявших Гарринчу газетчиков даже не попытался задать совершенно логичные в той ситуации вопросы: почему же дважды чемпион мира оказался не у Дел в престижных футбольных соревнованиях и был вынужден скитаться по второсортным стадионам по всему миру?

Куда смотрело руководство бразильского футбола?

В конце концов, в каком положении находятся многие другие бывшие звезды бразильского Футбола?

Нужно сказать, что не только Гарринча оказался жертвой своей же профессии, оставшись за бортом нормальной жизни.

Товарищ Гарринчи по «Ботафого» Нильтон Сантос после окончания футбольной карьеры купил в Рио-де-Жанейро аптеку, надеясь с ее помощью прожить остаток дней безбедно, но не выдери жал конкуренции.

Другой товарищ Гарринчи Жаирзиньо свои футбольные гонорары вложил в пошивочные мастерские, но и его дело вскоре потерпело крах.

Словом, мало кому из профессиональных футболистов удалось впоследствии самореализоваться в той же степени, как и на футбольном поле.

Ярчайшим исключением из этого правила является разве только один Пеле. Гарринча же вообще не мог думать ни о чем, кроме футбола, не мог зарабатывать себе на хлеб ничем, кроме как футболом, и именно поэтому его жизнь после отлучения от участия в профессиональных футбольных клубах пошла вкось и вкривь.

В 1972 году Гарринча сыграл свои последние матчи за профессиональный клуб высшей лиги «Оларию»

Если бы кто-то увидел Гарринчу в последние годы жизни, то никогда бы не поверил, что этот человек, который еле передвигался и проводил все свое время в питейных заведениях, и есть лучший футболист планеты.

А ведь это был тот самый Гарринча, который один обыгрывал почти всю команду соперника и затем отправлял мяч в ворота эффектным ударом пяткой.

Именно он терзал оборонительные порядки лучших команд мира и буквально издевался на чемпионате мира в Швеции над Войновым, Крижевским и Кузнецовым, которыми так восхищались в СССР.

Но, увы, в последние годы его интересовала только выпивка, он заработал целый букет хронических болезней, но не лечился и шел навстречу смерти.

Это был великий футболист и потерявшийся человек, который беспробудными пьянками намного сократил свою жизнь, карьеру и недодал всю многогранность своего безграничного таланта любителям футбола.

18 декабря 1973 года, через два месяца после своего грустного 40-летия, с которым его никто не поздравил, состоялся прощальный матч Гарринчи на «Маракане».

На стадионе присутствовало 131 555 человек. Выйдя на главную футбольную сцену Бразилии вместе со своими знаменитыми товарищами — Карлосом Алберто, Жаирзиньо, Клодоальдо, Пеле, Ривелино, Маноэл дос Сантос Гарринча навсегда прощался с большим футболом, со своей радостью и горем, с самой большой в его жизни страстью и разочарованием.

Рождение и восхождение новой спортивной звезды, особенно если оно происходит неожиданно и стремительно, — это всегда великое событие для всей спортивной общественности, большая радость для миллионов любителей спорта, предмет пристального внимания средств массовой информации и рекламных агентов крупнейших компаний.

Постепенное же угасание звезд большого спорта, напротив, зачастую остается просто не замеченным их бывшими почитателями и тем более профессиональными покровителями, превращаясь лишь в личную трагедию самих спортсменов и нанося им неизлечимую душевную травму.

Именно так случилось с выдающимся бразильским футболистом, «радостью народа», как его называли при жизни, и лучшим правым крайним нападения всех времен, как впоследствии записали в анналах футбольной истории, — Маноэлом дос Сантосом Гарринчей.

Трудно сказать, чего больше познал этот великий футболист за свою 49-летнюю жизнь — радости или огорчения, хвалы или упреков, славы или забвения, любви или разочарования.

Но очевидно одно: самая футбольная страна в мире, Бразилия, воздала должное своему герою слишком поздно — лишь только после того, как Гарринча ушел из жизни, пожалуй, так и не догадываясь, кем был он на самом деле для футбола и для своего народа.

Стараниями журналистов лучшим футболистом всех времен и народов почему-то считается Пеле.

Хотя, даже особенно не напрягаясь, можно насчитать, по крайней мере, десяток футболистов, которые по таланту ничуть не ниже, если не выше, бразильца.

Ди Стефано, Эйсебио, Кройф, Платини, Бакенбауэр, Диди, Вава, Пушкаш, Баджио, Зико, Марадона, Бест…

Что же касается родины футбола, Бразилии, то там свой рейтинг лучших футболистов, во главе которого стоит неповторимый Гарринча.

И возглавляет этот список «любимец народа» по праву. То, что делал на поле Пеле, делали десятки футболистов, но то, что в буквальном смысле вытоврял на поле Гарринча, не делал больше никто.

И как тут не вспоминть, возможно, самый знаменитый гол Гарринчи в игре с одной из итальянских команд.

Он с центра поля дошел до вратарской площадки, обыграл вратаря и… вернулся с мячом к центру.

Затем снова обыграл пол-комнады и забил гол.

Стоит ли подробно писать о всех злосчастьях, которые довелось познать Гарринче в последние 10 лет жизни?

О смерти Наир, матери его восьми дочерей в марте 1973 года и решении Гарринчи взять детей к себе домой…

О разводе с Элзой в 1977 году и последнем любовном увлечении футболиста — молодой красавице Вандер-лейе, от которой затем он все же вернулся к Элзе…

О тяжелых периодах алкогольной депрессии, принудительном лечении в больницах и побегах оттуда…

Наверное, не стоит.

Совершенно ясно одно: последние годы жизни великого спортсмена постепенно превратились в сплошную трагедию.

Расставание с футболом сделало Гарринчу самым несчастным человеком на свете, он так и не смог найти себя, хотя пробовал работать детским тренером и телевизионным комментатором.

В 47, 48 лет он все еще наивно полагал, что сможет выступать не хуже иного молодого.

Нередко напиваясь до бредового состояния в каком-нибудь захолустном баре, он мог часами делиться с первым встречным своими мечтами вернуться на «Маракану» и восхищать публику.

Но было слишком поздно.

Возраст, болезни, а еще раньше предательство руководства родного клуба и равнодушие футбольных чиновников сделали свое дело: великий футболист был давно уже сломлен и морально, и душевно, и физически.

Гарринча умер во сне.

20 января 1983 года в шесть часов утра сестра обнаружила его мертвым на полу палаты одной из клиник Рио-де-Жанейро, куда за несколько дней до этого его доставила бригада «скорой помощи» с диагнозом: «состояние комы от чрезмерной дозы алкоголя».

Похороны были пышными. В течение суток гроб простоял в центральном вестибюле «Мараканы», откуда в восемь тридцать утра 21 января начала свой путь траурная процессия.

Проститься с ним пришли даже те, кто никогда не ходил на футбол.

Не было только его партнеров по «золотой» сборной Бразилии.

Уже потом Пеле оправдывался, что боится покойников и старается не участвовать в таких печальных церемониях.

Еще Пеле сказал, что Гарринча никогда не был его другом.

И это тот самый Пеле, который именно Гарринче дал первому подержать Золотую богиню Нике после победы бразильцев на чемпионате мира 1958 года.

Думается, что он лукавил. Конечно, он ревновал к Гарринче и не мог не понимать, что лучшим футболистом мира являлся он.

А вот говорить об этом на похоронах не пожелал. Более того, он не включил Гарринчу и в собственный список лучших игроков мира всех времен и народов.

За гробом шло более 300 тысяч человек. Вся главная магистраль Рио-де-Жанейро, авенида Бразил, от ворот стадиона и до выезда из города превратилась в живой человеческий коридор.

Вся Бразилия в тот день встала на колени в память о нем.

Многие плакали навзрыд.

Бразильцы прощалась с лучшим футболистом в истории страны.

Многие винили себя в том, что не смогли уберечь, не смогли вытащить из бездны, не оказали нуждавшемуся в финансовой поддержке несчастному человеку помощи, не нашли ему квалифицированных врачей.

Он один делал счастливым все футбольное сообщество мира, но оно не смогло сделать счастливым его одного.

«Здесь покоится с миром тот, кто был радостью народа», — гласит надпись на надгробье Гарринчи.

О любви к нему миллионов ныне живущих бразильцев свидетельствуют цветы на его могиле цветы, его бюст в вестибюле «Мараканы» и несколько названных в его честь крупных стадионов, в том числе и стадион «Ботафого».

Да, на поле Гарринче не было и еще долго не будет равных, но вот за его пределами он оказался бессильным. И к нему можно применить слова, некогда сказанные Валентином Ивановым про Эдуарда Стрельцова:

— Не было никого сильнее его на футбольном поле и не было никого слабее его за его пределами…

К счастью, молодежь больше помнит первое, и именно поэтому великий футболист и по сей день является эталоном для многих футболистов показывать ту фантастическую игру, какую показывал Маноэл дос Сантос Гарринча…

Валерий Воронин: «Кто-нибудь подберет…»

Есть люди, при воспоминании о которых всегда охватывает светлая и глубокая грусть, и именно таким человеком был и продолжает оставаться Валерий Воронин.

По той простой причине, что все величие Воронина-игрока становится особенно понятным именно сейчас, когда команды начинают играть в тот самый футбол, в какой он играл тридцать лет назад.

И в этом была его заслуга и трагедия. Воронин надолго опередил свое время, и о нем как-то не хочется, да, говоря откровенно, и скучно рассказывать в традиционном стиле даже тем, кто никогда не видел его на поле и за его пределами. Родился, учился, пошел играть… Это не для него.

Он пришел в «Торпедо» в 1956 году, и знающим футбол эта дата говорит о многом: именно в те годы в команде столичных автозаводцев блистали две самые яркие звезды того времени — Валентин Иванов и Эдуард Стрельцов, и чтобы хоть как-то выделиться на их фоне, надо было обладать какими-то необыкновенными качествами.

Впрочем, сам Воронин их такими уж великими не считал. Он вообще считал Россию страною «нефутбольной», и был уверен, что высококлассного футбола в стране, где в него можно полноценно играть всего четыре месяца в году, не может быть.

Вот Бразилия, Испания или та же Италия — другое дело! Там можно играть круглый год, и только там могут быть настоящие футбольные звезды, такие, как диСтефано, Суарес, Хенто, Пушкаш и Пеле.

Ну а посему он и не думал смотреть на своих соотечественников снизу вверх, хотя сам пока еще ничего особенного собой не представлял, и на фоне блестящих Стрельцова и Иванова казался скорее способным работягой, нежели игроком от Бога.

Ставший на долгие годы его партнером по полузащите Николай Маношин выглядел тогда куда более ярким и привлекательным.

Но не все то золото, что блестит. Воронин работал на тренировках так, как не работал никто, и уже очень скоро стал ключевой фигурой московского «Торпедо», а специалисты в один голос заговорили о появлении в нашем футболе игрока с «отменным вкусом и воспитанием».

И что самое главное, это был Мастер, уже тогда игравший совсем в другой футбол, близкий и по духу, и по содержанию тому, в который пытаются играть сейчас ведущие команды мира.

«И существуй тогда ЕДИНИЦА футбольного СТИЛЯ, — писал хорошо знавший Валерия Александр Нилин, — ее безо всякого преувеличения стоило бы поименовать ОДИН ВОРОНИН».

Впрочем, таким же безупречным вкусом он выделялся и в быту, беря пример со всегда элегантно и красиво одетого Бескова, к которому Воронина когда-то привел его отец.

И пожалуй, ничья Даже самая запоминавшаяся внешность не сливалась настолько органично с игрой, как она сливалась с тем, что делал на поле Воронин.

Никто не видел Валерия ни на поле, ни за его пределами не опрятным и неэлегантным.

Он любил общаться с артистами, журналистами и прочими представителями богемы, по всей видимости, чувствуя себя неотъемлемой частью этой самой богемы, и зачастую вел себя как самый заправский ее представитель.

Любовь в салоне машины, роскошные застолья в ресторанах, полет в самый разгар сезона в Сочи лишь только для того, чтобы окунуться в море и снова вернуться…

Ну а стоило ему только появиться в театре, как он сразу же привлекал всеобщее внимание, да и всесильные по тем временам хозяева крупных магазинов почитали за честь принимать у себя знаменитого футболиста.

Внешне он выглядел очень респектабельно, но кто знает, не тогда ли в нем, знаменитом и любимом всеми, зародилась та самая убившая его в конце концов тоска по тому, что никогда не сбудется?

Он часто выезжал в составе сборной и клуба за границу и видел, как живут на Западе футбольные звезды и каким ореолом славы и почета они там окружены, и ему, конечно, хотелось жить так же.

Ведь уже тогда он измерял свое мастерство по высшим меркам и очень страдал от того, что в мире о нем знали пока только понаслышке.

И не потому ли, стремясь любым способом сделать себе рекламу, он так стремился встретиться с Софи Лорен и, так и не дождавшись ее в римском аэропорту, сбежал со сборов в ночной бар, где среди других гостей международного кинофестиваля должна была находиться и звезда мирового кино?

Был ли он в нее влюблен?

Об этом теперь можно только гадать, хотя ничего удивительного в этом не было бы.

Появиться с Ворониным не стыдно было кому угодно и где угодно, недаром английская королева подарила ему сервиз как самому обаятельному мужчине лондонского чемпионата мира.

И, наверное, все правильно: любить, так королеву!

Тем более что футбольным королем он себя осознавал. Правда, до памятного матча 1965 года в Москве против сборной Бразилии, забившей три сухих мяча в ворота его команды.

Судя по его намекам в отношении предстоящего матча, Воронин наделяся наглухо закрыть Пеле и таким образом заставить весь футбольный мир заговорить о нем.

Но…

Пеле забил два гола, и о Воронине никто даже на вспомнил.

Это поражение повергло Валерия в самый настоящий шок, и после встречи лицом к лицу с забившим два гола Пеле ему пришлось взглянуть на себя совсем иными глазами.

И конечно, дело было отнюдь не в растопыренных руках Пеле, из-за которых, по словам самого Воронина, к бразильцу было невозможно подступиться.

Он был Пеле, и этим все было сказано!

Но даже здесь Воронин остался верным себе. Да и кто другой стал бы горевать после поражения от двукратных чемпионов мира, команды, в которой играли настоящие кудесники мяча?

Но ему было обидно, обидно вдвойне. Закрой он великого бразильца, как он закрывал всех тех, против кого играл, и о нем заговорили бы все газеты мира, поскольку по большому счету подобное еще не удавалось никому!

И надо думать, его личное поражение не прошло для него бесследно и навсегда оставило в его мятущейся душе глубокий след.

Да и в родной команде он к этому времени оказался в тени вернувшегося в нее Стрельцова, хотя тот был поражен происшедшей в нем переменой и уже считал его «выдающимся игроком, так много решавшим в действиях „Торпедо“».

«Мне представляется, — говорил восхищенный увиденным Эдуард Анатольевич, — что ощущение настоящей игры, настоящих возможностей в ней начиналось у Воронина где-то в кончиках ногтей, а затем охватывало его всего.

В те годы он был уже по-своему даже выше Кузьмы (Валентина Иванова). Объем высококлассной работы, им производимой, просто удивлял.

Диапазон его действий был громадным. А головой он играл так, как ни мне, ни Кузьме не сыграть было».

И, хотел того Стрельцов или нет, но он говорил о Воронине так, как говорили об игроках будущего!

Мы не помним сейчас точно, кто и когда назвал Воронина «неутомимым гигантом перевоплощения в любое из игровых амплуа», но лучшего определения для него было трудно придумать.

В считанные секунды он успевал побывать и защитником, и полузащитником, и нападающим, и никому даже не приходило в голову, что он исполняет чужие обязанности.

«К сожалению, — говорил хорошо знавший Воронина Виктор Понедельник, — в нынешней сборной таких мастеров, как Воронин, нет.

Он в полном смысле был универсальным футболистом, ему не составляло труда сыграть в любой точке поля одинаково успешно — в обороне, середине поля и в атаке.

Эта способность к эффективной творческой деятельности в нем органически сочеталась. Иногда меня посещала парадоксальная мысль: поставь Воронина в ворота, он и там сыграет блестяще». Так оно и было, и если Воронин разрушал атаки, то разрушал не примитивно, а с присущим ему блеском и элегантностью.

Но Воронин никогда бы не стал великим Ворониным, если бы умел только разрушать и «разменивать» самых сильных игроков команды соперников.

При первой же возможности он мог блестяще организовать атаку, обыграть практически любого подвернувшегося ему под ноги и нанести точный и сильный удар.

И даже такой тонкий тактик, каким был Валентин Иванов, поражался широченному кругозору Воронина.

— Он видел вперед на сто ходов и сто метров! — именно так отозвался он о таланте Валерия, и лучше, наверное, не скажешь.

А когда «Торпедо» играло свой первый матч в европейских Кубках с итальянским «Интером», где были в те годы великие Суарес и Факетти, тот же Стрельцов признавал, что все, кроме него и Воронина, уступали итальянцам в технике.

В то же время, Валерий никогда не чурался черновой работы и исполнял ее так, что превращал как бы в свой бенефис.

Чему во многом способствовала и его внешность. Ну а если он играл против ведущего футболиста соперников, то никогда не унижался до грубости, не бил по ногам, не хватал за футболку и не прыгал вперед прямыми ногами.

Более того, он никогда не играл, что называется, грудь в грудь, а каким-то непостижимым чутьем угадывая направление атаки, легко и непринужденно прерывал ее в самом зародыше, ну а если мяч все-таки попадал к его визави, то Воронин так же элегантно отбирал его у него.

Никогда никто не видел, чтобы Валерий ударил противника исподтишка, он был для этого слишком велик и оскорбил бы подобным действием в первую очередь самого себя.

Правда, на слова он порою не скупился, но и здесь понять его было можно, ведь в первую очередь били-то его и его друзей!

Это был живой человек с широкой душой, готовый отдать друзьям последнюю копейку.

Когда на Яшина возложили вину за поражение советской команды на чемпионате мира в Чили, Валерий во всеуслышание заявил, что в том злополучном штрафном был виноват только он.

Не побоялся он бросить упрек и тренерам сборной, поставившим на матч с уругвайцами не Сергея Котрикадзе, а получившего сотрясение мозга в игре с чилийцами Яшина.

Конечно, его уважали. За все: за игру, за порядочность, за человечность.

Весьма показателен в этом отношении рассказ Геннадия Логофета, которого сложно было упрекнуть в джентльменском поведении на поле.

Когда тренер «Спартака», давая установку на игру с «Торпедо», попросил Логофета «разменять» Воронина, тот, зная, что ему придется бить Воронина по ногам, попросил его отказаться от этого плана.

В этом проявилось глубочайшее уважение к великому мастеру.

Между тем душевный надлом становился все явственнее, что проявилось особенно ясно после чемпионата мира 1966 года, хотя в Англии Воронин сыграл блестяще, закрыв таких великих игроков, как венгр Альберт и Эйсебио, которого уже тогда ставили на одну доску с Пеле.

Еще перед отъездом в Англию у Воронина не сложились отношения с назначенным старшим тренером сборной Николаем Морозовым.

И когда после возвращения в Москву тот был назначен старшим тренером «Торпедо», особой радости Валерий не испытал.

Но и потом, когда команду не без его помощи возглавил так хорошо знакомый ему Валентин Иванов, Воронин все больше терял интерес к некогда столь любимой им игре.

«Он, — говорил о нем Стрельцов, — казался не то чтобы утомленным, но как бы потерявшим вкус к игре. Чувствовалось: что-то с ним творится.

Нет в нем прежнего отношения к футболу, а я ведь говорил, что такого, как у него, отношения к игре не припомню, у кого и встречал».

И в связи с этим рискнем предположить, что если самого Стрельцова убила бесчеловечность советской системы, то Валерий Воронин стал жертвой ее серости и обыденности.

Возвращаясь из различных сборных мира и Европы в обшарпанные раздевалки, он не мог не мучиться, считая себя, несмотря на все свои заслуги, несправедливо обойденным судьбою.

Как это ни печально, но превосходивший всех на две головы, он был вынужден жить в этом убожестве с его мелкими интригами и склоками!

И терпеть эту серость ему становилось все труднее и труднее.

Да и будущее, а он вряд ли не задумывался над ним, виделось ему далеко не в розовых тонах.

Тренером он никогда бы не стал, денег не скопил, пенсии не было.

Что его ожидало?

Болезни, забвение и та же выпивка. А все вместе это не могло не наводить тоску, так как о постфутбольной жизни ди Стефано или Мацоллы он не мог даже и мечтать, хотя и имел полное право сравнивать себя с ними.

И «тот трюм стал русским кабаком»!

Но уже очень скоро даже вино перестало приносить Валерию забвение, которого он искал, и он все дальше уходил от футбола.

Он не явился на встречу с «Динамо», и травмированный Стрельцов был вынужден выходить на поле

Однако Иванов терпел выходки Воронина, зная, что заменить его невозможно, и все еще, видимо, надеясь на то, что Валерий опомнится.

Но не опомнился, и, в конце концов, потерявший терпение Якушин в жесткой форме потребовал, чтобы он покинул базу сборной страны.

Валерий уехал без видимого сожаления и продолжил богемную жизнь.

Рестораны, компании, случайная любовь, — все это давало только усталость и временное успокоение, но стоило лишь протрезветь, как тоска накатывала снова.

И в одно несчастное утро произошло то, что рано или поздно при таком образе жизни должно было произойти: возвращаясь с очередной любовной утехи, Валерий задремал за рулем и врезался в идущий навстречу кран.

Его с великим трудом сумели спасти, но это стало лишь продолжением его агонии, еще более печальной и трагической.

Трудно сказать, что творилось в его измученной и опустошенной душе после того, как он вернулся практически с того света.

Нет, он попробовал возродиться. С помощью все того же футбола.

Увы, не возродился.

И все же он покинул принесшее ему столько славы и огорчений футбольное поле с гордо поднятой головой, забив гол превознесенному до небес Яшину, и сделал это так красиво, что трибуны долго рукоплескали своему любимцу с изуродованным после аварии лицом.

Ну а затем началось то, о чем даже не хочется писать. Но последняя точка должна быть поставлена.

Воронин опускался все ниже и ниже, но даже в своем падении он умудрялся проявлять величие, с какой-то мало кому понятной гордостью переносил свое бедственное положение и, чего там скрывать, нищету.

А когда друзья начинали жалеть его, он королевским жестом останавливал их:

— Нечего плакать об убежавшем молоке!

Жалел ли он сам себя? Сказать трудно, наверное, все-таки жалел.

А вот ностальгию по Игре, конечно, испытывал. Не мог не испытывать!

И понять то, что испытывал оказавшийся не у дел великий игрок, потерявший главную цель в жизни и не имевший никакого будущего, мог только он.

Ведь тренером он вряд ли бы стал. Ну а если бы все-таки стал, то его жизнь превратилась бы в сплошную муку. Со своим пониманием футбола он просто не нашел бы необходимых ему исполнителей.

Таких, как Суарес, диСтефано и он сам. А бороться за выживание и вымучивать очки…

Он был выше этого, а потому и был обречен.

Очутившись на задворках жизни, он был несчастлив и в семейной жизни, и сменившая красавицу балерину из «Березки» его вторая спутница жизни не раз и не два в отчаянии грозилась оставить его.

Валерий только равнодушно пожимал плечами:

— Бросай, кто-нибудь подберет!

И его на самом деле подобрали.

Ранним майским утром 1984 года у Воронцовских бань с проломленной головой.

Он умер, не приходя в сознание, и во время агонии пытался что-то объяснить руками.

Но все было напрасно, и в последнюю минуту пребывания Валерия на этой земле его так никто и не понял, как не всегда понимали и при жизни.

Так сложилась его судьба, он сам, вольно или невольно, шел к такой трагической развязке, и все же вряд ли кто-нибудь из настоящих ценителей футбола будет вспоминать Воронина последних лет его жизни.

Слишком уж он был ярок и неповторим, и мы всегда будем вспоминать только того красивого и аристократичного Валерия Воронина, каким привыкли видеть его на поле.

Эдуард Стрельцов: Ценою в жизнь…

Эдик, Стрелец, Эдуард Анатольевич, Эдуард Стрельцов…

Сердце какого болельщика не дрогнет при одном лишь упоминании этого магического для нашего футбола имени.

И не надо обладать каким-то уж чрезмерно развитым воображением, чтобы представить себе судьбу Стрельцова, живи он в Бразилии или в Испании. Но, увы, ему суждено было родиться с его душой и талантом именно там, где он родился и где полной мерой получил то, что всегда получали в России истинные таланты.

Дорогу дальнюю, казенный дом и безвременную кончину.

Рано ушедший из семьи отец, больная мать и постоянная нужда.

В четырнадцать лет в тяжелый семейный воз впрягся и сам Эдик, но какой из него был слесарь-лекальщик!

Его широкой душе было тесно в заводских стенах, и по-настоящему она оживала только на простиравшемся за ними футбольном поле, где Эдуард сразу же почувствовал себя на своем месте.

Тренировавший «Фрезер» Марк Семенович Левин не стал жадничать, и Стрельцов перешел в «Торпедо».

Появление его там вызвало если и не смех, то уж недоумение точно. Слишком уж разительно отличался этот парень, пришедший в раздевалку с потертым деревянным чемоданом и в не менее потрепанном ватнике, от игроков команды, уже имевших понятие о моде.

Однако стоило Эдику сбросить ватник и выйти на поле, как от иронии не осталось и следа.

Он сразу же повел себя так, словно всю жизнь играл в основном составе команды мастеров.

Его прорывы были дерзки до наглости, удары сильны и коварны, а тонкие и остроумные пасы вызывали восхищение самых искушенных знатоков.

Слух о самородке из Перово пронесся по Москве, и уже очень скоро оживившиеся болельщики, желая насладиться зрелищем, какого давно не видывали, валом валили на «Стрельца», как сразу любовно стали называть Эдуарда.

Такого в Москве давно не было.

Разгон ЦСКА и уход со сцены послевоенных кумиров сделали свое дело, мало кто из тех, кто видел в деле Гринина, Боброва и Федотова, верил в то, что образовавшаяся после их ухода пустота может быть заполнена.

Стрельцов эту пустоту заполнил и стал звездой первой величины не только советского, но и европейского футбола.

На его счастье, рядом с ним оказался другой великий футболист — Валентин Иванов, и, понимавшие друг друга с полуслова, они наводили панику на всех игравших против них защитников.

Продолжая традиции великих Боброва и Федотова, явивших миру первый сдвоенный центр, они уже тогда играли совсем в иной футбол, и стоило Эдуарду сыграть несколько игр за сборную страны, как восхищенная его игрой западная пресса во весь голос заговорила о блестящем «русском танке», как она сразу же его окрестила. Хотя это было и не совсем так.

Да, он был неудержим, но в то же время на изумление маневрен и, в отличие от классических нападающих таранного типа, любил и умел играть в пас.

Далеко не случайно им с Ивановым удалось невозможное: потеснить в сборной игравших тогда в ней первые скрипки спартаковцев.

Но инерция мышления была велика даже у таких великих, как Качалин, и на финал Олимпийских игр он вместо блестяще отыгравшего все игры Стрельцова поставил Никиту Симоняна.

Советская команда выиграла, и чувствовавший известную неловкость Симонян протянул Стрельцову врученную ему медаль.

Эдуард покачал головой:

— Нет!

Трудно сказать, что на самом деле творилось в этот момент в душе великого футболиста, но его отношения и с Качалиным и с Симоняном остались такими же ровными.

Звали ли его в «Спартак»?

Да, конечно, звали, и еще как! На место Симоняна.

Но Эдуард, всегда мечтавший играть в «Спартаке», отказывался.

— Вот уйдет Никита, — говорил он, — тогда и перейду, а так неудобно…

Что ж, каждому свое, но, как видно, Стрельцов и на самом деле был велик не только на футбольном поле и обладал той самой душой, которую принято называть «широкой русской».

После Мельбурна футболистов превозносили на все лады, и Стрельцов стал самым популярным человеком в стране.

Ну и, конечно, позволял себе. Там выпил, там сказал, там отказался, да и вообще начал вести себя как-то уж больно независимо.

И если выпивку ему еще могли простить, то небывалой по тем временам раскрепощенности и популярности — никогда.

Что это такое?! Какой-то футболист затмевает собой все и вся!

Конечно же, это вызывало ревнивую зависть власть имущих всех уровней, не имевших и сотой доли той истинно народной любви, какой был окружен этот по сути дела еще мальчишка с модным коком. И чем дальше, тем эта любовь становилась все сильнее.

А этого простить было уже нельзя! А ну как и другие, вдохновленные его примером, начнут выходить из-под контроля, а символом молодого советского поколения должен был стать какой-нибудь подросший Павлик Морозов и уж никак не этот позволявший себе футболист!

На самом верху зрело раздражение, поначалу глухое, но готовое в любой момент прорваться самым неожиданным образом даже для привыкшей ко всему России.

На «Спартак» и «Динамо» там не замахивались (зачем связываться с могущественными людьми из КГБ и военных ведомств), а вот Стрельцов из какого-то там «Торпедо» — другое дело.

Понимал ли тогда это сам Стрельцов?

Вряд ли. Он поймет это лишь когда окажется вне игры, и много позже, встретив на похоронах Валерия Харламова многих бывших футболистов ЦСКА в военной форме, печально вздохнет:

— Вот перешел бы тогда в ЦСКА, и в тюрьме бы не сидел…

Но не перешел ни в ЦСКА, ни в «Динамо» и, к великой радости сидевших наверху, продолжал жить полной мерой. Там даже и не сомневались: обязательно споткнется!

И споткнулся, опоздав на поезд на допольнительный матч со сборной Польши за выход на чемпионат мира 1958 года.

Но поезд догнал и на поле вышел по сути дела на одной ноге, и не только забил свой гол, но и помог забить второй. Но не для того, чтобы заслужить прощение, просто не мог, да и не хотел иначе, а за команду был готов отдать и вторую, здоровую ногу.

Взглянув на Стрельцова, сидевшего после игры в раздевалке с посеревшим от нестерпимой боли лицом, Качалин только недоуменно пожал плечами.

— Я, — сказал он, — никогда не видел, чтобы ты играл так, как сегодня, и со здоровыми ногами…

Но Стрельцова эта игра не спасла, и Нариньяни, с упоением оправдывая оказанное ему высокое доверие, в своей статье «Звездная болезнь» поведал всей стране о нехороших и зазнавшихся Иванове и Стрельцове, сводящих на нет все усилия их партнеров.

Старостин, познавший на собственном печальном опыте все тяготы изгнания, назвал эту статью первой ласточкой в уже начинавшем темнеть грозовом небе. Ну а затем…

«Эдик, — писал хорошо знавший Стрельцова А. Нилин, — рассказывал мне, что днем, еще в Москве, после примерки костюмов, у него было предчувствие — надо ехать домой.

Стоя у магазина „Российские вина“ на Горького в ожидании Огонькова и Татушина, он думал: зачем мне эта гулянка? Ну не охота никуда ехать, жарко.

И тут подошел к нему проходивший мимо Сергей Сергеевич Сальников и предложил зайти в магазин выпить по стаканчику сухого.

Отказать Сергею Сергеевичу было неудобно. И он пошел с ним».

Зачем? Он никогда не пил сухого вина. Ему что-то подсказывало: надо ехать домой.

Но не поехал…

С Татушиным оказался его друг Эдуард Караханов — военный летчик, приехавший в отпуск с Дальнего Востока и две девушки — Ирина П., знакомая Караханова, и подруга Татушина Инна Е.

По дороге к поселку «Правда», где была дача Караханова, к компании присоединились еще две подружки Инны — Марина Л. и Тамара Т.

На даче Карахановых захватили посуду, ковер и закуску (водку, коньяк и вино купили по пути к даче) и направились на трех машинах на берег Тишковского водохранилища.

С футболистами и их подругами поехали отец и мачеха Эдуарда Караханова, семейная пара соседей по даче, еще одна семейная пара с тремя детьми.

Отдых с обильной выпивкой на водохранилище начался в два часа дня и продолжился после девяти часов вечера на даче Карахановых.

А потом…

26 мая 1958 года на стол прокурору Мытищинского района Московской области легло два заявления.

Первое — от Марины Л., проживающей в Пушкино.

«25-го мая 1958 голда, говорилось в нем, — на даче, которая находится в поселке Правда, напротив школы, я была изнасилована Стрельцовым Эдуардом. Прошу привлечь его к ответственности…»

Второе заявление было подписано Тамарой Т., которая заявила, что ее изнасиловал Михаил Огоньков.

На следующий день около 15 часов в Тарасовке, где на спартаковской базе сборная СССР готовилась к чемпионату мира, усиленный милицейский наряд арестовал Стрельцова, Татушина и Огонькова и препроводил их в трех спецмашинах в Бутырку.

Прокуратура быстро разобралась, какое из заявлений об изнасиловании считать «неправильным».

Бориса Татушина, который, как было установлено, не остался ночевать на даче, где происходили эти события, вскоре отпустили.

27 мая в прокуратуру поступило новое заявление от Тамары Т.

«Прошу, — писала она, — считать мое заявление, поданное Вам 26.05.1958 года, об изнасиловании меня гр. Огоньковым неправильным.

В действительности изнасилования не было, а заявление я подала, не подумав, за что прошу меня извинить».

Михаила Огонькова освободили из-под стражи, а уголовное дело в его отношении было прекращено.

30 мая в прокуратуру последовало еще одно заявление, от Тамары Л.

«Прошу, — писала она, — прекратить уголовное дело в отношении Стрельцова Эдуарда Анатольевича, т. к. я ему прощаю».

Однако уголовные дела об изнасиловании прекращению за примирением сторон не подлежат. И Стрельцов остался в Бутырке.

Огоньков и Татушин были освобождены от уголовной ответственности, однако Спорткомитет поспешил дисквалифицировать их на три года.

Этим же решением Спорткомитет дисквалифицировал и Стрельцова — пожизненно.

Бумаги по делу Стрельцова попали к Фурцевой, с чьей дочерью Стрельцов отказался знакомиться на одном из приемов.

Нам остается только догадываться, что говорила она непредсказуемому Хрущеву, который в ярости прохрипел:

— Наказать! И как можно жестче! Посадить подлеца надолго!

И посадили, благо, что Стрельцов попал под кампанию, связанную с выполнением Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за изнасилование».

И самый гуманный суд в мире, явил эту самую гуманность, дав Стрельцову не пятнадцать, как намеревался, а «всего» двенадцать лет.

И теперь лучшему нападющему советского футбола предстояла поездка не в Швецию, а в места, которые почему-то принято называть «не столь отдаленными».

Что пережил в тот момент сам Стрельцов, знал только он один…

Так, несколько рюмок водки сломали жизнь не только футболисту, но и человеку.

Ведь именно в лагерях Эдуард Анатольевич получил ту страшную болезнь, которая так рано свела его в могилу.

Но виновата была не только водка.

В данном случае водка была только предлогом избавиться от известного на всю страну парня, с которого начинали брать пример все любившие футбол мальчишки. А их в то время было несоизмеримо больше, нежели сейчас.

Оно и понятно, примерами в СССР служили павлики морозовы и дутые рекордсмены вроде Стаханова.

И все же она была эта проклятая водка, и, напверное, не случайно мать Эдуарда как-то сказала, что именно она погубит ее сына.

Как это ни печально, но водка на самом деле преображала Стрельцова. И я говорю это только потому, что очень хорошо знал первого тренера Стрельцова Марка Семеновича Левина, чей сын Андрей — Царство им Небесное обоим — был моим другом.

Конечно, Марк Семенович ревниво следил за успехами своего бывшего игрока и очень переживал из-за того, что с ним случилось.

И как тут не вспомнить Дионисия Катона: «Виновато не вино, виноват пьющий…»

А могло ли быть иначе? Ведь Стрельцов жил в одном из самых криминогенных районов Москвы, где единственным развлечением молодежи, большая часть которой была судима, были водка и карты.

Да и завод вряд ли можно было назвать местом, где приучали к трезвости.

Это ведь только Ленин считал, что пролетариат не нуждался в опьянении, а сам пролетариат был совсем другого мнения. И очень нуждался в опьянении.

Говорю об этом опять же не с чьих-то слов, а как человек, который по милости Хрущева два раза в неделю в девятом, десятом и одиннадцатом классе ходил на завод.

И если из двадцати ребят нашего класса, в институт собирались поступать только двое, то после «заводской практики» с ее халтурой, бесконечными авралами и пьянками, на завод не хотел идти никто.

Как того и следовало ожидать, вопреки ожиданиям властей, никто не поверил в то, в чем обвиняли Стрельцова. Как не поверили и в то, что взрослые девушки не знали, зачем их приглашали на дачу.

Да, было все: вино, любовь, не было только преступления.

Более того, в именно в Стрельцове простые люди в какой уже раз видели самих себя, ничтожных и беззащитных перед властной машиной, способной в любую минуту посадить, убрать, уничтожить.

Потому и не предавали анафеме, вопреки ожиданиям, потому и продолжали любить обиженного властью Стрельцова куда больше, чем того же Яшина, этой же самой властью обласканного.

После поражения нашей сборной на Стрельцова снова посыпались обвинения в том, что своей посадкой он подвел команду!

Но и этому никто не верил, поскольку даже со Стрельцовым сборная СССР не стала бы чемпионом мира.

Не верили потому, что знали: проиграла не сборная СССР, а та самая система, в которой не было места для свободных людей, каким при всей своей внешней простоте был Стрельцов.

В результате проиграли все: сборная, зрители и мировой футбол, который лишился одного из своих самых одаренных игроков.

В игре Стрельцова, которому исполнился всего двадцать один год, не было слабых мест, он был одинаково силен во всех компонентах игры нападающего.

Он видел поле чуть ли не любой частью тела, и кто-то из больших игроков с удивлением говорил:

— Посланный Стрельцовым мяч имеет глаза!

Но было и еще одно, что отличало Стрельцова-человека.

Стоило только какому-нибудь грубияну ударить его по ногам, как он начинал играть так, что справиться с ним не мог уже никто.

И именно поэтому тренеры игравших против него команд умоляли своих костоломов не трогать Стрельцова.

И все же лучшей похвалой сам Стрельцов считал слова Григория Федотова, который после одной из игр сказал ему:

— Я сам играл когда-то, но так, как ты — никогда…

Как принято считать, за пределами футбольного поля Эдуард такой мудростью не обладал и очень часто делал то, чего ему лучше бы не делать.

Утверждение это весьма спорно. По той простой причине, что Стрельцов-человек был естественным продолжением Стрельцова-футболиста и вел себя так, как считал нужным.

Так, как хотели бы себя вести многие, но не вели по той простой причине, что постоянно чего-то боялись. Не доиграть, не дополучить, не добрать.

Стрельцов был чужд всей этой суеты и вел себя так, как вел.

В чем лишний раз сказывалась широта его натуры, и именно поэтому он был намного ближе и дороже болельщикам, нежели любой символ советского спорта. И даже его трагедия играла на него, еще больше усилив любовь к нему народа.

Неприязнь власти к великому футболисту была настолько велика, что даже после его освобождения она делала все, чтобы лишить Стрельцова футбола и футбол Стрельцова.

И чего стоило «пробить Стрельцова» бывшему директору автозавода Павлу Дмитриевичу Бородину и его парторгу Аркадию Ивановичу Вольскому, знали только они.

Слух о возвращении великого футболиста мгновенно пронесся по Москве, и в один из летних вечеров на скромном стадионе на Ширяевом поле, где встречались первые мужские команды «Спартака» и «Торпедо», творилось нечто невообразимое.

Ну а когда погрузневший и полысевший Эдуард появился на поле и диктор объявил его фамилию, за пределами стадиона, где остались десятки тысяч не попавших на игру, началось самое настоящее столпотворение, и милиция стала всерьез опасаться, как бы болельщики, которым не удалось увидеть своего кумира, не разнесли в щепки ветхий забор.

Но все обошлось, а через год уже не надо было осаждать стадионы, поскольку Стрельцов получил разрешение играть за «Торпедо».

Да, он выглядел несколько потяжелевшим, но его игра стала еще более изощренной и тонкой. За годы, проведенные Стрельцовым вне футбола, его тактические схемы заметно изменились, и в нападении ведущие команды играли теперь совсем в другой футбол.

Но Стрельцов был настолько велик, что не только не затерялся в этом совершенно новом для него футболе, но и очень быстро сумел занять в нем достойное место. Более того, уже очень скоро нападение «Торпедо» заиграло в «стрельцовский» футбол, умный и непредсказуемый.

К Эдуарду пришла самая настоящая футбольная мудрость, ему теперь даже не столько нравилось забивать самому, сколько создавать условия для других.

Более того, он был по-настоящему счастлив, когда голы забивались не одним нападающим, а в результате полного взаимопонимания в его линии.

Конечно, он уже не мог быстро бегать (мешали плоскостопие и вес), но его удивительная мысль по-прежнему опережала даже самых быстрых на ногу форвардов. И уже в 1965 году, словно отмечая возвращение великого футболиста, «Торпедо» стало чемпионом.

Ну а на следующий год Эдуард стал лучшим футболистом СССР. Заиграл он и в сборной, но уже через год его больше не было в составе лучшей команды страны, хотя он снова был признан в 1968 году лучшим игроком Советского Союза.

Однако никаких публичных слов возмущения никто и никогда от него не слышал.

— В причины, — говорил сам Стрельцов, — я не вдавался. Как большинство, наверное, игроков, со своей отставкой согласиться не мог. Умом я понимал, что обратно не позовут, но все же надеялся: а вдруг?

Конечно, он переживал, и здесь ему очень помогли его близкие.

— Мне повезло, — говорил он, — при всей моей страсти к игре, при всем моем отношении к футболу были и остались у меня тылы. Семья и дом мой, благодаря прежде всего Раисе, прочны и надежны…

«Мать, — рассказывал сын Стрельцова Игорь, — он ревновал, как любой мужик. Если задерживается, спать не ложится, сидит на кухне и курит. Ну, ругались, конечно. Ночью поскандалят, поорут друг на друга, потом утром отец проснется, отойдет уже. Так, мол, и так! „Прости, извини“. А с тренировки идет, так охапку цветов матери обязательно купит. Любил он ее. Она красивая была».

Ну а о том, что с ним случилось, они вообще никогда не говорили. И только перед самой смертью Стрельцов сказал сыну:

— Я не виноват ни в чем!

— А я, — уже после смерти отца говорил сам Игорь, — думаю, что это расплата за что-то. Слишком много дано было отцу, а за это всегда надо платить…

И то, что при всем своем футбольном величии Стрельцов всегда оставался в высшей степени непритязательным человеком и никогда не вылезал со своими проблемами на первый план, очень многим казалось странным.

— Отец скромный был, — говорил Игорь. — Если на фотографии посмотреть, то он всегда где-то на втором плане, одна голова торчит.

Даже из футбола он ушел без всякой помпы, тихо и незаметно.

Не было ни прощального матча со сборной мира, ни переполненных трибун, ни всего того, что заслужил своей неповторимой игрой на все времена этот самый настоящий русский мужик с такой доброй улыбкой.

Да и о болезни Стрельцова вообще долго никто ничего не знал. И когда он, уже смертельно больной, приехал на похороны Яшина, многие ужаснулись его виду.

Конечно, он мог бы не ездить, дабы лишний раз не травмировать себя неприятным зрелищем. И тем не менее приехал.

Ну а чего это ему стоило, знал, конечно, только он один. Но он не был бы Стрельцовым, если бы не отдал дань памяти другому великому футболисту, к которому никогда не чувствовал ни зависти, ни зла.

— Пусть лучше из тебя выйдет плохой футболист, нежели плохой человек, — как-то с искренней грустью заметил Эдуард Анатольевич одному из своих учеников, совершившему неблаговидный поступок.

Он никогда и ничего не просил, и только перед самым своим уходом из жизни обратился к Раисе с просьбой забрать его из больницы домой.

Конечно, перед смертью он не мог не думать о своей изломанной судьбе, и все же ушел так, как подобает настоящему человеку: без зла и обид.

И только незадолго перед уходом у него вырвалось: «Только одного не могу я понять: за что?» Но этот извечный в России вопрос так и остался без ответа.

Со смертью Стрельцова слава его не только не кончилась, а стала еще ярче. Чуть ли не каждый месяц в печати появляются книги о жизни и трагедии великого футболиста, его именем назван стадион той самой команды, которой он отдал всю свою жизнь.

И по сей день каждого приходящего на «Торпедо» встречает самый великий Игрок российского футбола. Только теперь уже бронзовый.

Мы намеренно не стали перечислять все те звания и награды, которые получил Эдуард Анатольевич.

Да, говоря откровенно, он в них и не нуждается по той простой причине, что высшей наградой ему была и остается любовь миллионов российских людей, которую не в силах ни дать, ни отнять никакие, даже самые могущественные начальники.

И до тех пор, пока в России будут играть в футбол, с восхищением и грустью будут произность имя ее самого великого футболиста.

Потому что он всегда будет вечной болью той настоящей русской души, которая, несмотря на все выпавшие на ее долю унижения и испытания, и по сей день продолжает каждый раз вздрагивать от несправедливости к тем, кто стал ее жертвой.

Джордж Бест: «Я пил все, пил всегда, пил везде…»

Джордж родился в Белфасте. Отец работал токарем на верфи, мать — на табачной фабрике. В спорт сына привела мама, выступавшая за сборную Северной Ирландии по хоккею на траве.

В семь Бест играл за детскую футбольную команду родного города. Технику Джордж оттачивал весьма своеобразно: он брал теннисный мячик и до темноты стучал по железным воротам отцовского гаража.

Очевидцы утверждают, что чеканить этим мячиком, не давая ему упасть на землю, он мог четверть часа.

«Когда я был мальчишкой, — ракссказывал о своей футбольной юности сам Бест, — единственной вещью, с которой я делил ложе, был футбольный мяч. Я брал его с собой в постель.

Знаю, это звучит глупо, но я любил засыпать, чувствуя мяч. Бывало, я брал его в руки, смотрел на него и думал: „Однажды у меня всё получится, вот увидишь!“

Слова „проигрыш“ не было в моем словаре».

15-летнего ирландского вундеркинда быстро заметили, и в 1961 году Джорджа скаут «Манчестер Юнайтед» Боб Бишоп, телеграфировал тренеру манкунианцев Мэтту Басби: «Сэр, я нашёл для вас гения».

14 сентября 1963 года 17-летний новичок щупленького телосложения дебютировал в первенстве Англии в игре против «Вест Бромвич Альбион».

По ходу матча он буквально измотал своего опытного соперника из «Вест Бромвича», валлийца Грэма Уильямса. По окончании игры, завершившейся победой «Юнайтед» со счётом 1:0.

Уильямс пожал Бесту руку со словами:

— Постой, сынок, дай-ка посмотреть тебе в лицо, ведь ты весь матч убегал от меня, я только и делал, что разглядывал твою спину…

Бест сильно скучал по дому и на Рождество вернулся в Белфаст, чтобы провести праздники с семьёй.

В его отсутствие 26 декабря «Манчестер Юнайтед» потерпел унизительное поражение со счётом 1:6 в выездном матче против «Бернли».

Всего через два дня, 28 декабря, на «Олд Траффорд» была проведена ответная встреча.

Бест принял в ней участие и помог своей команде разгромить соперника со счётом 5:1, забив свой первый гол за «Юнайтед».

Бест согласился сыграть в этом матче только при условии, что сразу после игры его доставят самолётом обратно в Белфаст.

Здесь впервые проявился его упрямый и дерзкий характер, который впоследствии доставил ему много неприятностей.

Всего в сезоне 1963/64 Бест забил 6 голов в 26 матчах, а «Манчестер Юнайтед» занял второе место в Первом дивизионе, уступив чемпионство «Ливерпулю».

В следующем сезоне Бест начал регулярно выходить на поле в основном составе.

Он забил в лиге 10 голов, что стало одной из составляющих успеха «Манчестер Юнайтед» в завоевании чемпионского титула.

Новый «малыш Басби» Джордж Бест стал одним из признанных лидеров команды, которая всё ещё переживала тяжёлые последствия Мюнхенской катастрофы.

Вместе с Бобби Чарльтоном и Денисом Лоу он составил мощное атакующее трио, признаваемое многими одним из лучших в истории футбола.

За четыре года Бест дважды выиграл чемпионат Англии и один раз-Кубок европейских чемпионов, получил «Золотой мяч» и звание лучшего футболиста Старого Света.

Как выяснилось позже, это был пик карьеры 22-летнего футболиста. После 1968 года она медленно пошла на спад.

Бест стал первым коммерчески успешным футболистом.

На рекламных контрактах, интервью модным журналам он зарабатывал в несколько раз больше денег, чем на игре в футбол.

В 1966 году, после четвертьфинального матча Кубка европейских чемпионов с «Бенфикой», португальская пресса дала Бесту прозвище «Пятый Битл», которое весьма подходило к его внешности — длинные волосы, фотогеничные черты лица — и образу жизни.

Однако статус «супер-звезды» впоследствии крайне негативно сказался на личной жизни и карьере Беста.

Джордж занялся бизнесом, открыл в Манчестере два ночных клуба и — на пару с выступавшим за «Манчестер Сити» Майком Саммерби — магазин модной одежды, а вместе с тем продолжал вести разгульный образ жизни.

Разумеется, вино, карты, женщины не способствовали поддержанию оптимальной спортивной формы форварда, и он резко сдал в игре.

К тому же перестать пить оказалось для Беста задачей трудноразрешимой.

Алкоголизм — болезнь, часто передающаяся по наследству.

Увы, Бест унаследовал её от матери, скончавшейся от проблем с алкоголем в 1978 году.

После отставки Мэтта Басби Бест стал всё чаще терять контроль над собой.

Многочисленные нарушения дисциплины проводили к конфликтам с новым руководством «Юнайтед». Кроме того, в игре команды наметился серьёзный спад, она начала то и дело проигрывать даже заведомо более слабым оппонентам. Бест очень тяжело переживал эти поражения.

Он часто уходил в запои, из-за чего стал реже тренироваться и попадать в игру.

Однако он по-прежнему оставался одним из лучших футболистов в мире, что и продемонстрировал 7 февраля 1970 года, выйдя на поле после дисквалификации в выездном матче Кубка Англии против «Нортгемптон Таун».

«Юнайтед» разгромил соперника со счётом 8:2, при этом Бест забил невероятные 6 голов, повторив достижение 50-летней давности другого игрока «Юнайтед», Гарольда Халса.

Опытные защитники «Нортгемптона» так и не смогли ничего противопоставить великолепной технике и скорости Беста.

В 1974 году в возрасте 27-ми лет Бест покинул «Манчестер Юнайтед».

Его последним матчем за клуб стала игра 1 января 1974 года против «Куинз Парк Рейнджерс» на «Лофтус Роуд», которую «Юнайтед» проиграл со счётом 0:3.

С 1963 по 1974 годы Джордж Бест забил 179 голов в 470 официальных матчах за «Манчестер Юнайтед». Он был лучшим бомбардиром клуба в пяти сезонах подряд (c 1968 по 1972 годы), забив 124 гола в 262 играх. В сезоне 1967/68 Бест с 28 голами стал лучшим бомбардиром Первого дивизиона (наряду с Роном Дейвисом из «Саутгемптона»).

В 27 лет Джордж Бест покинул «Манчестер Юнайтед»: он уже мало напоминал талантливого вундеркинда, шесть сезонов кряду становившегося лучшим снайпером манкунианского клуба, игрока, которому прочили великолепное будущее. Начиная с 1974 года Бест принялся кочевать по командам разных стран: побывал в Шотландии, США, Австралии, Северной Ирландии, открыл очередной ночной клуб на одном из пляжей Калифорнии

Тренеры возлагали на него огромные надежды. В 1958 году самолет с легендарными игроками «Манчестера» разбился в аэропорту Мюнхена, и с тех пор великая команда ничего не выигрывала.

Бест стал оправдывать авансы и свою фамилию сразу же.

В основном составе «красных дьяволов» он дебютировал в семнадцать, и уже во второй игре огорчил голкипера соперников.

Через пару лет Джордж привел свой клуб к долгожданному чемпионству.

Он творил и импровизировал на поле.

Вся Англия сходила с ума от его молниеносных финтов и прически.

— Я, — рассказывал Бест о своей игре, — получал мяч и вставал с ним на месте, приманивая к себе соперников. Я чувствовал себя тореадором, заманивающим разъяренных быков. Меня редко «съедали», я был слишком быстр. В такие моменты болельщики громко поддерживали меня, и я заводился, это, правда, меня очень забавляло…

В конце 60-х годов, когда большинство футболистов предпочитали армейскую стрижку, Бест отрастил патлы.

Беста называли «пятым битлом». По популярности с ним могла сравниться только знаменитая ливерпульская четверка.

Но если настоящие битлы заботились об имидже, то Джордж Бест, бузотер, пьяница, бабник и гениальный футболист, о последствиях своих похождений не думал.

Он просто жил, как хотел.

— 60-е, — говорил лучший британский игрок всех времен, человек, любивший футбол больше жизни, а жизнь больше футбола, — были наилучшей порой, чтобы проявить себя хорошему футболисту. Но это было и наилучшее десятилетие для того, чтобы стать алкоголиком. Если бы я не так сильно любил жизнь, мир не узнал бы про Пеле…

О том, что вытворял Бест на поле, ходили легенды. Но точно такие же легенды ходили и о его поведении за пределами стадиона.

Из достоверных источников известно, что в его подружках числились десятки лучших фотомоделей той поры, а также две обладательницы титула «Мисс Великобритания» — Кэрол Флэтчер и Ивонн Ормс.

Самым памятным временем своей бурной молодости Бест считал отпуск на Майорке летом 1967 года.

Взяв с собой нескольких друзей, в числе которых были вратарь сборной Северной Ирландии Харри Грегг и игрок «Манчестер Сити» Майк Саммерби, Джордж помчался на испанское побережье.

Помчался на своей великолепном «Ягуаре» с шестилитровым мотором.

В те дни обладание таким монстром было равнозначно тому, как если бы сегодня кто-то имел сверхзвуковой самолет.

— Я был человеком стеснительным и никогда сам не знакомился с девушками, — признавался Бест. — Зато после знакомства я быстренько брал все в свои руки — во всех смыслах.

«Стеснительный» Бест приехал в небольшой отель, где началось веселье.

Десятки красавиц ходили вокруг, шампанское лилось рекой, шутник Саммерби развлекал всех смешными историями.

Но Джорджу это вскоре наскучило. А что делать? Он — «гвоздь программы», главная звезда вечера, и сказать, что скучно, а тем более взять и уйти было бы неправильно.

Бест нашел выход: он выбрал себе шикарную блондинку и попросил служащего гостиницы оборудовать «все удобства» в винном погребе.

Служащий ответил, что при погребе имеется комната с ванной.

— Это мне и было нужно, — рассказывал Бест. — Я, уже пьяный, спустился с красоткой вниз, да вот беда — в отличие от нее я не запомнил дорогу!

По словам Беста, он провел в «номере при погребе» трое суток!

Красавицы сменялись одна за другой, а сам Джордж ни разу не выходил из погреба. Он просто не знал, как это сделать:

— Я, — вспоминал он потом, — разгуливал по огромным подвалам, где были десятки бочек с отменным вином, комната с ванной, электрические лампочки, неровные стены — все, кроме двери наружу! Спросить у девушек я стеснялся, боялся стать посмешищем, а моменты их прихода и ухода уловить не мог, ведь в погребе было столько вина!

Друзья Беста не беспокоили, им казалось, что Джордж нашел «весьма эксцентричный способ оторваться и при этом не светиться».

Куда там! В итоге футболист собрался с духом и, наконец, спросил очередную красавицу, каким же образом она к нему спустилась.

Секрет оказался прост: как и во всяком погребе, вход был сверху — в дальнем конце подвала вместе со складной лестницей с первого этажа открывался массивный люк.

— Увидев друзей, — говорил Бест, — я понял, что испытывает человек, выходящий из тюрьмы после долгого заточения. На следующий день мы вернулись в Англию — ощущений от трехдневного пребывания в погребе мне хватило на все межсезонье…

Кутил Бест и на родине, его называли «светским львом трех городов» — Манчестера, Бирмингема и Лондона.

«В столице, конечно, мне нравилось больше, но играл-то я в Манчестере. Там и начиналось веселье. Если удавалось сымпровизировать хорошую вечеринку, мы оставались на месте, если нет — отправлялись в Лондон. Однако путь далекий, и очень часто наша компания задерживалась в Бирмингеме. Если добирались до Лондона, то гуляли там пару суток, и лишь график тренировок заставлял нас прекращать веселье. Часто я терялся и не помнил точно, в каком городе нахожусь. Но это не имело значения — весь мир, казалось, был у моих ног».

Удивительно, но при всем при этом у Беста была репутация настоящего джентльмена.

Никогда и никому не удалось уличить его в чем-то некрасивом, низком или подлом.

Вторая жена Беста Алекс Перси, которую он охарактеризовал так: «Это единственная женщина в жизни, которой я хранил верность»

А больше всего потрясало то, как он умудрялся являться на тренировки и матчи трезвым.

Надолго его, правда, не хватило — из «Манчестер Юнайтед» он ушел в 28 лет.

Конечно, это был уже не тот Бест, которым восхищались миллионы, но фору многим современным игрокам он еще мог дать.

После окончания карьеры он немного остепенился, но пить, к сожалению, не перестал, и именно алкоголь стал причиной его продолжительной болезни, повлекшей за собой смерть в ноябре 2005 года.

Знаменитых скандальных историй, где упоминается имя Беста, в прессу просочилось немало.

Впрочем, если судить по автобиографии самого футболиста, это лишь малая толика его забавных и веселых приключений:

«В те годы мы не боялись фотографов, которые сейчас прячутся за пальмами и вооружены метровыми объективами, позволяющими отснять муху в твоей комнате за километр от той самой пальмы.

Фотографы были вежливы — либо кутили с нами и получали право сделать пару безобидных кадров, либо вовсе не мешали звездам жить.

Но, самое главное, мы не боялись девушек: если мы с ними спали, это было к взаимному удовольствию, и никто даже подумать не мог, что девица с утра помчится в редакции таблоидов с целью рассказать подробности и сорвать куш.

Никому из них и в голову не приходило что-то придумать и подать на звезду в суд. Разве можно такое представить в XXI веке?!

Сейчас все иначе, сейчас никто не может веселиться так, как это делали в наше время. Хотите знать, как в наше время веселились?

Многим нравились наркотики и казино, но мне повезло — я не испытывал никакого влечения ни к тому, ни к другому. Моей формулой веселья были вино и женщины. Женщины и вино — в любом порядке!»

Бест («Лучший») — это не фамилия, а то, кем он был и останется надолго. Пол Симпсон вспоминает гениального игрока.

Джордж Бест вскочил с дивана, увидев, как его черно-белый двойник уходит от очередного защитника.

«Боже, каким я был быстрым! — кричит он. — Я ведь и забыл, насколько я был быстрым!»

Это было десять лет назад — в лондонской гостинице, где я брал у Беста интервью для журнала «4–4–2».

Одно меня поразило — как тонко он давал понять, что считает мой визит самим собой разумеющимся. Он не выходил на авансцену, а сидел за кулисами — в ожидании, пока мир сам зайдет к нему. Что мир обычно и делал.

Ко времени нашей встречи ему было всего 49, но он уже знал, как медленно тянется жизнь после футбола (так сказал однажды Гарри Линекер).

Бест «жил в изгнании» (как пел о нем Ван Моррисон), которое началось с тех пор, как созрел его талант. В телеграмме, отправленной в «МЮ» тренером Мэттом Басби, сквозила будничность: «Я нашел вам гения».

Бест был первой футбольной рок-звездой. Он был кумиром британской молодежи 60-х — вместе с Джоном Ленноном.

Его биография полностью укладывается в архетип истории жизни рок-звезды: обаятельный юный гений постепенно становится фарсовым персонажем, в зрелом возрасте достигает полной невменяемости и приходит к жалкому и постыдному концу.

Бест не оставил музыкальных дисков. Его игру можно увидеть только в нашей памяти и — немного — на DVD. Вроде тех черно-белых кадров, которые мы с ним смотрели летом 95-го.

Йохан Кройф, заменивший Беста в музее восковых фигур мадам Тюссо, сказал:

— Тому, что он умел, нельзя научиться. Бест входит в число пяти или шести величайших футболистов. Он играл недолго, но неподражаемо.

Когда Джордж получал мяч, казалось, что вспыхивает свет. У него было безошибочное чутье, надменность щеголя и техника великого актера, точно знающего, когда взорваться, а когда сделать паузу.

Искусством обманных движений он владел так, что проходил защитников, даже не касаясь мяча. Загоняв соперника и выставив его дураком, он любил на прощание выставить мяч прямо перед ним.

Бест играл ликуя, и ликованием было наблюдать за его действиями.

С 65-го до 69-го он пропустил в первенстве всего два матча, завоевал Золотой мяч и Кубок Чемпионов.

После ухода Басби, своего ментора, он взял первую передышку, уступив звание лучшего футболиста другим, а себе оставив только легенду — величайшую в истории футбола.

Оказывается, это была не первая моя встреча с Бестом. Впервые я увидел его на концерте Брайана Ферри.

Он появился в зале во втором отделении. И во время очередной песни вскочил со своего места, крича что-то Брайану о славных временах на КингзРоуд.

Я не узнал его, но во всем его поведении ясно читалось: это какая-то большая знаменитость.

Только через несколько лет, увидев его перед интервью для «4–4–2», я понял, что это был Джордж Бест.

Впервые услышал о Джордже Бесте из телевизионных новостей в начале 90-х: «Легендарный футболист сборной Северной Ирландии и „Манчестер Юнайтед“ был арестован в одном из английских городков за избиение человека, совершенное в пьяном виде, но выпушен под залог…» — сообщил диктор.

На экране в тот момент промелькнула физиономия небритого мужчины, которого полицейские пытались затолкнуть в машину.

У них это получалось так же плохо, как и сорок лет назад у защитников, пытавшихся остановить форварда на подступах к воротам…

1968 год. Лондон. Стадион «Уэмбли». Финал Кубка чемпионов. «Манчестер Юнайтед» — «Бенфика». Счет 1:1.

Дополнительное время.

Бест получает мяч в центре поля и несется к португальским воротам.

Трибуны ревут в предвкушении гола. Джордж без проблем обходит Колуну, расправляется с Умберто и Жасинто, издевательски выманивает на себя голкипера Энрике, неторопливо обводит его и спокойно закатывает мяч в сетку.

Через полчаса 22-летний Бест поднимает над головой самый престижный клубный трофей.

Это был звездный час Беста, в том сезоне его признали лучшим и в Англии, и в Европе…

По большому счету тогда же его блестящая карьера и закончилась.

Джордж до 1985 года путешествовал по второстепенным клубам Америки, Шотландии и Ирландии, но лишь изредка напоминал себя прежнего …

Он стал торговать своим именем, которое использовали производители рекламы.

Бест открыл Дом моды в Манчестере, туристическое агентство, ресторан…

И — пустился в загулы.

В ночных клубах стал проводить куда больше времени, чем на газоне. Бар заменил ему штрафную площадку.

Он прикладывался к кружке так же основательно, как и к мячу. Неделями не появлялся на тренировках. А в 1972 году, загуляв, не приехал даже на сбор национальной команды…

Джордж бравировал алкоголизмом:

— Я пил все, пил всегда, пил везде…

Говорят, не выдержал испытания славой и большими деньгами. Не совсем верно. Джордж и не собирался отказываться от утех, меняя влюбленных в него девиц, как футбольные команды.

Кстати, именно Бест стал одним из первых футбольных «странников»: за 10 лет засветился в 16 клубах!

И после того, как «МЮ» разгромил свою «любимую» «Бенфику» в Лиссабоне, а Джордж забил дважды, одна из местных газет назвала 19-летнего Беста Эль Битло. Прозвище приклеилось.

«Пятому Битлу» было все равно, сколько защитников перед ним. Когда Бест был в форме, сладить с ним не представлялось возможным.

Он набирал скорость и, словно на электричке, «уезжал» от всех. Несмотря на маленький рост, обладал высоким прыжком, мощным ударом с обеих ног и… таким же мощным характером: узнав в один прекрасный день, что его не заявили на матч, Джордж просто ушел из клуба, в котором провел двенадцать сезонов…

Откровенно говоря, о его решении никто особо и не жалел.

Пьянство расшатало психику Беста до предела. Недовольный, он часто вырывал мяч из рук судьи, плевался, не стеснялся в выражениях, затевал драки.

Мог легко запустить в кого-нибудь комком грязи… Выходки Быстрова и Жиркова в Дании кажутся детскими шалостями по сравнению с тем, что вытворял Джордж.

До сих пор вспоминают болельщики сезон, проведенный Бестом в «Фулхэме», — тогда команде второго дивизиона. Со своим приятелем и собутыльником Родни Маршем они наколотили кучу голов.

Если же во время игры им становилось скучно, они принимались отнимать мяч друг у друга под смех зрителей и недоуменные взгляды соперников.

— Выпивка, — говорил Бест, — единственный противник, которого я так и не смог обыграть. Бог дал мен удивительный талант. И не менее мерзкую по своим масштабам навязчивую идею. Я должен быть первым везде. На поле и за его пределами. Почти все свои деньги я потратил на выпивку, женщин и машины. Остальные я просто спустил. Я больше не пью, но только когда сплю. Я бы с удовольствием записался в клуб анонимных алкоголиков. Но для меня довольно-таки трудно, оставаться анонимным. В 1969 году я бросил пить и заниматься сексом. Это были худшие 20 минут в моей жизни…

Сын Беста, Калум, рассказывая о своих взаимоотношениях с отцом, отметил, что вся его жизнь была омрачена «демоном в лице его алкогольной зависимости».

— У моего отца, — говорил Калум, — были проблемы с зависимостью от спиртного, что серьезно влияло на наши отношения всю мою жизнь. Однажды он пришёл в очень и очень плачевном состоянии, и демоны овладели им. Он прижал меня к стене, рукой к горлу. Это было отвратительно. Я считаю, что алкоголик всегда пытается замять такие истории, и тебе приходится с этим мириться. Не думаю, что он когда-либо осознавал, что делает что-то неправильно, упокой Господь его душу, потому что болезнь полностью затуманила его разум. Он был потрясающим человеком, но то, что мы действительно знали о нём — это его зависимость. Но в то же время я считаю, что его история поможет облегчить жизнь детей, которые живут с родителями, страдающими от алкогольной зависимости, и получить должную поддержку.

В 1984 году после шотландских и ирландских гастролей Бест окончательно завязал с футболом. Судя по его словам, он ни о чем не жалел.

— Я, — сказал Бест незадолго до смерти, — пррожил замечательную жизнь. Я никогда не хотел попадать в тюрьму, ввязываться в драки, лишаться водительских прав. Но это школа жизни, и я рад, что прошел ее. Я выжил, потому что я лучший. Все совершают ошибки — мои просто, кажется, получают больше огласки, чем ошибки других людей…

Не прошло и недели, как он поднял на уши весь Скотленд-Ярд, удирая от полицейских по всему Лондону, в стельку пьяный.

Шалость стоила трех месяцев тюрьмы. Выйдя на свободу, Бест первым делом напился и за 50 тысяч долларов продал одной из газет рассказ о своей тюремной жизни.

Пять лет назад 54-летний «шоумен» перенес сложную операцию по пересадке печени.

От смерти его удалось спасти, от необузданности — нет. Его еще несколько раз арестовывали за избиение людей и другие пьяные выходки.

Не так давно Бест объявил, что выставляет на аукцион все свои футбольные призы и — даже «Золотой мяч» лучшего футболиста Европы.

«Когда меня не станет, будет неплохо, если моей семье останется дом на острове, а не кубки, запертые в кладовке…» — сказал Джордж.

Существует мнение, что Бест так и не раскрыл полностью свой талант. По словам Франца Беккенбауэра, беда капризного гения заключалась в том, что себя он любил больше всего на свете.

«Если бы я родился уродцем, — говорил по этому поводу сам Бест, — поверьте, вы бы забыли о Пеле. Для вас существовал бы один Джордж Бест.

Я родился с величайшим даром, но иногда он имел деструктивный характер.

Люди часто говорят, что я не должен поджигать свечу с обоих концов. Возможно, эти люди получили недостаточно длинную свечу.

Пеле сказал, он думает, что я лучший игрок всех времен. Я всегда думал, что я лучший игрок всех времен. Я никогда не смотрел на другого игрока и не чувствовал себя слабее.

Не имеет значения, что происходит вне футбольного поля, не имеет значения, что люди думают, в конце концов они запомнят футбол.

Они не запомнят, с кем я ходил на свидания, с кем дрался и в какие автомобильные аварии я попадал, потому что это все неважно. Они запомнят футбол.

Боль проходит, а слава длится вечно!

Они забудут весь тот бедлам, что я натворил, и запомнят только футбол. Если хотя бы один человек в мире будет считать меня самым лучшим, для меня этого будет достаточно.

Я не думаю, что уничтожил то, что вы называете талантом. Наверное, я не сделал большего…»

Хронический алкоголизм Беста привёл к значительным повреждениям внутренних органов, особенно пострадала печень.

30 июля 2002 года в Королевском госпитале Лондона им. Кромвеля Бест успешно перенёс операцию по пересадке печени,

После пересадки печени Джордж по рекомендации медиков принимал специальные иммунопрепараты, однако в сочетании с алкоголем они оказывали пагубное воздействие на почки.

Но, игнорируя категорические запреты врачей, продолжал пить вино.

В октябре 2005-го Беста госпитализировали: он находился в критическом состоянии.

Ранним утром 25 ноября 2005 года интенсивная терапия была приостановлена.

В 13 часов 6 минут Джордж Бест скончался в возрасте 59-ти лет от лёгочной инфекции и многочисленных отказов внутренних органов.

За пять дней до смерти Бест дал своё последнее интервью, в котором, обращаясь ко всем людям, заявил:

— Не заставляйте себя умирать от того, от чего умираю я!

3 декабря 2005 года в 10 часов утра катафалк с телом Джорджа выехал из семейного дома Бестов на улице Крегаг-Роуд в Восточном Белфасте.

Траурный кортеж проследовал до здания Парламента Северной Ирландии.

Несмотря на дождь, вдоль дороги выстроились около 100 тысяч человек, пришедших проводить Беста в последний путь.

В 11 утра в главном зале парламента началась заупокойная служба, за которой наблюдали 25 тысяч человек в самом здании и снаружи, а также миллионы телезрителей.

После завершения траурных мероприятий Бест был похоронен рядом со своей матерью Энни Уизерс на вершине холма Роузлонского кладбища, возвышающегося над Восточным Белфастом.

Что касается любви британцев к Бесту…

Его смерть внесла изменения в работу английского парламента.

Тони Блэр выступил с обращением к нации, в котором назвал Беста легендой и футбольным достоянием Великобритании.

Руководство Премьер-лиги объявило о минуте молчания перед каждой игрой предстоящего тура чемпионата.

Однако на многих стадионах вместо минуты молчания была организована минута аплодисментов в честь Беста.

Первой игрой «Юнайтед» после смерти Беста стал матч Кубка Лиги на «Олд Траффорд» против «Вест Бромвич Альбион» — клуба, против которого Бест дебютировал за «Манчестер Юнайтед» в 1963 году.

Перед игрой дань памяти Джорджу отдали его бывшие одноклубники по «Юнайтед», оставшиеся в живых футболисты «Вест Бромвича» из состава 1963 года, а также сын Беста, Калум.

Сэр Бобби Чарльтон выступил с краткой памятной речью, за которой последовала минута молчания, в течение которой болельщики по всему стадиону подняли в воздух десятки тысяч фотографий Беста.

Аэропорт Белфаст Сити был переименован в Аэропорт Белфаст-Сити имени Джорджа Беста в дань памяти Джорджу.

В марте 2006 года авиакомпания «Flybe» назвала один из своих самолётов «The George Best».

В июне 2006 года Сара Фаберже, правнучка ювелира Российской империи Карла Фаберже, получила заказ на создание ювелирного яйца имени Джорджа Беста.

Была выпущена ограниченная партия в 68 яиц, все доходы от продажи которых поступили в Фонд им. Джорджа Беста

В первую годовщину смерти Беста Ольстерский банк напечатал один миллион памятных банкнот достоинством в 5 фунтов с изображением Джорджа Беста.

Тираж банкнот был полностью раскуплен за пять дней.

В декабре 2006 года Мемориальный трест Джорджа Беста начал кампанию по сбору 200 тысяч фунтов стерлингов для возведения бронзовой статуи Беста в натуральную величину.

К началу 2008 года средства ещё не были собраны, но 29 января местный застройщик Дуг Эллиот объявил, что он добавит недостающую сумму из своих средств и займётся сооружением памятника.

29 мая 2008 года, ровно через 40 лет после победы «Манчестер Юнайтед» в Кубке европейских чемпионов на «Уэмбли», напротив восточной трибуны «Олд Траффорд» был открыт памятник «великой троице»: Джорджу Бесту, Денису Лоу и Бобби Чарльтону.

Бест оказался прав.

Все те, кому посчастливилось видеть его на поле, и на самом деле забыли связанные с ним скандалы и его стоившее ему жизни беспробудное пьянство.

И когда речь заходит о Джордже Бесте они вспоминают не спившегося битла, страдавшего от цирроза, а неповторимого Мастера, которому не было равных на футбольном поле…

Виктор Блинов: «Его погубила водка…»

Подготовку к сезону 1968/69 года спартаковцы проводили в Москве.

Тренер решил поиграть в баскетбол, и ребята развлекались, как могли.

И только один спартаковец выглядел каким-то потерянным на фоне отдохнувших и веселых товарищей.

Им бы Виктор Блинов, сумевший стать в 22 года одним из лучших защитников мира.

Еще больше Виктор подивил партнеров, когда получил мяч и неожиданно для всех бросил его в пустое пространство.

— Куда ты, Витя? — послышались изумленные крики хоккеистов, привыкших к ювелирным пасам своего партнера.

— Как кому? — удивился Блинов. — Там же полно людей!

Ситуация повторилась через пару минут, а затем…

Он упал на площадку, кровь хлынула горлом.

Врачи, срочно приехавшие на вызов, не успели спасти спортсмена.

Он умер, не дожив месяца до 23-го дня рождения.

В тот, 1968-й, он стал олимпийским чемпионом, чемпионом мира, Европы и, как следствие, заслуженным мастером спорта…

Блинов Виктор родился в 1945 году в Омске, где проживала семья будущего хоккеиста, и были сделаны первые спортивные шаги.

Рядом с домом находился каток стадиона «Динамо», на котором он со своими друзьями и проводил все свободное время.

В 16-летнем возрасте, в 1961 году, его приняли в хоккейную команду омского «Спартака».

Через год Блинов Виктор дебютирует во взрослой команде мастеров, в матче против одного из лидеров советского хоккея — московского «Динамо».

В том матче дерзкие хозяева сумели отобрать очки у москвичей, завершив матч вничью.

Быстрый, мощный, обладающий недюжинной силой защитник, он сразу привлек внимание специалистов. Особо запомнились невероятной силы броски по воротам соперника одаренным защитником омичей.

Первую шайбу в чемпионате СССР по хоккею Блинов смог забросить в восьмом матче, сравняв счет в игре против новокузнецкого «Металлурга»

Омичи одержали победу в той игре со счетом 3:1.

В этом сезоне молодой защитник сыграл за клуб лишь 10 матчей, зато в последующие два года он становится незаменимым игроком команды.

Виктор, выступая за омский «Спартак», сумел отличиться в 80 матчах 13 раз.

По итогам сезона 1964 года он становится обладателем почетного звания «Мастер спорта СССР».

Слухи о сибирском самородке расходятся по всей стране.

Дошли они и до московского «Спартака», старшим теренром которого в 1964 году стал В. М. Бобров.

Его пониманию игры и достижению успехов многие хоккеисты команды уже не соответствовали. И он стал обновлять состав.

Так, в «Спартаке» появились Мигунько, Мартынюк, Зимин, Зингер.

Привлек он в «Спартак» и совсем еще молодых Шадрина, Якушева, Севидова и Лапина.

Узнав о сибирском самородке, Бобров послал на смотрины своего помощника Юрия Глухова.

Тот дал игре Виктора высокую оценку. Бобров очень щепетильно относился к приглашению игрока. Приглашать, а затем отчислять он не любил.

Он сам полетел в Омск. Так Блинов оказался в «Спартаке».

Всего несколько игр он провел в третьей пятерке и был переведен в первую.

А это — пятерка-лидер, все кандидаты в сборную: Зимин, Старшинов, Майоров, Макаров, Блинов.

В паре с Виктором играл Алексей Макаров — очень сильный, техничный, обладающий мощным прицельным броском любивший силовую борьбу.

В 1967 году пара Блинов-Макаров забросила 34 шайбы, по 17 — на брата.

До сих пор и близко к этому результату никто не приближается.

Блинов обладал сумасшедшим броском. Уникальным еще и потому, что шайба пулей летела на высоте 30–40 сантиметров надо льдом, и парировать такой бросок при скопище игроков у ворот вратарю почти невозможно.

Бросал он с ходу и в статичном положении, владел искусством обводки, силовой борьбой, и все это делал на высокой скорости.

На льду он себя чувствовал увереннее, чем на земле. И что впечатляло — катался красивее, чем ходил. Самородок, рожденный для хоккея.

И все бы хорошо, если бы не сумасшедшая тяга Блинова к алкоголю. И чего стоит в этом отношении только его фраза о том, что, если бы водка была из камня, он грыз бы ее…

Пристрастился Блинов к алкоголю с детства. Отец его работал сапожником возле стадиона «Динамо».

Ежедневно первую же заработанную утреннюю трёшку он вручал сыну, посылая того за бутылкой.

Отсюда всё и пошло.

Это был такой человек, который никогда и никого не мог обидеть, никому и ни в чём не мог отказать.

В том числе — и отказать в удовольствии с ним выпить. Находились десятки людей, которые проделывали это. И главным образом для того, чтобы назавтра где-нибудь в компании небрежно бросить: «Вчера, слушай, поддали с Блиновым. До сих пор голова болит…»

Знавший Блинова Леонид Киселев говорил:

— У него была невосприимчивость организма к алкоголю. Не знаю, как эта особенность называется в медицине, но практически это выглядело так. Если обычному человеку достаточно выпить, допустим, сто граммов для того, чтобы почувствовать признаки опьянения, то Блинову для этого же требовалось чуть ли не пол-литра. Спиртное в его организме всасывалось не сразу, и в компании он всегда бы оставался трезвым, если бы употреблял напитки наравне со всеми. Но за столом ему хотелось быть таким же, как и все, поэтому спиртное принималось им в слоновьих дозах…

Он был великий защитник, но не командный человек. Вряд ли кто-то мог назвать его другом.

Один из лидеров «Спартака» назвал его «человеком дремучим».

На льду Виктор жил, творил, а в личной жизни был человеком несчастным.

Одиночество — тяжелый недуг. Лечить его можно всепоглощающей работой или водкой.

Но все равно дома родные стены давят, и физически ощущаешь молчание телефона.

Скажете: есть друзья?! Но у каждого своя жизнь, свои проблемы.

И Виктор не столько понимал, сколько ощущал свое одиночество, отсутствие заботы, тепла, семейного очага.

Закончилась игра, завтра выходной. Хоккеистов поджидали жены, подруги. Компаниями ужинали в ресторанах, собирались на квартирах.

Чего греха таить, и фужер поднимали, но не квасили до синевы. К тому же жены, да и подруги не давали возможности нарушать режим. Многократно был свидетелем таких застолий.

Виктора же поджидали собутыльники. Деньги у него были хорошие, да и человек он щедрый. Незамысловатая закуска и много-много бутылок.

Дружки же завтра с бравадой сообщали на работе, что «поддавали с Виктором Блиновом, что Бобров сказал это, Майоров это…»

В выходной всегда рядом сосед Аркадий Иванович. Ну как тут не опохмелиться.

«С Олимпийских игр в Гренобле мы, группа журналистов, — рассказывал один из них, — вернулись на два дня раньше хоккейной сборной.

Позвонила Галина Евгеньевна, жена Майорова: „Давай встретим Бориса“.

В аэропорту Майоров спросил:

— Место в машине есть? Захватим Витю Блинова, нам по пути, он живет в Химках.

И после паузы как бы озвучил то, о чем думал:

— Один он, совсем один…

Хрущевская облезлая пятиэтажка.

На шум мотора на третьем этаже распахнулось окно.

Небритый, нечесаный, неопределенного возраста мужчина в линялой майке, в руках — по бутылке водки:

— Витек, здорово. Мы тебя ждем, Семен уже у меня, все готово!

И он торжественно приподнял поллитровки над головой, как кубок за победу на чемпионате мира.

— Аркадий Иванович, я здесь! — улыбка озарила монгольского типа лицо Блинова.

Он достал из багажника огромный баул, набитый хоккейным снаряжением, я подхватил два пакета, и мы поднялись в его квартиру.

Однокомнатная, пятнистый пол, облезлый диван, шкаф с одной дверцей, три стула разноцветной обивки, полинялые косые шторы, кривой абажур…

В кухне — на столе полка, в раковине — посуда.

Унылое зрелище.

— Может, останешься, посидим? — искренне предложил Виктор.

— Спасибо. Договорились — едем к Борису».

Вот она, гримаса нашего бытия: тренер сборной Аркадий Иванович Чернышев сделал Блинова олимпийским чемпионом, чемпионом мира. А сосед пьянчужка

Аркадий Иванович спаивал, приближал его кончину. Может, это и совпадение.

В Москве, в однокомнатной квартире Блинова, побывало немало омичей. Он не мог никому отказать, пускал всех.

Иногда гости занимали на полу весь периметр комнаты.

О широте души Блинова было известно многим, и люди, разумеется, этим пользовались.

Само собой, не обходилось без выпивки.

Вопреки сложившемуся стереотипу, водку Блинов почти не пил.

Холодильник был загружен красным вином — напитком, который Виктор с друзьями употреблял еще юношей в Омске.

Или после игры — команда на сборы.

Виктор с мокрой после душа головой вылетал из раздевалки, устремлялся в буфет, где в подсобке специально для него сердобольная буфетчица Валя приготовила стакан коньяка и конфетку.

Видел, как он после игры сбрасывал коньки с голых ног. Деньги-то на носки были, но ведь их нужно купить, иногда стирать.

Возможно, слабость Блинова была предопределена его одиночеством.

На этом сходятся как его омские друзья, так и московские.

В Омске девушки у Виктора не было. Да и какие могли быть девушки, если после изнуриельных тренирово было только одно желание — поспать.

Даже в традиционные для ветеранов команды, челябинских «легионеров» Документова и Сермяжко, самоволки Блинов не ходил.

Танцев не любил, специально ни с кем не знакомился. Но практика «употребления» после матчей все-таки коснулась и его.

Отсутствие звездной болезни сыграло в итоге с Блиновым злую шутку.

Он охотно шел на контакт, мог открыть душу любому и любого выслушать.

Часто дело заканчивалось выпивкой. Но все равно — в этой кутерьме из поклонников его таланта, простых болельщиков, которые после победы могут бесплатно подвезти домой, а после поражения обложить трехэтажным матом, юродивых, требующих к себе внимания, и хитрецов, набивавшихся в друзья ради выпивки и денег, — он все равно ощущал себя страшно одиноким.

Один из ветеранов омского хоккея однажды сказал: «Вина омского хоккея в том, что мы не сохранили Виктора Блинова.

Вина московского хоккея — в том, что в Москве никто не помог Виктору из его ситуации выбраться.

Его использовали, как функцию. Дает результат — и слава богу, все остальное — не важно».

Неудивительно, что со временем червь одиночества «выел» душу Блинова изнутри.

Все чаще случались застолья, все больше было «друзей», с которых эти застолья начинались. А настоящих друзей — не было.

Виктор Блинов все равно оставался «сам по себе».

Примерно в то время, незадолго до смерти, и появился миф, дескать, у Блинова загадочная болезнь — алкоголь не всасывается в кровь и, чтобы захмелеть, ему нужно выпить чуть ли не пол-ящика.

Интересно, что на играх и тренировках слабость Виктора никак не сказывалась. Он никогда не позволял себе филонить, даже если вечером перед утренней тренировкой хорошо «погулял».

— Ему не хватало любви, семьи. Чтоб были тылы надежные, чтоб играть можно было, — говорил на могиле Блинова в день 40-летия со дня его смерти Владимир Шадрин.

— Он был скрытный человек, — рассказывл о Блинове Вячеслав Старишнов. — Почему — не берусь судить. Наверное, потому что был молод, приехал с периферии, из Омска, и сразу попал в одну из лучших команд страны. Возможно, именно это ему поначалу мешало себя проявить. Поэтому Виктор говорил очень мало, зато очень емко. Видимо, ему не хватило настоящей опеки со стороны близких — он ведь приехал один, у него не было девушки… Один, в столице… Понятно, что ему было непросто. А здоровья было много, желания проявить себя — еще больше, и он, наверное, не смог соразмерить свои возможности со своими желаниями, которые охватили его в Москве. И, в конце концов, все пришло к трагическому финалу. А ведь незадолго до этого был триумф — Олимпиада в Гренобле, золотая медаль. Мы тогда выходили на лед в одной пятерке, а сам Блинов был признан лучшим хоккеистом турнира. О нем заговорили. Происходи это все сегодня, предложения из НХЛ на него посыпались бы одно за другим. А тогда Виктор, вернувшись на родину, хотел поделиться радостью со всеми — вместо того, чтобы подумать, что делать дальше и как привести жизнь к общему знаменателю. Очень жаль его. Столько лет прошло, я его хорошо помню. Он оставался настоящим русским парнем, с той самой «загадочной» душой…

После победы на Олимпийских Играх в Гренобле, где он стал лучшим игроком и забил больше, чем любой нападающий сборной, летом 1968 года Блинов приехал в Омск — отпраздновать событие с друзьями.

Там пил каждый день всё с новыми и новыми друзьями и поклонниками.

— Я тогда, помню, удивился, насколько он изменился во всем, — говорил первый тренер Виктора Блинова Владимир Кукушкин. — Он значительно окреп, возмужал. Единственное, что не изменилось — характер. Он хотел поделиться своим счастьем со всеми, и, даже когда улетал, перед самой посадкой повел всех в шашлычную у аэропорта — и там продолжил отмечать, до последнего, что называется. Как будто чувствовал, что уже сюда не вернется. Потом он на посадку чуть не опоздал. Трап уже убрали, так Виктор с друзьями пробрался на летное поле. Докричались до пилота, сказали ему, что олимпийский чемпион сесть не успел. Трап сейчас же назад подогнали…

Ну, а потом был тот самый спортивный зал и та самая игра в баскетбол, ставшая последнгей игрой в жизни великолепного защитника.

«Виктор Блинов, — писал Всеволод Бобров в книге „Рыцари спорта“, — был блестящим хоккеистом, но очень плохим спортсменом.

Он чурался дисциплины. Он, несмотря на все наши усилия, нередко искал „отдохновение“ в бутылке, и водка в конце концов погубила его…»

В застойные годы сообщения о смерти выдающихся спортсменов в телепрограмме «Время» не появлялись.

Зачем?

А уж если дело коснется хоккея — любимого вида спорта Брежнева, власти могут заинтересоваться причиной смерти и начать искать крайнего…

Но для Виктора Блинова было сделано исключение.

Николай Николаевич Озеров получил разрешение у высокого начальства.

В результате:

— Спорткомитет СССР, Федерация хоккея и ЦС «Спартак» с прискорбием извещают…

Семью Блиновых трагедия надломила.

Вскоре застрелился отец, мать вместе с дочерью уехала в Москву и жила в квартире Виктора, которую ему выделил клуб.

На сегодняшний день следов Виктора Блинова в Омске уже не найти. Только в воспоминаниях его друзей, тренеров и партнеров по команде.

Его судьба действительно похожа на полет метеора. Неожиданно возник, осветил горизонт — и исчез.

Но — не бесследно.

След Виктора Блинова — в истории нашего хоккея и в сердцах тех, кто его помнит. Он словно хотел осчастливить весь мир, да вот для себя самого счастья не оставил…

Несмотря на небольшой срок выступлений, Блинов до сих пор считается одним из талантливейших защитников в отечественном хоккее.

По некоторым данным, он обладал самым сильным броском среди советских хоккеистов. После его удара шайба развивала скорость более 200 километров в час.

Блинова похоронили на Ваганьковском кладбище, его именем назвали спортивно-концертный комплекс в Омске, у которого установили стелу в честь хоккеиста.

В городе с тех пор проводится ежегодный хоккейный турнир памяти Виктора Блинова…

~ ~ ~

Content

Александр Ушаков
Утомленные вином

Вместо предисловия. Когда я пью вино…

Часть I Цари, султаны, президенты, маршалы, министры

Часть II Писатели

Часть III Поэты

Часть IV Художники

Часть V Композиторы, певцы, музыканты

Часть VI Артисты

Часть VII Спортсмены

~ ~ ~