Александр Ушаков

Женщины, которые вдохновляли

«К несчастью, а может, и к счастью, я смотрю на вещи через призму любви…»

Пабло Пикассо

Вместо предисловия. История двух шедевров

В мае 1810 года около небольшого трехэтажного домика в центре Вены остановилась коляска.

Из нее вышла стройная молодая женщина с красивым лицом и грустными глазами.

С минуту постояв у крыльца, она решительно открыла дверь и поднялась на третий этаж.

У входа в квартиру она остановилась, зачарованная доносившимися из нее звуками фортепьяно.

Женщина печально вздохнула.

Чудесная мелодия напомнила о счастливой молодости и о потерянном навсегда счастье и, конечно же, о том, кто так боготворил ее тогда и обессмертил ее имя.

Это была грустная встреча.

Женщина плакала и вспоминала о том прекрасном времени, когда стоявший перед ней мужчина был её учителем, а жизнь казалась удивительной сказкой, в которой она играла роль принцессы.

Покончив с прекрасным прошлым, женщина перешла к печальному настоящему и поведала мужчине о постигшей ее нищете, о трудностях, которые преследовали ее семью, и попросила помочь ей.

Мужчина слушал свою гостью с непроницаемым лицом, а когда она замолчала, он коротко кивнул и вышел в другую комнату.

Через несколько минут он снова появился в зале и протянул женщине пухлый конверт.

Женщина признательно взглянула в его глаза и хотела поблагодарить его.

Однако тот жестом остановил ее и попросил никогда больше не приходить к нему.

По лицу дамы пробежала тень, и она, сдерживая рыдания, выбежала из комнаты.

Хозяин квартиры подошел к окну и увидел, как его гостья села в карету, кучер хлестнул лошадь, и та медленно потащила карету по улице.

Когда карета исчезла из вида, он подошел к роялю и тяжело уселся на стул.

Он по-прежнему казался равнодушным и безразличным.

Но никто так и не узнал того, что творилось в его измученной душе при встрече с той, которая причинила ему столько страданий.

Он закрыл глаза и увидел свою гостью такой, какой она была десять лет назад — веселой семнадцатилетней красавицей.

Он встретил ее в 1800 году.

Это было тяжелое для него время. Именно тогда он начал глохнуть, и только одна мысль о том, что он не сможет слушать музыку, убивала его.

«Я влачу горькое существование, — писал он другу. — Я глух. При моём ремесле ничего не может быть ужаснее. О, если бы я избавился от этой болезни, я обнял бы весь мир».

Совершенно неожиданно для него, ужас от прогрессирующей глухоты сменило счастье встречи с юной итальянской аристократкой.

Через несколько недель он предложил юной графине брать у него бесплатные уроки игры на фортепиано.

Та с радостью согласилась, а взамен за столь щедрый подарок преподнесла своему учителю несколько вышитых ею рубашек.

Тогда ей не было и семнадцати, но жизнелюбие и очарование молодой девушки покорили тридцатилетнего мужчину, и он влюбился в нее пылко и страстно.

Он был уверен, что и в сердце его ученицы зародились такие же нежные чувства.

«Эта чудесная девушка, — писал он своему приятелю, — так сильно любима мною и любит меня, что я наблюдаю поразительную перемену в себе именно из-за неё».

Девушка была музыкально одаренной, но ей не хватало трудолюбия.

Когда она делала ошибки, лицо учителя темнело, он бросал на пол ноты и обещал прекратить заниматься с нею. Ученица обещала исправиться, и все начиналось сначала.

Но все это были по большому счету мелочи по сравнению с той радостью, какую ученица доставлял ученику.

На одном из уроков она, заметив, что у учителя не так повязан шёлковый бант, перевязала его и поцеловала музыканта в лоб. После чего он не снимал этот бант и не переодевался несколько недель, пока друзья не намекнули на не совсем свежий вид его костюма.

С каждым днем он любил ее все больше, и через шесть месяцев их знакомства в состоянии великой любви и надежды начал писать произведение, которое станет настоящей жемчужиной в его творчестве.

Только дописывал он его в не менее великой обиде и тоске, поскольку его возлюбленная увлеклась восемнадцатилетним графом Галленбергом, который тоже занимался музыкой. А когда он сделал ей предложение, она только рассмеялась ему в лицо.

Музыкантом граф был никаким, однако его ученице он казался гениальным, чем наивная девушка не замедлила поделиться со своим учителем. Разгневанный и обиженный, он попросил графиню больше не приходить к нему.

Ученица так и сделала. Более того, она стала графиней Галленберг и вместе с мужем уехала в Италию.

Так закончилась его неразделенная любовь.

Остается только добавить, что женщину звали Джульеттой Гвичарди, а мужчину — Людвигом ван Бетховеном.

Да, она покорила сердце великого композитора, а затем жестоко разбила его. Но именно Джульетте мы обязаны появлением лучшей бетховенской сонаты.

После его смерти в ящике письменного стола нашли письмо «К бессмертной возлюбленной».

«Мой ангел, — писал великий музыкант, — моё всё, моё я. Отчего глубокая печаль там, где господствует необходимость? Разве наша любовь может устоять только ценою жертв путём отказа от полноты, разве ты не можешь переменить положение, при котором ты не всецело моя и я не всецело твой?

Грудь моя полна всем тем, что мне нужно сказать — ах, бывают мгновения, когда я чувствую, что язык бессилен — приободрись, оставайся моим верным, единственным сокровищем, всем для меня, как я для тебя… Я плачу при мысли, что ты не получишь от меня первого известия раньше воскресенья….

Что за жизнь! Без тебя! Так близко! Так далеко! Какая тоска!»

В том же ящике хранился небольшой портрет Джульетты, выполненный неизвестным мастером.

Пытаясь вычеркнуть из памяти возлюбленную, композитор стал ухаживать за другими женщинами. Увлекшись красавицей Жозефиной Брунсвик, он признался ей в любви, но в ответ получил вежливый отказ.

В отчаянии Бетховен сделал предложение старшей сестре Жозефины Терезе. Но та только покачала головой, придумав красивую сказку о невозможности встреч с композитором.

В результате на свет появился другой музыкальный шедевр Бетховена — фортепьянная пьеса-багатель «В альбом Элеоноры».

Но если верить немецкому музыковеду К. Копитцу, эта багатель была посвящена немецкой певице Елизавете Рёкель, которую близкие к ней люди называли Элеонорой.

Она была сестрой тенора, принимавшего участие в опере «Фиделио», которую Бетховен ставил в Вене в 1806 году.

Елизавета приехала в Вену в 1807 году и сразу оказалась в числе близких друзей Бетховена. Об отношениях певицы и композитора известно мало. Сохранились лишь воспоминания самой Елизаветы о том, как на каком-то обеде Бетховен в сильном волнении схватил ее за руку.

Судя по всему, дальше этого дело не пошло, и вскоре Елизавета вышла замуж. Ну а то, что она хранила прядь волос и одно из писчих перьев Бетховена ничего не значит, поскольку эта могла быть память не о любимом мужчине, а о великом композиторе.

Все это, конечно, интересно для биографов композитора, но нас интересует больше все-таки не то, кому Бетховен посвящал свои великие творения, а то, что вдохновляли их на него женщины. Как это всегда происходило со всеми великими художниками, поэтами, писателями и композиторами.

Конечно, это вовсе не означает того, что без Джульетты Бетховен ничего не написал бы. Написал бы, но вот «Лунной сонаты», вполне возможно, не было бы.

В свое время Валерий Брюсов писал:

Ты — женщина, и этим ты права.

От века убрана короной звездной,

Ты — в наших безднах образ божества!

Мы для тебя влечем ярем железный,

Тебе мы служим, тверди гор дробя,

И молимся — от века — на тебя!

И он был трижды прав, поскольку многим великим людям искусства любовь дарила не только великое вдохновение, но и тяжелые испытания. Именно о такой любви мы и хотим рассказать в нашей книге…

Сильней, чем смерть, или Сикстинская мадонна

6 апреля 1520 года весь Рим был взволнован ужасной новостью.

Еще бы!

Умер величайший художник Возрождения Рафаэль.

Многие отказывались верить в смерть совсем еще молодого, всего-то тридцать шесть лет, художника, и, тем не менее, это было правдой.

Вся Италия погрузилась в траур.

Тело Рафаэля было выставлено в Пантеоне на катафалке, окруженном восковыми свечами.

Над головой покойного поместили последнюю незаконченную картину художника «Преображение».

Говорили, что голову Христа он написал накануне своей кончины, а сама картина стала художественным завещанием художника.

Рафэль использовал библейский сюжет о том, как Христос повел апостолов Петра, Иакова и Ииакима на высокую гору, где преобразился перед ними, представ в светлом образе, в окружении божественного ореола.

После этого раздался голос Бога, который подтвердил апостолам, что Иисус его истинный и единственный сын.

Картина состоит из двух частей.

Вверху сам Христос и два ветхозаветных пророка, Моисей и Илия, которые беседовали с Иисусом «об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме».

Внизу изображены апостолы, пытающиеся исцелить бесноватого мальчика и осознающие свое бессилие.

Идея «Преображения» заключается в том, что исцеление, как физическое, так и духовное может принести только Христос, чье Божественное происхождение доказывается Преображением в сиянии надмирного света, представленным на картине.

Ныне последний шедевр Рафаэля составляет славу Ватиканской Пинакотеки.

Бесконченым потоком шли горожане поклониться праху великого художника и сказать последнее «спасибо».

Рафаэля похоронили в гробнице церкви делла Ротонда, где в древности был пантеон Агриппы.

Гробница великого художника устроена так, как пожелал он сам.

Над усыпальницей был построен канонический алтарь, до наших дней он сохранился в хорошем состоянии.

Ученик Рафаэля Лоренцетти изваял и поставил невероятно трогательную статую святой Девы Марии, прозванную «Мадонной дель Сассо».

Многие люди веками считали ее чудотворной.

Могила состоит из двух ниш, в одной покоится тело Мастера, а вторая предназначена для алтаря.

На мраморном саркофаге Рафаэля — надпись:

«Здесь тот знаменитый Рафаэль, пока он был жив, Природа боялась, что он ее покорит, когда он умирал, Природа боялась умереть вместе с ним».

Как ни велика была художественная слава Рафаэля, его оплакивали и как человека, особенно те, кто успел убедиться в его доброте и щедрости.

Как это всегда случается при смерти знаменитых людей, уход Рафаэля был окутан множеством слухов. И мы еще вернемся к ним.

Ну, а сначала давайте вспомним жизненный и творческий путь великого художника.

Рафаэль Санти родился 6 апреля 1483 года в семье придворного поэта и живописца урбинских герцогов Джованни Санти.

Первые уроки рисования мальчик получил от отца, но Джованни рано умер, когда Рафаэлю было одиннадцать лет.

Мать его умерла ещё раньше, и мальчик остался на попечении своих дядюшек Бартоломео и Симона Чиарла.

Ещё пять лет Рафаэль учился под присмотром нового придворного живописца герцогов урбинских Тимотео Вити, который передал ему все традиции умбрийской школы живописи.

В 1500 году юноша переехал в Перуджу и поступил на обучение к одному из самых знаменитых художников Высокого Возрождения Перуджино.

Ранний период творчества Рафаэля так и называется — «перуджинский».

В двадцать лет гений живописи написал знаменитую «Мадонну Конестабиле».

А между 1503 и 1504 годами по заказу семейства Альбиццини для церкви Сан-Франческо в небольшом городке Читта ди Кастелло художником был создан алтарный образ «Обручение Марии», который завершил ранний период его творчества.

Так миру явился великий Рафаэль, шедеврам которого весь мир поклоняется вот уже которое столетие.

В 1504 году молодой человек перебрался во Флоренцию, куда годом раньше переехала вся мастерская Перуджино.

Здесь он создал ряд восхитительных живописных полотен с «Мадоннами».

Под впечатлением этих шедевров в 1508 году папа римский Юлий II (правил в 1503–1513 годах) пригласил художника в Рим для росписи парадных апартаментов в старом Ватиканском дворце.

Так начался новый этап в жизни и творчестве Рафаэля — этап славы и всеобщего преклонения.

Это было время пап-меценатов, когда в мире ватиканской курии царили, с одной стороны, величайший разврат и глумление над всем честным и благонравным, а с другой — преклонение перед искусством.

Ватикан по сей день не смог полностью очиститься от злодеяний, совершённых папами-меценатами под прикрытием папской тиары.

А на вопрос, почему именно в эпоху вопиющей развращённости, в самом эпицентре разврата изобразительное искусство, архитектура и литература поднялись на недосягаемые высоты и по сей день нет ответа.

После кончины развратного старика Юлия II папский трон занял ещё более развратный Лев X (правил в 1513–1521 годах).

Он прекрасно разбирался в искусстве и являлся одним из самых известных в истории покровителей поэтов, художников и артистов.

Особо благоволил папа к доставшемуся ему по наследству от предшественника Рафаэлю, который расписывал здания и дворцы и писал восхитительные картины.

Молодой художник намеревался вступить в брак с племянницей кардинала Биббены, Марией, однако невеста неожиданно умерла.

В то время в Вечном городе жил владелец множества поместий и хозяин огромного дворца Фарнезино в Риме Агостино Чиги.

Он пригласил Рафаэля расписать стены центральной галереи дворца Фарнезино.

Именно там художник создал свои великолепные фрески «Три грации» и «Галатея», а вот для третьей — «Амур и Психея» — он никак не мог найти натурщицу.

Однажды художник прогуливался по парку и любовался живописными пейзажами дворцового парка.

В тени деревьев он неожиданно заметил отдыхающую девушку.

Её ангельское личико было столь беспечным и чистым, что Рафаэль пришёл в смятение.

Говорят, что художник мгновенно забыл всех девиц, вниманием которых он никогда не был обделён.

Девушка затмила всех.

Очарованный её неземной красотой, Рафаэль воскликнул:

— Я нашёл свою Психею!

Живописец спросил девушку: кто она и откуда?

Та, смущаясь, ответила, что живёт неподалёку, а её отец — хлебопёк.

Девушке было семнадцать лет, и звали её Маргаритой Лути.

Рафаэль пригласил Маргариту к себе в мастерскую и попросил, чтобы она позировала ему для портрета.

Та ответила, что должна спросить разрешения у отца и жениха, деревенского пастуха.

Расставаясь, Рафаэль дал Маргарите золотое колье и попросил принять его в знак благодарности за чудесно проведённый день.

Девушка отказалась от подарка.

Тогда художник предложил ей маленькую сделку — десять поцелуев за дорогое колье. Сделка состоялась.

Окрылённый и счастливый Рафаэль едва дождался следующего утра и поспешил к хлебопёку.

Отец девушки, получив от художника несколько золотых монет, разрешил дочери позировать для картины.

Рафаэль писал Маргариту в мастерской.

Статный и красивый, с утончёнными чертами лица и тёмными, кудрявыми волосами, он не мог не понравиться пылкой девушке.

Художнику было уже за тридцать, им восхищались римские красавицы, знатные женщины становились его любовницами, но только «маленькая Форнарина», как прозвал девушку Рафаэль, заставила трепетать его сердце.

Вскоре Рафаэля перестали удовлетворять сеансы позирования.

Он стал ревновать Маргариту, не спал ночами, рисуя в воображении картины встреч девушки с её женихом — пастухом Томазо.

В конце концов, он не выдержал и, заплатив отцу Маргариты 3000 золотых, увёз возлюбленную в Рим.

Девушка стала любовницей Рафаэля и повелительницей его сердца.

Художник выполнял все её желания: покупал ей дорогие наряды и драгоценности, окружал роскошью и богатством, приставлял к ней многочисленных слуг, которые исполняли малейший каприз юной красавицы.

Как это ни печально для художника, никакой любви у Форнарины к нему не было, ее интересовали только деньги, и с каждым днём она требовала большего.

Она требовала не только новых богатств, но и хотела, чтобы Рафаэль ни на миг не отходил от неё и предавался любовным усладам только в её обществе.

Влюбленный художник покорно выполнял эти прихоти, буквально сгорая в объятиях ненасытной любовницы.

Настал час, и Агостино Чиги настоятельно попросил художника закончить заказанную работу в Фарнезино.

Войдя в положение Рафаэля, он обещал предоставить влюблённой паре особые апартаменты во дворце, где Маргарита могла бы скрываться от знакомых.

Узнав, что его невеста прячется во дворце, пастух Томазо послал ей угрожающее письмо.

Он проклинал Маргариту, осыпал её яростными упрёками и грозился отомстить. Опасаясь бывшего жениха, хитрая женщина рассказала Чиги об его угрозах.

Более того, она пообещала ему всё, что он пожелает, если он упрячет Томазо в монастырь.

В тот же вечер бедный пастух был схвачен, а прекрасная «Психея» предалась любовным утехам с обезумевшим от счастья Чиги.

Да что там Чиги!

Когда Рафаэль был занят работой, ненасытная Маргарита развлекалась с его учениками, которые съезжались к великому мастеру со всей Италии.

Это «невинное дитя с ангельским личиком» без зазрения совести кокетничала с каждым вновь прибывшим юношей и чуть ли не открыто предлагала им себя. А те и подумать не могли, что муза их учителя вполне доступна.

Когда юный художник из Болоньи Карло Тирабоччи сошёлся с Форнариной, это стало известно всем, кроме Рафаэля.

Тогда другой ученик мастера вызвал Карло на дуэль и убил его.

Форнарина не опечалилась и быстро нашла другого любовника.

Один из учеников Рафаэля выразился так:

— Если бы я нашёл её в своей постели, то прогнал бы, а потом перевернул матрас…

Однако сам Рафаэль закрывал глаза на многочисленные романы любимой, ставшей одной из самых известных куртизанок Рима.

Когда она приходила лишь под утро, он молчал, и только великие творения его кисти знали о том, какие муки терзали сердце их создателя.

Рафаэль так страдал, что по утрам не мог подняться с кровати.

Он обратился к врачам, и у него нашли сильное истощение организма.

Художнику сделали кровопускание, но мастеру от него стало только хуже.

Шесть лет продолжалась эта безумная любовь Рафаэля, а Форнарина оставалась его возлюбленной и натурщицей до самой смерти художника.

Начиная с 1514 года, Рафаэль создал из неё дюжину мадонн и столько же святых.

Так силой своей любви он обожествил обыкновенную куртизанку, которая его и погубила.

В 1514 году художник написал один их своих шедевров — портрет «Донна Велата» («Дама под покрывалом»).

Никто не знает имени женщины, написанной Рафаэлем, но возникшая в давние времена легенда утверждает, что на картине изображена прекрасная Форнарина.

По словам известного искусствоведа Вазари, из-за нее Рафаэль отказался от выгодного брака с патрицианкой.

Он был влюблен в эту простую женщину и всю жизнь вынужден был скрывать свои отношения с ней.

В поздних произведениях художника прослеживается стремление к драматизму и реалистичности.

Особое значение в творчестве Рафаэля имеет произведение «Мадонна в кресле», работая над которым была завершена примерно в 1516 году.

В 1515 году художник приступил к созданию полотна, которое принесло ему не меркнувшую в веках славу.

«Сикстинская Мадонна» ознаменовала собой наивысшую точку творческих достижений живописца.

Этот алтарный образ долгое время считался самым совершенным произведением искусства, когда-либо созданным человеком.

При этом есть все основания полагать, что и здесь не обошлось без влияния Форнарины.

Идею и композицию «Сикстинской мадонны» Рафаэль заимствовал у Леонардо, но это и обобщение его собственного жизненного опыта, размышлений над мадоннами и местом религии в жизни людей.

«Сикстинскую мадонну» Рафаэль писал в то время, когда сам переживал тяжёлое горе. И потому всю свою печаль вложил в божественное лицо своей Мадонны.

Он создал самый прекрасный образ Богоматери, соединив в нём черты человечности с высшей религиозной идеальностью.

На Сикстинской мадонне изображена женщина с ребенком, но это не просто женщина, это Дева, держащая на руках благословенное дитя.

Ее нежный и одновременно грустный взгляд как будто знает о том, какое неблагодарное будущее ждет ее сына.

Ребенок же, напротив, полон жизни, сил и энергии.

Мать трепетно и нежно держит сына на руках, прижимая голое тельце ближе к себе, как бы стараясь защитить его от всех бед, которые несет жизнь.

На картине женщина изображена стоящей на небесах, так как это именно она родила Спасителя и принесла Благословение на земли грешных.

На первый взгляд картина проста и понятна, но Рафаэль всегда вкладывал в смысл картины больше, чем мог осознать непосвященный в тайны чудес писания картин.

Их целостность словно говорит нам о том, что их миссия на земле только начинается, а уготовленные судьбой лишения лишь подчеркнут значимость их действий.

Это ведь Божественное дитя, подаренное миру, а, возможно, и принесенное в жертву для того, чтобы показать, что рождены все одинаково, что люди, что сыновья Господни, но, только преследуя праведные цели, можно найти свое место среди белых облаков.

«Сикстинская Мадонна» — шедевр, в котором сочетаются такие не сочетаемые явления, как бренное людское тело и священность духа, как, свойственное простым людям, рождение детей и искупление грехов путем убийства.

Все смешалось, все спорит друг с другом, но, в то же время, одно другое дополняет.

Без тела невозможно было бы изобразить женщину, подарившую миру Божественное дитя, без духа нет жизни в теле, без естественного появления ребенка на свет, как бы люди поняли, что также способны от рождения идти праведным путем, как без искупления греха стать безгрешным.

Столько эмоций уместилось на одном полотне, столько человеческих умов и мыслей легло на ложе познания истины, но только сам автор мог сказать, что имел в виду, объединяя несовместимые вещи.

Картина была куплена в 1754 королем Фридрихом III Саксонским у церкви Сан-Сиксисто в Пьяченце за сумму, которая шокировала бы даже современного почитателя искусства.

В XIX и XX веке русские писатели и художники отправлялись в Дрезден, чтобы увидеть «Сикстинскую Мадонну».

Они видели в ней не только совершенное произведение искусства, но и высшую меру человеческого благородства.

«Чем больше смотришь, — писал Карл Брюллов, — тем больше чувствуешь непостижимость сих красот: каждая черта обдумана, преисполнена выражения грации, соединена со строжайшим стилем».

Лев Толстой и Фёдор Достоевский в рабочих кабинетах имели репродукцию «Сикстинской Мадонны».

Жена Достоевского в своём дневнике записала: «Фёдор Михайлович выше всего в живописи ставил произведения Рафаэля и высшим его произведением признавал „Сикстинскую Мадонну“».

Более того, она оказала влияние и на его творчество.

Так в духовном становлении Аркадия из «Подростка» глубокий след оставила увиденная им гравюра с изображением Мадонны.

Свидригайлов из «Преступления и наказания» вспоминает лицо Мадонны, которую он именует «скорбной юродивой», и это высказывание позволяет увидеть всю глубину его нравственного падения.

Николай Крамской в письме жене признавался, что лишь в оригинале заметил многое такое, что не заметно ни в одной из копий.

«Мадонна Рафаэля, писал он, — действительно произведение великое и действительно вечное, даже и тогда, когда человечество перестанет верить, когда научные изыскания… откроют действительно исторические черты обоих этих лиц, и тогда картина не потеряет своей цены, а только изменится её роль».

«Один раз человеческой душе было подобное откровение, — писал о „Сикстинской Мадонне“ восхищенный ею Василий Жуквовский, — дважды случиться оно не может».

Все эти высказывания наших великих писателей и художников говорят только о том, что и они не избежали влияния великой картины на свое творчество.

Впрочем, иначе не могло и быть.

Великое не может оставить равнодушными великих, и так или иначе, но все они откликались на, возможно, самое совершенное творение человека на земле.

И дело здесь, коненчо, не только в любви к женщине.

Картина Рафаэля показывала любому творческому человеку ту Великую Бесконечность, к которой следует стремиться.

Как повествуют старинные сказания, папе Юлию II было видение Богоматери с младенцем. Усилиями Рафаэля оно превратилось в явление Богородицы людям.

Более того, запечатлённый Рафаэлем образ женщины с младенцем, навсегда вошёл в историю живописи как нечто нежное, девственное и чистое, и люди, не знакомые с историей создания картины, отказываются верить в то, что в образе Мадонны Рафаэль отразил оду из самых развратных женщин его эпохи.

Но и это, в свою очередь, говорит только о том, что для великого художника не важно «что», а важно «как».

Сыграла свою важную роль и его любовь. И далеко не случайно сам Рафаэль как-то сказал:

— Художник становится талантливее, когда любит или бывает любим. Любовь удваивает гений!

Есть и еще одно «но».

Мужчины, даже самые великие, нередко влюбляются в женщин далеко не самых нравственных. Потому, что любят не женщину, а в женщине ангела.

Им нужен ангел, которому они хотели бы поклоняться и посвящать своё творчество.

Но, как это ни парадоксально, если бы не было тех самых женщин, поведение которых принято называть свободным, не было бы у нас выдающихся произведений искусства.

Во всяком случае, в Средние Века. Потому что приличные женщины не позировали обнажёнными. Это считалось грехом.

Так, моделью для создания Венеры Милосской послужила гетера Фрина. А таинственная улыбка Моны Лизы, есть улыбка соблазнённой художником чужой жены.

К концу жизни Рафаэль был на пике своей славы и завален заказами.

Папство задолжало ему очень большие суммы.

Лев X, который сменил Юлия II на престоле, предполагал расплатиться с Рафаэлем тем, что произведет его в кардинальский сан, хотя Рафаэль не был духовным лицом.

Благо подобное тогда было возможно. И, может быть, Рафаэль получил бы кардинальский сан, если бы не его внезапная смерть.

Даже многочисленные ученики не справлялись с огромным количеством заказов, поступающих от римского Папы, знати и иностранных монархов.

Художник был полностью поглощен новыми планами, масштабными архитектурными и декоративными работами.

Рафаэль был богат, жил в роскоши, не отказывал себе в удовольствиях.

Любимый всеми и прославляемый соотечественниками, мастер, скорее всего, был счастлив, но судьбой ему была отпущена, увы, короткая жизнь.

По одной из версий считается, что причиной его смерти стала сильнейшая простуда, которую он заполучил в катакомбах Рима при раскопках.

Согласно другой, призванный к Папе, Рафаэль поспешил в Ватикан и был очень разгорячен ходьбой.

Проведя два часа в холодной зале Ватикана Льва X, с которым он говорил о храме Св. Петра, Рафаэль, вернувшись домой, почувствовал озноб и слег.

Во время его болезни папа посылал по несколько раз в день узнавать о положении своего любимца.

Есть версия и о том, что Рафаэль умер от малярии, которая в те времена была нстоящим проклятием Рима.

Все дело было в том, что вокруг Рима находилось огромное количество болот, отчего воздух в городе был очень нехороший, особенно в летние месяцы, и все, кто мог, уезжали из Рима, начиная еще с весны.

Современник Рафаэля, венецианец, случайно гостивший тогда в Риме, оставил миру эти свидетельства того благоговейного почитания, каким был окружен Рафаэль.

За несколько дней до его смерти дрогнули стены папского дворца, угрожая падением, так что папа должен был временно переселиться в покои монсеньора Чибо.

Разрушение грозило как раз тем комнатам, которые были расписаны Рафаэлем, и народ приписал это чудесному предсказанию неба о близкой смерти божественного гения.

Венецианец закончил письмо просьбой предупредить знаменитого тогда в Венеции портретиста Катену: «Пусть приготовится к смерти — она угрожает теперь даровитейшим художникам».

Благородный характер гениального художника успел проявиться и в последние минуты его жизни. Перед принятием Святого Причастия Рафаэль написал завещание, в котором не забыл ни родных, ни друзей.

Прежде всего, он обеспечил, конечно, свою любимую и верную подругу; позаботился о тех из своих учеников, которым заменял отца. Дом подарил кардиналу Биббиене, а имущество оставил родным.

Известный искусствовед, Вазари, отмечал еще одну черту Рафаэля — его страсть к женщинам. И однозначно считал, что именно эта страсть и довела его до могилы.

По мнению Вазари, сексуальная невоздержанность Рафаэля послужила причиной его ранней смерти.

После очередной бурной ночи художник впал в лихорадочное состояние, и приглашенные врачи стали его лечить так, как было принято в те времена — с помощью обильного кровопускания, вместо того, чтобы дать укрепляющее.

Но и сексуальные потребности Форнарины были столь велики, что ни один мужчина уже не мог их удовлетворить. А Рафаэль к тому времени стал всё чаще жаловаться на здоровье и, в конце концов, слёг.

Общее недомогание организма врачи объяснили простудой, хотя на самом деле причина была в чрезмерной сексуальной ненасытности Маргариты и в творческих перегрузках, которые подорвали здоровье мастера.

Великий Рафаэль Санти скончался в Великую Пятницу 6 апреля 1520 года, в день, когда ему исполнилось 37 лет.

Легенда о смерти Рафаэля гласит: ночью тяжело больной Рафаэль пробудился в тревоге — Форнарины нет рядом!

Он поднялся и пошёл искать её.

Обнаружив возлюбленную в комнате своего ученика, выдернул её из постели и потащил в спальню. Но вдруг его гнев сменился страстным желанием обладать ей тотчас же. Форнарина не сопротивлялась.

В результате — во время бурного эротического действа художник умер.

Но, как бы там ни было, Рафаэль умер в свой 37 день рождения и был похоронен в римском Пантеоне.

Согласно исследованиям творчества великого художника, основанным по данным Вазари, Рафаэль умер в возрасте 37 лет от сердечной недостаточности.

Ученики художника обвинили неверную Маргариту в смерти их учителя и поклялись отомстить за то, что чередой бессчётных измен она разбила сердце великого человека.

Испуганная Маргарита бежала к отцу, в доме которого скрывалась некоторое время.

Здесь она однажды столкнулась нос к носу с бывшим женихом Томазо, который по её милости пять лет провёл в монастырском заточении.

Маргарита не нашла ничего лучше, как попытаться соблазнить его, и оголила перед пастухом свои пышные плечи.

Тот, схватив горсть земли, бросил её в лицо бывшей невесте и ушёл, чтобы никогда больше не видеть женщину, поломавшую ему жизнь.

Оставленного Рафаэлем наследства хватило бы легкомысленной Форнарине на то, чтобы изменить жизнь и стать порядочной женщиной.

Но, почувствовав вкус плотской любви и беспечной жизни, познав самых известных мужчин Рима, она не пожелала что-то менять.

До конца дней Маргарита Лути оставалась куртизанкой. Умерла она в монастыре, и причина её смерти неизвестна.

Рафаэль оставил незаконченные росписи виллы Фарнезины, Ватиканские лоджии и ряд других работ, которые завершили по картонам и рисункам его ученики.

Свободные, изящные, непринужденные образы мастера выдвигают их создателя в ряд крупнейших художников мира.

Работы в области архитектуры и прикладного искусства свидетельствуют о нем как о разносторонне одаренном деятеле Высокого Возрождения, снискавшем громкую славу у современников.

Живописные творения Рафаэля украшают самые знаменитые музеи мира. Более того, благодаря им, в частности, эти музеи и стали знаменитыми.

Миллионы людей ежегодно замирают в восхищении перед образом «Сикстинской Мадонны», давно ставшей главным сокровищем Дрезденской галереи.

Они с умилением смотрят на прекрасную, неземную женщину, протягивающую им с небес доверчивого младенца.

Но даже сейчас мало кто знает, что земная плоть женщины, изображённой на картине, некогда принадлежала самой сладострастной и распутной куртизанке Италии — той, которая погубила гения в расцвете его сил и таланта.

Впрочем, в литературе встречается и иная версия описанных событий.

Рафаэль с самого начала влюбился в развратную римскую девицу, отлично знал ей цену, но в безнравственной атмосфере двора пап-меценатов не смущался использовать её в качестве модели при написании ликов Божьей Матери.

К ранней же смерти художника Маргарита Лути не имела никакого отношения.

Великий Гете не только оценил Рафаэля, но и нашел меткое выражение для своей оценки.

— Он, — сказал Гете, — создавал то, что другие только мечтали создать…

Это верно.

Рафаэль воплотил в своих произведениях не только стремление к идеалу, но и сам идеал, недоступный простому смертному.

Лопе де Вега: «Любить и сочинять стихи — это одно и то же»

Будущий великий поэт и драматург родился 25 ноября 1562 года в семье ремесленника-вышивальщика Феликса де Вега.

Род был настолько обедневший, что семья часто ложилась спать голодной. Чтобы не думать о еде, мальчик воображал всевозможные красивые картины.

В десять лет Лопе перевел в стихах «Похищение Прозерпины» Клавдиана, римского поэта IV века.

Родители и их знакомые были в шоке, поскольку перевод носил такой ярко выраженный сексуальный характер, какой вряд ли бы смог предать зрелый поэт. А здесь речь шла о 10-летнем мальчике.

Через два года Лопе еще больше подивил родителей, вручив им свое первое произведение с весьма многообещающим названием «Истинный любовник».

Встревоженный отец поинтересовался у сына, откуда ему известные столь интимные подробности отношений между мужчинами и женщинами?

В ответ сынок только улыбнулся.

Судя по всему, в 12 лет Лопе уже знал, о чем пишет.

Перепуганные столь ранним созреванием сына родители поспешили отдать его в школу ордена иезуитов, весьма наивно полагая, что там ему отобьют охоту к разврату.

Поначалу их надежды оправдались, но только до тех пор, пока молодой да ранний поэт не поступил в Мадридский университет права.

Вот здесь и понеслась юная восторженная душа в пучину наслаждений.

Однако университет закончить ему не удалось.

В 1583 году начинающий драматург вступил в любовную связь с замужней дамой, актрисой Еленой Осорио, выступавшая в его поэзии под именами Филис, Доротеи, Саиды, Фелисальбы и другими.

Образ ее развивался и претерпевал изменения в период разгула страстей порожденной ею эротико-поэтической бури.

— Ее чары и прелести, — говорил сам поэт, — обошлись мне более чем в две тысячи стихотворений.

Этот поток лирических излияний, вовсе не ограничившийся указанным количеством, позволяет созерцать образ возлюбленной Лопе, а также увидеть процесс зарождения их любви.

«Я не знаю, — писал Лопе де Вега, — какие звезды, благосклонные к влюбленным, царили тогда на небосводе, но как только мы увидели друг друга, мы поняли, что созданы друг для друга, что принадлежим друг другу.

Между нашими звездами было такое сходство и такое соответствие, что казалось, будто мы всегда знали и всегда любили друг друга».

Наверное, иначе не могло и быть.

«Природа, — описывал свою возлюбленную Лопе, — влила в нее соки и ароматы всех цветов и всех пахучих трав, она собрала рубины, кораллы, жемчуг, кристаллы гиацинтов, бриллианты, чтобы создать сие приворотное зелье, которое сквозь мои очи проникло мне в сердце; этот любовный напиток возбудил мои чувства и подчинил меня этому телу, словно созданному из солнечного света и пахучего нарда».

И она, действительно, была хороша, эта Елена.

«Ее тонкое и нежное лицо с неправильными чертами поражало живостью и подвижностью, — описывал ее портрет один из биографов Лопе де Веги. — У нее были пышная грудь над туго затянутым корсажем, полные бедра и тонкая гибкая талия.

Ее гладкая кожа, тонкая, как папиросная бумага, имела теплый оттенок темного янтаря. Ее изящные руки с тонкими запястьями и длинными пальцами обещали самые изысканные ласки.

Ее походка сочетала в себе очаровательную мягкость и кошачью грацию.

От нее исходили волны сладострастной неги, она покоряла всех своей чарующей красотой.

Но главным ее оружием были глаза: их взгляд проникал в самые потаенные уголки души и затрагивал самые нежные струны, навсегда устанавливая над этой душой свою власть.

Обрамленные длинными ресницами, глаза ее, блиставшие особенным светом, казалось, хранили в своей глубине некую тайну, которую они однажды узрели.

Под их взглядом все смягчались и умилялись, и в то же время под взорами этих страстных, пылких глаз самые мужественные, самые стойкие мужчины теряли волю.

Широкий лоб, заключенный между нежными, словно озаренными светом висками, завершался волевым изгибом бровей. Чуть изогнутые алые губы представляли на всеобщее обозрение все тайны обольщения.

Ее золотистые волосы ниспадали на плечи и окутывали ее стройную величавую шею, подчеркивая ее изящество. К ее достоинствам присоединялось умение петь, танцевать и играть на различных музыкальных инструментах, и лучше всего — на арфе.

Веселая, очаровательная, невероятно привлекательная, решительная в своих поступках, ибо в них она руководствовалась лишь желанием утвердить свою свободу, она была больше чем просто женщиной — это был целый роман!»

И ничего удитвительного в том, что именно Елена стала прообразом идеальной героини в творчестве Лопе, не было.

Она властно и навсегда воцарилась в его жизни.

Более того, почти все женщины, к которым Лопе будет испытывать привязанность, будут похожи на нее, за исключением его двух законных супруг.

Охваченные любовной страстью, они ставили наслаждение превыше всего и не расставались ни на минуту. И не было в Мадриде таких мест, где их не видели вместе.

Дабы увековечить свою любовь, они заказали знаменитому художнику Фелипе де Лианьо свои портреты, и тот изобразил их в виде карточных дамы и валета.

Это была первая великая страсть Лопе, не страшившаяся ничьих взглядов и пренебрегавшая всеми предосторожностями.

Да и какие могли быть еще предосторожности, если из- под его пера чуть ли не каждый день изливались поэтические объяснений в любви.

Не было ничего удивительного и в том, что уже очень скоро эта страсть стала разрушительной.

А затем…

29 декабря 1587 года в коррале Санта-Крус, как назывался тогда один из мадридских театров, к Лопе подошли четверо мужчин: три полицейских и альгвасил Диего Гарсия.

Ему связали руки и вывели из театра.

В дверях они повстречали Херонимо Веласкеса, директора театральной труппы и отца Елены Осорио.

Завидев арестованного Лопе, он торжествующе улыбался.

Так Лопе оказался в королевской тюрьме, здание которой возвышалось на улице Аточа.

Но напрасно он ломал голову над тем, почему его арестовали. Доискаться причины он так и не смог.

А она, конечно, была.

Его возлюбленная была дочерью известного актера Херонимо Веласкеса, создавшего преуспевающий театр.

Он жил с семьей, состоявшей из его жены Инес Осорио, двоих детей — Дамиана и Елены, брата Диего, свояченицы Хуаны Гутьеррес и племянницы Анны Веласкес.

Дамиан, доктор права, занимал весьма солидные посты и выполнял ответственные поручения в тех краях в заокеанских владениях Испании и был причастен к процессу, организованному против Лопе.

Что касается Елены, то про нее известно, что в 1576 году она вышла замуж за актера по имени Кристобаль Кальдерон.

Однако сей господин не стал серьезным препятствием для амурных похождений своей жены, ибо по каким-то причинам постоянно отсутствовал и ни разу не появился в суде на слушаниях по делу, последовавших после ареста Лопе.

Главным инициатором ареста поэта был отец Елены. Правда, спровоцировал его на этот поступок сам Лопе.

А все началось с того, что мать Елены заявила дочери, что связь ее с Лопе отныне должна быть прервана, «ибо они оба стали притчей во языцах для всего Мадрида» именно по его вине.

И тогда доведенная до отчаяния жестокими попреками матери женщина сказала своему возлюбленному:

— Сегодня она бранила меня и говорила, что ты меня губишь, что ты меня обесчестил, опозорил, что ты бросишь меня без денег и без надежд.

Лопе решил вырвать Елену из ее семьи.

Желание его окрепло еще больше, когда он стал замечать в своей возлюбленной склонность к коварству и лицемерию.

Так оно и было, и Елена, к великому удовольствию родителей, кружила голову влиятельному господину, чье богатство и власть льстили самолюбию ее семьи и распаляли ее жадность.

Этим господином был Франсиско Перрено де Гранвела, племянник кардинала и известного политического деятеля.

Прекрасно образованный, он был страстным поклонником искусств, имел хороший вкус и слыл меценатом и коллекционером.

ОН был хорошо известен в обществе и своими любовными похождениями.

Лопе почувствовал, какую опасность представлял для него его могущественный соперник.

— Я знаю, — скажет он устами одного из героев своих пьес, — что слабый, незначительный человек, осмелившийся противостоять человеку влиятельному, всегда кончит тем, что признает себя побежденным…

Понимал он и то, что Елена, несмотря на всю свою любовь к нему, подчинится давлению родителей и пойдет на разрыв их отношений.

Да, она любила его, но любовь не мешала ей соблюдать равновесие между своими чувствами и интересами.

Искушенная кокетка, владевшая всеми секретами обольщения, она сумела устроиться так, что, принадлежа одному человеку, пользовалась милостями еще двоих ученых мужей: Висенте Эспинеля и Луиса де Варгаса Манрике.

Лопе страдал от ревности и решил избавиться от того, что считал результатом дурного воздействия семейства Елены Осорио.

Да, Лопе не был еще богат, но добился определенной известности.

Он был востребован в театре, и зрители все чаще пренебрегали пьесами, вышедшими не из-под его пера.

Именно поэтому он, будучи личным драматругом Херонимо Веласкеса курицей, являлся для него курицей несущей золотые яица.

И он решил эти яица у него отнять.

В один далеко не самый прекрасный для него день он объявил ему, что отныне будет отдавать свои пьесы директору другой труппы — Гаспару де Порресу.

— Я очень люблю Елену Осорио, — говорил Лопе в ходе слушаний по его делу, — и это ей я посвящал все комедии, которые писал для ее отца. Я отдавал их ему, чтобы обеспечить ее существование. А преследуют меня из-за того, что я решил отдавать мои пьесы Порресу…

Так оно и было.

Родители Елены мирились с тем, что их дочь изменяет законному супругу с любовником, но только до тех пор, пока он обеспечивал труппу Херонимо Веласкеса своими пьесами.

Сыграло свою роль и то, что именно он стал серьезным препятствием для того, чтобы Елена пользовалась щедротами других своих любовников с более толстыми кошельками.

И когда Лопе попытался предъявить на их дочь свои права, помешал принимать ухаживания Франсиско Перрено де Гранвела и лишил их возможности извлекать доходы из «плодов его пера», Веласкесы приняли решение его «обезвредить».

Им оставалось лишь найти главный пункт обвинения, причину возбуждения иска.

И они спровоцировали арест Лопе, обратив против него его же собственный талант и ту легкость, с коей из-под его пера выходили стихотворные и прозаические произведения.

Дело в том, что в конце 1587 года по Мадриду ходило немало не слишком приятных слухов о семействе Веласкесов, а также множество пасквилей, памфлетов и эпиграмм, наносивших ущерб репутации этого семейства.

Недолго думая, семейство, приписало все эти пасквили Лопе де Веги и обратилось с жалобой в суд.

Речь шла о стихах, героем которых был брат Елены, написанных на кастильском наречии, в которых употреблялись грубые, а порой и малопристойные выражения.

Лопе отверг обвинения в авторстве этих пасквилей и памфлетов. Но своим красноречием он сам загнал себя в ловушку.

Непринужденность, легкость, изящество и убедительность его речи — все эти достоинства, что проявлялись и в его творчестве, обернулись против него.

Судьи оценили эти качества в его речах в суде и пришли к выводу, что он превосходным образом мог поставить свои таланты на службу злословию и поношению семейства Веласкесов.

Сыграли свою роль и показания многочисленных свидетелей, которые поведали о той неприязни, которой отличались высказывания поэта по отношению к семейству Веласкесов.

Многие из этих людей жаждали хотя бы раз в жизни «утереть нос» человеку, столь разительно отличавшемуся от них самих, поэту, возомнившему себя дворянином, и были чрезвычайно рады, что им представилась возможность сыграть с ним злую шутку.

С каждым днем возраставшая слава Лопе, его красивое лицо, статная фигура, его обаяние раздражали многих, и у него появилось множество врагов.

Именно в связи с этим процессом Лопе узнал об истинном отношении к нему тех, кого он считал друзьями, в большинстве своем они не пожелали опровергнуть обвинения, выдвинутые против него.

8 февраля вердикт был вынесен, Лопе был признан виновным и осужден на изгнание.

В течение восьми лет Лопе не имел права приближаться к Мадриду, более чем на пять лье, а в течение первых двух лет он вообще не имел права находиться в пределах королевства.

В случае возвращения в страну раньше срока, Лопе ждала смертная казнь, а в случае досрочного появления в Мадриде — галеры.

На следующий день Лопе вышел из тюрьмы, чтобы покинуть Мадрид.

Как это не покажется странным, но пребывание в тюрьме привело к бурному всплеску поэтического вдохновения, в результате которого появился роман «Доротея».

Надо ли говорить, что главная героиня являлась литературной ипостасью Елены Осорио.

В «Доротее» он рассказал о зарождении его великой страсти и его первой любви.

В то же самое вермя «Доротея» стала одним из самых оригинальных творений Лопе, поскольку именно в ней он изложил все свои художественные пристрастия.

Но все это будет позже, а пока Лопе оказался на свободе. Он вышел из тюрьмы в хорошем настроении, преисполненный решимости не подчиняться приговору суда.

Все дело было в том, что он снова был страстно влюблен. Понимая, что знатное семейство его новой пассии не отдаст ему свою дочь, он решил похитить ее.

И это в том самом Мадриде, пребывание в котором грозило ему отправкой на галеры!

Да и за само похищение его могли приговорить к смертной казни.

Особенно если учесть, что отец его новой избранницы, дон Диего де Ампуэро-и-Урбина был начальником городской полиции Мадрида и исполнял обязанности главного герольдмейстера при Филиппе II.

Великая честь занимать столь почетную должность издавна оказывалась только самым благородным дворянам, знатным рыцарям.

Так что все шансы оказаться на эшафоте у Лопе были.

Но охота, как известно, пуще неволи…

Похищение Изабеллы, а именно так звали девицу, Лопе осуществил с полного ее, надо заметить, согласия в начале февраля 1588 года.

Ему помогал его верный друг Клаудио Конде. В деле принимали участе дуэнья Изабеллы и альгвасил Хуана Чавес.

Именно он, выполняя поручение святой инквизиции, попросил Изабеллу явиться для дачи показаний.

Влюбленные спрятались на берегах Тахо, более чем в пяти лье от Мадрида, где им приходилось рассчитывать на сдержанность и молчание людей, их окружавших.

Лопе грозила смерть, а Изабелее — заточение в монастырь.

Однако всего через две недели они расстались, так как Лопе должен был покинуть пределы королевства Кастилии.

А вот уехал ли он на самом деле из Кастилии, не знает никто.

Сильно скомпрометированная Изабелла вернулась в Мадрид.

Но отнюдь не для того, чтобы просить у родителей прощения, а чтобы получить от них согласия на брак.

И те дали его.

А что было делать?

Не выносить же сор из избы? Да еще какой!

Изабелаа стала женой Лопе 10 мая 1588 года.

Соблазнителя родители так и не простили, а вот иск отозвали.

Бракосочетание состоялось в знаменитой церкви Сан-Хинес, расположенной неподалеку от дома, где родился Лопе, церкви, которая не раз на протяжении жизни поэта станет «участницей» его любовных похождений.

На свадебной церемонии не было родителей невесты и никого из родственников.

Однако Изабелла не чувствовала себя одинокой, так как ее сопровождали друзья мужа.

По всей видимости, она знала, что Лопе, презрев все запреты, находился где-то рядом и наблюдал за столь необычным зрелищем.

Теперь Изабелла могла со спокойной совестью подумать о том, что очень скоро она будет наслаждаться мирной семейной жизнью.

Однако Лопе решил иначе.

В этом время король Филипп II решил послать к берегам Англии военно-морскую эскадру, которая должна была выйти из Лиссабона 29 мая 1588 года.

Со всей Испании в порт уже прибывали толпы добровольцев, охваченных пламенем религиозного фанатизма и патриотизма.

И Лопе решился на отчаянный шаг, поскольку, приняв участие в столь славном начинании, мог в одночасье превратиться из изгоя в героя, Изабелла умоляла его не делать этого, однако слезы оказались такими же бессмысленными, как и угрозы.

Оставив безутешную жену, Лопе отправился в Лиссабон, где стоял флот.

Однако никакого героя из него не получилось.

Экспедиция потерпела крах, и чудом оставшийся в живых Лопе вернулся в Испанию.

— Изабелла, — сказал он жене, — я хотел бы заслужить прощение за все те страдания, которые я вам причинил…

Ответом Изабеллы было ее вспыхнувшее от счастья лицо, и она, забыв все обиды, отдалась во власть любовного безумства.

Лопе увидел в ее верности и бесконечном терпении нечто героическое, и именно такой, верной и преданной, она предстала перед нами в тех стихах, которые Лопе посвятил ей.

Но не все было так безоблачно.

С печальным исходом похода «Непобедимой армады» все надежды на амнистию рухнули, и Лопе был обязан покинуть Кастилию.

На этот раз он вместе с женой отправился в Валенсию, которая отличалась не только прекрасной природой, но насыщенной культурной жизнью.

Надо ли говорить, что очень скоро Лопе де Вега стал одним из самых востребованных людей в Валенсии.

Его пьесы шли во всех театрах, и повсюду распевали его прекрасные романсы, посвященные Елене и Изабелле.

Именно в Валенсии впервые на суд зрителей была представлена пьеса по его роману «Доротея».

Вскоре Лопе вернулся в Толедо, и на него одно за одним обрушились страшные несчастья.

Сначала умерла маленькая Антония, а вскоре за ней последовала и так и не оправившаяся от страшной утраты Изабелла.

Еще через несколько месяцев умерла и вторая дочь Лопе, Теодора.

Но самое ужасное было в том, что поэт сам предсказал в знаменитом пророчестве в «Доротее» устами астролога дона Сесара такое развитие событий.

— После вашего заточения в тюрьму, — говорил астролог, — вы будете изгнаны из королевства; но незадолго до того вы станете ухаживать за некой молодой девицей, которая привяжется к вам, воспылав любовью и к вашей славе, и к вашей особе, и вы сочетаетесь с ней узами брака. Она будет вашей верной спутницей в период изгнания, она будет вашей верной подругой во всех ваших горестях, ее преданное сердце будет стойким перед лицом бедствий, она умрет спустя семь лет после свадьбы, и вы вернетесь в Мадрид с разбитым сердцем…

Лопе на самом деле вернулся в Мадрид, так как отец Елены Осорио обратился с просьбой об отмене приговора, который был вынесен поэту.

Все дело было в том, что театр Веласкеса прогорал, и он очень надеялся на то, что ему удасться договориться с Лопе, чье имя уже гермело по всей Испании, и получать его новые пьесы.

Да и Елена после смерти мужа оказалась в весьма стесненных обстоятельствах, и ее папаша очень надеялся на то, что старая любовь не ржавеет и Лопе снова сойдется с ней.

Однако он ошибся.

Лопе не дал ему ни одной своей новой пьесы, которые буквально вылетали из-под его пера, а предметом его страсти стала миленькая вдовушка, донья Антония Трильо де Армента.

Эта связь привела только к тому, что имя Лопе де Вега еще раз появилось в списке лиц, против коих по искам были возбуждены дела в суде Мадрида. На этот раз он был обвинен в незаконном сожительстве.

В те времена правосудие не шутило с внебрачными связями и карало за них галерами и изгнанием, спопровождаемыми публичной поркой.

Однако дело не получило дальнейшего развития, так как человек, подавший иск, не нашел поддержки у властей.

Зато остался написанный Лопе донье Антонии превосходный сонет.

Справедливости ради отметим, что написан он был Елене Осорио, а затем с небольшими изменениями был посвящен еще нескольким дамам.

Из всей этой истории Лопе понял только одно: впредь ему надо быть острожнее. Его завистливые и менее удачливые собратья по перу внимательно следили за каждым его шагом и только ждали удобного случая, чтобы ему навредить.

В начале 1598 года Лопе женился на дочери Антонио де Гуардо, который был крупным поставщиком мяса и работал в городском самоуправлении Мадрида.

Вся беда была только в том, что был не способен на размеренную семейную жизнь.

Новой любовью Лопе стала актриса Микаэла де Лухан (в стихах и прозе Лопе — Камила Лусинда).

Ни одна из женщин, коими увлекался Лопе, не оставила в его творчестве столь яркого следа, как оставила за семь лет их любовной связи Микаэла де Лухан.

На это время именно она стала для него направляющей силой, воплощением идеи уподобления женщины поэзии.

Они сошлись летом 1598 года, и Лопе обессмертил это событие в стихотворении.

Сложно сказать, какой Микаэла была актрисой, а вот соблазнительницей эта красивая женщина была великой.

Потому поначалу и держала Лопе на расстоянии, разжигая в нем великую страсть, которую он выражал пока только в посвященных ей стихах.

В 1608 году в период серьезного духовного кризиса Лопе разорвал эту связь.

В 1609 году он становится добровольным слугой инквизиции.

Душевное состояние писателя было усугублено последовавшими друг за другом смертями, любимого сына Карлоса Феликса, жены, а затем — и Микаэлы.

Свидетельство пережитой духовной драмы — сборник «Священные стихи», опубликованный в 1614 году.

В 1616 году Лопе встретил свою последнюю любовь — двадцатилетнюю Марту де Неварес, которую воспел в стихах и в прозе под именами Амарилис и Марсии Леонарды и которой посвятил одну из лучших своих комедий — «Валенсианскую вдову», а также новеллы «Приключения Дианы», «Мученик чести», «Благоразумная месть» и «Гусман Смелый».

Это была очень красивая женщина, невысокого роста, с вьющимися волосами, длинными ресницами и глубокими, как море, глазами цвета морской волны, веселая, грациозная, умная, любившая поэзию.

Лопе влюбился в нее с первого взгляда, несмотря на свои пятьдесят лет, да и сама Марта полюбила поэта, окруженного ореолом неслыханной славы.

Марта была замужем за грубым, алчным, богатым крестьянином Аялой, и, коненчо, ей не мог не понравиться изяшный и ласковый поэт.

Аяла часто отлучался на долгое время в горы, где у него были виноградники, и любовники не испытывали никаких трудностей.

Как только муж уезжал, Лопе являлся к своей возлюбленной, а по его возвращении уходил, терзаемый страшной ревностью.

Вскоре у Марты родилась девочка, которую муж признал своей.

Так продолжалось довольно долго. Но в одно прекрасное время Аяла застал влюбленных на месте преступления.

Лопе убежал, а Марту разъяренный крестьянин сильно избил.

Она подала на развод, что еще более озлобило мужа, и он стал вымещать свой гнев на Лопе де Веге.

Встречи с Лопе часто заканчивались скандалами, и кто знает, чем бы закончилась вся эта эпопея, если бы муж Марты вскоре не умер после того, как узнал, что дело о разводе решено в пользу его жены.

Лопе был на вершине блаженства.

Но поэту в это время уже было 56 лет.

Страсть угасла в его душе, и он мог любить свою Марту только платонической любовью.

К тому же несчастья, преследовавшие его всю жизнь, не отступали от него ни на шаг.

Его дочь Марчелла, не будучи в состоянии перенести поведение отца, поступила в монастырь, сын погиб во время кораблекрушения, а другая дочь, Антонина, тайно убежала с одним придворным.

Наконец, сама Марта после долгой болезни ослепла, а через некоторое время сошла ума.

Но творческая деятельность Лопе не прерывалась ни на один день.

Лопе де Вега создал более 2000 пьес, до наших дней сохранилось 426.

Дерзкий в жизни, Лопе оставил свой след и в развитии испанской драматургии, отказавшись от принятого тогда принципа единства места, времени и действия.

Он смело объединял в своих пьесах элементы комического и трагического, создав классический тип испанской драмы.

Ну и, конечно, он прославился своими любовными похождениями. И если верить молве, то соблазненных им женщин у поэта было больше, чем написанных им пьес…

Любвиобильный Гете

Давно известно, что интимная связь с женщиной, не лишенной литературнаго дарования, чаще всего выходит боком выдающимся творческим личностям.

Рано или поздно, страсть уходит, и если инициатором разрыва отношений являлся мужчина, то горе ему.

История литературы знаетъ много примеров подобного рода женской мести.

Каролина Ламб, озлобленная на Байрона, выставила его в романе «Гленарвон» чудовищным воплощением лицемерия и извращенности.

Когда умер Альфред де Мюссе, Жорж Занд изобразила в отвратительном виде его поведение по отношению к себе.

Когда умирал другой ее знаменитый любовник, Шопен, она охарактеризовала его, как ребенка слабого, неразумного и до безумия раздражительного.

Пострадал от «писательницы» и Густав Флобер.

В юности он испытывал сильное чувство к Марии Шлезингер, 28-летней красавице, жене музыкального издателя, в доме которого он бывал.

Однако Густав так и не смог признаться ей в своей любви и выражал свою любовь весьма оригинально, гладя и целуя ее собаку.

А потом появилась красвица южанка Луиза Коле, мечтавшая о литературном успехе.

Они познакомились в 1846 году. Флобер видел только красоту голубоглазой Венеры, а она почуяла в нем гения.

Они стали любовниками.

Флобер любил Луизу «с бешенством, почти до потребности убить».

«Ты очаровательная женщина, — писал он ей, — я буду любить тебя до безумия!»

Но безумие к женщине вскоре стало ослабевать и сходить на нет, а, страсть к литературе возрастать непомерно.

Потом между ними встала другая женщина — мадам Бовари, которой Флобер увлекся не на шутку.

Литература затмила любовь.

Луиза хотела стать женой Флобера, но его такая перспектива пугала.

Занятый днем и ночью своим романом, он, тем не менее, находил время редактировать рукописи Луизы, которые он считал легковерными сочинениями.

В конце концов, он открыл глаза Луизе на истинную духовную и анатомическую природу женщин.

— Она могла бы войти в мой кабинет! — как-то воскликнул он, когда речь зашла о его женитьбе. — В святое святых! Нет, это невозможно!

«Ангела, — писал он Луизе, — легче нарисовать, чем женщину; крылья скрывают горб, они искренне сами с собою, они не признаются себе в своих плотских чувствах.

Они принимают свой зад за свое сердце из-за своей природной склонности к косоглазию, они не видят ни истинного, когда его встречают, ни прекрасного, где оно есть».

Луиза пылала от возмущения, читая эти издевательства.

После окончательного разрыва Луиза целиком отдалась чувству мести.

Она писала Флоберу анонимные письма, в которых называла его шарлатаном, а затем вывела Флобера в своем романе «Он» в образе бесчувственного эгоиста, растоптавшего прекрасные чувства любящей женщины.

В своем романе она изобразила Флобера жестокосердым, жадным, эгоистом и… бесталанным.

Она упрекала его в своих письмах в лести тиранам из униженности передъ ними, хотя Флобер никогда не поддерживалъ сношений с Тюльерийскимъ дворцом.

Нельзя сказать, что Луиза убивала Флобера своими признаниями, но крови она ему попртила не мало.

Не избежал подобной участи и Гете. Хотя нельзя не отметить и того, что внутреннее напряжение, которое всегда помогало ему в творчестве, оказывало влияние на его личную жизнь.

Гете часто попадал в странные треугольники, в которые, помимо него, были вовлечены еще две женщины.

Именно поэтому его романы редко протекали гладко.

Один из биографов указывает, что в молодости у Гете, вероятно, были проблемы с преждевременным семяизвержением, и по этой причине он практически не имел сексуальных отношений до 39 лет.

Прямых доказательств этого не существует. Но известно, что Гете легко возбуждался даже от простого пожатия руки симпатичной ему дамы.

Что же касается поцелуя, то он мог привести его — и приводил — в состояние экстаза. Многие из тех женщин, которых любил Гете, были женами его друзей.

Первой любовью поэта была Гретхен.

Она преследовала Гёте в дни юности, сопровождала его мечты в зрелом возрасте, служила ему музой на старости лет, воплотившись, в конце концов, в образе чарующей фаустовской Гретхен, лучшей и привлекательнейшей из героинь Гёте.

Однако мать поэта вспоминала о Гретхен как о первой любви ее сына, а в автобиографии Гёте подробно описал свою любовь.

Однажды Вольфганг познакомился с компанией веселых молодых людей.

На одной из вечеринок Гёте встретился с очаровательной блондинкой по имени Гретхен. Она охотно принимала ухаживания молодого поэта, но не позволяла ему никаких вольностей.

Как-то компания засиделась за полночь.

Гёте, опасаясь гнева отца, остался с друзьями.

Всю ночь он просидел, боясь пошевелиться, так как на его плече покоилась голова его подруги.

Вскоре полиция заинтересовалась не совсем благовидными делами веселой компании, которая добывала деньги с помощью поддельных векселей.

На следствии Гретхен показала, что встречалась с Гёте, но всегда смотрела на него как на ребенка.

Считавший себя «настоящим мужчиной» пятнадцатилетний Вольфганг оскорбился и, испытав неимоверные страдания, вырвал из своего сердца осмеявшую его девушку.

Впрочем, горевал он недолго, и в Лейпциге влюбился в очаровательную дочь трактирщика Шенкопфа Анну-Катерину, или Кетхен, которую Гёте в сборниках называл Анхен и Аннетой.

«Представь себе девушку, — писал один из друзей Гете, — хорошего, но не очень высокого роста, с круглым, приятным, хотя не особенно красивым личиком, с непринужденными, милыми, очаровательными манерами.

В ней много простоты и ни капли кокетства. Притом она умна, хотя и не получила хорошего воспитания. Он ее очень любит и любит чистой любовью честного человека, хотя и знает, что она никогда не сможет быть его женой».

Кетхен отвечала поэту взаимностью.

«Я люблю ее, — писал Гете приятелю. — Мне кажется, что из ее рук я принял бы даже яд…

Мы — сами себе дьяволы, мы сами изгоняем себя из нашего собственного рая».

Неожиданно для всех Вольфганг начал ревновать девушку, не имея на то никаких поводов.

Кончилась эта любовь тем, что Кетхен надоели бесконечные упреки, и она перестала встречаться с Гете.

Сильные душевные муки заставили его искать забвения в вине и кутежах, чем он основательно подорвал свое здоровье.

Чтобы восстановить силы, Гёте уехал домой во Франкфурт, но образ очаровательной девушки преследовал его и там.

Через два года после разрыва он узнал, что Кетхен выходит замуж.

Потрясение было столь велико, что у поэта открылось легочное кровотечение.

Вольфганг писал своей возлюбленной трогательные письма, в которых обещал уехать подальше и навсегда забыть ее, предупреждал, что она не должна ему отвечать.

«Вы мое счастье! — писал он. — Вы единственная из женщин, которую я не мог назвать другом, потому что это слово слишком слабо в сравнении с тем, что я чувствую».

Свою трагическую любовь к Кетхен Гете описал в пасторали «Капризы влюбленного».

С той поры сжетами для его произведений часто служили события из его собственной жизни.

«Все мои произведения, — говорил он, — только отрывки великой исповеди моей жизни».

Когда Гёте выздоровел, его отправили в Страсбург для изучения юриспруденции.

Страсбург был веселым городом, и Гёте вскоре забыл о Кетхен.

В этом городе много танцевали, даже под открытым небом, и Гёте не мог не поддаться всеобщему увлечению.

Он начал брать уроки у местного танцмейстера, у которого было две дочери — Люцинда и Эмилия.

После первого же урока оказалось, что Гёте полюбил Эмилию, а Люцинда полюбила Гёте.

Увы, Эмилия любила другого, поэтому Гёте не приходилось рассчитывать на взаимность.

Между тем Люцинда не скрывала своего чувства и часто укоряла Гёте в том, что ее сердцем пренебрегают.

Однажды она обратилась к гадалке.

Карты показывали, что девушка не пользуется расположением человека, к которому неравнодушна.

Люцинда побледнела, и гадалка, догадавшись, в чем дело, заговорила о каком-то письме, но девушка прервала ее словами:

— Никакого письма я не получала, а если правда, что я люблю, то правда также, что я заслуживаю взаимности.

Она убежала в слезах.

Гёте с Эмилией бросились за ней, но девушка заперлась, и никакие просьбы не могли заставить ее открыть двери.

Понятно, что начавшийся при таких неблагоприятных условиях роман не мог кончиться ничем хорошим, и Эмилия предложила Гёте прекратить уроки танцев.

Гёте стал оправдываться и доказывать, что он никогда не питал к Люцинде расположения, а восторгался одной Эмилией.

Тогда Эмилия призналась ему, что любит другого и связана с ним словом.

— Вы, — говорила она, — поступите благородно, если оставите наш дом, так как и я начинаю привязываться к вам, а это может иметь нежелательные последствия…

Гёте поступил «благородно» и удалился. У дверей девушка, не выдержав напряжения, обняла его и нежно поцеловала.

В этот момент появилась Люцинда.

— Не ты одна прощаешься с ним! — воскликнула она и обняла Гете.

Когда Эмилия подошла к ней, Люцинда оттолкнула ее и крикнула:

— Прочь! Не в первый раз ты отнимаешь у меня человека, который меня любит и которого я любила. Я откровенна, а ты а ты хитра и коварна! Этот человек, — снова обняв Гете, прокричала она, — никогда не будет моим, но и твоим он никогда не будет. Бойся моего проклятия! Да обрушится горе на ту, которая первая поцелует его после меня!

Смущенный столь откровенной сценой Гёте поспешил уйити. Навсегда…

Среди многочисленных романов, пережитых великим поэтом, его связь с дочерью зозенгеймского пастора Бриона, Фридерикой, заслуживает особого внимания.

Все началось в октябре 1770 года, когда приятель Гёте Вейланд ввел Гёте в дом пастора.

И чуть ли не в тот же самый день Гете влюбился в младшую из двух дочерей пастора Фридерику.

«Дорогая новая подруга, — писал Гете в черновике письма, написанное им после первого посещения дома пастора, — не сомневаюсь, называя Вас так, и если я хоть немного разбираюсь в глазах, то мои глаза с самого первого взгляда, обрели надежду на дружбу в Ваших, а за наши сердца я могу побожиться.

Вы, столь нежная и добрая, какой я Вас знаю, разве Вы, которая мне столь любезна, не будете ко мне хоть немного благосклонны?»

Пребывание на лоне очаровательной природы, участие в местных празднествах, сочинение стихов, которым суждено было стать событием в истории лирики, — так влюбленные проводили все свое свободное время.

История европейской литературы многим обязана бедной деревенской девушке, внушившей сильное чувство одному из величайших ее представителей.

И можно без особого преувеличения сказать, что в те счастливые для него дни он пел, как «птица».

Значение этого было тем более велико, что со времени грустной истории с Кетхен он стал тертяь свою Музу.

Фридерика оживила в нем стремление к творчеству и сама явилась для него музою. И вполне возможно, что не будь ее, мы не досчитались бы многих поэтических шедеврорв.

Вся беда была в том, что Гёте не мог жениться на ней, так как дочь бедного пастора не могла стать женой сына именитого франкфуртского гражданина, который никогда не дал бы согласия на такой брак.

Да и сам Гете несколько разочаровался в своей избраннице после приезда семьи пастора в Страсбург. И если в деревне Фридерика казалась сказочной нимфой, то в городе она выглядела обыкновенной крестьянкой.

Да, Гете продолжал ее любить и после ее отъезда из Страсбурга, но в глубине души он уже сознавал, что будущего у них нет.

«Человек, — писал он по этому поводу, — не становится ни на один атом счастливее, когда получает то, чего так страстно желал».

На его счастье, понимала это и Фридерика. Потому и не произнесла ни единого упрека, когда Гёте приехал к ней сказать ей последнее «прости».

Она старалась казаться бодрой, вот только в ее глазах, которые говорили больше, чем слова, стояли слезы.

Фридерика любила своего Вольфганга всю жизнь и, несмотря на многочисленные предложения, так и не вышла замуж.

Некоторые из биографов Гете отмечали, что после его ухода от Фредерики у нее осталось не только разбитое сердце, но и ребенок.

Во Франкфурте Гете был помолвлен с Лилли Шенеманн, дочерью банкира.

После нескольких весьма драматичных ссор и примирений помолвка прекратила свое существование, чему помог отъезд Гете в Веймар.

Позже Лилли утверждала, что между ними никогда не было интимной близости. В то же время в дневнике Гете сохранилась такая запись: «Эпизод с Лилли. Прелюдия. Совращение. Оффенбах».

В 1774 году вышел в свет роман Гёте «Страдания молодого Вертера».

В его основе лежала очередная любовная драма писателя.

Гёте полюбил Лотту Буфф, дочь ветцларского купца, которая предпочла его другому.

Гёте познакомился с Шарлоттой Буфф на танцевальном вечере, устроенном в Ветцларе 9 июня 1772 года двоюродной бабушкой Гёте.

Лотта пленила Гёте своей внешностью и открытостью. Как описывается в «Страданиях юного Вертера», они протанцевали весь вечер.

Страстно влюбленный, сгорая желанием сойтись ближе с очаровательной дочерью советника Буффа, он в то же время сознавал, что не должен разрушать чужого счастья, основанного на согласии двух душ.

Нужно было выбирать: или нарушить это счастье, или же заглушить в себе ярким пламенем вспыхнувшее чувство. Но последний путь был путем самоубийства.

Жить без Лотты Гёте не мог.

Препятствие в лице жениха и самой Лотты, не думавшей отступать от данного ею слова, еще больше разжигало его страсть и наводило на мысль о самоубийстве.

Да что там роман, когда он сам был на волосок от смерти, о чем Гете сам поведал в своей автобиографии.

У него была большая коллекция оружия, среди которой выделялся очень красивый кинжал.

Ложась спать, он брал этот кинжал и испытывал себя на прочность.

Однако реализм оказался сильнее романтизма, и дальше мечтаний дело не пошло.

Гете даже не думал скрывать от жениха Лоты своих отношений к ней. А тот, в свою очередь, не только не пытался прекратиь их отношения, но и делал все возомжное для их продолжения.

Судя по всему, он пребывал в уверенности, что Гёте слишком честен, а Лотта слишком чиста для низменной роли любовницы за спиною жениха.

Понятно, что до бескончености подобные отношения продолжаться не могли, и, в конце концов, Гете покинул свою возлюбленную, даже не простившись с ней.

Да и зачем, если он решил описать свои душевные муки в задуманном им романе.

Так появился его «Вертер». Гёте описал все, как было, чем вызвал вызвать недовольство Лотты и ее мужа.

И только в романе он совершил то, чего не смог сделать в жизни: самоубийство Вертера, в лице которого изобразил самого себя.

Впрочем, на его глазах разыгралась трагедия, главным героем которой был молодой и очень способный Иерузалем.

Он был другом Лессинга, который издавал его философские статьи.

Иерузалем страстно влюбился в чужую жену и, так и не найдя выхода из создавшегося положения, застрелился.

В 1773 году Шарлотта Буфф вышла замуж за юриста Иоганна Кристиана Кестнера и переехала в Ганновер. У неё родилось восемь сыновей и четыре дочери.

Шарлотта поддерживала переписку с Гёте и даже просила его оказать протекцию ее сыну, дипломату Августу Кестнеру.

В 1816 году Шарлотта Кестнер на несколько недель приезжала в Веймар, где жила её младшая сестра, и встретилась с Гёте.

Однако встреча оказалась единственной и прохладной.

Понятно, что всемирный интерес роман Гете вызвал не только любовной историей, но и необыкновенно живым свежим языком, обилием современных мыслей и переживаний.

«Вертер» был сразу же переведен на все европейские языки.

Молодой Наполеон прочитал книгу семь раз, брал ее с собой в походы.

Через много лет судьбе угодно было еще раз свести поэта с Лоттой.

Лотта уже была старушкой, давно потерявшей мужа, а Гёте царил в Веймаре, превратившись из пылкого, подвижного молодого человека в сурового олимпийца, бесстрастно озирающего мир с высоты своего величия.

Поэт принял у себя бывшую возлюбленную чинно, важно, как это он тогда делал со всеми, но с несомненным радушием.

Лотта хорошо сохранилась.

Отпечаток красоты лежал на всей ее фигуре, на лице бывшей красавицы. Только все вермя трясла головой.

Когда Лотта ушла, Гёте не мог удержаться от восклицания:

— В ней еще многое осталось от прежней Лотты, но это трясение головой! И я так страстно любил ее! Из-за нее я в отчаянии бегал в костюме Вертера! Непостижимо, непонятно…

Всем, кто читал знаменитую элегию Гёте «Парк Лили», было известно, чей это был парк.

Этой девушке, заслуживающей особенного внимания ввиду того, что она была невестой Гёте и едва не сделалась его женой, поэт посвятил много стихотворений.

Самыми известными из них стали «Уныние», «Блаженство уныния», «На море», «Осеннее чувство», «К Лине», «К Белинде» и некоторые другие.

Елизавета Шёнеман, с которой Гёте виделся в 1774 году, действительно не подходила живому, но задумчивому и высоко парящему поэту.

Богатая, легкомысленная, жившая всегда в роскоши, окруженная светскими людьми и преданная всей душой его удовольствиям, она представляла собой нечто столь противоположное великому поэту.

Именно поэтому нельзя было даже думать о возможности брака между ними.

«Представьте себе, — писал Гете в письме своей знакомой, — если можете: Гёте в галунах, франт с головы до ног, среди блеска свеч и люстр, в шумном обществе, прикованный к карточному столу парой прекрасных глаз, рассеянно рыскающий по собраниям, концертам, балам, с легкомысленной ветреностью волочащийся за привлекательной блондинкой, — таков теперешний карнавальный Гёте!»

Гёте познакомился с Елизаветой Шёнеман в конце 1774 года в доме ее родителей во Франкфурте. Когда он входил в музыкальный зал, шестнадцатилетняя Лили сидела за роялем и играла сонату.

«Мы взглянули друг на друга, — писал он в своей автобиографии, — и, не хочу лгать, мне показалось, что я почувствовал притягательную силу самого приятного свойства».

Для пылкого Гёте даже одной встречи было достаточно, и он написал стихотворение, в котором излил свои чувства.

Лили быстро привязала к себе Гёте, неуклюжего медведя, каким он изобразил себя в стихотворении «Парк Лили».

И он был действительно счастлив, когда она удостаивала его лаской.

Кокетливой Лили нравился Гёте.

В минуту увлечения она рассказала ему историю своей жизни, жаловалась на ее пустоту, призналась в том, что общаясь с ним, хотела испытать свою власть над ним, но сама попалась в сети.

Молодые люди объяснились, и вполне возможно, что дело на самом деле кончилось бы браком.

Но снова сыграла свою трагическую роль разница в общественном положении семьи советника Гете и вдовы банкира Шёнемана.

Зная педантичность отца, сестра Гёте выступила против этого брака.

Гёте никого не слушал, и тогда некая девица Дельф взяла на себя трудную задачу устроить дело.

В один прекрасный день она сообщила влюбленным о согласии родителей и попросила их подать подать друг другу руки.

Гёте протянул Лили руку.

Та вложила в нее свою, после чего влюбленные с «глубоким вздохом облегчения» бросились друг другу в объятия.

Вскоре состоялось обручение.

Но уже очень скоро все расстроилось из-за непримиримой вражды родителей.

Более того, знакомые Лили воспользовались поездкой Гёте в Швейцарию и в один голос уверяли Лили, что подобное поведение жениха лишний раз говорит о его холодности.

Молодые люди расстались, а Гете еще очень долго еще тосковал по возлюбленной.

Он простаивал ночи под ее окном, завернувшись в плащ, и возвращался довольный, когда ему случалось увидеть ее в окне.

Однажды он услышал, как Лили пела его песню. Ту самую песню, в которой он упрекал возлюбленную за ее тягу к светской жизни.

Лили вышла за страсбургского банкира, а Гёте, уезжая в Италию, писал в своей записной книжке: «Лили, прощай! Во второй раз, Лили! Расставаясь в первый раз, я еще надеялся соединить наши судьбы. Теперь же решено: мы должны порознь разыграть наши роли. Я не боюсь ни за себя, ни за тебя. Так все это кажется перепутанным. Прощай».

Через несколько лет он встретился со своей бывшей пассией, и… ничто не шевельнулось в его охладевшей груди.

«Я, — писал он, — прошел к Лили и застал прекрасную мартышку играющей с семинедельной куклой. И здесь я был принят с удивлением и радушием.

Я нашел, что милое создание очень счастливо замужем. Ее муж, по-видимому, честен, неглуп и делен; он богат, имеет прекрасный дом, важный бюргерский ранг и т: п. — все, что ей нужно».

Все правильно, торговка и поэт вещи несоместные…

И все же самой знаменитой из всех увлечений Гете стала Шарлотта фон Штайн, с которой у него начался роман в Веймаре.

И если верить самому поэту, то из всех женщин, прославленных им в стихах, он больше всех дорожил именно Шарлоттой.

Четырнадцать лет своей жизни провел с ней Гете в самой нежной задушевной близости, причем все первое десятилетия их связи он находился под ее влиянием.

Целых лесять лет, от его приезда его в Веймар и до отъезда в Италию, он ее былъ поклонником, учеником, другом, любовником и личным поэтом.

Как он считал сам, именно благодаря ей, он приобрел остроумие, возвышенность, энергию, деликатность и авторитет.

И это, не смотря на то, что сама Шарлотта не обладала ни одним из этих достинств.

Когда Гете в ноябре 1775 года впервые увидел Шарлотту фон-Штейн, ему было 26 лет, а она была на восемь лет старше его.

В 1764 году она вышла замуж за обер-шталмейстера Веймарскаго двора. У нея было шестеро детей, из которых в живых осталось трое.

Она владела всеми качествами великосветской женщины, естественностью и непринужденностью в обращении, открытыми манерами и удивительным тактом.

Она не была красавицей, но обладала привлекательной внешностью с выражением кроткой серьезности.

Как светской и придворной даме, ей была свойственна та прелесть, какая дается высшим положением.

Она стояла значительно выше франкфуртскаго гения, как в смысле нравственного достоинства, так и в смысле самообладания.

Гете как раз тогда был взволнован и измучен после разлада со франкфуртскими своими увлечениями и не находилъ себе покоя.

Она все сглаживала, смягчала, была успокоительницей, ангелом-хранителем его жизни и сестрой высшего порядка.

Шарлотта заинтересовалась молодым человеком с хорошими манерами с первых дней их знакомства. И как поговаривали, она ценила его, прежде всего, отнюдь не за поэтический его дар, а за умение держать себя в свете.

Понимала ли она, что общается с гением?

Думается, вряд ли.

Да и не за гениальность она ценила людей.

Именно поэтому она настаивала, чтобы Гете научился говорить на французском языке как истый царедворец.

В свою очередь, он до такой степени втянулся в мелкие интересы небольшаго Веймарскаго герцогства, что на какое-то время забыл о настоящем творчестве.

Растрачивая свой огромный талант на стихотворения, на «разные случаи» и на поэтическія шутки, по-настоящему он выражал себя только в своих письмах к Шарлотте.

Вполне понятны удивление и горе Шарлотты, когда в 1786 году, не разъяснив ей поводов своего отъезда, Гете бежал в Италию.

Многие стихотворения, написанные ею в сентябре, свидетельствуют о ее близкому к отчаянию состоянию.

О, как же я одинока

И вечно буду в одиночестве!

Горе принцессы в «Тассо» представляет сходное чувство, которое, конечно, не случайно.

Некоторое время думали, что своей поездкой в Италию Гете хотел порвать свои отношения с Шарлоттой. Было предположеніе, что после десяти летъ любви он почувствовал утомление.

Но скорее всего, это не так.

Письма, написанныя Гете Шарлотте из Италии, ясно свидетельствуют о том, что чувства его к ней не изменились.

У него сохранилась та же потребность сообщать своей приятельнице все события изъ своей жизни и свои мысли. Но в то же самое время он уже мог обходиться без нее.

Ослепленный блеском итальянского неба, восхищенный остатками классической древности, искусства эпохи Возрождения, он увлекся природой и наукой.

Он испытывал такое единение с этой прекрасной страной, что покидал Италию с сожалением, несмотря на предвкушение радостного свидания с друзьями.

И те не могли не заметить, что в Веймар вернулся уже совсем другой Гете, исполненный огромной творческой силы.

В Германии поэт не обрел прежнего мира.

Ему казался чуждым немецкий климат, серое утрюмое небо пронизывало его безконечной грустью, отголосок которой можно найти в одном из его писем к Гердеру.

Ничто не могло развеять его меланхолию.

Общество, занятое в то время другими писателями, холодно встретило полное издание его сочинений.

Герцог Веймарский, увлекавшийся французской трагедией, раскритиковал его «Эгмонта».

Гердер, в свое время симпатизировавшій Гетцу, стал смущаться вольностями, какими Гете стал позволять себе в отношении к морали, и считал «Римские элегии» омерзительными.

Да что там общество!

Та самая женщина, которую он боготворил в течение одиннадцати лет, встретила его весьма холодно.

Недовольна его полуторагодовым отсутствиемъ, она осыпала его упреками, а поскольку «Эгмонт» шокировал и ее, она наградила Клару непристойным эпитетом и говорила о своей оскорбленной нравственности.

Неприятно поразило Шарлоту и то, что поэт бредил полюбившееся ему южной страной.

Можно допустить, что Шарлотта приняла эти восхваления юга за личное для себя оскорбление, хотя с ее стороны опрометчиво было проявлять язвительность.

Нельзя сбрасывать со счета и то, что Гете стал проницательней, и та, которая в дали неизменно представлялась ему совокупностью всевозможных прелестей, теперь казалась ему состарившейся женщиной.

Но в то же самое время в нем зрел истинный поэт, и поездка в Италию довершила начатое дело.

Гете достиг высшей идеальной литературной культуры, какая только существовала в то время.

Гете было больно ее слушать, он продолжал любить ее и в своих письмах к ней называл ее «своим желанием, своей наперстницей, своимъ идеалом и своей религией».

Да что там письма!

Он не мог прожить без нее ни одного дня и постоянно посылал ей всевозможные подарки: книги, гравюры, первые плоды, дичь.

Много времени он занимался с ее сыном Фридрихом.

1781 год был самым счастливым в их отношениях.

«Душа моя, — писал он Шарлотте 12 марта, — тесно связана с твоей. Не буду велеречивым, но ведь тебе известно, что я неразрывен с тобой.

Сколь бы высоко ты ни поднялась, сколь бы низко ни пала, ты увлечешь меня за собой».

Конечно, он хотел жениться на Шарлотте, чей ум «помогал ему творить, а ее теплота окружала его сладостной атмосферой».

Первого апреля он чувствовалъ себя до такой степени счастливым, что у него явилось желание подобно Поликрату, бросить в море свой перстень.

Как отвечала сама Шарлотта на такую страстную любовь, теперь уже не узнает никто, поскольку она отобрала все свои письма у Геете и сожгла их.

Высказывались предположения, что она была далеко не так щедра на нежные излияния, как сам поэт.

12 июля 1788 года Гете познакомился с молодой девушкой низшего происхождения, Христианой Вульпиус.

Она подошла к нему в веймарском парке и отдала письмо, в котором её брат просил известного человека помочь ему.

Так как писатель занимал важный пост при Государственном совете, он взялся за рассмотрение дела брата молоденькой особы и пообещал сделать всё возможное для её родственника.

Считают, что именно в тот день Кристиана щедро отблагодарила важного господина, став его любовницей.

Возможно, так оно и было, так как любовники отмечали 12 июля каждый год в течение всей жизни.

В последних числах июля 1788 года очень недовольная поведением Гете Шарлотта, даже не подозревавшая о его связи его с Христианой, отправилась в свое поместье в Гохберг.

Она как будто чувствовала, что между ними все кончено и, и говорила о Гете с горечью.

Кристиана Вульпиус не слыла красавицей.

Она была невысокого роста, чуть полновата и несколько груба, но её свежий румянец, непослушные рыжие волосы и пышные формы делали девушку весьма привлекательной.

Новая знакомая понравилась Гёте, и он предложил ей поселиться в его роскошном доме на одной из известных улиц города.

«Дитя природы», «маленький эротикон», «сокровище в постели», как называл Гёте свою новую любовницу, была бедной крестьянской девушкой.

Она не умела писать, говорила с акцентом, была крайне эмоциональной и никогда не стеснялась в выражениях.

Ей было всего двадцать три года, но она уже познала жизнь в нищете, когда ей пришлось работать в крохотной душной мастерской при цветочной фабрике.

Несмотря на выпавшие на ее долю тяжкие испытания, девушка отличалась весёлым нравом.

Понятно, что известный на всю страну писатель не мог показываться с ней в свете и знакомить с друзьями.

Впрочем, Кристиану это не обижало. Во всяком случае, поначалу.

Она ушла с работы, всё свободное время уделяла дому, работала в саду и оставалась такой же беззаботной и жизнерадостной.

Вскоре весть о том, что Гёте живёт с необразованной простушкой, облетела весь Веймар.

Поклонницы не находили места от досады, друзья и знакомые недоумевали, бывшие подруги поэта сгорали от любопытства, желая посмотреть на крестьянку.

Шарлотта фон Штейн и вовсе посчитала себя оскорблённой.

Дамы из общества обрушили на писателя всё своё возмущение, наперебой доказывая, что Кристиана глупа, плохо воспитана и некрасива.

Они никак не могли понять, чем могла привлечь умного и привлекательного мужчину невзрачная Христина.

Однако оправдываться Гёте не пожелал.

Он один знал, какими необыкновенными качествами обладала его возлюбленная.

Она была наполнена добротой, оптимизмом и жизненными силами, то есть, всем тем, чего так не хватало самому писателю.

Как и все творческие личности, он был подвержен меланхолическим настроениям и сомнениям, и его постоянно преследовали всевозможные страхи.

Кристиана вносила в его жизнь радость и тепло. И именно с ней, как ни с кем другим, он чувствовал успокоение и гармонию.

Спустя год после их встречи у нее родился сын, однако и после этого Гёте не предложил ей стать его женой и дать ребёнку своё имя.

Он лишь решил крестить маленького Августа и в качестве крёстного отца пригласил своего давнего друга, герцога Веймаргского.

Мать ребёнка по просьбе писателя в церкви не появилась.

Рождение ребенка ничего не изменило в жизни любовников.

Кристиана не стала использовать своё положение.

И хотя теперь для неё были открыты все двери домов знатных особ, она пожелала и дальше вести такой же образ жизни, как и прежде.

В это время Шарлотта узнала о связи Гете с маленькой Вульпиус.

Ее негодованию не было границ.

С той минути ее отношенее к нему превратилось в настоящую пытку.

Жгучая обида на Гете и безграничное презрение к его сожительнице переполняли все ее существо.

В мае 1789 года она написала Гете страстное письмо, в котором сообщила, что продолжение их отношений возможно только в случае разрыва с Кристианой.

Гете ответил, что в подобных случаях трудно быть искренним и не дойти до оскорбления.

Он упрекалъ Шарлотту за то равнодушие, с каким она встретила его по возвращении из Италии, и за ее злословие.

В довольно решительных выражениях он сообщал, что не можетъ переносит ту презрительную и исполненную неприязни манеру, с какой она к нему относилась.

«К сожалению, — писал он в конце письма, — ты чересчур долго пренебрегала моими советами насчет кофе и завела режим, в высшей степени вредный для твоего здоровья.

В настоящее время не только представляется уже затруднительным справиться с некоторыми нравственными впечатлениями, но ты еще увеличиваешь властность черныхъ мыслей, терзающихъ тебя, употребляя физическое средство, вредное воздействіе котораго некоторое время ты признавала и которое бросила употреблять из любви во мн, на пользу твоего благосостояния».

Это письмо еще больше ожесточило Шарлотту, и она перестала отвечать на письма Гете, написанные в куда более миролюбивых тонах.

Тем не менее, ее имя Шарлотты часто встречается в письмах Гете того периода.

Но еще чаще попадается его имя в ее письмах, при этом оно, как правило, сопровожлась каким-нибудь не совсем благозвучным эпитетом.

Осоебнно если учесть, что к тому времени Гете еще более пополнел и выглядел несколько комически со своим двойным подбородком, трясущимся при ходьбе.

Каждый раз при встрече с ним она удивлялась возроставшему его дородству и чувственному выражению.

Не нравились ей и его творения, которые, по ее мнению, становились все аморальнее.

В конце концов, она стала проявлять огромный интерес к нападкам соперника Гете Коцебу.

Шарлотта подписалась на его журнал, главной задачей которого было уничтожение репутации Гете.

Иногда общественныя обязанности сводили их вместе, и тогда она не стеснялась в оскорблениях.

«Если бы только могла я, — писала она сыну, — вытравить его из моей памяти!»

Себя она при этом называла «женщиной, обманутой другом», а «Римские Элегии» вещью, не имющей никакого поэтического вкуса.

«Очень мило, — отзывалась она о „Германе и Доротее“, — что наряду с хозяйкой, стряпающей у печки, m-lle Вульпиус постоянно разрушаетъ иллюзию».

После выхода в свет «Вильгельма Мейстера» она не замедлила дать своему сыну оценку и этого произведения.

«В этой книге, — сообщала она, — есть хорошие идеи, в особенности насчет политики, и начало прочувствовано.

Я не думала, чтобы Гете былъ совершенным сыном этой страны. Впрочем, в этом сочинении все женщины поступают бесчестно.

Если он испытал какое-нибудь человеческое чувство, то непременно примешивал туда известную долю грязи, просто для того, чтобы человеческой натуре не приписать ничего небесного».

Желая публично заклеймить неверного, она написала трагедию «Дидона», в которой вывела себя в образе Элиссы, а Гете в лице поэта Огона.

Вот только некоторые «комплименты» Шарлотты по адресу этого персонажа.

«Отчаянный фат и фанфарон, он объявляет, что идеал природы могъ олицетвориться в единственномъ существе, а именно в нем или ему подобном.

Остальные люди — это лишь червяки, которых попираютъ ногами, не видя их.

Грубый и циничный, он признается, что некогда серьезно относился к невинности и добродетели».

Ну и, конечно, излюбленная ирония над ожирением Гете.

«Я из-за этого очень похудел, — говорит его герой. — А поглядите-ка теперь на мои челюсти, на мое круглое брюшко, на мои икры. С полней искренностью покаюсь вам: возвышенные чувства приходят от хорошего пищеварения!»

Само собой понятно и то, что он очень тщеславен, лицемерен и считает добродетелью только то, что ему удобно.

Любопытен и ответ Элиссы.

«Я, — говорит она, — некогда ошибалась на счет тебя, а теперь ясно вижу твои короткие курчавые волосы, твои прекрасные башмаки изъ козлиного рога, твои вилообразныя ноги, словом, все, что пополняет в тебе сатира».

Огон отвечает словами Гете из его письма от 1 июня 1789 года: «Такой ложный взгляд вызван напитком, который я тебе уже отсоветывал».

Затем он предлагает ей утолять свою жажду соком земли, иными словами, водой.

— Я, — отвечает она, — не желаю вверять в твои руки свою безопасность, так как твоя мораль находится в зависимости от твоего пищеварения.

Поэт снова отвечает ей фразой, заимствованной из письма Гете.

Ну и, конечно, он совершает гнусный поступок, покидая королеву и свою благодетельницу герцогиню Луизу, которую тщетно пытался соблазнить.

В конце концов, он переходит на сторону ее грубого поклонника, когда тот достигает власти.

Конечно, как и во всех пародиях, в «Дидоне» нельзя видеть правдиво изображенных лиц, и, тем не менее, многие узнали в Огоне Гете.

Брандес назвал эту пьесу «жалкой», однако Шиллер, связанный в то время с Гете тесной дружбой, восторгался ею.

Говоря откровенно, все эта перепалка вызывает недоумение.

Во всяком случае, со стороны Гете. Ведь то, что было простительно обиженной женщине, не позволительно гению.

Тем не менее, в 1796 году старые любовники снова сблизились.

Все дело было в том, что сын Шиллера, Карл, привел шестилетнего сына Гете к Шарлотте, которая обласкала ребенка.

После чего Гете попытался примириться с нею. Но та на сближение не шла. Возможно, только потому, что в те дни она заканчивала свою жалкую «Дидону».

В 1801 году серьезная болезнь Гете несколько смягчила раздражение Шарлотты, хотя и не успокоила ее окончательно.

«Третьего дня, — писала она в апреле сыну, — я сидела с госпожой Требра в старой беседке из розовых кустов.

Явился Гете; он прошел мимо нас рядышком со своей горничной. Мне было стыдно за него до глубины души, и я закрыла зонтиком мое лицо, сделав вид, что его не заметила».

В 1804 году Гете все-таки провел с Шарлоттой целых два часа.

«Я, — рассказывала об этой встрече Шарлотта сыну, — чувствую, что ему совсем не по себе у меня, наши взгляды настолько различны, что я ежеминутно причиняю ему неприятности.

Принесли номер журнала Коцебу. Он сталъ говорить о глупости публики, читающей подобные статьи.

Мне пришлось прикрыть этотъ журнал, он не хотел даже его видеть».

Лишь через несколько лет между Гёте и Шарлоттой восстановились дружественные отношения, длившиеся до её смерти в 1826 году.

На поэтическое творчество Гёте Шарлотта имела благотворное влияние, и именно она послужила прообразом для Ифигении, она же изображена и в романе «Родство душ».

Но самое интересное заключатся в том, что, по утверждению многих биографов Гете, его любовь к Шарлотте была платонической.

Они обменивались страстными признаниями, писали друг другу пламенные письма во время разлуки, но никогда не заходили за черту дозволенного, хотя муж Шарлотты бывал дома всего раз в неделю.

Так ли это было на самом деле, теперь не скажет уже никто.

Но когда Гёте сошелся с Кристианой Вульпиус, Шарлотта воспылала гневом, потребовала вернуть ее письма, а затем сожгла их.

Что же касается самого поэта, то она прекратила с ним всякие отношения.

Думается, что вряд ли себя повела так женщина, котороая довольствовалась только платонической любовью.

Не вылила бы она на него и столько грязи в своем пасквиле, в котором Гёте предстал перед обществом глупейшим хвастуном, циником, лицемером и предателем.

А ведь и сегодня путешественник может увидеть в Веймаре «Гартенхауз» с надписью, сделанной в честь Шарлотты.

Великий поэт ухаживал за садом и каждое утро посылал своей возлюбленной букет цветов с любовными записками.

Более того, он выращивал спаржу, которую так любила Шарлотта.

Этот сад находился в двадцати минутах ходьбы от дома Шарлотты, и очень часто влюбленные посещали его, скрываясь от посторонних глаз.

Ну а что же Кристиана?

Шли годы, а странная любовная связь переросла в прочные отношения близких и любящих друг друга людей.

Кристиана рожала детей, но из пятерых рождённых ею младенцев выжить удалось лишь первенцу, Августу.

Она растолстела, и в городе всё чаще её с усмешкой называли «толстой половиной Гёте», однако тот продолжал её любить.

Он часто писал возлюбленной письма, если уезжал куда-то, а однажды просил прислать старые башмачки, «чтобы прижать их к своему сердцу».

Однако Кристиана всё чаще бывала грустной.

Положение тайной любовницы доставляло ей всё больше огорчения, обидные прозвища и неприятие в обществе обижали её до слёз.

Она стала попивать винцо и подолгу бывала одна, но ничего не требовала от любимого. Тому, что она когда-нибудь станет женой Гёте, Кристиана уже не верила. И оказалась не права.

После семнадцати лет их романа Гёте предложил ей стать его законной супругой. Это произошло при весьма примечательных обстоятельствах.

В конце октября 1806 года, после разгрома прусской армии, в Веймар вошли французские солдаты.

В поисках наживы они ходили по домам богатых господ и желали чем-нибудь поживиться.

В полночь несколько солдат ворвались в дом писателя. Пьяные, разозлённые, они угрожали Гёте пистолетом и требовали от него денег.

Растерянный и испуганный, тот стоял перед мародёрами и не знал, что делать. Однако явившаяся на шум из спальни Кристиана, громко ругаясь и размачивая руками, набросилась на солдат и выгнала их из дома.

Великий поэт до утра не смог сомкнуть глаз, поражённый смелостью своей женщины.

Через четыре дня он пригласил близких друзей и в их присутствии предложил Кристиане стать его женой.

Гёте в тот день было 57 лет, его подруге — 41 год.

На следующий день они поженились.

Женитьба не спасла Гёте от сетей Амура.

Он продолжал любить и быть любимым, и на его «закат печальный», говоря словами Пушкина, любовь не раз еще блеснула «улыбкою прощальной».

Одной из этих улыбок была Беттина.

Это была странная женщина, впоследствии жена писателя Арнима, не знавшая границ своим необыкновенным фантазиям.

По словам Льюиса, она была самым настоящим демоном, но не без проблесков оригинальности, придававших своеобразный блеск той бессмысленной чепухе, которую она часто несла.

— Как скоро, — говорил Льюис, — вы станете судить о ней серьезно, вам в ответ пожмут плечами и скажут: «Ведь это Брентано», полагая, что этой фразой все сказано. В Германии даже сложилась пословица: «Где кончается безумие других, там начинается безумие Брентано».

Напомним, что Франц Брентано был католическим священником и прославился своим учением об интенциональности сознания как родовом признаке психических феноменов.

Эта юная, пылкая и взбалмошная особа влюбилась в поэта заочно и принялась засыпать его письмами с выражением пламенных восторгов.

Затем она приехала в Веймар, бросилась поэту в объятия и, как она сама рассказывала, при первом же свидании заснула у него на груди.

После этого она преследовала его любовью, клятвами, ревностью, несмотря на то, что предмету ее страсти было уже пятьдесят восемь лет.

И Гёте опять ожил.

В то время Кристиана уже серьезно пристрастилась к вину, и семейная жизнь поэта оставляла желать много лучшего.

Желание поэта поставить жену на высоту семейной добропорядочности наталкивалось на упрямство простолюдинки, у которой было много преданности мужу, но мало осмысленного отношения к жизни.

Появление Беттины не могло не показаться поэту теплой струей в холоде домашней обстановки, и он невольно поддался ее очарованию.

К сожалению, и здесь поэта ждало разочарование, поскольку эксцентричные выходки и поистине дикое проявление любви Беттины не давали ему покоя.

Очень скоро он стал тяготиться своей любовницей.

Разрыв был неизбежен.

И он произошел.

Приехав в Веймар, Беттина пошла с Кристиной на художественную выставку и своим шокировавшим всех окружающих поведением вывела ту из терпения.

Гёте вступился за жену и отказал Беттине от дома.

Она попыталась вернуть расположение Гете, но ничего из этого не вышло.

Смертельно уставший от нее поэт избегал ее.

Когда она снова появилась в Веймаре, он не принял ее, несмотря на все ее мольбы.

Что же касается жены Гете, то ее здоровье было сильно подорвано.

Она часто жаловалась на боли в спине, теряла сознание и подолгу лежала.

Врачи нашли у нее острую почечную недостаточность, от которой не спасали ни лекарства, ни лечение на водах.

Она угасала.

Однако поэт не желал проводить с ней последние дни.

Он страшно боялся смерти и не мог видеть страдания супруги.

Кристиана Вульпиус умерла 6 июня 1816 года.

«Умерла моя жена, — записал Гёте в дневнике. Во мне пустота и страшная тишина.

Не могу поверить, что прожил с этой женщиной более 20 лет».

Выписывая эти строки, он забывал только об одном: природа не терпит пустоты нигде, а уж в человеческом сердце особенно.

И это самое сердце он снова заполнил.

На этот раз на пути шестьдесятилетнего поэта появилась молодая и страстно его полюбившая Минна Герцлиб, приемная дочь книгопродавца Фромана.

И именно ее любовь подвигла Гете на целый ряд превосходных сонетов и роман «Сродство душ», в котором он описал свои чувства.

— В этом романе, — говорил Гете, — высказалось сердце, болящее глубокой, страшной раной и в то же время боящееся выздоровления, заживления этой раны. Тут, как в погребальной урне, я схоронил с глубоким волнением многое грустное, многое пережитое. 3 октября 1809 года я совсем сдал роман с рук, но не мог при этом совершенно освободиться от чувств, его породивших…

Страсть Минны и Гёте внушала большое опасение друзьям девушки и поэта, и они поспешили предупредить серьезные последствия, отправив девушку в пансион.

Однако Гете не успокоился и через пять лет влюбился в очаровательную жену банкира Виллемера, Марианну, которая не замедилла ответить ему взаимностью.

В результате пояивлись блестящие стихи о любви. И когда люди читают их, им даже не приходит в голову, какая огромная разница была в возрасте влюбленных.

Более того, создается такое впечатление, что речь идет о двух юных и по сути дела еще невинных существах, которые полюбили впервые.

Судьбе угодно было, чтобы влюбленные больше не увиделись, но они в течение семнадцати лет, до самой смерти поэта, переписывались.

За месяц до своей смерти Гёте отослал ей ее письма и стихотворения.

Судя по всему, он хотел скрыть от современников и потомства любовь молодой женщины, не имевшей на нее права в силу обета, который она дала мужу у алтаря церкви.

Но Гёте был слишком велик, чтобы тайна его сердца осталась действительной тайной.

И тот самый западный ветер, к которому Марианна обращалась с просьбой рассказать поэту о ее страстной любви, выдал эту тайну всему миру.

Прошло еще десять лет, и семидесятипятилетний старец еще раз доказал то, что любви все возрасты покорны, влюбившись в восемнадцатилетнюю Ульрику Левецов.

Это была замечательная во многих отношениях любовь, поскольку лишенная всяческой надежды на будущее Ульрика полюбила Гёте искренней и пылкой любовью.

Это для них он был стар, а Ульрика видела перед собой еще крепкого, без одной морщины на лице человека, глаза которого горели неземной любовью к ней.

Великий герцог веймарский Карл-Август, друг и покровитель Гете, обещал матери Ульрики подарить ее дочери дом и первое место в веймарском обществе, если она выйдет за Гёте.

Мать говорила с дочерью, которая, конечно, тотчас дала полное согласие.

Но когда оставалось сделать последний шаг, друзья и родственники восстали против «неестественного» брака, который в глазах общества мог бы показаться смешным.

Однако самой девушке он смешным не казался. Да и кто возьмет на себя смелость объяснить, почему она, юная и красивая, не замечала здоровых и крепких молодых людей?

Как и всегда в таких случаях, Гёте стоило много усилий, чтобы преодолеть свою любовь и покинуть Ульрику. Об этом свидетельствуют его удивительные элегии, посвященные Ульрике.

Ульрика так и не вышла замуж, потому что не смогла найти человека, который занял в ее сердце место, принадлежавшее Гёте.

Ульрика умерла в 1898 году, сохранив светлую память о гениальном человеке, с которым ее свела Судьба.

И не ее беда, что люди не понимали, что не семидесятипятилетний старик хотел сделать Ульрику своей женой.

Это был Гёте, великий германский олимпиец, который, как и боги древнего Олимпа, никогда не старился, никогда не дряхлел, потому что сам был богом…

Был ли Гёте счастлив также и в отношениях с женщинами?

Внешне — да, и ему можно отдать пальму первенства среди поэтов, пользовавшихся женским расположением.

Его успехам способствовали достоинства самого поэта.

Добрый, красивый, гениальный, он обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы влюбить в себя всякую женщину.

К тому же он сам был необычайно влюбчив, и черта эта стала обнаруживаться в нем еще в раннем возрасте.

Все это в совокупности делало то, что у солнца германской поэзии всегда появлялся спутник в образе миловидного создания, куда бы он ни приезжал, в какой бы круг незнакомых людей он ни забирался. Гёте, можно сказать, всегда дышал женской атмосферой.

Женщина была его идеалом, путеводной звездой, стихией.

Она следовала за ним повсюду с первых дней до конца жизни.

Это ли не счастье?

Шиллер: «Вы воодушевили и успокоили меня»

По своим дарованиям Гете и Шиллер стоят в мировой литературе рядом, хотя и являют собой две ипостаси германского духа того времени.

Одну, суровую и строгую, с широко открытыми глазами, уходящими вглубь земных вещей, олицетворял Гете.

Другую — светлую и возвышенную, с устремленным в бескрайнее небо взором, являл собой Шиллер.

На этом сходство кончалось.

В то время как Гёте пользовался всеми благами жизни, не имея даже приблизительного понятия о том, как выглядит борьба за существование, Шиллер вел жизнь горемыки.

Он вынужден был покинуть родину и влачил жалкое существование на чужбине, а когда после тяжких испытаний явил миру всю силу своего творческого гения, ему, словно в насмешку, предложили заведовать кафедрой без жалованья.

Ко всему прочему, Шиллер был несчастлив и в отношениях с женщинами, к которым всегда чувствовал влечение.

«В его душе, — писал один из его биографов, — невольно пробуждались смутные чувства. Он грезил.

И в его воображении против его воли возникали дивные образы, проходили длинные вереницы красавиц с божественными формами и наивными лицами.

Они носились веселым вихрем перед его умственным взором, они пели ему райские песни о блаженных садах, где нет ни забот, ни нужды, ни горя, где вечной зеленью оделись деревья и по тенистым аллеям блуждают счастливые парочки, невидимые для света с его черствой моралью и засушенными взглядами на жизнь».

Именно к этой поре в жизни Шиллера относятся его блестящие стихотворения, посвященные Лауре.

Надо заметить, что исследователи жизни и творчества Шиллера изрядно постарались, дабы найти ту самую таинственную красавицу, которой человечество было обязано образцами столь блестящей поэзией.

Открытие, скажем прямо, оказалось сенсационным, поскольку Музой поэта оказалась та самая Лаура, которую воспевал другой великий поэт, Петрарка.

Именно ей, жившей несколько сот лет назад, посвящал Шиллер свои юные восторги, и именно с ней делил свое грустное одиночество.

Впрочем, кое-кто поговаривал и о некой Луизе-Доротее, Вишер, смазливой блондинке, вдовы военного, в мебилированных комантах которой жил одно время Шиллер.

Эта была, что называется, веселая вдова, и вполне возможно, что Шиллер на самом деле тянулся к этой женщине.

Однако на Лауру вдовушка явно не тянула.

Впрочем, кто знает, игра воспаленного воображения способна на многое. И та пламенная и, что самое главное, нерастраченная страсть, которую носил в своей душе поэт, и подвигнула его на написание прекрасных стихов.

Увидел же Александр Блок в обыкновенной Любови Менделеевой свою Прекарнсую Даму.

Да и не сама женщина важна в таких случаях, а тот самый толчок, который она может дать. А все остальное доделывает гений.

И вполне возможно, именно эта веселая вдовушка заставила Шиллера радоваться и страдать и выражать в стихах выдуманные, но пока еще не реализованные чувства.

В то же самое время в стихотворениях, навеянных выдуманным образом, чувствуется настоящая жизнь.

Впрочем, была и реальная женщина, которая оказала некоторое влияние на Шиллера.

Это была графиня Франциска фон Гогенгейм, любовница вюртембергского герцога Карла.

Она была красива и мила. По каким-то таиснтвенным причинам она вышла за горбатого, но богатого барона Лойтрума, которому, кроме горба, суждено было носить еще рога.

Герцог Карл увидел Франциску и пленился ее красотой. Чтобы иметь графиню поближе к себе, он сделал ее мужа придворным.

Барон должен был ехать впереди герцога в то время, когда сам Карл направлялся в свой дворец в Людвигсбурге вместе с его женой.

В конце концов, барон узнал правду, но возмущаться не стал и предоставил жене полную свободу действий.

В то время Шиллер учился в военной академии, которую герцог часто посещал вместе со своей возлюбленной.

Франциска произвела на семнадцатилетнего юношу сильное впечатление. Ее истинное положение при герцоге его не волновало.

Она была для него, прежде всего, носительницей благородных начал, которыми его фантазия одарила всех представительниц прекрасного пола.

Подкупало его и то, что она делала много добрых вещей, остальное его не волновало.

Именно поэтому Шиллер наделил ее всеми похвальными чертами женщины и в стихах, поднесенных ей в день рождения, называл изменщицу-жену воплощением всех добродетелей.

— Она, — восторженно восклицал поэт, — утешает нуждающихся, одевает обнаженных, утоляет жаждущих, питает голодных. Только при одном взгляде на нее грустящие становятся веселыми, а смерть боязливо убегает перед ней с ложа больного…

Его чувство к Франциске оказалось не минутным увлечением, Шиллер сохранил память о Франциске такой, какой она казалась ему в его молодые годы.

И именно такой он вывел ее в образе леди Мильфорд в своей знаменитой трагедии «Коварство и любовь».

Другое дело, что Шиллер, как и многие другие воспиатнники академии был влюблен в Франциску, как и все воспитанники академии, без цели и смысла.

Эта была та самая «неведомая сила», которая, по словам Блока, влекла его к «неведомым брегам».

Сама Франциска ничем не выделяла Шиллера среди других молодых людей и положила его восторженное стихотворение в один ящик с прочими произведениями воспитанников академии, которые постоянно посвящали ей свои стихи.

Место Франциски в сердце поэта заняла шестнадцатилетняя дочь вдовы Генриетты Вольцоген, с которой Шиллер находился в дружеских отношениях.

Ее сыновья учились вместе с Шиллером.

Вдова не отличалась особой образованностью, однако первое крупное произведение Шиллера, «Разбойники», произвело на нее сильное впечатление, и она с удовольствием принимала его у себя.

Когда герцог Карл запретил Шиллеру заниматься литературой и посадил его под арест, поэт бежал и какое-то время скрывался в имении Генриетты Вольцоген в Бауэрбахе.

Там он и сблизился с ее дочерью.

Однако мамаша, не считая поэта хорошей партией, быстро положила конец его ухаживаниям.

Сыграл свою роль и тот страх, который она испытвала за своих сыновей, на которых злопамятный герцог мог выместить свой гнев.

Она пропросила Шиллера покинуть Бауэрбах, чем очень сильно огорчила поэта.

И кто знает, как пошла бы его жизнь, если бы фрау Вольцоген не опомнилась и не попросила бы Шиллера вернуться.

Во время этого второго пребывания в Бауэрбахе Шиллер окончательно влюбился в Шарлотту.

Однако та осталась совершенно равнодушной к пылкому поэту, поскольку любила ученика академии.

Испугалась совершенно неожиданных для нее страстных проявлений чувств и мамаша и снова попросила Шиллера уехать.

Опечаленный поэт уехал в Мангейм.

«Тихие радости семейной жизни, — писал он через год матери своей возлюбленной, — придали бы бодрости моим занятиям, очистили бы мою душу от диких привычек.

О, если бы я нашел девушку, которая была бы дорога моему сердцу, или если бы я мог назваться вашим сыном! Богата ваша Лотта не будет, но счастлива.

Мне страшно за мою безумную надежду, но я надеюсь, моя дорогая, что вы простите мне мой глупый каприз».

На этом любовь закончилась.

Сама Шарлотта закончила свою жизнь тргически.

Ее роман с курсантом кончился ничем, а замужество стоило ей жизни, так как она умерла от первых родов.

Шиллер долго восстнавливался после несчастной любви.

В конце концов, он обрел новое отечество, друзей и славу и был автором знаменитого «Дон Карлоса».

Конечно, он по-прежнему мечтал о любви и, в конце концов, встретил ее в лице замечательной девушки, оставившей глубокий след в его жизни и творчестве.

Шарлотта Маршальк фон Кальб прожила бурную молодость.

Правильного воспитания она не получила, но недостаток этот искупался природным умом и богатым воображением.

Она много читала и ко времени знакомства с Шиллером успела познакомиться с произведениями Вольтера, Руссо, Шекспира, Клопштока и Виланда.

Хорошо она знала Библию и Коран.

Несчастный брак и жажда любви толкали ее на поиски собственного счастья.

Шарлотта не была красавицей, но обладала удивительным шармом, и далеко не случайно Жано Порль говорил в 1796 году, что у нее «два великих достоинства: большие глаза, каких я никогда не видал, и великая душа».

«Она, — писал он, — так же хорошо говорит, как хорошо пишет Гердер в своих письмах о гуманизме.

Она полна даже лицом, и если поднимет свои почти постоянно опущенные глаза, то это походит на то, как луна то выглянет из облаков, то снова спрячется в них».

Шиллер познакомился Шарлоттой в Мангейме, куда она приехала с мужем.

Она сразу же обратила внимание страстные взгляды поэта и поддалась влиянию поэтической личности Шиллера.

«В цвете лет, — вспоминала она, — все существо Шиллера отличалось богатым разнообразием; его глаза блистали юношеским мужеством; гордая осанка, глубокая мысль, смелое и неожиданное суждение — все поражало в нем.

Он слушал меня с вниманием и сочувствовал моим идеям. Несколько времени оставался он у меня, потом взял шляпу и сказал: „Мне пора в театр“.

После уж я узнала, что в этот вечер шла его пьеса „Коварство и любовь“ и он просил актеров не упоминать имени „Кальб“ (одно из действующих лиц в этой пьесе).

Вскоре он возвратился веселый; радость сверкала в его глазах. Не стесняясь, говорил он откровенно, с чувством, с сознанием, мысль следовала за мыслью, речь его лилась свободно, как речь пророка.

В продолжение разговора он увлекался, и это увлечение отличалось какой-то женственностью: его взор горел страстью.

В то время эта жизнь только что расцветала, теперь же она мертва».

Начало сближению было положено, вся беда была в том, что у Шиллера в то время оказалось несколько пассий, из которых выделялись актриса, исполнявшая роль Амалии в «Разбойниках», и красавица Маргарита Шван, любившая искусство и литературу.

Шиллер отдавал предпочтение Маргарите и собирался на ней жениться.

Впрочем, он был не прочь жениться и на Шарлотте.

В конце концов, поэт настолько запутался в своих чувствах, что уехал из Мангейма в Лейпциг.

— Мое сердце, — не без патетики говорил Шиллер, прощаясь с Шарлоттой, — зажглось от вашего чистого пламени, вы одушевили и успокоили меня. Родство наших душ указывает на высшую гармонию. Я знаю только одно, что мы живем во цвете юности, которая служит объяснением наших пламенных сердец. Но я верю, что ты не погасишь этого пламени. С самых ранних лет моя мысль покрылась мрачным покровом, моя душа познала страдание, но я услышал тебя, твоя мысль отвечала моей. Наши души, как огонь и поток, слились воедино. Я полюбил тебя и был бы всегда твоим, если бы у меня достаю мужества для этой любви. Но пускай мое сердце не знает этой страсти, которая меня восхищает и страшит…

Шарлотта ответила:

— С тех пор, как я узнала вас, я начала требовать от жизни больше, чем прежде. Никогда прошедшее не представлялось мне таким ничтожным. Вы хотите разорвать наш союз? Но знайте, что вас послала мне судьба, и мне больно расстаться с теми светлыми минутами, которыми она дарила нас. О, если б вы были свободны от земных забот и не так стремились к славе, разрушающей весь душевный мир! Мне тяжела разлука, но вы знакомы с уединением, с божественным покоем. Надежда! Вера! Мы чувствуем оба, что, кто называет душу своей, тот не разлучается никогда… Вы мне говорите «ты», и я отвечаю вам «ты»! Правде незнакомо слово «вы». Счастливые знают только «ты», и пускай это «ты» будет печатью нашего вечного союза!

Конечно, это было грустное прощание, и все же уехал Шиллер с легким сердцем.

Из Лейпцига поэт написал отцу Маргариты письмо, в котором просил руки его дочери.

Однако папаша не считал поэта выгодной партией и отказал ему.

Несколько позже Шиллер приехал в Веймар, где в то время жила вся художественная и интеллектуальная элита Германии.

Так он снова встретился с Шарлоттой, и между ними завязались прежние добрые отношения.

«Шарлотта, — писал он приятелю, — великая, оригинальная душа, целая наука для меня, способная вдохновить более возвышенный ум, чем мой.

С каждым днем я нахожу в ней новые достоинства, которые, как прекрасные виды громадного ландшафта, поражают и восторгают меня…

По-видимому, здесь немало толков обо мне и Шарлотте.

Мы решились не скрывать наших отношений, и нас стараются не стеснять, когда мы желаем быть одни. Виланд и Гердер уважают Шарлотту».

Как видно из этих строк, к тому времени Шарлотта уже стала любовницей Шиллера.

«О моих отношениях к Шарлотте, — сообщал Шиллер в другом письме, — начинают громко поговаривать, но во всех этих разговорах нет и тени оскорбления для нас, даже сама герцогиня Амалия была настолько любезна, что пригласила нас обоих к себе.

Причину этого приглашения объяснил мне Виланд. Здесь на подобные связи смотрят снисходительно, и сама герцогиня не прочь им покровительствовать.

Г-н Кальб (муж Шарлотты) писал мне, что приедет в конце сентября; дружба его ко мне не изменилась, несмотря на то что он любит свою жену и знает про наши отношения. Но его самолюбие может пострадать от вмешательства посторонних людей в это дело и услужливого наушничества».

Что оставалось влюбленным?

Только одно: соедениться после развода Шарлотты.

Однако дальше разговоров на эту тему дело так и не пошло. И отрицательную роль, судя по всему, сыграл сам Шиллер, который вдруг охладел к еще недавно страстно лоюбимой женщине.

Как того и слдевало ожидать, уже очень скоро дело дошло до разрыва. ый разрыв.

И дело по большому счету было вовсе не в том, что Шарлотта не спешила разводиться с мужем.

По всей видимости, она прекрасно понимала, что со своим экцентричным характером она могла быть только любовницей, но никак не женой поэта.

Сыграло свою роль и то, что Шиллер уже посматривал совершенно в другую сторону.

Он честно сказал о своем влечении Шарлотте и еще больше ухудшил отношения ней.

Что, впрочем, не помешало бывшим влюбленным переписываться и заверять друг друга в вечной дружбе.

Вскоре умер муж Шарлотты.

Однако даже поле устранения этого препятстия Шиллер и не подумал возобнорвлять любовные отношения с Шарлоттой.

Как это не покажется старнным, но пылкий поэт был занят мыслью о создании семьи, основанной на порядке и спокойствии, но никак не на страсти.

Судьба Шарлотты сложилась печально: она лишилась состояния и ослепла.

Что же касается Шиллера, то зимой 1786 года он встретился на одном из вечеров с вдовой саксонского офицера г-жой Арним и ее двумя дочерьми.

И сразу же влюбился в старшую, Марию-Генриетту, отличавшуюся редкой красотой и изящными манерами.

Шиллер стал вхож в ее дом, однако г-жа Арним, не смотря на всю свою любезность, делала все возможное, дабы предупредить сближение дочери с поэтом.

Она не видела в нем мужа, но считала, что любовь знаменитого поэта сможет поднять цену дочери в глазах общества.

Шиллер попытался было пробить вставшую на его пути стену, но, в конце концов, уехал, дабы в разулке забыть Шарлотту.

И он действительно забыл ее с помощью охватившей его новой страсти. Но в то же самое время он трезво смотрел на свой будущйи брак.

«В союзе, заключенном на всю жизнь, — писал он в 1787 году, — не должна существовать страсть.

Если жена моя женщина необыкновенная, то она не даст мне счастья или я не узнаю самого себя.

Мне нужно существо послушное, которое я мог бы сделать счастливым и которое освежило бы и обновило мою жизнь».

Таким «послушным существом» стала Шарлотта фон Ленгефельд, с которой Шиллер познакомился в 1784 году, когда она вместе с сестрой и матерью приехала в Мангейм.

Тогда они виделись мельком, зато теперь, когда Шиллер вместе с товаришем стал вхож в их семью, она произвела на поэта яркое впечатление, он решил, что Шарлотта будет его женой.

«У нее, — описывала Шарлотту ее сестра, — была прелестная фигура и приятное лицо. Душевная доброта оживляла ее черты, а в глазах светились правда и невинность.

Натура ее, восприимчивая ко всему прекрасному и благородному как в жизни, так и в искусстве, дышала гармонией.

Она умела отлично рисовать и глубоко понимала природу. При более счастливых условиях она могла бы развить свой талант; свои возвышенные чувства она изливала в стихотворениях, из которых одно, написанное под влиянием нежной страсти, не лишено грации».

Судя по всему, это было именно то, в чем так нуждался Шиллер.

«Мне, — писал он по этому поводу приятелю, — необходим медиум, посредством которого я бы мог наслаждаться другими радостями.

Дружба, истина и красота еще сильнее подействуют на меня, когда семейная спокойная жизнь осчастливит меня и согреет.

До сих пор я скитался по свету, чуждый всем; все, к кому я был привязан, имели существа; более меня для них дорогие, а этим я не могу удовлетвориться — я жажду спокойной семейной жизни».

Однако на саму Шарлотта, находившуюся еще под впечатление несчастной любви, сам Шиллер не произвел никакого впечатления.

Понимая состояние несколько мелахоличной девушки, Шиллер не форсировал события.

Он был тактичен, вежлив и внимателен.

В конце концов, между молодыми людьми завязалась дружба. Настолько тесная, что покидавшая Веймар Шарлотта вручила Шиллеру альбом с просьбой вписывать в него стихи и попросила его приехать к ним летом в Рудолыцтадт.

«Надежда видеть вас, — писала она ему, — облегчает мне разлуку; приезжайте скорее, будьте здоровы и думайте обо мне. Я бы желала, чтобы это случалось чаще».

Несложной догадаться, что за этой дружбой крылось уже нечто большее.

Шиллер поспешил на зов и поселился рядом с домом любимой.

Для него началась самая настоящая идиллия, и после стольких лет погони за постоянно ускользавшим от него счастьем, он обрел желанный покой.

Каждый вечер он приходил к сестрам и беседовал с ними обо всем на свете.

«Когда мы, — рассказывала сестра Шарлотты, Каролина, — видели его, приближавшегося к нам, освещенного вечерней зарей, перед нами раскрывалась как бы светлая идеальная жизнь.

Разговор Шиллера был серьезен, полон ума, в нем отражалась вся его открытая, чистая душа; слушая его, казалось, что ходишь между небесными звездами и земными цветами.

Мы воображали себя счастливыми существами, отрешившимися от всех земных уз и в свободной эфирной стихии наслаждающимися полнейшим блаженством.

Шиллер читал нам вечером „Одиссею“, и нам казалось, что около нас журчал новый жизненный источник».

По просбе сестер поэт перевел их любимые места на немецкий язык.

В результет появилась знаменитая трагедия Еврипида «Ифигения в Авлиде» на немецком языке.

В доме сестер Ленгефельд Шиллер впервые познакомился с Гёте.

Но и на этот раз висевший над Шиллером рок преградил ему все пути к счастью, поскольку совершенно неожиданно для себя Шиллер влюбился в Каролину.

Говоря откровенно, пылкая и темпераментная, она во многих отношениях превосходила меланхоличную Лотту.

Положение осложнялось тем, что долгое время Шиллер не выделял никого из сестер и выражал им обеим свои чувства в одинаковой форме.

«О, моя дорогая Каролина! Моя дорогая Лотта! — писал он сестрам 10 сентября 1789 года, — Все изменилось вокруг меня с тех пор, как образ ваш сопровождает каждый шаг моей жизни.

Как ореол, сияет ваша любовь надо мной. Каким чудным благоуханием наполнила она для меня всю природу!

Никогда еще мысль моя не была так смела и свободна, как теперь, потому что моя душа приобрела сокровище, и я не опасаюсь утратить его. Я теперь знаю, где мне отыскать верный путь…

Душа моя занята будущностью: наша жизнь началась, я пишу и чувствую, что вы со мной в комнате; ты, Каролина, сидишь за фортепиано, Лотта работает подле тебя, а в зеркале, висящем напротив меня, я вижу вас обеих.

Я кладу перо, чтобы увериться по биению вашего сердца, что вы подле меня и ничто не может разлучить нас. Я просыпаюсь с сознанием, что вы здесь, и засыпаю с сознанием, что увижу вас завтра.

За блаженством последует надежда на новое блаженство, за надеждой — осуществление, и таким образом промчится наша золотая жизнь».

Что там говорить, высокие отношения, как сказали бы сейчас.

Ревновали ли сестры друг к другу?

Да, конечно, ревновали, поскольку только поэты могут жить в выдуманном ими мире. А простым смертным нужны земные отношения.

И, конечно, Шарлотту мучила мысль о том, что, несмотря на все свои писания, Шиллер отдает предпочтение Каролине.

«Если ты боишься, — писал ей Шиллер, — что перестанешь быть для меня тем, что ты теперь, то это равносильно тому, если бы ты перестала меня любить.

Твоя любовь составляет для меня все. Величайшее счастье нашей любви заключается в ней самой; поэтому я для вас никогда не утрачу значения, как не утратите вы его в моих глазах.

В нашей любви нет ни боязни, ни недоверия; я радовался, живя между вами обеими, я верил, что моя привязанность к одной не уменьшит ко мне привязанности другой.

Моей душе светло и покойно между вами; ее, полную любви, привлекает один и тот же луч, одна и та же звезда.

Каролина мне ближе но возрасту и родственна мне по чувствам и мыслям, но я ни в коем случае не желал бы, чтобы ты была другой.

Чем Каролина превосходит тебя, тем я вознагражу тебя; твоя душа развернется под влиянием моей любви, и ты сделаешься моим созданием!»

Кто знает, чем бы конилась эта запутанная история, если бы Каролина по каким-то понятным только ей причинам уступила поэта сестре и вышла замуж за нелюбимого человека.

Вряд ли это была только жертва с ее стороны.

Интуитивно она понимала, что поэт ищет спокойной жизни и именно поэтому ее более спокойная сестра будет лучшей женой для Шиллера.

«Объяснение, — рассказывала Каролина, — последовало в момент желания облегчить сердце, навеянного каким-то добрым гением.

Моя сестра призналась ему в любви и обещала ему руку. Мы надеялись, что добрая мать, спокойствие которой было для нас свято, будет не против этого предложения, хотя внешняя обстановка и возбудит в ней раздумье.

Но, чтобы не вводить ее в бесполезные заботы, мы решили держать дело в тайне до тех пор, пока Шиллеру не будет назначено хотя бы маленькое содержание, которым бы он мог упрочить свою жизнь в Йене».

Так оно и было, поскольку мать Лотты была против ее брака с нищим Шиллером.

Не особо обрадовало ее и то, что Шиллеру дали жалованье в 200 талеров, поскольку эта была крайне ничтожная сумма.

Но даже ее было достаточно для того, чтобы бездомный поэт обзавелся собственным жильем.

20 февраля 1790 года Шиллер обвенчался с Лоттой.

Так сбылась его мечта о тихой и размеренной жизни в лоне любимой семьи.

Он не ошибся в своих мечтах, и Шарлотта посвятила всю свою жизнь великому поэту. И именно она водворила в его душе то спокойствие и равновесие, которые были столь необходимы для творчества.

И можн без особого преувеличения сказать, что именно это тихой и меланхоличной женщине мировая литература одними из своих лучших творений.

Когда Шиллер смертельно заболел, Шарлотта было рядом до его последнего вздоха, а когда он умер, посвятила себя воспитанию детей.

Шарлотта ушла из жизни в 1826 году, войдя вместе со своим знаменитым мужем в мировую культуру как его вдохновительница.

Джордж Байрон: «Только в женщине могу я найти исцеление»

Нет ни одного великого поэта, который был бы так родствен русскому духу, как Байрон, поскольку и ранний Пушкин, и ранний Лермонтов, это он — Байрон.

Он властвовал в наших гостиных двадцатых и тридцатых годов, разочарованно зевал под маской Онегина, бесцельно разъезжал под шинелью Печорина и шокировал общество на балах Фамусова.

Даже его отрицательное отношение к своей родине, которую мы любим «странною любовью» сродни нашему отношению к ней.

Что же касается женщин, то и тут все как у нас.

«Что ищу в очах я этих женщин…»

Подобно Онегину и Печорину «властитель» дум всю жизнь гонялся за призраком необыкновенной любви, часто не замечая того, что эта самая любовь рядом с ним.

По количеству женщин, которых он любил и посвящял свои творения Байрон уверенно занимает первое место среди всех выдающихся людей.

Только те из них, которым он посвящал свою Музу, могут составить целую коллекцию.

Впервые он влюбился в некую Мэри Дэфф, у которой были «очи газели», черные косы, ласковая улыбка и мелодичный голос.

Вскоре это увлечение сменилось страстью к кузине Маргарите Паркер, у которой были «черные очи, длинные ресницы, греческий профиль, томная прозрачность красоты, словно сотканной из лучей радуги».

Но это была пока платоническая любовь.

Затем наступил черед другуой кузины, Мэри Чеворт, которая тоже полюбила его. Однако родители наотрез отказались выдать дочь за Байрона.

Вскоре Мэри стала женой другого, оставив еще долго кровоточащую рану в сердце молодого поэта.

Потом последовали новые встречи, чему способствовала удивительная красота Байрона и даже не столько его гений, сколько очарование той тайны, которой он был окружен.

После выхода в свет «Чайльд-Гарольда», «Гяура», «Абидосской невесты», «Корсара», «Паризины» и «Осады Коринфа» Байрон стал знаменитостью.

Женщины сходили от него с ума и мечтали о том, что он напишет несколько строк в их альбом.

Надо ли говорить, какую гордость испытывала та счастливица, которой удавалось заполучить такие строки.

— Это бледное лицо решит мою судьбу! — воскликнула одна из первых красавиц туманного Альбиона, впервые увидев Байрона.

Женщины тщательно старались проникнуть во внутреннюю жизнь Байрона, особенно после того, как появились слухи о том, что поэт содержит в Ньюстеде гарем.

О его любовных похождениях ходили самые настоящие легенды, а знакомые и особенно незнакомых ему дамы заваливали его сотнями писем.

Дело дошло до того, что после своей свадьбы он встретил в квартире своей жены трех замужних женщин, которые были хорошо ему знакомы.

Среди всех этих в большинстве своем истеричек и психопаток выделялась буквально сходивших с ума по Байрону леди Каролина Лем.

Это была совсем еще молодая женщина из высшего аристократического круга, которая позже вышла замуж за государственного деятеля, лорда Мельборна.

Обладая взбалмошным и капризным характером, она вела себя так, как того требовали ее увлечения.

А их у нее хватало, посольку Каролина была очень красивой блондинкой с потрясавшей всех видевших ее фигурой.

Она добилась своего и стала любовницей Байрона. Но как только по Лондону поползли сплетни об их отношениях, мать увезла ее в Ирландию.

Байрон написал ей.

Но лучше бы он этого не делал, поскольку никогда не любил Каролину, как он не любил никого.

Еще через несколько месяцев он перестал ей писать и думать о ней.

А вот Каролина любила его, любила страстно и истерически. Встретив поэта на балу, она схватила разбитый стакан и попыталась зарезаться.

К счастью, она только слегка поранила себя и, поправившись, отправилась без приглашения в дом поэта.

Не застав своего возлюбленного дома, она оставила ему записку.

Но все было напрасно, Байрон не только не возобновил отношления с Каролиной, но и использовал ее послание для эпиграммы, которую озаглавил «Помню тебя!»

Оскорбленная таким поведением Байрона Каролина написала роман «Гленарвон», в котором выставила Байрона поэтом, наделенным всеми мыслимыми и немыслимыми пороками.

Однако Байрона этот пасквиль не опечалил. Более того, он опубликовал его в Венеции за свой счет.

Последняя встреча между Байроном и леди Лем произошла в то время, когда Байрона уже не было в живых.

Когда тело поэта перевезли из Греции в Англию, похоронная процессия тронулась из Лондона в Ньюстэд, на дороге ее встретили мужчина и дама верхом на лошадях. Дама была Лем.

Узнав, что хоронят Байрона, она потеряла сознание и упала с лошади.

Каролина Лем не была исключением, поскольку Байрон, как и его герои, не любил женщин.

Влюблялся, да!

Привыкнув, тотчас же начинало скучать и томиться.

Но жить без них не мог!

Так, незаметно для самого себя, поэт превратился в столь блистательно воспетого им Дон Жуана.

Женщина для Байрона сделалась почти всем.

«Только в женщине, писал он, — могу я найти исцеление».

И он с каким-то исступлением искал этого «исцеления».

А вот исцелиться так и не смог, поскольку не было в жизни и не могло быть того идеала, какой он выстроил в своем воображении.

И, как знать, не поэтому ли он решил жениться?

Может быть, наивно полагал поэт, именно брак откроет ему все то, что было скрыто для него в его многочисленных внебрачных связях?

Его избранницу звали Анна-Изабелла Мильбанк.

Она была единственной дочерью богатого баронета, деньги которого могли весьма пригодиться Байрону, почти промотавшему свое собственное состояние.

Она привлекла его своей красотой. А вот того, что она стояла неизмеримо ниже его по развитию, отличалась жадностью и упрямством, поэт не заметил.

А, вернее, не хотел замечать.

Привлекало его в ней и то, что он, привыкший к всеобщему почитанию, неожиданно для самого себя получил от Анны-Изабеллы отказ.

Он стал подыскивать себе новую избранницу, как вдруг Анна написала ему письмо, в котором убедила его сделать ей второе предложение.

Впрочем, сделать поэтак новое предложение заставили не послания Анны, а тот отказ, который он получил от другой невесты.

Дело было так.

Сестра поэта, недовольная его ухаживаниями за Анной Мильбанк, предложила ему другую невесту.

Байрон согласился и написал ей письмо, но и эта особа отказала.

— Теперь ты видишь, — сказал Байрон сестре, — что мне придется вернуться к Анне…

Конечно, если говорить откровенно, то есть в этой истории что-то опереточное.

Хотя понятно и то, что Байрону по большому счету было наплевать на обеих женщин.

«Она, — писал он приятелю о жене, — такая отличная женушка, что… что, словом, я бы желал быть сам хоть сколько-нибудь лучше».

«Мать моих будущих Гракхов, — читаем мы в другом письме тому же приятелю, — говорят, слишком для меня добродетельна…

Недаром — она единственное дитя в семье».

Но вряд ли можно воспринимать эти признания всерьез, зная игривый характер Байрона.

«Я по уши влюблен, — с известной степенью игривости писал он одной из своих приятельниц, — и чувствую себя, как и все неженатые господа в подобном положении, как-то особенно глупо.

Теперь я счастливейший из смертных, так как прошла всего неделя, как я обручился.

Вчера я встретился с молодым Ф., тоже счастливейшим из смертных, потому что и он обручился».

Вот в такой откровенной игривой, если не инфантильной, манере написаны все письма Байрона того периода.

А ведь на самом деле Байрону было не до игривости, поскольку он всегда боялся брака, хорошо помня неудачный брак своих родителей.

Как он позже признавался, он «дрожал во время венчания и давал ответы совершенно не на вопросы».

Свои тогдашние чувства он выразил в стихотворении «Сон», а свой медовый месяц назвал «мрачным».

«Я, — писал он приятелю, — провожу свое время в деревне родителей моей жены в странном однообразии и тишине и занимаюсь только тем, что ем компот, шляюсь из угла в угол, играю в карты, перечитываю старые альманахи и газеты, собираю на берегу раковины и наблюдаю за правильностью роста некоторых исковерканных кустов крыжовника».

Правда, в Лондоне Байрон устроился с молодой женой самым распрекрасным образом, обзаведясь экипажами и прислугой и принимая неимоверное количество гостей.

Не сложно догадаться, что приданое вместе с полученными поэтом по наследству деньгами ушло быстро.

Дело дошло до того, что поэту пришлось продавать свои книги.

Восемь раз судебные приставы описывали его имущество, не пощадив при этом даже брачную постель.

Конечно, ждавшей от брака совсем другого избалованной Анне все это не нравилось.

Как не нравились ей и продолжпавшиеся после женитьбы увлечения мужа.

Она знала про Каролину, с которой была в близком родстве, и бешено ревновала.

Начались постоянные ссоры, выводившие вспыльчивого Байрона из себя.

Однажды он вспылил и швырнул свои дорогие часы в камин.

В другой раз доведенный придирками тупой жены поэт выстрелил из пистолета в ее комнате.

В довершение всего Байрона выбрали в дирекцию местного театра, и его постоянные связи с актрисами, певицами и танцовщицами стали новым источником семейных раздоров.

Чтобы быть в кусре увлечений мужа, жена Байрона обзавелась шпионкой в лице своей горничной, которая усердно обшаривала его ящик и перечитывала его письма.

Понятно, что так дальше продолжаться не могло, и после рождения ребенка Анна уехала к родителям.

С дороги она написала мужу ласковое письмо, в котором она называла его «милым цыпочкой».

В конце письма стояла подпись: «Твоя Поппин».

Позже Анна объяснила появление этого письма своим убеждением в том, что ее муж являлся душевнобольным.

Душевнобольным Байрон, конечно же, не было, но, как и всякий поэт, имел своих тараканов.

Через несколько дней Байрон узнал от её отца, что она решилась никогда более к нему не возвращаться, а вслед за тем сама леди Байрон известила его об этом.

Через месяц состоялся формальный развод.

Байрон догадывался о том, что жена решилась на развод под влиянием матери, тем не мнеее, леди Байрон взяла всю ответственность за разрыв на себя.

Перед своим отъездом она пригласила доктора Больи и после осмотра Байрона поинтересовалась, не сошёл ли он муж с ума.

Больи заверил её, что никаких поводов так думать, у нее нет.

Тем не менее, Анна сообщила родным, что желает развода.

Мать Анны поведала о причинах развода доктору Лешингтону.

Тот сообщил поэту, что находит эти причитны уважительными и все-таки советует супругам примириться.

Затем врача посетила сама Анна.

После беседы с ней Лешингтон признал примирение невозможным.

Причины развода так никто и не узнал, хотя сам поэт говорил о них, что «они слишком просты, и потому их не замечают».

Как всегда бывает в таких случаях, общество не пожелало смириться с мыслью, что Байрон разошелся с женой из-за банального несходства характера.

Появились сплетни и всевозможные слухи, и дело дошло до того, что Байрона стали обвинять в бисексуальной ориентации поэта и о его связи с собственной сестрой.

Более того, появилось стихотворение «Прощание с леди Байрон», которое вызвало целый шквал критики личной жизни, а заодно и творчества, поэта.

Семейные неурядицы Байрона послужили для его недругов (а таковых хватало), сигналом к атаке на поэта.

Очень скоро общественное мнение Англии, недовольное его беспощадной критикой, обрушило на поэта целые реки клеветы и грязи.

Критика сделала свое дело, и в апреле 1816 года Байрон окончательно простился с Англией, где общественное мнение в лице «озёрных поэтов» было сильно возбуждено против него.

«Если вся эта клевета, распространяемая обо мне всеми в Англии, — писал он, — справедлива, то я не гожусь для Англии, а если она несправедлива, то Англия не годится для меня».

Разлука пошла ему на пользу, посокольку его поэзия расцвела совершенно новыми неведомыми до сих пор красками.

Его Муза словно сбросила с себя грязный фартук и, перестав вращаться в кругу тесных интересов родины, вышла в открытое море.

«Нельзя, — писал Брандес, — даже делать никакого сравнения между тем, что он написал до этого перелома, и тем, что написал после него; в этом он и сам признавался не раз.

Несчастье, постигшее его, было ниспослано гением истории, чтобы вырвать его из опьяняющего обоготворения и окончательно устранить от всяких сношений с усыпляющим обществом и духом этого общества».

Были, коненчо, и женщины.

Из всех любовных похождений Байрона наибольшей известностью пользуется связь поэта с графиней Гвиччоли.

Это была последняя любовь Байрона, самая благотворная, так как за это время поэт написал такие произведения, как «Мазепа», «Каин», «Венецианский Дож», «Сарданапал», «Беппо» и первые главы «Дон Жуана».

Весной 1818 года поэт зашел в салон венецианской графини Альбрицци полюбоваться скульптурным изображением Елены Прекрасной.

К своему изумлению, в салоне он увидел девушку, как две капли воды похожую на изваяние.

Это была девятнадцатилетняя Тереза Гвиччиоли во всем цвете своей красоты.

Байрон стал ей рассказывать о любимой им Венеции.

— Венеция, — говорил он, — страна счастья и веселья, легких нравов и дивной природы, здесь трудно остаться безгрешным.

Тереза знала, с кем имеет дело и чувствовала, как ее начинает тянуть к этому человеку.

«Я, — писала она в своей книге „Жизнь Байрона в Италии“, — чувствовала, что меня увлекает какая-то непреодолимая сила» и что эта встреча «скрепила судьбы наших сердец».

В самый неподходящий момент Терезы граф Гвиччиоли, который был старше жены на целых 40 лет, увез ее домой.

Однако Байрон успел назначить красавице свидание. С того дня они виделись почти каждый день.

Юная графиня Гвиччиоли, даже не догадывавшаяся о настоящих чувствах, полностью отдалась охвитившей ее страсти.

Однако такое положение вещей не устраивало старого графа, и он решил вернуться в свое равеннское имение.

Оставшийся один Байрон пытался справиться со своими чувствами, но ничего из этого не вышло, и поэт отправился в Равенну.

Губернатор, граф Альбогетти, с радостью встретил знаменитого поэта и сообщил ему о том, что «графиня Тереза» при смерти.

К удивлению присутствующих Байорн изменился в лице и закричал, что, если Тереза умрет, он не переживет этого.

В этот самый момент в зале появился граф Гвиччиоли.

Он успокоил общество, сообщив, что недомогание графини вызвано переездом и теперь ей лучше.

Знал ли он о том, что болзень его жены была вызвана ее разлукой с любимым человеком?

Возможно, и знал. И, тем не менее, граф пригласил Байрона бывать у них.

Поэт стал являться при любом удобном случае, а затем предложил Терезе бежать с ним.

Тереза отказалась и предложила реализовать ее план. Согласно ему, она собиралась притвориться мертвой, после чего Байрон должен был увезти ее.

Прямо скажем, план был глуп, и Байрон отказался.

Положение осложнялось тем, что Тереза на самом деле плохо себя чувствовала, и местные врачи не могли ничего поделать.

Байрон пригласил из Венеции профессора Алиетти, и тот быстро поставил больную на ноги. После чего граф разрешил ему еще чаще видеться с его женой.

Чем тот не замедлил воспользоваться. Они много гуляли, а однажды посетили могилу Данте.

Тереза попросила Байрона что-нибудь написать о великом страдальце, и через несколько дней поэт вручил ей «Пророчество Данте» с посвященным ей вступлением.

Ему с ней и на самом деле было хорошо.

«Это. — отмечал приятель Байрона Шелли, — касается и таланта, и характера, и нравственности, и здоровья, и счастья».

И далеко не случайно Тереза послужила прообразом Ады в «Каине» и Мирры в «Сарданапале».

А когда она сказала Байрону, что его «дон-Жуан» кажется ей безнравственным, то поэт приостановил работу над поэмой.

Единтсвенным темным пятном в их отношениях была ревность Терезы к его дочери Аллегре, жившей в монастырском пансионе в Баньякавелло.

Положение осложнялось тем, что Байрон довольно часто навещал дочь.

Что же касается всего остального, то влюбленные наслаждались обществом друг друга и не желали никаких перемен.

В один далеко не самый прекрасный для Терезы день граф Гвиччиоли вместе с супругой отправился в свое имение в Болонье.

Поговаривали, что какой-то доброжелатель открыл старому графу глаза на посещения Байрона. Если их, конечно, надо было еще открывать к тому времени, когда всем все давно уже было известно.

Надо ли говорить, что не мысливший себе жизни без Терезы поэт последовал за ними. Однако супруг Терезы свел их свидания к минимуму.

Он разъезжал по провинции и брал Терезу с собой.

Утешением для молодой графини служило послание, некогда написанное ей Байроном.

«Судьба моя целиком зависит только от тебя, — писал он, — а ты — девятнадцатилетняя девушка, которая всего лишь два года, как покинула монастырь.

Я бы хотел, чтобы ты оставалась там, или, по крайней мере, никогда не встречать тебя в твоем положении замужней женщины. Но все уже слишком поздно.

Я люблю тебя, ты любишь меня, — по крайней мере, ты говоришь об этом и действуешь, как будто так оно и есть, что является великим утешением для меня, что бы там ни произошло…

Вспоминай обо мне иногда, когда нас разделят Альпы и Океан, но они не разлучат нас никогда, по крайней мере, до тех пор, пока ты этого сама не пожелаешь».

Вскоре здоровье Терезу ухудшилось, и встревоженный граф попросил Байрона сопровождать ее в Венецию на консультацию к доктору Алиетти.

Стояли прекрасные осенние дни. Байрон и Тереза наслаждались своим путешествием.

По сути дела, это был их запоздалый медовый месяц.

Проезжая мимо Аркуа, они совершили паломничество к могиле Петрарки.

В Венеции они остановились в пригороде, на вилле Байрона Фоскарини.

Здесь они гуляли, читали стихи, слушали музыку.

Надо ли говорить, что в присутствии любимой поэт работал как одержимый.

И не случайно он постоянно повторял, что, когда видит Терезу и слышит ее голос, ему работается лучше.

Но… все хорошее рано или поздно кончается.

Кончилась и та идиллия, в которой пребывала влюбленная пара.

И нарушил ее все тот же граф Гвиччиоли, который потребовал возвращения Терезы.

Супруги уехали.

Байрон грустил и не находил себе места.

Более того, у него появились те самые признаки душевного расстройства, которых так опасалась его жена.

«Я, — писал он Терезе, — намерен спасти тебя и покинуть страну, которая без тебя становится мне ненавистна…

Я должен оставить Италию с глубоко раненным сердцем, пребывая в одиночестве все дни после твоего отъезда, страдая телом и душой…

Прощай! — в этом единственном слове заключена гибель моего сердца…»

Но никуда он не уехал, так как Тереза снова серьезно заболела.

Обеспокоенные ее состоянием родственники снова пригласили Байрона.

С этого момента Байрон пребывал не в самой благородной роли чичисбея, который был чем-то вроде заместителя мужа.

Однако Байрону было наплевать на все пересуды.

Он снова был вместе с Терезой, а остальное его не волновало.

Другое дело граф Гвиччиоли, который чувствовал себя рогоносцем.

Однажды он прочитал письма, присланные пылким любовником. Вызывать поэта на дуэль граф не стал, но от дома отказал.

Тогда Тереза зявила своему отцу, что не может оставаться в доме графа и просила разрешения вернуться под родительский кров.

Отец согласился и направил просьбу папе Пию VII, в котором сообщал о невозможности проживания его дочери с «придирчивым мужем».

Пий VII пошел навстречу и объявил о «разделении» графа и графини Гвиччиоли и ее проживании в родительском доме.

Обрадованная Тереза отправилась в летнюю резиденцию своего отца, Филетто.

Теперь только письма связывали ее с Байроном.

А те становились все реже и суше.

Встревоженная Тереза не сомневалась, что у любимого появилась новая женщина.

Но уже очень скоро она узнала, что стал участником освободительного движения и даже главой одной из групп боевиков.

Он на свои деньги вооружил свой отряд и мечтал внести свой вклад в освобождения Италии от австрийцев.

«Мы, — писал он Терезе в августе 1820 года, — амереваемся немного подраться в следующем месяце, если гунны (австрийцы) перейдут через По».

Тереза вздохнула облегченно и очень гордилась своим «влюбленным карбонарием».

Но не все было так просто, так как сам Байрон тяготился своим двусмысленным положением.

«Я, — писал он английскому другу, — чувствую — и чувствую с горечью, что человеку не следует растрачивать жизнь в объятиях и в обществе женщины и чужестранки; что получаемой от нее награды — пусть и немалой — недостаточно для него и что подобная жизнь чичисбея заслуживает осуждения».

Тереза страдала от разлуки, и Байрон часто навещал ее в Равенне.

Однако его мысли были далеко от любимой женщины. Он думал о скором восстании. Его дом был завален оружием.

Весной австрийская армия разгромила повстанцев, начались аресты причастных к восстанию.

Байрон покинул Равенну и отправился в Пизу, где находилась вместе с отцом Тереза.

Здесь он снова окунулся в светскую жизнь. Однако полиция потребовала покинуть город.

Байрон отправился в Геную, куда вскоре приехала семья Терезы.

Но это был уже другой Байрон.

На этот раз он собрался освобождать Грецию от турок. И его очень мучило то, что, вместо настоящего дела, он сидел возле дамской юбки.

И он решился.

Терезе он ничего и не сказал, полагая, что той будет легче услышать роковое известие от ее брата, тоже ехавшего в Грецию.

Однако та рыдала и умоляла взять ее с собой.

Байрон отказался.

— Еесли человек вознамерился отправиться на выполнение великого долга, — сказал он, — на честное дело, этот эгоизм со стороны женской части невыносим…

Накануне отъезда поэт отдал Терезе большую связку своих рукописей.

— Делай с ними, — сказал он, — что хочешь. Можешь сжечь, а может, когда-нибудь удастся продать на аукционе…

13 июля 1823 года Тереза проводила любимого не только в дальний, но и последний путь.

На девятый день плавания Байрон отправил ей письмо.

«Моя дорогая Тереза, — писал он, — у меня всего несколько мгновений, чтобы сообщить тебе, что все у нас в порядке и что мы уже далеко по дороге Леванта. Будь уверена, что я люблю по-прежнему и что самые прекрасные слова не смогут выразить лучше ту же мысль».

Через десять месяцев Байрон, участвуя в военной экспедиции, пробыл несколько часов под проливным дождем.

Сильная простуда сменилась лихорадкой, от которой он и скончался 19 апреля 1824 года.

— Я оставляю в этом мире нечто дорогое… — произнес Байрон свои последние на этой земле слова.

Кто, или что было этим самым «дорогим»?

Тереза, или поэзия?

А, возможно, и та и другая?

Кто знает…

Смерть великого поэта и гражданина оплакивала вся Греция.

Гроб с телом поэта был отправлен на родину, где Байрона похоронили в небольшой церкви неподалеку от Ньюстбда.

Так окончилась светлая и одновременно трагическая история романтической любви великого поэта и его Музы — Терезы Гвиччиоли…

Три страсти Вагнера

«Ни у кого из великих людей не было любовной жизни более полной, более мучительной и в некоторые часы более трагической, чем у Рихарда Вагнера.

Этот чудесный музыкант, создавший своим искусством новый мир, черпал в любви свои лучшие вдохновения».

Такими словами начинает Луи Барту свою книгу «Любовная жизнь Рихарда Вагнера».

У Вагнера было много женщин, но из них можно выделить троих: первую жену Минну Планер, вдохновительницу «Тристана» Матильду Везендок и Козиму Бюлов, которую он обессмертил образе Изольды.

В 1834 он Вагнер занял место дирижера в Магдебургском театре.

Там он познакомился с актрисой Минной Планер и серьезно увлекся ею.

Молодая красивая певица была сначала простым закулисным увлечением двадцатилетнего дирижера.

К двадцати пяти годам она прожила довольно бурную жизнь, и та самая девочка, которую Минна выдавала за свою сестру, была ее незаконной дочерью.

Вагнер прощал ей эту ошибку молодости, как и другие прогрешения.

Во время романа с Вагнером Минна поддерживала интимные отношения с богатым купцом и в письмах, попавшихся случайно на глаза Вагнеру, он нашел весьма интимные подробности.

Вагнер устроил Минне сцену ревности, за которой следовали извинения, и эта сцена стала прототипом многих таких же сцен, наполнявших их семейную жизнь.

Они были совершенно разными натурами, и больше мещанка в духе, чем артистка — Минна не всегда понимала Вагнера, его широкую натуру и музыкальные грезы.

Однако Вагнер любил эту красивую женщину и — странная вещь — «обожатель женщин», как он сам себя называл, почувствовал тягу к семейному очагу, уюту и покою для работы.

В ноябре 1836 года молодые люди обвенчались в Кенингсберге.

В церковном регистре Вагнер прибавил себе год, Минна убавила четыре, в действительности она была на четыре года старше мужа.

Брачная жизнь началась неудачно — вечные ссоры, нужда, ревность, и через полгода Минна убежала с богатым поклонником, неким Дитрихом.

Вагнер пустился на поиски, но после двух дней преследования, остановился — у него не хватило денег.

Эти дни стали одним из самых печальных воспоминаний его молодости.

Вскоре Вагнер пригласили на место дирижера в новый рижский театр.

Он пригласил в труппу сестру Минны, Амалию.

К этому времени Дитрих бросил Минну, и она вернулась к своим родным.

Вагнер решил развестись с женой, но Амалии удалось уговорить его простить Минну.

Вагнер поставил условие: никогда не вспоминать о случившемся.

Минна приехала в Ригу в октябре 1837 года.

Она бросила сцену и всецело посвятила себя дому. Хозяйкой, надо отдать ей должное, она была прекрасной.

После работы Вагнер отдыхал дома и душой, и телом. Так прошло несколько месяцев.

«Трио наше (Амалия жила с ними), — вспоминал позже Вагнер, — было довольно друг другом и всегда в хорошем настроении».

Весну и лето супруги провели в Петербурге и Митаве, где Вагнер работал над «Риенци».

Осенью Вагнеры вернулись в Ригу, и директор театра Голтей стал преследовать Минну своими ухаживаниями.

Из боязни скандала, которым ему грозил Вагнер, Голтей уехал из Риги, но перед отъездом уволил дирижера.

Вагнер отправился в Париж, где его ожидали три трудных года нужды и борьбы за признание.

Но именно в эти годы возмужал и окреп его гений.

Вернувшись в Германию, он закончил «Риенци», «Летучего Голландца» и «Тангейзера».

Что же касается Минны, то она все меньше понимала музыку мужа. Не вызывали радости у нее и политические увлечения Вагнера.

Он рисковал потерять место директора дрезденской оперы, что означало конец обеспеченного существования.

Вагнер считал, что без свободы гражданина не может быть свободы артиста, и в мае 1849 года принял участие в дрезденских волнениях.

После их подалвения он бежал в Веймар к Листу, а оттуда в Швейцарию.

Так началась его разлука с родиной, длившаяся целых тринадцать лет.

Через год Минна приехала к мужу.

Однако возвращение женщины, от которой, как говорил Вагнер, он «не мог никогда совершенно оторваться», не принесло композитору радости.

«Я, — писал он Листу, — способен просить милостыню, воровать, чтобы доставить моей жене несколько безоблачных дней. Помоги мне».

Начались суровые будни, и постаревшая Минна, окруженная собаками и попугаями, каждый день требовала от Вагнера, чтобы тот сочинял музыку, которую можно выгодно продать.

— Ты, — однажды заявил жене уставший от ее упреков музыкант — всегда стоишь передо мной во враждебной позе. Тебе кажется честью то, что я готов признать стыдом, и ты стыдишься того, что для меня самая прекрасная и счастливая вещь в свете!

Но не все было так плохо, посольку в то время Вагнер встретил свою новую и самую счастливую любовь в жизни.

Ее звали Матильда Везендок.

Это была очен красивая и образованная женщина, обладавшая хорошим вкусом.

Она была женой богатого коммерсанта и страстной поклонницей музыки Вагнера.

Матильда сравнивала себя с листом белой бумаги, на котором не написано ни одного слова, и Вагнер испытал неведомую еще радость первым писать на этом чистом и благоуханном листе.

Ее муж тоже любил творчество Вагнера, он устраивал для него концерты, всячески помогал ему и по просьбе жены подарил ему виллу на цюрихском озере.

Там Вагнер написал «Зигфрида» и «Тристана».

Понятно, что была первой слушательницей этой страстной песни любви, которую Вагнер пел для нее и о ней, стала сама Матильда.

«Новая привязанность моей жизни достигла апогея, — напишет Вагнер в своей автобиографии, — она даже превзошла его.

Струна лука была слишком натянута».

От этих месяцев счастья осталась замечательная переписка Вагнера с Матильдой, которую родные опубликовали после ее смерти.

«Нет, — писал Вагнер 1 января 1859 года, — не жалей тех ласк, которыми ты украсила мою бедную жизнь…

Мечта поэта должна была превратиться в волшебную действительность…

На твоем сердце, на твоих глазах, на твоих устах я освободился от мира.

Сознание, что ты меня любишь с такой полнотой нежности и с таким интимным целомудрием, пронизывает меня, как священный трепет…

Я еще вдыхаю магический запах тех цветов, которые ты собрала для меня в своем сердце; это не были ростки земной жизни, это был аромат сверхъестественных цветов божественной смерти, вечной жизни…

Твои любовные ласки — венец моей жизни, розы счастья, расцветшие на моем терновом венке…

Нет, нет, не жалей о них».

Великой любовью музыканта был проникнут и великий шедевр «Тристан».

Однако эта идиллия дилалсь недолго. Минна перехватила одно из писем мужа к Матильде и устроила дикую сцену.

Не пожелав расстаться с детьми, Матильда выбрала разлуку.

«За то, что я написал Тристана, — написал Вагнер на полсанной ей партитуре „Тристана“, — я благодарю вас от всей глубины своей души, благодарю от вечности».

После Матильды у Вагнера было еще несколько женщин, но все они были, если так можно выразиться, проходными.

Тем не менее, память о молоденькой Матильде Мейер Вагнер увековечил в светлом образе Евы из «Нюренбергских мастеров пения».

«Не забудь, — писал он „милой маленькой Мариетте“, — надушить всюду, как следует: купи лучших духов, чтобы воздух в комнате был приятным…

Я надеюсь, что и твои розовые панталончики будут также готовы».

В те годы композитор, которого преследовали должниками, находился в сложном положении.

Однако ему повезло, и он попал под покровительство одного из его самых горячих поклонников, баварскаго короля Людвига II.

Вагнеру было уже 50 лет, но возраст не помешал ему снова влюбиться.

Козиму Бюлов Вагнер знал еще девочкой.

Она была дочерью его друга Ференца Листа.

Муж Козимы был также другом и поклонником Вагнера, прекрасным исполнителем его музыки. На свое счастье, он замечал (или не хотел замечать) увлеченья жены.

В 1866 году умерла Минна, Вагнер был свободен, да и сама Козима не скрывала своей любви к нему.

Однако ее муж по-прежнему закрывал на это глаза.

До поры-до времени он не хотел признаться себе, что жизнь его разбита.

Однако обстоятельства заставили его это сделать.

Все дело было в том, что певица Шнорр, прекрасно исполнившая роль Изольды, влюбилась в Вагнера и намеревалась выйти за него замуж.

А поскольку сам Вагнер не обращал на нее никакого внимания, ее подруга, мечтавшая о свадьбе с королем, уговорила певицу рассказать королю о тайной любви Вагнера и Козимы.

Если бы такое случилось, король лишил бы композитора своего покровителства.

Козима обратилась за помощью к мужу, тот написал отцу Рейтер, и авантюристку удалили из Мюнхена.

Только в 1870 году Вагнер и Козима могли обвенчаться.

Незадолго до свадьбы Козима родила после четырех дочерей сына, которого Вагнер в честь героя оперы назвал Зигфридом.

Двадцать лет великой счастливой жизни дала Козима Вагнеру, в которой великий композитор нашел идеальную сотрудницу и подругу.

Она была хозяйкой дома и его главой.

Как «Тристан» остался памятником любви так Матильде Везендок, экстатической и бурной страсти, так и грандиозная эпопея «Нибелунгов» увековечила последнюю любовь Рихарда Вагнера.

В 1883 году Вагнер умер в Венеции на руках Козимы.

Как это часто и бывает у людей искусства, Вагнер достиг признания, славы, счастья и любви лишь на закате жизни.

Усердно проработав всю жизнь, он так и умер — за работой над своим новым произведением.

Козима в доказательство любви и преданности мужу отрезала свои волосы, которыми муж так восхищался, и положила их на красной подушке в гроб под его голову…

Тютчев: «Я встретил вас…»

Свое, возможно, самое знаменитое стихотворение, Тютчев написал 7 августа 1870 года.

Поэт посвятил его баронессе Амалии фон Крюденер, любовь к которой пронёс через всю свою жизнь.

Но с таким же успехом он мог посвятить его еще нескольким женщинам, с которыми свела его судьба.

И в этом не было ничего удивительного.

«Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры, — отмечали все биографы Тютчева, — было всегдашнею слабостью Федора Ивановича с самой ранней его молодости, — поклонение, которое соединялось с очень серьезным и даже очень скоро проходящим увлечением тою или другою особой».

Они познакомились в Мюнхене.

Амалия фон Лерхенфельд была побочной дочерью прусского короля, сестрой русской царицы и европейски знаменитой красавицей.

Ей было суждено трижды войти в жизнь Тютчева: как увлекшее его юное беззаботное создание в Мюнхене, как величественная и влиятельная светская дама в Петербурге и как одна из последних посетительниц умирающего поэта, с изумлением и признательностью принявшего от нее прощальный поцелуй.

Нетитулованный дворянин, секретарь русского посольства Фёдор Тютчев только что отпраздновал своё 19-летие. Амалии и вовсе было 14.

Но уже тогда девушка поразила будущего знаменитого поэта своей утончённой красотой.

И на холму, там, где, белея,

Руина замка вдаль глядит,

Стояла ты, младая фея,

На мшистый опершись гранит,

Ногой младенческой касаясь

Обломков груды вековой;

И солнце медлило, прощаясь

С холмом, и с замком, и с тобой.

Эти строки он напишет много позже.

А пока совсем еще молодой Фёдор Иванович был очарован красивой девушкой.

По одной из версий, осенью 1824 года Тютчев просил руки юной баронессы.

Шестнадцатилетняя графиня согласилась, однако ей готовили более выгодную партию и выдали замуж за «старого и неприятного» секретаря русской дипломатической миссии барона Александра Сергеевича Крюденера.

На самом деле все было не совсем так.

Все дело было в том, что матерью Амалии была сестра прусской королевы Луизы, принцесса Тереза Турн-унд-Таксис, а отцом граф Максимилиан Лерхенфельд.

Отец умер, когда дочери был всего год, а так как ребенок был незаконнорожденный, то, по просьбе отца, девочку как приемную дочку воспитывала жена графа Лерхенфельда.

Но в то же самое время очень многие считали, что настоящим отцом Амалии был прусский король Фридрих-Вильгельм III.

С другой стороны, Амалия была кузиной русской императрицы.

Понятно, что для знатных родственников баронессы нетитулованный и небогатый Тютчев не был привлекательной партией.

Тютчеву отказали, и 23 ноября 1824 года он вручил Амалии стихотворение, которое начиналось такими словами:

Твой милый взор, невинной страсти полный,

Златой рассвет небесных чувств твоих

Не мог, увы! умилостивить их —

Он служит им укорою безмолвной.

В 1825 году Амалия стала женой его сослуживца барона Александра Сергеевича Крюденера.

Барон был старше жены на двадцать два года.

Он женился по расчету и отличался несносным характером.

Отвергнутый Тютчев был убит горем и вызвал барона на дуэль.

Однако счастливый жених отказался, сославшись на какое-то незначительное нарушение дуэльного кодекса.

Судьба развела их.

Но судя по тем стихам, в которых Тютчев писал о своих чувствах к Амалии, он еще долго не мог забыть свою прекрасную фею.

Ты любишь, ты притворствовать умеешь, —

Когда, в толпе, украдкой от людей,

Моя нога касается твоей,

Ты мне ответ даёшь и не краснеешь!

Всё тот же вид рассеянный, бездушный,

Движенье персей, взор, улыбка та ж…

Меж тем твой муж, сей ненавистный страж,

Любуется твоей красой послушной.

Вскоре Крюденеры отправились в Россиию, и поэт попросил баронессу передать Пушкину его стихи.

Амалия исполнила просьбу, и Пушкин опубликовал понравившиеся ему стихи Тютчева в журнале.

Оказавшись в столице, прекрасная фея довольно быстро завоевала ее.

К ней были неравнодушны Тургенев и Пушкин.

«Вчера, — писал князь Пётр Вяземский своей жене, — был вечер у Фикельмонов. Было довольно вяло.

Один Пушкин трепетал от вспыхнувшего интереса, краснея, взглядывал на Крюднершу и увивался вокруг неё».

Да что там Пушкин!

На молодую баронессу положил глаз сам император, и вскоре по столице поползли слухи о далеко не самой платонической любви государя.

Сложно сказать, за что, но Николай I подарил Амалии имение с парком.

«Видаете ли Вы когда — либо госпожу Крюденер? — спрашивал в письме Тютчев родителей. — У меня есть все основания полагать, что она не так счастлива в своём блестящем положении, как я того желал бы.

Какая милая, превосходная женщина, как жаль её. Столь счастлива, сколь она того заслуживает, она никогда не будет!»

К тому времени Амалия стала вдовой и вышла за графа Николая Адлерберга.

В предпоследний раз она встретилась с Тютчевым в 1970 году в Карлсбаде, где отдыхала и лечилась на знаменитых водах европейская знать.

Именно после этой встречи поэт напишет своё знаменитое «Я встретил вас…»

Я встретил вас — и всё былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло…

Стихотворение было написано 7 августа 1970 года и имело посвящение «К.Б.»

В том же году оно было опубликовано в декабрьской книжке журнала «Заря», и мало кто сомневался в том, что таинственные, на первый взгляд буквы «К.Б.» означали «Крюденер, баронессе».

Однако существует и другая расшифровка знаменитых букв.

Так, А. А. Николаев в своей статье «Загадка К.Б.», опубликованной во втором номере журнала «Нева» за 1988 год, утверждает, что свои знаменитые стихи Тютчев написал не Амалии.

По тоой простой причине, что ее не было летом 1870 года в Карлсбаде, что подтвердила заведующая Карловским окрестным архивом Ярмила Валахова.

Сама Амалия в этой время, если верить семейной переписке, находилась в России.

Николаев считает, что за буквами «К.Б» Тютчев скрыл инициалы Клотильды Ботмер, сестры своей первой жены.

И если учесть, что эта самая Клотильда была летом 1970 года в Карлсбаде, то… возникает новый вопрос: а чем эта женщина заслужила одни из самых проникновенных строк русской поэзии:

Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь…

Но если это так, то…

Все правильно, именно «то» и имело место.

Графиня Клотильда фон Ботмер родилась 22 апреля 1809 года в Мюнхене.

С Тютчевым семнадцатилетняя графиня сблизилась весной 1826 года.

К Клотильде в то время сватался секретарь российской миссии, барон Аполлониус фон Мальтиц.

Однако та долго не отвечала на его предложение.

Согласилась же она только после того, как в жизни Тютчева появилась Эрнестина Дёрнберг, и она потеряла надежду на создание семьи с поэтом.

В конце марта 1838 года состоялась её помолвка с Мальтицем.

Справедливости ради надо заметить, что не все приняли на веру исследования Николаева, и многие биографы Тютчева по-прежнему считают что «Я встретил вас…» было написано Амалии.

В последний раз Фёдор Иванович увиделся с ней графиней 31 марта 1873 года, за два месяца до смерти.

Она приехала навестить его, узнав о болезни — апоплексическом ударе.

И проститься.

Когда у постели разбитого параличом поэта столь неожиданно появилась его первая любовь, лицо Тютчева прояснилось, а на глазах появились слезы.

Он долго смотрел на нее, не произнося от волнения ни слова…

«Вчера, — писал он дочери Даше, — я испытал минуту жгучего волнения вследствие моего свидания с графиней Адлерберг, моей доброй Амалией Крюденер, которая пожелала в последний раз повидать меня на этом свете и проститься со мной.

В её лице прошлое лучших моих лет явилось дать мне прощальный поцелуй».

Амалия пережила свою первую любовь на пятнадцать лет.

О последних годах Амалии написала Ольга Николаевна, королева Вюртембергская: «Теперь ещё, в 76 лет, несмотря на очки и табакерку, она всё ещё хороша собой, весела, спокойна и всеми уважаема и играет то, что всегда хотела, — большую роль в Гельсингфорсе».

Амалия умерла в 1888 году на руках у любящего мужа.

Но все это будет потом, а пока Амалия родила барону сына, а Фёдор преподнёс своим родным «сюрприз», тайно обвенчавшись в 1826 году с вдовой русского дипломата Александра Петерсона, урожденной графиней Элеонорой Ботмер.

Семьи Крюденеров и Тютчевых жили в Мюнхене недалеко друг от друга. Не смотря на все случившееся между главами семей, они сохранили близкие отношения и часто встречались.

Элеонора была старше Тютчева на шесть лет и имела от первого брака троих детей.

Любил ли он её или женился, пытаясь забыть свою истинную страсть?

Сложно сказать.

«Эта слабая женщина, — объяснял он в письмах родным свой выбор, — обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключённой в её сердце…

Я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня…

Не было ни одного дня в её жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня!»

Поэт не преувеличивал.

Элеонора много раз выступала, и весьма успешно, в нелегкой роли защитницы своего мужа и подарила ему трех прелестных дочерей.

Тютчев прожил с Элеонорой двенадцать лет.

Первые семь оказались для них счастливыми, а вот пять последующих стали настоящим испытанием для Элеоноры, которая продолжала любить Федора, несмотря на его громкий роман с женой барона Фрица Дернберга.

Эрнестиной Тютчев увлекся в начале 1833 года.

Своего мужа барона Фрица Дернберга Эрнестина не любила.

В Мюнхене перед этой четой распахивались двери придворных и аристократических салонов.

Молодая женщина была среди первых красавиц Мюнхена.

Во время первой встречи поэта с Эрнестиной ее муж внезапно почувствовал себя плохо и, предложив ей остаться на балу, уехал домой.

Прощаясь с Тютчевым, он сказал:

— Поручаю вам свою жену!

Через несколько дней барон умер от брюшного тифа.

В истории отношений Тютчева с Эрнестиной многое остается не ясным и по сей день.

По ведомым только ей причинам она уничтожила переписку с поэтом и свои письма к брату, от которого у нее никогда не было никаких секретов.

Но и то, что уцелело в позднейших письмах к ней Тютчева, свидетельствует о том, что это не было чуждое «взрывам страстей», «слезам страстей» увлечение, подобное любви дружбе к прекрасной Амалии.

Судя по всему, это была та самая роковая страсть, которая, по словам Тютчева, «потрясает существование и в конце концов губит его».

Когда весной 1836 года роман Тютчева получил огласку, Элеонора нанесла себе несколько ран в грудь кинжалом от маскарадного костюма.

Однако ранения не были смертельными. Элеонора выбежала на улицу и там потеряла сознание.

Соседи принесли её домой.

Вернувшийся от любовницы Тютчев был потрясен.

Он дал клятву жене никогда больше не видеться с Эрнестиной. И даже временно увёз семью в Россию, чтобы быть дальше от искушения.

«Я, — писал Тютчев И. С. Гагарину, — жду от вас, любезный Гагарин, что, если кто нибудь в вашем присутствии вздумает представлять дело в более романическом, может быть, но совершенно ложном освещении, вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки».

Он настаивал на том, что причина этого происшествия «чисто физическая».

Тем не менее, во избежание скандала влюбчивого чиновника перевели в Турин.

В октябре 1837 года Тютчев получил место старшего секретаря русской миссии и замещал посланника.

Но прежде, в 1836 году, в III и IV томах пушкинского «Современника» были опубликованы 24 стихотворения Тютчева под заглавием «Стихотворения, присланные из Германии» и подписанные «Ф.Т.»

В конце 1837 года поэт встретился с Дернберг в Генуе и почти сразу же расстался с ней.

Как он тогда думал, навсегда.

Но судьба рассудила иначе.

В 1838 году умерла Элеонора.

И если говорить откровенно, тот Тютчев приложил к ее столь раннему уходу из жизни руку.

Элеонора так и не оправилась после попытки покончить жизнь самоубийством, и ее организм был сильно ослаблен.

Сыграло свою роль и то страшное потрясение на пароходе «Николай I», на котором она с дочерьми возвращалась из России.

Элеоноре пришлось спасать своих детей.

Сильное душевное и физическое напряжение сказалось на здоровье несчастной женщины, и она скончалась на руках у любимого супруга от обыкновенной простуды.

Тютчев за одну ночь поседел от горя.

«Что обыкновеннее этой судьбы, — вопрошла он в своем письме Жуквоскому, — и что ужаснее?

Всё пережить и всё-таки жить…»

Прочитав это письмо, Жуковский с некоторым недоумением написал в дневнике: «Он горюет о жене, которая умерла мучительной смертью, а говорят, что он влюблён в Мюнхене».

Однако время залечило его душевную рану, и Тютчев выехал в Швейцарию.

В июле 1839 года он обвенчался в Берне с Дернберг.

Официальное извещение о браке Тютчева было послано в Петербург только в конце декабря и подписано русским посланником в Мюнхене Д. П. Севериным.

Длительное «неприбытие из отпуска» послужило причиной того, что Тютчева исключили из списка чиновников министерства иностранных дел и лишили звания камергера.

После своего увольнения Тютчев несколько лет прожил в Мюнхене.

В конце сентября 1844 года, прожив за границей около 22 лет, Тютчев с женой и двумя детьми от второго брака переехал из Мюнхена в Петербург.

Через полгода его снова зачислили в министерство иностранных дел и вернули звание камергера.

Он служил чиновником по особым поручениям при государственном канцлере, старшим цензором в министерстве иностранных дел.

Был он и председателем комитета цензуры и немало сделал для ослабления цензурного гнета.

— Тютчев — лев сезона, — отозвался о нем П. А. Вяземский, очевидец его первых успехов в петербургском светском кругу.

Таким бессменным «львом сезона», увлекательным собеседником, тонким острословом и любимцем салонов Тютчев оставался вплоть до конца своих дней.

Никто так и не узнал, когда Тютчев увлекся Еленой Александровной Денисьевой, которая была на 23 года моложе поэта.

Ее имя впервые появилось в семейной переписке Тютчевых в 1846 и 1847 годах.

Елена Александровна принадлежала к старому, но обедневшему дворянскому роду.

Она рано лишилась матери.

Отец ее, майор А. Д. Денисьев, женился вторично и служил в Пензенской губернии.

Елена Александровна осталась на попечении своей тетки, инспектрисы Смольного института, в котором воспитывались по переезде в Петербург дочери Тютчева от первого брака, Дарья и Екатерина. Там же училась и Денисьева.

Вместе со своей теткой Елена Александровна бывала в доме поэта.

Встречался с нею Тютчев и в Смольном институте при посещении своих дочерей.

По свидетельству родственника Денисьевой Георгиевского, увлечение поэта нарастало постепенно, пока не вызвало наконец со стороны Денисьевой «такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником».

В августе 1850 года Тютчев вместе с Денисьевой и старшей дочерью Анной совершил поездку в Валаамский монастырь.

Дочь поэта, по-видимому, не подозревала о близких отношениях, которые установились между ее отцом и Денисьевой.

Зато в глазах петербургского общества их любовь их приобрела скандальный характер.

Тем не менее, во всех грехах обвинили только одну Денисьеву, перед которой навсегда закрылись двери тех самых домов, где совсем еще недавно она была желанной гостьей.

Отец от нее отрекся, а тетка А. Д. Денисьева оставила свое место в Смольном институте и вместе с племянницей переселилась на частную квартиру.

Любовь Тютчева и Денисьевой продолжалась в течение четырнадцати лет, до самой ее смерти.

У них было трое детей.

Все они по настоянию матери записывались в метрические книги под фамилией Тютчевых.

Поэта она любила страстной, беззаветной и требовательной любовью, внесшей в его жизнь немало счастливых, но и немало тяжелых минут.

«Не беспокойтесь обо мне, — писал Тютчев, — ибо меня охраняет преданность существа, лучшего из когда-либо созданных Богом.

Это только дань справедливости. Я не буду говорить вам про ее любовь ко мне; даже вы, может статься, нашли бы ее чрезмерной…»

Если Денисьева была отвержена обществом, то Тютчев по-прежнему оставался завсегдатаем петербургских аристократических салонов и постоянно бывал на всевозможных раутах.

Не порывал он и со своей семьей.

Он любил и Эрнестину, и Елену Денисьеву и очень переживал из-за того, что не мог ответить каждой из них той полнотой чувства, с каким его денщины относились к нему.

В 1854 году появилась первая книга стихов Тютчева. Считалось, что уговорил поэта издать свои стихи И. С. Тургенев.

Десять лет после выхода книги Тютчев наслаждался жизнью.

А затем…

В стихотворении «Накануне годовщины 4 августа 1864 года» Тютчев пишет: «Завтра день молитвы и печали. Завтра память рокового дня…»

В этот день умерла от чахотки Елена Александровна Денисьева, «последняя любовь» Тютчева.

История их любви Тютчев отразил в стихотворениях, составляющих вершину его любовной лирики «О, как убийственно мы любим», «О, не тревожь меня укорой справедливой», «Предопределение», «Я очи знал, — о, эти очи», «Последняя любовь» и некоторых других.

Смерть Елены была для Тютчева тяжелым ударом, после которого он долго приходил в себя.

«Только при ней и для нее я был личностью, — писал Тютчев, — только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя».

Горе, тоска, раскаянье, чувство обреченности и в то же время надежда на примирение с жизнью, — обо всем этом Тютчев предельно октровенно написал в стихах, составивших знаменитый «Денисьевский цикл».

Как отнеслась Эрнестина ко всему тому, что происходило с ее мужем?

Так, как может отнестись толькой большой человек.

— Его скорбь для меня священна, — сказала она, — какова бы ни была ее причина…

Конечно, Тютчев прекрасно понимал, какую жену даровала ему Судьба.

И страдал от того, что так жестоко огорчал ее.

«Сколько достоинства и серьезности в твоей любви, — писал он ей, — и каким мелким, и каким жалким я чувствую себя сравнительно с тобою!

Чем дальше, тем больше я падаю в собственном мнении, и когда все увидят меня таким, каким я вижу себя, дело мое будет кончено».

Поэт пережил свою последнюю любовь на девять лет.

Узнав о смерти Тютчева, Тургенев писал Фету из Буживаля: «Милый, умный, как день умный Федор Иванович, прости — прощай!»

Смертельный полонез Фредерика Шопена

19 октября 1849 года в парижской церкви Святой Мадлены было многолюдно. Поражало количество музыкантов и других представителей богемы и света. Впрочем, чего удивительного! В тот день Париж прощался с великим Шопеном.

В торжественных похоронах приняли участие лучшие артисты столицы мира. Был исполнен «Реквием» Моцарта, в котором пели Полина Виардо и Лаблаш.

Был оркестрован и исполнен похоронный марш Шопена, а один из видных французских органистов проникновенно сыграл лучшие прелюдии Шопена.

На кладбище Пер-Лашез композитора похоронили между могилами Керубини и Беллини. В могилу Шопена высыпали горсть польской земли.

Давно отзвучали звуки похоронного марша, но многотысячная толпа не расходилась от засыпанной цветами могилы.

Женщины плакали, и никто не хотел верить, что никогда больше спавший вечным сном великий музыкант не сядет к фортепьяно и чарующие звуки его волшебной музыки не наполнят душу светлой грустью и любовью.

Однако среди огромной толпы не было той единственной женщины, которая до последних минут владела сердцем великого музыканта. Той, о которой за несколько дней до смерти он сказал своему приятелю Франшому:

— Она говорила, что я умру у нее на руках, но она обманула меня…

Как и многие подобные романы, эта трагическая история тоже начиналась красиво.

Шопену было чуть больше двадцати, когда в 1831 году он покинул Варшаву ради столицы искусств.

Парижскую публику сразу покорили его полонезы, вальсы и мазурки, сохранявшие традиционную танцевальную форму и наполненные тончайшей поэзией и драматизмом.

Фредерик был прекрасным пианистом и поражал слушателей не только техническим совершенством, но и глубиной и искренностью исполнения.

Шопен и внешне соответствовал своей музыке. Он был среднего роста и хрупкого телосложения, и все его движения отличались грациозностью.

Его синие глаза поражали своей одухотворённостью, а в мягкой и тонкой улыбке крылась едва заметная ирония. Нежный цвет красивого лица, светлые шелковистые волосы и выразительно изогнутый нос привлекали к нему внимание всех, кто видел его.

Сын матери-польки и отца-француза, Шопен не был аристократом. Однако он держался с таким благородством и достоинством, что с ним невольно обращались как с князем.

Это был символ врождённого изящества и мужского целомудрия.

Может быть, именно поэтому он не любил большие аудитории всегда предпочитал играть для избранных.

Несмотря на невинную внешность, у него сложилась репутация сердцееда, перед которым не могли устоять самые прекрасные женщины.

Его сила была в изяществе, легкости, блестящем остроумии, не говоря уже о самом главном — музыке, которой заслушивались и восхищались.

Романтическая внешность Шопена притягивала к нему женщин не меньше, чем его музыка. Однако женщины его привлекали не всегда с точки зрения секса.

Более того, в ранней молодости Шопен ощущал неодолимое влечение к своему другу Титусу Войцеховскому. Он забрасывал его любовными записками и любил целовать его в губы. С девушками он вел себя значительно сдержаннее.

Одно время он был влюблен в Констанцию Гладковскую, с которой учился музыке, но так и не сказал ей о своих чувствах. Только много лет спустя женщина с удивлением узнала о том, как много она когда-то значила для Шопена.

Соблазны Парижа не привлекли Шопена. Он перенес легкое венерическое заболевание, и это приключение отбило у него охоту к легкому флирту.

Более того, Шопен всегда мечтал иметь свою семью. В 1836 году он сделал предложение Марии Водзинской, хорошенькой и музыкально одаренной дочери польского графа.

Она была согласна, однако ее родители были обеспокоены плохим здоровьем музыканта. Через некоторое время Шопен перестал получать от Марии письма и отбросил все мысли о женитьбе.

А потом наступил тот самый октябрьский вечер 1836 года. Целый день шел дождь, и на душе Шопена было тоскливо. Дождь всегда навевал на него тоску.

К вечеру ему стало совсем плохо. Бороться с хандрой в одиночку становилось все труднее, и он начал подумывать о том, что хорошо бы куда-нибудь пойти и развеяться.

На его счастье, в девятом часу к нему зашел Франшом. Обдав приятеля запахом дождя и крепкого табака, он сказал:

— Сегодня у графини д'Агу званый вечер. Пойдешь?

Обрадованный Шопен кивнул и быстро оделся. Приятели взяли карету и отправились по хорошо известному адресу. Всю дорогу Шопен молчал, но было в его лице нечто такое, что приятель спросил:

— Что с тобой, Фредерик? У тебя такое лицо, словно ты сейчас играешь долго не дававшуюся тебе мелодию!

— Не знаю, — пожал плечами Шопен. — Может быть, — после небольшой паузы сказал он, — это только предчувствие этой самой мелодии…

В большой зале было светло и пахло фиалками. Появление знаменитого музыканта вызвало самую настоящую сенсацию. Конечно, его попросили поиграть.

Шопен слегка поклонился и сел за инструмент. В тот вечер он был в ударе. Светлые прозрачные, как хрусталь, звуки музыки наполнили зал.

Забыв обо всем на свете, Шопен импровизировал и наяву грезил о великой силе любви, о великой страсти, соединяющей людей, и великих страданий, которые всегда сопровождали великую любовь.

Он играл настолько проникновенно, что другой великий композитор и пианист Ференц Лист слушал его с закрытыми глазами, погружаясь в открывшийся ему чудный мир любви и грусти.

Окончив свою музыкальную сказку, Шопен поднял глаза от клавиатуры и от неожиданности вздрогнул.

Перед ним, опершись красивой рукой об инструмент, стояла просто одетая дама и внимательно смотрела на него своими удивительно темными глазами.

От неё пахло фиалками, и она смотрела так, будто пыталась проникнуть Шопену прямо в душу.

В ее взгляде сквозило такое восхищение, что Шопен не сразу обратил внимание на ее экстравагантный костюм: мужской костюм и высокие сапоги. В руке она держала дымившуюся сигару.

— Познакомьтесь, месье Шопен, — улыбнулась пришедшая на помощь музыканту хозяйка вечера, — мадам Санд!

Шопен понимающе кивнул. Как и все парижане, он был наслышан об этой дерзкой и экзальтированной особе.

К моменту встречи с Шопеном Жорж Санд исполнилось 33 года. В детстве Аврора, а именно так было настоящее имя этой женщины, была резвой и непослушной. Уже в 13 лет она шокировала своих сверстниц и их родителей тем, что целыми днями гонялась за зайцами на лошади с ружьем наперевес.

Себя Аврора называла «полубарышней-полумужичкой». И все основания у нее для этого были. Со стороны отца она приходилась правнучкой знаменитому маршалу Франции Морису Саксонскому. Что же касается ее матери, то она была дочерью парижского птицелова.

Ее отец, ставший блестящим военным, погиб в августе 1808 года, наскочив ночью верхом на груду камней. Его насмешливая и непочтительная жена не ужилась со свекровью и, оставив дочь на попечение богатой бабушки, сбежала в Париж.

Эти обстоятельства сыграли свою роль в формировании характера будущей писательницы. С одной стороны, Аврора выросла в богатом поместье аристократкой и богатой наследницей. Но в то же самое время, девочка, к огромному огорчению бабушки, привязалась к своей грубой матери.

При первой же возможности она посещала ее маленькую чердачную квартирку в Париже и, как губка, впитывала в себя тот развязный уличный жаргон, на котором изъяснялась ее мать.

Непримиримые отношения бабушки и матери с ранних лет травмировали Аврору. И именно жалость к бедной и обделенной матери заставят Жорж Санд переживать социальное неравенство как личную драму.

В январе 1821 года умерла бабушка, и Аврора стала завидной невестой, получив в наследство имение Ноан, парижский отель «Де Нарбонн» и приличную ренту.

Желающих погреть на этом руки оказалось достаточно, и 19 сентября 1822 года Аврора вышла замуж за внебрачного сына полковника барона Дюдевана Казимира.

Зачем так любившая свободу девушка окунулась в омут семейной жизни?

Вполне возможно, только потому, что осталась одна: бабушка умерла, а отношения с матерью у нее так и не сложились.

Не исключено, что причиной замужества стало и ее временное увлечение стройным, с военной выправкой, но совершенно заурядным молодым человеком.

Никакой особой любви не было.

«Ты, — писала позже Аврора своему мужу, — был моим покровителем, который никогда не говорил мне о любви, но думал о моем богатстве и очень умно старался предостеречь меня от разных бед, которые мне угрожали».

Впрочем, муж стал не только покровителем одинокой девушки, не умевшей разобраться в превратностях жизни, но и очень быстро открыл ей обратную и далеко не самую приятную сторону семейной жизни.

Казимир не читал книг, при первых звуках рояля убегал из зала и постоянно флиртовал с горничными. По-настоящему он интересовался только охотой, пирушками и местными сплетнями.

Однако это не помешало Авроре родить от него в 1823 году сына Мориса, а спустя 5 лет — дочь Соланж. Появление детей нисколько не сказалось на образе жизни мужа, и все тяготы по их воспитанию легли на плечи Авроры.

И надо отдать ей должное, она не только переживала свою несчастную семейную жизнь, но и делала выводы.

Чуть ли не с самого первого дня совместной жизни с Казимиром она стала считать высшей несправедливостью то, что муж позволял себе все, а ей ничего.

Закон, согласно которому жене для совершения любого действия требовалось согласие мужа, казался ей возмутительным.

Еще больше ее возмущало то, что в случае измены жену могли покарать заточением, в то время как на внебрачные шалости супруга общество смотрело сквозь пальцы.

Если бы Аврора родилась в конце XVIII столетия, когда на первом месте стоял долг и следование ему, то она вряд ли бы посмела рассуждать о женской свободе.

Но в 30-е годы века XIX века во Франции следование долгу уже начинало вытесняться следованием своим желаниями, и категоричное «надо» сменилось романтическим «я хочу».

Аврора чутко уловила эти изменения. Летом в свои имения приезжали студенты, начинающие литераторы, юристы, и Аврора каждый вечер отправлялась верхом к своим новым знакомым. Мужа она даже не ставила в известность.

Эти знакомые считали себя последователями Гюго, Сен-Симона, Фурье и вскружили ей голову новой и теперь уже романтической философией.

Оно и понятно!

Ведь теперь интересы общества сосредоточились на человеческих страстях, безрассудстве, потакании своим желаниям и подробном исследовании смены настроений.

Сенсимонисты проповедовали законность наслаждения, приветствовали дерзкие опыты в области чувств и презирали буржуазные условности.

Затем случилось то, что и должно было случиться: — будущий юрист 19-летний Жюль Сандо, слывший отчаянным вольнодумцем, страстно влюбился в Аврору.

Мечтательный хрупкий блондин с завитыми волосами, не любивший ни охоты, ни шумных сборищ и предпочитавший уединение и книгу, он как нельзя лучше олицетворял собой романтического героя.

«Маленький Жюль», как Аврора стала называть Сандо, приходил к ней на свидания в уединенные места огромного парка, а иногда и домой. Именно он стал внушать Авроре популярные тогда идеи Шатобриана.

— Только в красоте земли, природы и любви, — повторял Жюль слова знаменитого философа, — вы найдете элементы силы и жизни для того, чтобы воздать хвалу Богу…

Бросаемые им зерна ложились на благодатную почву, и очень скоро Аврора решила, что никогда и ни перед кем притворяться больше не будет.

В июле 1830 года грянула революция.

Аврора плохо разбиралась в политике, но и ее опьянили восторженно повторяемые друзьями слова «свобода» и «республика».

Спавшая энергия Авроры пробудилась вместе с революцией — первой из череды тех, что ей доведется пережить на своем веку.

Она почувствовала тайное родство этого общественного бунтарства с ее личным внутренним бунтарским духом.

Более того, в ней проснулся эпистолярный дар, и в духе неспокойного времени Аврора сочиняла длинные письма своим друзьям в Париж.

Что же касается мужа, то он стал во всем ей помехой, и она решила расстаться с ним.

— Я переезжаю в Париж, — заявила она Казимиру. — Я хочу жить одна и требую, чтобы ты выделил мне пенсион. Дети останутся в Ноане!

Казимир был поражен неслыханной дерзостью жены, но спорить не стал.

В самый разгар театрального сезона 1831 года в партере среди мужчин стала регулярно появляться женщина в рединготе серого сукна, с шерстяным платком на шее, в брюках и вызывающих сапожках на маленьких ногах.

Конечно, на нее смотрели: кто с удивлением, а кто и с испугом. Однако Аврору, а это была, конечно, она, эти взгляды не смущали, и она продолжала наслаждаться завоеванной ею вместе с революцией свободой.

Она поселилась с Жюлем Сандо в небольшой мансарде на набережной Сен-Мишель, куда вскоре забрала дочь, и даже не пыталась хоть как-то соблюсти приличия.

Теперь она полностью расслабилась, считая, что все, что она делает, не столько эксцентрично, сколько честно.

— Думайте обо мне все, что хотите, — как бы заявляла она, — а я буду вести себя так, как хочу!

С помощью Жюля, который обнаружил в себе к тому времени литературные таланты, она начала писать свой первый роман «Роз и Бланш».

Книга вышла под именем Ж. Сандо и неожиданно для всех имела большой успех.

Аврора с удивлением обнаружила, что пишет очень легко, темы, сюжеты и образы героев без малейших усилий рождаются в ее голове и так же непринужденно ложатся на бумагу.

Она предложила Жюлю подписать их общим именем и написанный ею роман «Индиана», однако тот отказался, поскольку не написал в ее новом произведении ни единого слова.

Тогда Аврора и придумала себе псевдоним Жорж Санд, который очень быстро стал знаменитым.

Романтическое бунтарство ее героинь пришлось явно ко времени, и романы новоявленного Жоржа принимались на ура.

Отныне она стала ставить в мужской род все относящиеся к себе прилагательные. Это казалось ей остроумным и многозначительным. Взяв мужское имя, она как бы вывела себя за рамки женского сообщества и присвоила себе права и свободы мужчин.

Более того, Аврора очень надеялась на то, что у Жорж Санд будет иная судьба, нежели у Авроры Дюдеван.

Конечно, не всем нравилось ее превращение, и недоброжелатели (а их у Санд, как и у всякого писателя, хватало), начали самую настоящую травлю, упрекая автора в дерзости и мужеподобности.

Не остался в стороне даже сам Бальзак, который писал графине Ганской, насколько антипатична ему эта «мужиковатая дама с властным низким голосом и крупными чертами лица».

Но как бы там не было, Санд стала достопримечательностью Парижа. Ей одной было дозволено принимать посетителей в шелковом халате и турецких туфлях без каблука и задника, курить вишневую трубку и вставлять в беседу крепкие словечки.

Дозволялось ей иметь и менять любовников у всех на виду. Она оправдывала любую связь — если она бескорыстна и вызвана сильным чувством.

Ее авторитет был настолько высок, что многие женщины, читая ее романы и слушая ее рассуждения, начинали считать, что скоро в стране произойдет изменение брачного законодательства в сторону либерализации свободной любви.

Осенью 1836 года суд провинции Ла Шартр одобрил ее требование о разделе имущества с мужем и официальном раздельном проживании с ним.

Со временем Жорж Санд станут называть первой феминисткой. Но вряд ли это было так. Она никогда не требовала для женщин равных политических прав, считая это нелепостью.

Она требовала для женщин лишь одного права: не быть связанной принудительным браком с нелюбимым мужчиной. При этом долг материнства Санд считала святым.

Не трудно догадаться, что очень скоро на смену первому возлюбленному Санд пришли другие.

Ее роман с Мериме длился всего несколько суток и стал предметом обсуждения всего литературного Парижа.

Мериме сменил поэт-романтик Альфред де Мюссе. Их соединила не только любовь, но и какое-то неистовое притяжение, и поэт долго воспевал «андалузку со смуглой грудью».

Они познакомились на обеде, который был устроен в честь выхода в свет в 1832 году романа «Индиана». Многочисленные комплименты собравшихся на обеде литераторов молодая писательница принимала с улыбкой.

Среди многих знаменитостей был и Альфред де Мюссе, восходящая звезда европейской поэзии. Ему было 23 года, он выбрал себе идеалом Байрона и всячески старался походить на своего кумира.

Санд не стремилась к знакомству с Мюссе, который показался ей напыщенным и неестественным. Но на обеде она была приятно удивлена тем, что на самом деле денди Мюссе оказался чрезвычайно приятным и добродушным.

Мюссе блистал, пытаясь рассмешить молчаливую серьезную красавицу, и ей хотелось смеяться. А он уже был околдован большими глазами Санд, черными, блестящими и кроткими, вопросительно смотревшими на него.

Мюссе прочел «Индиану» и написал Авроре письмо с приложенными к нему стихами «После чтения „Индианы“».

«Мой дорогой Жорж, — писал в своем письме поэт, — я должен сказать вам нечто глупое и смешное…

Вы будете смеяться надо мной, будете думать, что до сих пор во всех наших разговорах с вами я был не кем иным, как болтуном.

Вы меня выставите за дверь и подумаете, что я лгу.

Я влюблен в вас.

Я влюбился в первый же день, как пришел к вам…»

Это письмо положило начало их отношениям. Санд ответила взаимностью.

— Я, — заявила она, — нашла в нем искренность, преданность, нежность, которая меня опьяняет. Я отрицала эту любовь, я отказывалась от нее, отталкивала ее — и сдалась, и счастлива этим…

Вскоре они решили вместе путешествовать по Италии. Это была не просто любовная связь. Санд молодела рядом с Мюссе, которого называла «мое дорогое дитя», она упивалась легкостью их шаловливой «студенческой» жизни.

К «Альфреду» ее привязало именно то очарование, в которое она всегда влюблялась, — слабость. В их союзе мужчиной была Санд.

Что же касается поэта, то она пусть и на короткое время стала для него той самой музой, которую он так долго и безуспешно искал.

Стоило ему только увидеть свою возлюбленную и услышать ее магический голос, как в его душе сами собой рождались прекрасные стихи.

В Италию они отправились в декабре 1833 года. Романтическая поездка не изменила ритма жизни Санд.

Она продолжала работать по 8 часов в день, чтобы закончить новый роман, чем вызывала негодование Мюссе, который вместо работы с легкостью отдавался развлечениям.

В Генуе Аврора заболела лихорадкой. Уже порядком уставший от «возвышенной любви» и стремившийся к «пагубным опьянениям прошлого» Мюссе стал тяготиться больной любовницей.

Вместо того, чтобы сидеть с Авророй и подавать ей лекарства, он стал завсегдатаем всевозможных кафе и заведений с девицами легкого поведения.

Как-то вечером он не выдержал сложившийся в их отношениях напряженной атмосферы и откровенно заявил:

— Прости меня, Жорж, но я не люблю тебя…

Убитая Санд хотела уехать, но не смогла из-за болезни.

В Венеции заболел сам Мюссе. Испуганная Санд вызвала лечившего ее врача и… сошлась с ним. Впрочем, она уже тогда посчитала себя свободной, поскольку Мюссе первым пошел на разрыв.

Вскоре Мюссе уехал в Париж. Вместе с собой он увозил двух необычных спутниц: грусть и безграничную радость — грусть о потерянной любовнице, которую вновь полюбил после того, как она ушла от него, и радость от сознания, что повел себя в стиле Байрона, и закончил красивым жестом эту связь.

Санд осталась в Венеции, имея всего семь сантимов в кармане. Она поселилась в маленькой квартире вместе с Пьетро Паджелло, как звали ее врача.

Там она закончила роман «Жак» и послала его Мюссе с сухим посвящением, написанным карандашом: «Жорж — Альфреду».

По отношению к Пьетро она оказалась заботливой любовницей, и тот отвечал ей всею своею страстью. Впрочем, ничего другого у него не было.

В июле 1834 года Санд решила вернуться во Францию и предложила Пьетро ехать вместе с нею.

«Я растерялся, — писал тот в своем дневнике, — и сказал ей, что подумаю, а ответ дам завтра. Я сразу понял, что поеду во Францию и вернусь оттуда без нее. Но я любил ее больше всего на свете и скорее согласился на тысячу неприятностей, чем отпустить ее одну в столь длительное путешествие…»

Своему же отцу он написал: «Я на последней стадии моего безумия… Завтра я выезжаю в Париж, там мы расстанемся с Санд…»

В Париже Жорж Санд почувствовала себя неуютно.

Высший свет не понимал, как можно было предпочесть неизвестного и безродного врача Мюссе. И уже очень скоро итальянец отправился восвояси.

Что же касается самого Мюссе, то на первом же их свидании он сказал Санд:

— Я прощаюсь с тобой, моя возлюбленная. Но поверь мне: я не умру, не написав книгу обо мне и о тебе. Клянусь в этом моей юностью и моим гением. Потомки будут повторять наши имена, как имена тех бессмертных возлюбленных, имена которых соединены навеки, как имена Ромео и Джульетты…

Надо ли говорить, что после этого заявления любовники потеряли головы, и любовь между ними вспыхнула с новой силой. Мюссе был опьянен вновь вспыхнувшей страстью, а она растрогана силой его чувств.

Но уже очень скоро все началось сначала, и Мюссе принялся мучить свою возлюбленную Бесконечные сцены ревности, оскорбления, а затем мольбы о прощении и неизвестно откуда берущаяся нежность менялись с огромной скоростью, словно в каком-то фантастическом калейдоскопе.

«Пойми же, — писал Альфред после очередного бурного объяснения, — что мы с тобой ведем игру, где ставками являются наши сердца, наши жизни. И это совсем не так забавно, как кажется…»

Не выдержав напряжения, Санд уехала к себе в имение. Для нее было ясно, что окончательный разрыв с Мюссе неизбежен. Но просто так она уйти не могла.

Приехав в Париж, она попросила Мюссе о встрече.

Тот не ответил, и тогда она отрезала свои прекрасные волосы и отправила их жестокому любовнику.

Получив тяжелые локоны, Альфред разрыдался и поспешил к своей возлюбленной.

Но… нельзя в одну реку войти дважды, и их дальнейшие отношения превратились в долгую и мучительную агонию любви.

От разрыва к разрыву, от примирения к примирению их чувства «теряли» последние силы.

Санд и Мюссе были похожи на обливающихся потом и кровью борцов, которые наносят друг другу смертельные удары, но не в силах разжать объятья.

В конце концов, дело дошло до того, что Мюссе собирался убить ее.

Не выдержав этой бешеной гонки, Санд снова уехала в Ноан. На этот раз все было кончено навсегда.

Бурный роман Жорж Санд и Альфреда де Мюссе закончился, как и положено творческим людям, описанием в своих произведениях всего происходившего с ними.

Париж с упоением зачитывался вышедшей в 1836 году книгой «Исповедь сына века», в которой Альфред де Мюссе в образе героини Бригитты Пирсон изобразил Жорж Санд.

Прочитав «Исповедь», Санд словно пережила эту бурную историю отношений заново. И не раз во время чтения ее глаза наполнялись слезами.

Она написала ему всего несколько строк: «Чтобы сказать ему сама не знаю что: что я его очень любила, что я ему все простила и что я не хочу встречаться с ним…»

Вот такая женщина стояла теперь перед фортепьяно, за которым сидел Шопен. Помимо восторга, в ее глазах музыкант ясно прочитал нечто большее.

Однако на Шопена она не произвела ни малейшего впечатления. И после того как Санд, поблагодарив его за блестящую игру, отошла, он негромко сказал графине:

— Какая несимпатичная женщина! Да и женщина ли она?

Когда Шопен начал прощаться, Санд снова подошла к нему вместе с Листом и, наговорив музыканту комплиментов, просила его бывать у нее.

И… странное дело!

Шопен с удивлением обнаружил, что на этот раз женщина не показалась ему непривлекательной.

Более того, было в ней нечто такое, что заставило его в внимательнее присмотреться к ней.

Конечно, ни о какой любви с первого взгляда не было и речи.

Да, Шопен был польщен тем, что на него обратила внимание столь известная личность, какой уже тогда была Аврора. Но не более того.

«Я, — писал он родителям, — познакомился с большой знаменитостью, госпожой Дюдеван, известной под именем Жорж Санд; но её лицо мне несимпатично и вовсе мне не понравилось. В нём даже есть нечто такое, что меня отталкивает».

Но женщина сильна не только красотой, и уже очень скоро Шопену пришлось убедиться в этом.

В характере Авроры, в её манере держаться с мужчинами было что-то настолько притягательное, против чего не могли устоять даже те, кто явно не симпатизировал ей и не любил её.

И судя по всему, именно октябрь 1837 года стал самым счастливым временем в жизни великого музыканта.

После встречи у графини д'Агу он еще три раза встречался с Авророй.

«Она, — вспоминал он позже, — проникновенно смотрела мне в глаза, пока я играл, и её ласкающие взоры отуманили меня. Я был побеждён! Аврора, какое очаровательное имя!»

В лице Жорж Санд Шопен обрёл верного понимающего друга, человека, тонко чувствующего его творчество.

Как-то она сказала по поводу двух его вальсов:

— Они стоят всех моих романов…

И она не льстила и не лукавила: она так думала и чувствовала.

И началось!

Странная сила завладела обоими и закружила их в своем заколдованном вальсе.

Писательница старалась бывать в тех же местах, что и Шопен, а через год уже сам музыкант уже не представлял себе жизни без этой женщины.

А ведь если говорить откровенно, трудно было представить себе более удивительную пару.

Интеллигентный, мягкий, а порою и робкий Шопен и вспыльчивая и постоянно склонная к эпатажу экзальтированная Жорж Санд.

Ему претил ее мужской костюм, и в его обществе Аврора старалась носить платья.

Он был единственным человеком во всем Париже, который называл писательницу ее настоящим именем.

Ей не нравилась его консервативность и нерешительность.

К тому же, здоровье Шопена оставляло желать лучшего (с юных лет композитор страдал чахоткой), и во время обострения болезни он становился ворчливым и капризным.

Довольно часто его сильно развитая мнительность переходила всякие границы, и он целыми днями лежал на кровати в теплом ночном чепце и с пиявками на шее.

В 1838 году, чтобы поправить здоровье Шопена, влюбленные отправились в Испанию.

Майорка встретила влюбленных проливными дождями. Шопен чувствовал себя плохо, и Жорж Санд превратилась в сиделку.

Узнав о тяжелой болезни Шопена, хозяин дома потребовал, чтобы влюбленная пара немедленно съехала.

При этом надо было заплатить за мебель, посуду, белье и побелку стен: по испанским законам вещи, которыми пользовался заразный больной, требовалось немедленно сжечь.

Найти новое жилье было невозможно, поскольку известие о болезни композитора быстро распространилась по городу, и никто не собирался поселить у себя серьезно больного музыканта.

Влюбленные нашли приют в отдаленном монастыре.

Шопен не пожелал расставаться со своим пианино, и Жорж Санд пришлось нанять целую роту солдат, чтобы затащить инструмент по горной тропе в одну из келий.

Монастырская жизнь не добавила Шопену здоровья, и все это время Аврора заботливо ухаживала за ним.

Но все было напрасно, и влюбленные решили вернуться во Францию.

Однако и это оказалось невозможным, поскольку ни один корабль не хотел принимать на борт тяжелобольного пассажира.

Жорж целыми днями металась по городу и умоляла капитанов сжалиться над несчастным композитором.

Наконец, ей повезло, и один владелец судна согласился взять их, предоставив влюбленным самую плохую каюту.

Другими пассажирами судна была сотня свиней, и Шопен всю дорогу возмущался тем, что свиньям капитан предоставил лучшие условия, нежели ему.

Чем вконец измучил и без того смертельно уставшую Аврору.

Вернувшись во Францию в феврале 1839 года, влюбленные поселились в Ноене.

Благодаря смене обстановки и постоянной заботе Авроры, Фредерик начал поправляться.

Дабы завершить начатое, Аврора осенью 1839 года снова увезла всю семью на Майорку, надеясь, что в более теплом климате Шопен окончательно поправится.

Они поселились в заброшенном монастыре, обрамленном зелеными горами, скалами и одиноко стоящими пальмами.

После этой поездки Санд часто говорила, что живет с тремя своими детьми — третьим ребенком она называла Шопена.

Их часто видели на прогулках.

Жорж бегала по полям с детьми, а Шопен ехал за ними на ослике.

Однако одет он был при этом как на прием к особе царской крови.

Однако и здешний климат не помог Шопену, у него участились приступы кровохарканья, и им пришлось уехать.

С 1841 по 1846 год они жила в поместье Авроры. Шопен много сочинял и импровизировал, Санд писала свой лучший роман «Консуэло» и проявляла трогательную заботу о здоровье композитора.

Была ли она счастлива?

Вряд ли.

Ее друзья были уверены в том, что Шопен был «злым гением Санд, ее вампиром, ее крестом».

Возможно, оно так и было. Если учесть, что постоянно плохо себя чувствовавший музыкант постоянно на все обижался и ревновал Аврору.

Более того, после не очень радостного путешествия в Испанию между любовниками пробежала первая черная кошка.

На людях Аврора была внимательна к нему, но когда они оставались одни, измученная его придирками и капризами, она менялась далеко не в лучшую сторону.

И именно тогда она под всяческими предлогами стала отказывать Шопену в плотской любви.

Пребывание в роли постоянной сиделки вряд ли способствовали страсти, и злые языки уже откровенно поговаривали о том, что она смертельно устала от вечно больного любовника.

Да и сама Аврора в порывах откровенности не раз признавалась в том, что в постели Фредерик вел себя, как старая больная женщина.

В конце концов, она убедила себя в том, что любые телесные наслаждения вредны Шопену, а затем стала убеждать в этом и его самого.

Когда у композитора появились первые признаки чахотки, Жорж Санд стала откровенно тяготиться им.

Ей было слишком трудно любить больного и постоянно раздражительного человека.

Однако сам Шопен даже не думал о разрыве, который был для него подобен смерти.

Да и где он мог найти такую женщину, которая, подобно Авроре в ее лучшие дни, стала бы заботиться о нем и терпеть все его выходки.

К тому же, он все еще любил Аврору, и его жизнь в ее имении была отмечена бурным всплеском его творческой активности.

Однако сама Аврора, судя по всему, думала иначе.

Иначе вряд ли бы выпустила в 1847 году свой новый роман «Лукреция Флориани».

В нем под вымышленными именами она изобразила себя и своего возлюбленного, причем, героя наделила всеми мыслимыми слабостями, а себя возвеличила до небес.

Более того, к великому возмущению ревнителей нравственности, она поведала читателям о таких подробностях из собственной спальни, о каких предпочитали молчать даже повидавшие виды донжуаны.

Надо ли говорить, что в герое романа, в мнительном и капризном принце Кароле, читатели без особого труда узнали великого музыканта.

Себе же Аврора отвела роль Лукреции, которая меняла любовников чуть ли не каждый день и относилась к мужчинам как к маленьким детям.

Конечно, Шопен был обижен.

Но расставаться с предавшей его женщиной не спешил.

Он все еще надеялся наладить отношения.

На свою беду, он принялся воспитывать повзрослевшего сына Авроры, Мориса.

Тому не понравилось посягательство чужого человека на его свободу, и в доме постоянно вспыхивали ссоры.

Особенно Шопена раздражало то, что Аврора постоянно вставала на защиту сына даже тогда, когда тот был явно не прав.

В отместку он стал во всем потакать Соланж, которая, в свою очередь, не терпела нравоучений матери.

Выросшая в фривольной обстановке девушка не уважала никого, и, в первую очередь, собственную мать.

— Для меня, — говорила о дочери сама Аврора, — она брусок холодного железа, существо незнакомое, непонятное…

Аврора отреагировала чисто по-женски и стала подозревать, что Фредерик влюблен в ее дочь.

И стоило ему только выступить в ее защиту, как с Авророй начиналась истерика.

Скандал следовал за скандалом, и атмосфера в доме с каждым днем становилась все напряженнее.

Что же касается примирений, то теперь они давались обеим сторонам с превеликим трудом.

Более того, причиной их ссор с некоторых пор были и социальные разногласия.

Аристократически утонченного Шопена всегда возмущал либерализм Санд.

Однако Аврора была прирожденной демократкой, и недаром ее называли «музой и душой своего века».

Она никогда не забывала злоключений своей простолюдинки-матери и стыдилась своего богатства.

Одним из проявлений ее демократизма было покровительство пролетарским поэтам — тем самым странным мужчинам, которые стояли перед ней на коленях.

Они с утра до вечера толпились в ее доме, она их кормила, пристраивая их рукописи, давала взаймы и позволяла себя обожать.

Последний удар по их и без того непростым отношениям нанесла Соланж.

Как-то кокетничая с Шопеном, она между делом поведала ему о том, что ее мать ему изменяет.

Впавший в неистовство Шопен не пожелал разбираться и навсегда покинул Ноан.

Обиженный до глубины души, он перестал отвечать на письма Авроры и считал ее виновницей разрыва.

Через год после разрыва Шопен и Жорж Санд встретились в доме их общего знакомого.

Полная раскаяния, она подошла к бывшему возлюбленному и протянула ему руку.

Однако тот, не сказав ни слова, вышел из комнаты.

И только он сам знал, чего ему стоил этот мужественный поступок.

Без Авроры он чувствовал себя совершенно несчастным, ему казалось, что вместе с ней его оставили последние жизненные силы. Его здоровье начало быстро ухудшаться.

Революция 1848 года стала для Авроры источником невиданной энергии и вдохновения. Все личное отступило на второй план, и Санд приехала в Париж.

Вихрь революционных событий, возбужденные толпы людей, всеобщее ликование, — все это опьянило Санд, и она вообразила себя центром нового режима.

«Вот я уже и государственный человек, — писала она в письме сыну в марте 1848 года. — Сегодня я написала два правительственных циркуляра: один для Министерства народного просвещения, другой для Министерства внутренних дел.

Меня зовут справа, слева.

Я лучшего и не желаю».

Однажды разодетый и надушенный Шопен, прогуливаясь по парижским улицам, увидел такую картину.

Толпа странно одетых, засаленных мужчин, затягиваясь табаком и брызгая слюной, объяснялась Санд в любви.

Какой-то рабочий, обнимая ее, говорил ей «ты», другой, в разорванном картузе, бросался к ее ногам и называл «возвышенной».

Она же невозмутимо и благосклонно внимала всем этим диким проявлениям.

Увидев эту сцену, Шопен в ужасе бросился прочь от бывшей возлюбленной.

Санд заигралась.

В «Бюллетене республики» она опубликовала неосторожные строки.

«Если революция не будет поддержана, — писала она, — то для народа останется один путь к спасению: во второй раз продемонстрировать свою волю и отменить решения псевдонародного правительства.

Захочет ли Франция заставить Париж прибегнуть к этому крайнему, достойному сожаления средству?»

По сути это был призыв к мятежу.

15 мая Луи Блан поднял народ на штурм Национального собрания и объявил демократическую республику.

Во время штурма Жорж Санд с горящими глазами и сжатыми кулаками, стояла в толпе.

Однако Национальная гвардия пришла на помощь Собранию и мятежников арестовали.

Жорж Санд собирались посадить в тюрьму.

Два дня она не уезжала из Парижа, дожидаясь ареста.

За это время Санд сожгла все свои бумаги, и в том числе «Интимный дневник».

Однако ее не тронули.

Что же касается Шопена, то он так и не помирился с любимой им до самой смерти женщиной.

Любовные отношения — тайна за семью печатями, и со стороны невозможно понять, по чьей вине любящие друг друга люди расходятся.

Многие друзья и знакомые Шопена, говоря о его романе с Авророй, часто выставляли его страдальцем, которому этот союз принес одни лишь мучения.

Но есть и другие воспоминания, свидетельствующие о том, что обвинения в адрес Жорж Санд преувеличены.

Годы, проведенные с нею, оказались самыми плодотворными в его жизни.

За свою недолгую жизнь (Шопен прожил всего 39 лет) он написал два концерта и множество фортепианных пьес — сонаты, ноктюрны, скерцо, этюды, фантазии, экспромты, песни…

По воспоминаниям современников, Жорж Санд после разрыва была по-прежнему энергичной, общительной и работоспособной, а Шопен как будто лишился воздуха, он уже не мог сочинять музыку, только исполнял ее.

Но и эти наблюдения не дают основания винить во всем Жорж Санд.

Ведь именно она, привыкшая к шумному успеху и поклонению, проводила ночи у постели больного Шопена.

Пока их союз питал ее воображение и давал мощный импульс творчеству, она была по-настоящему предана ему и никогда не огорчалась тому, что отдавала больше, чем получала.

Шопен требовал много внимания и заботы, но сам не проявлял той самоотверженности, какой одаривала его она.

А ведь они оба были очень талантливы, и творчество всегда оставалось главным в жизни каждого.

Расставшись с Фредериком, Аврора как будто освободилась от тяжелой ноши, которую сама взвалила на себя и безропотно несла целых девять лет.

Жорж Санд не догадывалась, что так легко перенесет разлуку с Шопеном, а Шопен — что не сможет без нее жить и работать.

Он страдал, метался и не верил, что она не вернется к нему никогда.

Возможно, так оно и было.

Но причиной всех этих страданий могла быть тяжелая болезнь и скорая смерть, которой Шопен не мог не бояться.

Ведь уйти в небытие предстояло не какому-то ремесленнику, а человеку, который мог бы осчастливить своей воистину бессмертной музыкой человечество.

А если учесть, что за десять лет Шопен привязался к Авроре и остался к тому времени один на один с надвигавшейся смертью, то можно предположить, что тогда ему было уже не до творчества.

И как знать, не определены ли границы творчества даже таких гениев?

Друзья композитора отвезли его в Англию.

«Мне, — писал он приятелю, — не может быть тяжелее, чем теперь, и настоящей радости я давно не испытывал.

Я только прозябаю и жду конца.

Я чувствую себя слабее, я не могу сочинять.

Я никогда не проклинал, но теперь я почти готов проклинать Лукрецию».

Конечно, это был вопль отчаяния, поскольку незадолго до этого тот же Шопен сказал:

— Женское сердце останется убежищем любви, самоотверженности, терпения и милосердия. В жизни, полной грубых чувств, именно она должна спасать дух милосердия. Мир, в котором женщина не играла бы этой роли, был бы очень жалким…

Шопен собирался дать в Лондоне несколько концертов, но здоровье не позволило.

Последний из них состоялся. 17 октября 1848 у королевы Виктории.

Через неделю он вернулся в Париж.

Последней женщиной, которая всерьез пыталась привлечь его внимание, стала его богатая ученица и финансовая покровительница Джейн Стерлинг, о которой он сказал:

— Уж лучше я выберу своей женой смерть!

В Париже болезнь обострилась, и в последние месяцы Шопен был настолько слаб, что объяснялся жестами.

Когда Жорж Санд узнала о его болезни, она хотела пойти к нему, но друзья не позволили, опасаясь, что сильное волнение ухудшит его состояние.

Ухаживать за больным приехала из Польши сестра композитора, Людвика, не оставляли его вниманием и французские друзья.

Но все было напрасно, дни великого музыканта на этой земле были уже сочтены, и 17 октября 1849 года Шопен умер в своей парижской квартире.

Как это было ни печально для великого музыканта, но той, которая обещала закрыть ему глаза, с ним не было.

Мы можем только догадываться, что творилось с Авророй, когда она узнала о смерти любимого ею человека.

Но хотелось бы верить в то, что она всегда выделяла его среди своих многочисленных поклонников и при жизни и после смерти.

Можно предположить и то, что начавшиеся в 1848 году бурные события во Франции в какой степени отвлекли Аврору от грустных размышлений.

25 января 1852 года Санд, пользуясь личным знакомством с президентом, попросила у него аудиенции.

Тот ответил ей на бланке Елисейского дворца: «Буду счастлив принять Вас в любой день на будущей неделе в три часа дня».

Опасаясь, что не успеет высказать всего, Жорж принесла с собой еще и письмо, в котором были такие строки: «Принц, я взываю к вам с глазами, полными слез: „Остановись, победитель! Остановись! Пощади сильных так же, как пощадил слабых!“ Амнистию, скорее амнистию, принц!»

Когда Жорж Санд повторяла все это в беседе с ним, в ее огромных черных глазах действительно стояли слезы. Луи Наполеон взял ее руки в свои, почтительно поцеловал их и пообещал сделать «для лучшей женщины Франции» все, что она желает.

Принц восхищался смелостью и независимостью своей соотечественницы и рекомендовал Жорж Санд министру внутренних дел.

С помощью высочайшей протекции ей удалось задержать целые партии политических ссыльных и вырвать помилование для четырех молодых людей, которых уже везли на эшафот.

Санд стали называть «святой из Берри», и она гордилась этим прозвищем.

В ноябре 1852 года Луи Наполеон был провозглашен императором Франции под именем Наполеона III. Республика почила бесповоротно.

Жорж Санд вычеркнула Луи из своего сердца и вернулась в Ноан.

После столь бурной жизни ей хотелось покоя и умиротворенности.

Великая бунтарка устала бунтовать.

Свои последние годы она провела в своем имении в кругу семьи.

Вместе с ней жил и ее давний любовник, гравер Мансо.

Писать книги Санд продолжала до конца жизни, но к своему позднему творчеству она относилась как к необходимой работе.

Многие романы Авроры сегодня забыты, но лучшие произведения писательницы «Консуэло», «Письма путешественника» и эпистолярное наследие обессмертили ее литературное имя.

Более того, оно навсегда стала тем самым символом, под которым прошла свой долгий и тернистый путь вся женская эмансипация.

Но этого мятежная писательница не узнает уже никогда. 8 июня 1876 года в возрасте 72 лет она тихо умерла на руках сына и невестки…

Горькая любовь «Аббата Музыки»

В феврале 1847 года в Киеве царил ажиотаж.

Оно и понятно: в провинциальный по европейским меркам город приехал сам великий Лист.

Билеты на его концерты продавались по рублю, что по тем временам было большими деньгами.

Импресарио музыканта был доволен: поездка оказалась приятной во всех отношениях.

Но каково было его изумление, когда на благотворительных концертах знаменитого музыканта какая-то дама стала платить за билет по сто рублей.

После одного из таких концертов, импресарио, зная, что маэстро остался недоволен своим выступлением, решил его отвлечь от грустных размышлений и сообщил, что какая-то чудачка покупала билеты по сто рублей и пригласила его погостить у нее в имении.

— Ладно, — равнодушно махнул рукой музыкант, — завтра напишу ей благодарственное письмо…

Лист, которому до смерти надоели восторженные поклонницы, не собирался никуда ехать.

Ему совсем не улыбалось сидеть несколько дней с какой-нибудь старушкой-помещицей и слушать то, что он уже давно знал наизусть.

Однако импресарио уговорил его принять приглашение княгини Витгенштейн.

На следующее утро к отелю подкатила роскошная карета, и Лист отправился на встречу с женщиной, которой предстояло стать его музой.

Прибыв в имение, Лист увидел спускавшуюся к нему по лестнице молодую и красивую даму.

Хозяйка подошла к гостю и поблагодарила за принятое приглашение.

Не ожидавший увидеть ничего подобного Лист в восхищении смотрел на ее красивое лицо и пышные локоны, которые чудесным образом обрамляли ее высокий лоб.

Поразил его и ее голос: мягкий и какой-то шелковистый. Когда она снова заговорила, у него было такое ощущение, словно его накрыла теплая ласковая волна…

К самой важной в своей жизни встрече каждый из них шел долгим и трудным путем. Лист родился в семье бедного венгерского чиновника.

Музыкальная одаренность Листа проявилась очень рано. В пять лет он подбирал на рояле любую мелодию, а в семь свободно импровизировал и поражал слушателей великолепной техникой.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Талантливый от природы мальчик учился игре у знаменитого пианиста Черни, а уроки композиции ему давал печально известный с легкой руки Пушкина Сальери.

Повторяя путь юного Моцарта, Лист рано начал концертную деятельность. С годами его слава росла, и повсюду, где он выступал, его ждал триумф.

Однако слава вовсе не означала хороших доходов, и довольно часто музыкант сидел, что называется, на мели. В 1827 году ему повезло.

Французский министр граф Сен-Крик предложил ему обучать музыке его дочь Каролину и за ценой, к радости молодого пианиста, не постоял.

Семнадцатилетний музыкант с радостью согласился, даже не предполагая, какую роль в его жизни сыграют эти уроки.

И уже не следующий день после подписания договора перед Каролиной предстал ее учитель: высокий юноша, со светлыми, спадающими на плечи волосами, тонким профилем и изящными музыкальными руками.

Они сразу понравились друг другу.

Еще через месяц влюбленные поклялись в вечной любви и обменялись кольцами, что в те времена означало помолвку.

На тонких ободках колец Лист распорядился выгравировать латинскую надпись «exspectans exspectavi» — «не устану ждать».

Однако имевший совершенно другие виды на свою дочь Сен-Крик не собирался отдавать Каролину безродному музыканту.

— Я, — заявил он Листу ледяным тоном, — не потерплю мезальянса в моей семье!

С Каролиной он не стал даже разговаривать и отправил ее в фамильный замок на берегу Луары.

Надо ли говорить, каким ударом стало решение князя для влюбленных. Каролина выплакала все глаза, бродя по полутемным комнатам своего замка, а Лист…

«В этот период, — вспоминал он, — я в течение двух лет был болен… Мое сердце истекало кровью, моя мысль смирилась… Отречение от всего земного стало единственным стимулом моей жизни…»

Понятны переживания человека, потерпевшего неудачу в своей первой любви. Многие после такой трагедии клянутся больше никогда не влюбляться или бредят самоубийством.

Но, как было написано на перстне царя Соломона, «все пройдет». Прошла и тоска по Каролине. Молодость и страстная любовь к музыке брали свое, и Лист выздоровел.

Он продолжил свое триумфальное шествие по странам и душам, и такие знаменитости того времени как Дюма, Бальзак, Берлиоз, Жорж Санд, Делакруа и Сю считали за честь познакомиться с ним.

Чаще всего творческая элита в то время собиралась в салоне Мари д'Агу — признанной «властительницы Парижа». Именно у нее Лист познакомился с другим прославленным композитором и виртуозным пианистом — Фредериком Шопеном.

В один из вечеров Шопен сыграл только что сочиненный им «Ноктюрн фа диез мажор».

Нежная и страстная мелодия заворожила всех присутствующих.

Когда Шопен кончил играть, очарованная публика на несколько мгновений замерла, а потом разразилась такими бурными аплодисментами, что в комнате погас свет.

Шопен воспользовался паузой и негромко сказал Листу:

— Садись за рояль и играй!

— Что? — удивленно спросил тот.

— То, что сейчас слышал! — улыбнулся Шопен, нисколько не сомневаясь в том, что его гениальному приятелю не составит особого труда сыграть вещь, которую он только что услышал впервые.

И он не ошибся.

Обладавший уникальной музыкальной памятью Лист сыграл «Ноктюрн» настолько блестяще, что поразил даже самого Шопена.

Ритм, паузы, настроение, — все было выдержано настолько точно, что сам Шопен не сыграл бы лучше.

Когда зажегся свет и изумленная публика увидела за инструментом улыбавшегося Листа, наградой ему была долгая овация.

И громче других ему аплодировал сам Шопен.

В те дни они часто давали совместные концерты, и тем, кому повезло, с восхищением вспоминали об удивительном и уникальном соревновании на трех фортепиано, которое в один прекрасный устроили величайшие пианисты того времени — Лист, Шопен и Хиллер.

Листу очень нравилась Мари. Взаимная симпатия, быстро переросшая в любовь, с непреодолимой силой тянула их друг к другу.

Салон Мари по-прежнему был полон знаменитостей, но она не замечала уже никого. В ее душе царил он, единственный и неповторимый.

Как это тогда было принято у влюбленных, они каждый день писали друг другу письма.

Блестяще образованная Мари посмеивалась над Ференцем, который не слишком изящно изъяснялся по-французски.

Слегка задетый музыкант почувствовал себя деревенским мальчишкой, оказавшимся на роскошных коврах барского дома.

Но надо отдать ему должное: он не только не обиделся, но стал еще больше читать.

Исправив французский, он приступил к изучению английского и итальянского языков, чтобы читать в подлиннике Шекспира, Данте и Петрарку.

Однако Мари не успокоилась, и как бы деликатно она не поправляла ошибки Листа, ее замечания огорчали его до глубины души.

В конце концов, измученный ее насмешками, он решил не появляться у нее, несмотря на постоянные приглашения старого графа и брата Мари.

Но… чего стоили все эти клятвы страстно влюбленного в Мари музыканта? И стоило только Листу получить записку от своей пассии, как он, мгновенно позабыв о всех своих зароках, помчался на ужин к Мари.

С того дня они купались в согревавшей их любви. Вскоре случилось то, что, наверное, и должно было произойти.

Мари не устраивала тайная любовь.

Она призналась во всем мужу и после дикого скандала порвала все отношения с семьей.

В результате этого демарша общество отвернулось от Мари, ее стали язвительно называть «графиней де Лист», а род Флавиньи (такова была девичья фамилия Мари) отрекся от своей «блудной дочери».

Конечно, это был тяжелый удар, но куда хуже было то, что вместе с этими проклятьями Мари лишилась всех своих материальных прав.

Более того, она так и не получила развода, поскольку это противоречило канонам католицизма, а Мари и вся ее семья были ревностными католиками.

С 1835 по 1839 год Мари родила троих детей. Ко всем ее несчастиям прибавилась постоянная ревность к другим женщинам.

А ревновать, надо заметить, было к кому, поскольку Лист постоянно общался со знаменитой Жорж Санд и своей прекрасной ученицей Марией Потоцкой.

Но главной ее соперницей стала музыка, та самая музыка, которая когда-то сводила ее с ума. Но теперь она познала истинную цену этой самой музыки.

Весьма, надо заметить, низкую. Что толку было от беснующихся зрителей и восторженных отзывов в печати, если они по-прежнему едва сводили концы с концами?

Конечно, ей было обидно. Ради Листа она оставила семью, Париж, друзей, благополучие.

А что получила взамен?

Вечное ожидание на лучшую жизнь, детские крики и смертную скуку.

В конце концов, Мари не выдержала и в 1836 году написала матери: «Я хочу вернуться в Париж и быть с вами. Никто не может заменить мать, а вы значите для меня больше, чем просто мать…»

Ее простили и она, забрав детей, поспешила в Париж. Ни слез, ни сожалений не было, и все случилось так, как и должно было случиться.

— У нас, — сказала на прощанье Мари, — было бы все хорошо, имей мы хоть несколько спокойных месяцев. Но ты бродишь по свету, как вечный странник, а я сижу в своей темнице, и, когда мы, наконец, встречается, у нас остаются друг для друга только упреки…

«Лист и госпожа д'Агу, — писал о них Андре Моруа, — созданы друг для друга, но им приходится расстаться. Если любовники упорствуют, они превращаются в „каторжников любви“. Нет ничего менее свободного, чем свободная любовь».

Как сказано в Библии, не суди да не судим будешь.

И все же хочется заметить, что Мари так и не поняла, что быть женой великого человека значит не только купаться в лучах его славы, но и терпеть.

Такого дара у нее не оказалась.

Одно дело слушать блестящую игру своего избранника, и совсем другое — сидеть одной с тремя детьми и ждать, не привезет ли муж из очередного турне достаточно денег.

Если же вспомнить еще и то, что Мари никогда в своей жизни не нуждалась, то ее нежелание влачить нищенское существование становится совершенно понятным.

Что же касается Листа, то он долго был неутешен.

Он любил Мари и страдал от разлуки с нею.

Ведь теперь после долгих гастролей он приезжал в пустую и холодную квартиру.

А найти новую любовь и женщину, которая терпела бы столь неустроенную с точки зрения семьи жизнь, было сложно…

И все же он благодарен Мари за те мгновения счастья (а оно вряд ли может быть долгим), которые она подарила ему.

Она не только была рядом, но и вдохновляла его творчество.

Да он не посвятил ей ни одного произведения, но это вовсе не означало того, что ее не было в его музыке…

Через несколько лет в свете появилась книга Мари д’Агу «Нелида», изданная под псевдонимом Даниэль Стерн.

В своем романе брошенная дама представила себя благородной жертвой плебея и выскочки, в образе которого нельзя было не узнать.

Читатели и сам Лист, узнали о ком идет речь.

Бывшая любовница Листа довольно подробно и откровенно рассказала о своем романе с пианистом и их детях, родившихся вне брака.

Так любившая его до сих пор Мари отомстила любимцу Европы.

И хотя Лист понимал это, он тяжело переживал оскорбление.

У него было такое ощущение, словно его выставили обнаженным на показ.

Впрочем так оно и было, и теперь все его чувства и переживания стали известны всему миру.

Но когда его спрашивали о книге Мари, он нехотя отвечал:

— Все это вымысел автора…

После Мари у Листа было еще два быстро ставших знаменитыми романа.

С известной на всю Европу куртизанкой Мари Дюплесси и знаменитой танцовщицей Лолой Монтес.

С Мари он познакомился 9 февраля 1844 в Дрездене на представлении своей оперы «Риенци».

Лист, всегда сторонившийся куртизанок, был поражен тем, насколько непохожей на них была Мари.

Это была, говорил он, «женщина с необыкновенным сердцем, порывистая и мечтательная, самая пленительная из тех, что я когда-либо знал…»

Но их стремительный роман закончился вместе с гастролями Листа в Париже.

Мари послала ему отчаянное письмо.

«Я знаю, — писала она, — что жить мне осталось уже недолго, но больше так не могу…

Увезите меня — куда угодно…

Я не доставлю вам хлопот.

Я буду много спать, мало есть, иногда вы будете выводить меня в театр, а ночью — делать со мной что хотите…»

Ответа на него Мари так и не получила.

Что касается Лолы, то они, как говорили, являлись то время самой красивой парой Европы.

«Она, — писал хорошо знавший ее приятель Листа, — была настоящей соблазнительницей.

В ее облике было что-то притягивающее и чувственное. Ее кожа необыкновенно бела, волнистые волосы, глаза дикие, дышащие необузданной страстью, ее рот напоминает плод зрелого граната».

Впрочем, она отличалась не только чувственностью, но и экстравагантностью, которой позавидовала бы сама Жорж Санд.

Так, чтобы огорчить своего любовника, Лола в один прекрасный вечер танцевала почти обнаженной. Комиссар полиции составил рапорт об этом, и выступать ей запретили.

Да и в Париже, где они прожили какое-то время вместе, «испанская танцовщица» пыталась завоевать столицу мира не столько танцевальным искусством, сколько своей эротической привлекательностью.

Однако и этот роман стал только эпизодом в богатой любовными событиями жизни Листа, и очень скоро они расстались навсегда.

Ни танцовщица, ни сам музыкант никогда не рассказывали о своей любви.

Оставшись один, Лист продолжил период своей бурной концертной деятельности, которая началась еще в 1839 году.

Все эти годы с триумфом концертировал во Франции, России, Испании, Португалии, Венгрии, Румынии и других европейских странах.

Он стол получать солидные гонорары и, хорошо зная, что такое нужда, постоянно давал деньги на общественные и благотворительные цели.

В России Лист побывал трижды — в 1842, 1843 и 1847 годах. Правда, Петербург оказал музыканту не самый теплый прием.

А виной тому был следующий случай.

Лист давал концерт в Зимнем дворце перед императором Николаем I.

Во время музыки император стал переговариваться со своим адъютантом. Лист прекратил игру.

— Почему вы перестали играть? — удивленно спросил Николай.

— Когда говорит царь, все остальные должны молчать, — ответил маэстро.

— Ваш экипаж подан, господин Лист, — холодно сказал император.

Лист поклонился и вышел из зала.

Вскоре в гостиничный номер, где он жил, явился полицейский и объявил, что по высочайшему приказу Лист должен покинуть Санкт-Петербург в течение шести часов.

По другой версии, некий придворный попросил Листа дать благотворительный концерт в честь ветеранов Бородина. Лист ответил:

— Я воспитывался во Франции, там я стал знаменитым, и для меня неприлично прославлять тех, кто победил Францию…

Сплетники поспешили к царю.

Его величество недовольно нахмурил брови.

— Я, — холодно сказал он, — не люблю этого выскочку. В особенности его длинные волосы и политические взгляды…

Города и страны продолжали сменять друг друга. Но удовлетворения в душе музыканта не было.

«Я, — писал он, — трачу себя, не обретая ни радости в настоящем, ни надежды в будущем…

Но здоровье мое прочнее железа.

Моральный дух, характер закалились.

Что, если счастье, идеал, живущий в наших сердцах, еще можно обрести?»

И это говорил он, который на равных говорил с монархами и папой римским, покорял города и страны и женские сердца.

Вот такой человек теперь стоял перед восторженной смотревшей на маэстро Каролиной. Княгиня призналась, что не пропустила ни одного концерта Листа в России, что давно увлечена его музыкой, и что все это время хотела писать ему.

Она смотрела его такие участливые и, как ей казалось, понимающие глаза, и вдруг почувствовала, как между ними протянулись пока еще невидимые, но уже прочные ниточки.

Более того, она отважилась прочитать, по сути дела, совершенно ей незнакомому человеку свой дневник, доверив ему свои самые сокровенные тайны.

Несмотря на внешний блеск и окружавшую ее роскошь, жизнь Каролины не сложилась, и теперь она впервые в жизни рассказывала о своей второй и настоящей жизни, о которой не знал никто.

В 1826 году Каролину против ее желания выдали замуж за свитского генерала, князя Николая Витгенштейна. С замужеством начались ее мучения.

Ее муж был намного жены, и юные прелести красивой и молодой женщины привлекали его гораздо меньше, чем ее огромное состояние.

Совершенно того не желая, он заимел ребенка, но никогда не интересовался им. У него были совсем другие интересы: карты и вино. Несмотря на возраст, он не оставался равнодушным и к тем жрицам свободной любви, которые неизменно присутствовали на его пирушках с друзьями.

В свете князя не любили и называли «пакостником» за его неблаговидные поступки. Но того мало волновал презрение света. Да и что оно стоило, если, в отличие от очень многих, он мог тратить столько, сколько хотел.

Мало волновало его и то, что деньги на кутежи и игру он клянчил у жены, чаще всего являясь к ней пьяным.

Как и у всякого сильно пьющего человека, у него давно произошла переоценка ценностей, и он мог пролежать несколько часов у ее ног, выпрашивая очередную подачку.

При этом он все это время бормотал одни и те же слова «о долге чести, о позоре дворянина и о дуле пистолета».

Каролине все было противно в этом спившемся человеке. Его дрожащие руки, заплетающийся голос, распухшее лицо, — все вызывало в ней омерзение.

Однако, презирая в душе и его и себя, она просила его «пойти выспаться», а затем приказывала управляющему выдать князю очередную подачку.

Впрочем, это она только так называлась, подачка. На самом деле это были весьма крупные по тем временам суммы.

Привыкший к вседозволенности муж не экономил ни за ломберным столом, ни в застолье.

Когда утром протрезвевший князь уезжал, Каролина приказывала горничным изрезать в клочья и выбросить платье, к которому прикасались липкие руки мужа.

Чуть ли не каждую неделю Каролина подписывала огромные счета, а когда возмущенный управляющий начинал говорить о скором разорении, она только махала рукой.

Так проходила ее жизнь, и единственной ее радостью была дочь.

Но, конечно, этого было мало, Каролине, как и всякой женщине, хотелось большего, и она мечтала о любви и достойном ее мужчине.

Она плакала от отчаяния, сдерживая рыдания, боясь напугать спавшую в соседней комнате дочь. Единственную теперь ее отраду и утешение.

Мария подросла и часто была свидетельницей того, как ее мать то и дело вытирала слезы. Она пыталась успокоить ее, по-своему, по-детски.

Она просила ее не плакать и прижималась к матери своим маленьким тельцем, словно пытаясь согреть ее испепеленную душу.

Когда слова не действовали, дочь приводила мать в гостиную, где стоял рояль, и просила ее сыграть ей что-нибудь.

И случалось чудо.

С первыми же звуками Каролина успокаивалась и играла иногда часами, уносясь в ту самую страну, где не было ни грусти, ни слез, ни мучившего ее все эти годы мужа.

Окончив играть, она снова замыкалась в себе.

Забывшись на какое-то время, она с еще большей отчетливостью начинала видеть весь ужас своего положения.

Еще больше ее убивала мысль, что она обречена на такую страшную жизнь и уже никогда не познает обыкновенного земного счастья.

И что было толку от ее обаяния и красоты, если они были безжалостно раздавлены мужем.

Каролина презирала блеск царского двора, в котором она вращалась, и где редко можно было встретить искренних и интересных людей.

Лесть, угодничество, сплети, — такова была затхлая атмосфера ее окружения, которое она от всей души презирала.

Но годы шли, рыцаря без страха и упрека она так и не встретила, а заводить дежурные романы со своими многочисленными поклонниками брезговала.

По большому счету она являлась своеобразной птицей в золотой клетке, из которой, как уже начинало казаться Каролине, ей уже не суждено было вырваться.

Однако после встречи с волшебной музыкой Листа и самим музыкантом в ее жизни все изменилось.

На концерт молодого, но уже известного пианиста Каролину уговорила пойти ее сестра.

И она не обманула ее, заявив, что этот худощавый мужчина с большими красивыми руками, гений.

Каролина с восторгом слушала божественные звуки, которые Лист извлекал из рояля, и все больше проникалась к нему каким-то никогда неизведанным ею чувством.

Пианист завершил свой концерт под шквал аплодисментов.

Следующие три дня Каролина была в бреду.

Кузине пришлось пригласить доктора. Осмотрев Каролину, лекарь пожал плечами, сказал:

— Мадам здорова! А температура от нервов…

Каролина улыбнулась. В отличие от этого умного и, по всей видимости, очень грамотного доктора, она знала, как называлась ее «нервная» болезнь.

Ошеломленная и восхищенная, она несколько раз начинала писать очаровавшему ее музыканту, но, написав несколько фраз, в отчаянии рвала бумагу.

Написанные ею фразы казались холодными, неуклюжими и тяжелыми.

А этому чародею надо было писать совсем не так.

Да и не могла она выразить словами то, что навевала на нее его волшебная музыка.

Конечно, она мечтала о встрече с ним.

Но так, как мечтают бедные люди о том, что они когда-то разбогатеют и изменят свою жизнь.

Вполне возможно, что в своих самых смелых местах она видела себя не только знакомой великого музыканта, но и его возлюбленной.

Вот только что сможет она дать ему, написавшему дивный органный концерт «Отче наш», слушая который, ей все время хотелось пасть на колени и молиться о светлой и чистой жизни?

Не обошлось, конечно, и без мистики. И как рассказывала подруге сама Каролина, Лист был удивительно похож на несколько раз являвшегося к ней в ее снах человека. И последнее время она словно жила в ожидании своей мечты.

Из сплетен, в которые она теперь жадно вслушивалась, она знала, что список любовных побед этого волшебника был весьма велик.

Ей даже поведали, что у Листа есть принцип — не соблазнять девственницу.

Впрочем, ее это мало волновало.

Теперь ее заботило только одно: как познакомиться с этим, лишившим ее покоя и сна человеком.

И она пошла на хитрость, приказав своему управляющему съездить в Киев и закупить билеты на все концерты Листа.

Вернувшись, пан Казимир передал княгине афиши и билеты.

— Как вы и приказывали, — сказал он, — я заплатил вместо одного рубля по сто за билет!

Ее хитрость удалась, великий музыкант стоял рядом и говорил с нею.

И странное дело!

Когда этот уже поседевший и досыта вкусивший всемирной славы и любви мужчина склонился над рукою княгини, она вдруг поняла, что останется с ним навсегда.

Не остался равнодушным к красивой и одинокой женщине и сам Лист.

Дремавшие в нем все это время чувства вспыхнули с новой силой, и он уже не мыслил себе жизни без Каролины.

Он провел с ней несколько незабываемых дней, но и этого короткого времени оказалось достаточно, чтобы решить две судьбы.

Как-то они засиделись до глубокой ночи. Лист говорил о музыке, о своем приятеле Шопене, а Жорж Санд и других знаменитостях. Каролина, как завороженная, слушала его.

Часы пробили час. Лист улыбнулся и развел руками. Каролина встала с кресла и споткнулась. Но уже в следующее мгновение музыкант нежно подхватил молодую женщину и прижал ее к себе.

Неожиданно для Каролины он стал водить пальцами по ее лицу, словно изучая его.

Спустя еще мгновение его губы слегка коснулись ее губ. Она попыталась отстраниться, но Лист еще сильнее прижал ее к себе.

— Не бойтесь, дорогая! — прошептал он. — Любовь — это чудо! Такое же, как музыка…

Каролина посмотрела ему в глаза и, уже соглашаясь на все, сказала:

— Я не смогу быть с вами, если узнаю о другой женщине.

Лист улыбнулся и ответил то, что и всегда отвечают в таких случаях.

Он чувствовал, что создан для этой женщины.

Тем временем приближался отъезд.

Лист всячески затягивал расставание, и отчаявшийся импресарио привел последний довод:

— Нам надо ехать, маэстро! Гастроли нельзя отменить. Мы потеряем много денег!

Прощаясь, Лист сказал Каролине:

— Не грустите, дорогая, я люблю вас!

Он обещал вернуться сразу после турне. Но разлука с любимой женщиной оказалась для него невыносимой.

«Поверьте мне, Каролина, — писал он уже на следующий день, — что я так же схожу с ума, как Ромео, если, конечно, это можно назвать сумасшествием…

Петь для вас, любить вас и доставлять вам удовольствие; я хочу сделать вашу жизнь красивой и новой.

Я верю в любовь к вам, с вами, благодаря вам.

Без любви мне не нужно ни небо, ни земля!

Давайте же любить друг друга, моя единственная и славная Любовь.

Богом клянусь, что люди никогда не смогут разлучить тех, кого навеки соединил Господь…»

Точно такие чувства испытывала и не находившая себе после отъезда музыканта места и Каролина.

И уже через несколько дней влюбленную пару принимала Одесса.

Они решили жить в Веймаре.

Каролина втайне от родственников продала несколько имений, перевела один миллион рублей за границу и за огромную взятку сделала заграничный паспорт.

Княгиня никому ничего не сказала и не попрощалась.

В Европе было неспокойно, и граница по приказу императора была закрыта.

Пограничный офицер умолял Каролину вернуться.

— В Европе революция! — убеждал он. — Подождите пока все успокоиться!

Однако Каролина не боялась ничего.

— Мне, — заявила она, — нет никакого дела до вашей революции! Я еду к Листу!

Восхищенный ее мужеством офицер поднял шлагбаум.

— Я преклоняюсь перед вами!

Когда карета переехала границу, он громко с какой-то затаенной горечью воскликнул:

— Если бы меня так любили!

Так Каролина стала, выражаясь современным языком, невозвращенкой.

За что и была лишена титула и всех имущественных прав.

Но какое ей было до всего этого дело, если рядом с нею был тот, кого он так долго ждала.

Да и сам Лист, однажды уже проходивший все это с Мари, казался счастливым и беззаботным.

Оно и понятно.

Ведь теперь, как ему казалось, навсегда закончились его скитания по чужим углам и гостиницам.

Отныне у него был свой дом, любящая жена и маленький ребенок, в котором он души не чаял.

Влюбленные поселились Веймаре, который в ту пору был немецкой провинцией.

Его правительницей была сестра Николая I великая княгиня Мария Павловна.

В отличие от своего брата, великая княгиня была настроена к Листу и Каролине в высшей степени благосклонно.

Да и как еще можно было относиться к людям, о чьей любви уже ходили легенды по всей Европе.

Более того, всего через несколько дней после приезда в Веймар Лист получил пост придворного капельмейстера.

Узнав о побеге «влюбленной кошки», император был вне себя от злости.

— Ну, спасибо, сестрица, — гремел он, — уважила! Мало того, что пригрела влюбленных голубков, так еще предложила Листу занять должность дирижера в Веймарской опере!

Как-то вечером к ним пришла в гости Мария Павловна.

После дежурных приветствий и чая она протянула Каролине конверт с гербом Российской империи.

Каролина достала из нее бумагу.

Это был приказ императора.

— Княгине Витгенштейн, — читала она вслух, — следует немедленно вернуть дочь отцу, чтобы девочка воспитывалась в православных обрядах, в которых венчались ее родители…

Прочитав бумагу, Каролина взглянула на улыбавшуюся великую княгиню и решительно произнесла:

— Ваше Высочество, я благодарна вам за все, что вы для нас делаете! Но никто и никогда не сможет отнять у меня дочь! Я, — после небольшой паузы продолжала она, — надеюсь получить развод и благословение папы на наш брак…

Улыбка сбежала с лица Марии Павловны.

Она сухо попрощалась и покинула дом.

Но надо отдать ей должное: никаких последствий столь дерзкое по тем временам поведение Каролины не имело.

Более того, как женщина, она восхищалась ее решительностью.

Вскоре влюбленные переехали в загородный замок Альтенбург, который Каролина подарила композитору.

К великой радости Марии Павловны, благодаря Листу Веймар быстро превратился в самый настоящий музыкальный центр Европы.

На оперной сцене и концертах, под управлением Листа выдвигалось вперед все выдающееся в музыкальном искусстве, все молодое и талантливое.

«Тангейзер» Вагнера, не имевший успеха в Дрездене, получил должную оценку в Веймаре.

Там же впервые был поставлен «Лоэнгрин».

Берлиоз, потерпевший неудачу в Париже со своим «Бенвенуто Челлини», имел с ним полный успех в Веймаре.

То же произошло и с оперой «Геновефа» Шумана, не принятой в Лейпциге.

Шуман, Берлиоз, Вагнер, Сметана, Корнелиус, Иоахим и многие знаменитые, пианисты «листовской» школы окружала в то время уже начинавшего стареть Маэстро.

Для свидания с великим маэстро сюда приезжали практически все знаменитые музыканты, художники, поэты и философы.

И им было на что посмотреть.

За 11 лет своего пребывания в Веймаре Лист поставил 43 оперы.

А если добавить, что это были оперы Вагнера, Берлиоза, Шумана, Верди, Глюка, Рубинштейна, Моцарта и Вебера, то станет понятным тот огромный интерес, какой вызывали его постановки.

Приезжало в Веймар и огромное количество начинающих музыкантов, которым Лист давал бесплатные уроки.

Интересные беседы Вагнера с Каролиной настолько очаровывали Листа и других слушателей, что он как-то признался:

— Если бы я не знал, как глубоко и преданно любит меня княгиня Каролина, я бы подумал, что она влюблена в Вагнера!

Споры, смех, музыкальные этюды, импровизации, шарады, прогулки до полночи в парке, — все это оживляло маэстро как глоток хорошего вина, давало ему новые силы для вдохновенной работы и неустанной поддержки молодых талантов.

«Веймарский» период стал самым счастливым в жизни уже порядком уставшего от жизненных неудач музыканта. У него был собственный дом, за ним заботливо ухаживали и охраняли его вдохновение.

Каролина помогала Листу в работе над книгой о Фредерике Шопене.

Книга получилась не очень ровной, и те страницы, которые были написаны куда более эмоциональной Каролиной, отличались от страниц, написанных Листом.

Но их объединяло одно — любовь к музыке и уважение к великому Шопену.

Книга была встречена с интересом, и еще при жизни Листа ее перевели на несколько европейских языков.

Ну и, конечно, Лист беспрерывно сочинял, увлекаемый порывами вдохновенья, и Каролина едва успевала переписывать ноты. И именно она вдохновила Ференца на создание красивейшей оратории «Святая Елизавета».

В Веймаре он написал 12 из 13 симфонических поэм, 15 из 19 венгерских рапсодий, музыкальный цикл «Годы странствий», программные симфонии «Фауст», «Данте» и «Грандскую мессу».

И все эти великие произведения были написаны под влиянием великой любви к его обожаемой Каролине.

Ему было уже за сорок, но в него, как и прежде, влюблялись молодые ученицы — пианистки.

Каролина, вспыхивая глазами, ревновала, Лист хохотал, отшучивался, она терялась, тоже начинала смеяться и подшучивать над собою, и до поры до времени прятала ревнивые страдания в глубину.

Иногда, она чисто по-женски, «мстила» ему, кокетничая с молодыми людьми на вечерах и концертах.

Он подыгрывал ей и дулся на нее.

Как это было ни печально для Каролины, но не обошлось и без серьезного увлечения.

На этот предметом страсти музыканта стала его молоденькая ученица Агнесса Стрит.

Она везде и всегда обращала на себя внимание.

Агнесса говорила на многих европейских языках и в совершенстве владела искусством непринужденной беседы.

Поначалу Лист не обратил на Агнессу, которая была в его глазах «посредственной музыкантшей», никакого внимания.

Но когда во время исполнения «Полонеза» Шопена он увидел на ее глазах слезы, то, возможно, впервые увидел, как его ученица была красива.

На первом свидании с нею Лист посетовал, что ему уже сорок пять и жизнь катится под гору.

Агнесса улыбнулась и едва слышно прошептала:

— Я счастлива!

Как и всегда в таких случаях, роман начинался красиво: прогулки в горах, беседы о музыке, заверения в вечной любви.

Но очень скоро все вернулось на круги своя, началась тайная от Каролины жизнь, постоянная ложь и поездки под надуманными предлогами на свидания.

Несмотря на свою красоту, Агнесса оставалась всегда немного холодноватой, и именно потому сгоравший от страсти Лист никак не мог насытиться близостью с нею.

Была и еще одна причина его влечения к Агнессе: она очень напоминала ему «прохладную» красавицу Мари.

Агнесса прекрасно понимала, какую боль причиняет Каролине, до которой стали доходить слухи о новом увлечении музыканта.

Но она понимала и то, что преданная и заботливая, но уже начинавшая утомлять Каролина занимала в сердце Маэстро уже не первое место.

И, конечно, Лист не мог не видеть, как Каролина плакала по ночам, а днем давала выход своей безумной ревности и срывала свое настроение на всех попадавшихся ей под горячую руку.

С Каролиной и на самом деле в те дни творилось нечто ужасное.

Она никому не верила и всех подозревала в сговоре с Листом и его молодой любовницей.

Дело дошло до того, что она стала его ревновать не только к «этой ненавистной, беспрестанно умничающей кривляке Агнесс», но и к музыке.

К той самой музыке, с которой и началось ее увлечение этим человеком.

Да и чем он был лучше ее мужа, если заставил ее страдать еще больше?

Как ей теперь начинало казаться, ее совсем еще недавно такая счастливая жизнь оказалась самой обыкновенной мишурой, самым обыкновенным железным кольцом, покрытым дешевой позолотой.

Но вот позолота стерлась, и все началось для нее сначала.

И только от одной мысли, что тот, ради которого она пожертвовала всем, уходит из ее жизни, она была готова сойти с ума.

Княгиня в отчаянии колотила дорогую посуду, выбрасывала из ваз букеты любимых маэстро цветов, гнала званных им к вечернему чаю гостей и беспрестанно терзала его мелкими придирками.

Конечно, в глубине души она понимала, что любому творческому человеку необходимы потрясения и перемены.

И далеко не случайно она писала ему в 1852 году: «Ты всегда похож на Фауста, всегда полон надежды, но не только на собственные силы! Ты не любишь брать, ты любишь давать. Ты даришь людям музыку, сердце, восторг, верность. А взамен тебе нужны необозримые горизонты, позволяющие двигаться вперед. Ты — вечный Доктор Фауст, ищущий новое».

Как это было ни печально, для Каролины, но Лист искал новое не только в музыке, и с этим смириться она не хотела.

Атмосфера в замке с каждым днем становилась все более нетерпимой, и свободолюбивый музыкант перестал общаться со своей женой-любовницей.

Он стал говорить с ней только по необходимости. Беседы по вечерам, обсуждения музыкальных произведений, общения с многочисленными друзьями, — все это осталось в прошлом.

Все разрешилось довольно просто. Агнесса закончила свои уроки и уехала.

Она была прагматичной особой и прекрасно понимала, что у самого Листа нет никакого богатства.

А там, где нет денег, о любви, как известно, говорить было не принято.

Постепенно все наладилось, и Каролина снова стала добрым гением музыканта.

Она со вкусом, обустраивала его дом, создав рядом с дворцом студию-кабинет, со сверкающими, скользкими паркетными полами, высоким потолком и синими занавесками на больших окнах.

В углу кабинета, у большого окна, Каролина поставила изящный столик, за которым она переписывала ноты или читала.

Она собрала богатейшую нотную библиотеку, где хранились не только сочинения самого Франсуа, как она любовно называла Листа, но и шедевры Моцарта, оратории и фуги Баха, концерты Генделя и Глюка.

Княгиня тщательно следила за подбором новых книг, так как Лист интересовался буквально всем — от философии и экономики до поэзии и новых романов.

Она принимала его посетителей, устраивала экзамены — прослушивания, рассылала приглашения на музыкальные вечера.

Она была импресарио, вдохновителем, другом, советчиком…

«Мать, — писала в своих воспоминаниях дочь Каролины, — принесла для Листа в жертву все: свое отечество, свои хозяйственные занятия в поместьях, свое видное положение.

Более того, она даже в глазах близоруких, которым недоставало способности ценить ее высокую, строгую нравственность, принесла в жертву свое доброе имя.

Она удивительным образом боролась с тираническими силами и одновременно с мелкими затруднениями и довела эту борьбу до конца…

Она устраивала ему дом, следила за духовной деятельностью и заботилась о его здоровье.

Для его блага она оберегала его от излишеств, заботилась обо всех его делах и детях.

При этом она отличалась таким гостеприимством, которое вряд ли можно было оказывать более дружески!»

Лист отвечал Каролине такой же искренней привязанностью, и его письма к ней дышали не только поэзией, но и вдохновением.

«Пусть добрые Божьи ангелы несут вас на своих крыльях, — писал он ей. Потерпите, возлюбленная и бесконечно дорогая невеста, сестра, подруга, помощница и опора, радость, благословение и слава моей жизни!»

И только одно омрачало жизнь музыканта: его двусмысленное семейное положение.

При этом он куда больше беспокоился о столь любимой им Каролине, которая превратилась в великолепную жену.

Что бы там ни говорили о свободе, будучи в законном браке, она не могла забыть о том дамокловом мече, который продолжал висеть над ней.

Каролина, которая продолжала оставаться ревностной католичкой, решила добиться аудиенции у папы римского. Вместе с нею в Ватикан отправился и Лист.

Поначалу все складывалось благополучно, и секретарь папы, кардинал Антонелли, сообщил Каролине, что Пий IX весьма расположен к ней и «исполнен самых благих надежд на услуги композитора в сочинении церковной музыки».

Более того, Папа хотел увидеть Каролину, так как «был поражен глубокими богословскими познаниями княгини». Благосклонность папы и кардинала давала влюбленным надежду на успех.

Надеясь на лучшее, они начали готовиться к свадьбе.

Бракосочетание назначили на 22 октября 1861 года.

Алтарь церкви Сан-Карло на улице Корес был украшен живыми цветами, и высший свет Италии с нетерпением ждал приезда звездной пары.

Их свадьба обещала превратиться в одно из самых значимых событий года.

Да и сами влюбленные с нетерпением ждали того счастливого дня, когда их души навсегда будут соединены теперь уже законным образом.

Но когда они начали собираться в дорогу, последовал страшный удар все из того же Рима.

— Союз ваших сердец, — с мрачной торжественностью сообщил им приехавший по поручению Папы Антонелли, — откладывается…

— В чем дело? — воскликнула убитая Каролина.

— Вы можете надеяться на благоприятный исход, — пояснил кардинал, — только в том случае, если на Евангелии поклянетесь в том, что стали женою князя по принуждению. Как только вы дадите такую клятву, — заверил влюбленных кардинал, — вы получите благословение папы…

— Я никогда не сделаю этого! — ответила побледневшая Каролина. — Я сама пошла под венец с князем и никогда не опущусь до лжи!

Таким образом, Каролина убивала последнюю надежду на брак с Листом.

Но иначе не могло и быть.

Какой огромной не была ее любовь к Листу, купить брак путем бесчестья она не могла.

После этого Лист с Каролиной должны были вернуться в Веймар.

Но случилось невероятное.

Будучи твердой католичкой, Каролина, по всей видимости, увидела в постоянных препятствиях к их браку, знак свыше и решила посвятить остаток своей жизни церкви.

Более того, она и Листа убедила стать монахом.

По ее мнению, он должен облачиться в рясу монаха и сочинять только духовную музыку.

И Лист был «рукоположен» в сан аббата без права титула и принятия обета безбрачия.

Он обрел новое пристанище — близ церкви дель-Розарио, где его навещали папа Пий IX и алчная римская аристократия.

Композитор не был доволен новым своим положением, а папа не слишком верил в искренность его религиозных порывов.

Каролина поселилась в квартире на виа Бабуино, в которой всегда стояли живые цветы и гипсовые статуэтки Листа.

Было в комнате и несколько клеток с голубями, которых Каролина собиралась выпустить на волю.

В комнате день и ночь горели 12 свечей — ровно столько счастливых лет они прожили вместе. Зажигая их, Каролина сказала:

— Пусть это грех, но пока я жива, они всегда будут гореть в моей обители!

Целыми днями они писала свои труды по истории церкви. Они не остались незамеченными, и Папа наградил ее небывалым отличием — ярко-красной мантией кардинала.

Она питала надежду, что Папа смилостивится над Листом и сделает его управляющим Сикстинской капеллы.

Лист плодотворно работал, сочиняя церковную музыку.

Но в 1869 году свободолюбивый композитор разругался с Папой и уехал из Рима…

Лишь однажды за все это время он посетил свою Музу.

Только ей вконец измученный жизнь музыкант мог рассказать о пережитом, о больных ногах, о частой рвоте и о том, что он плохо стал видеть и не может читать и писать.

Каролина, в свою очередь поведала ему о своих успехах на поприще богословия и надеждах на будущее.

Слушая ее, Лист вспомнил, как она когда-то читала ему свой дневник.

«Боже мой, — думал он, глядя на некогда прекрасное, но все еще одухотворенное лицо Каролины, — неужели все это было?

Киев, поместье, побег из России, Веймар, любовь, надежды?

И вот теперь она оба, постаревшие и больные, продолжают о чем-то говорить, не понимая того, что уже ничего впереди нет и их ожидает только Вечность…»

— Да, — неожиданно для самого себя негромко произнес он, — время не знает жалости…

Каролина еще долго говорила.

Как и как когда-то в Веймаре она умоляла его не пить коньяк и не выкуривать более шести сигар в один день.

— Да, конечно, — согласно кивал Лист, — нам пора подумать о себе…

Но и он, и она прекрасно понимали, что все ее просьбы вести спокойный образ жизни и перестать мотаться по Европе так и останутся словами.

— Мне пора, — наконец поставил последнюю точку Лист, — поднимаясь со своего кресла. — Мне надо ехать в Байрейт на вагнеровские торжества и свадьбу внучки!

Он нежно обнял свою возлюбленную и приник к ее губам долгим поцелуем, в котором уже не было страсти, поскольку это был прощальный поцелуй. Больше они не виделись…

Как считают некоторые исследователи творчества Листа, причина ухода Каролины была не только в ее вере.

В отличие от Листа, у нее не было призвания к музыке, рабом и владыкой которой он являлся.

А быть второй после Музыки она не желала.

Она целыми днями сидела за книгами и была по-своему счастлива: ведь именно ей, как она думала, надлежало теперь стать первой религиозной писательницей.

И она не сомневалась в том, что ее богословские труды будут куда интереснее всех романов.

Писала она быстро и, наверное, на самом деле интересно, если даже сам Папа Пий IX выразил свое одобрение ее трудом.

В марте 1858 года она поздравила Листа с присвоением ему высокой монаршей милости: ордена Железной короны и дворянского титула.

Как вспоминали близкие к композитору люди, он прочитал послание некогда безумно любимой им женщины с поразившим всех равнодушием.

Но, надо полагать, это было не равнодушие, а смертельная усталость от всех тех невзгод, которые выпали на долю великого музыканта.

Он не забыл свою Каролину и 14 сентября 1860 года написал в своем завещании: «Всем, что я сделал за двенадцать последних лет, я обязан Женщине, которую я так хотел назвать своей супругой, чему, однако, мешали зло и мелкие интриги отдельных людей.

Имя этой любимой мною Женщины — княгиня Каролина Витгенштейн, урожденная Ивановская. Я не могу без трепета произнести это имя.

Она — источник всех моих радостей и исцелительница всех моих страданий!

Ей я обязан всем тем духовным и моральным, что есть во мне, равно как и всеми моими материальными средствами.

Она взяла на себя все тяготы моей жизни и именно это считала богатством содержания своей Судьбы и единственной ее роскошью…»

Но была в завещании и еще одна деталь.

После своей смерти Лист попросил наследников «переслать его кольцо с талисманом мадам Каролине д'Артиго, урожденной графине Сен-Крик».

Это было то самое кольцо с надписью exspectans exspectavi…

Блестящий композитор и пианист XIX века, один из величайших музыкантов мира, Ференц Лист прожил удивительную жизнь, в которой тесно переплелись нищета и богатство, любовь и презрение, божественный талант и фантастическая работоспособность.

Ночью 30 июля 1886 года Ференц Лист умер.

До самого последнего дня Каролина не пожелала смириться с уходом так любимого ею человека.

И если верить ее близким, она до самого последнего дня наигрывала ноктюрн ля минор Листа, чья «горькая и обжигающая любовь» и была смыслом всей ее мучительной и прекрасной жизни.

Каролина ненадолго пережила своего возлюбленного.

Она чувствовала, как уходили силы и торопилась завершить свою последнюю книгу, состоявшую из 24 томов.

В феврале 1887 года она закончила свой труд и выпустила голубей на волю.

— Летите! — с грустной улыбкой сказала она. — Теперь мне можно и умереть…

7 марта 1887 она навеки соединилась на небе с тем, с кем ей не дали соединиться на земле.

12 марта Каролину отпевали в церкви Санта-Мария.

Согласно ее завещанию, ее провожали в последний путь под реквием Листа, мелодию которого она так любила при жизни…

В их замке под Веймаром есть заветная комната, которую Каролина постепенно превращала в музей Листа, собирая здесь все, что напоминало о нем.

Дочь Каролины, княгиня Мария Николаевна Гогенлоэ, сделала все, чтобы сохранить для людей светлую память о большой и несказанной любви…

Две «элегии» Тургенева

«Когда меня не будет, когда все, что было мною, рассыплется прахом, ты, мой единственный друг, ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая, наверно, переживешь меня, — не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего».

Это стихотворение в прозе посвящено Полине Виардо, женщине романтическую любовь к которой Тургенев пронес через всю свою жизнь.

У многих, прочитавших эти строки, может создаться впечатление, что счастливее этой пары не было на свете.

На самом деле все было совсем иначе.

Судьба распорядилась так, что личная жизнь великого писателя не задалась с самого начала.

Первая любовь Тургенева оставила горький осадок в его юной и ранимой душе.

Юная Катенька, дочь жившей по соседству княгини Шаховской, пленила 18-летнего Ивана своей удивительной свежестью и непосредственностью.

Но, как он уже очень скоро выяснил, на самом деле девушка была далеко не так чиста, какой казалась ему.

И можно представить его ужас и разочарование, когда он узнал, что у Екатерины есть любовник, известный на всю округу донжуан Сергей Николаевич Тургенев, его отец.

Что там говорить, удар был силен, и молодой человек никак не мог понять, почему Катенька предпочла ему отца, который, в отличие от сына, не только не относился к женщинам с трепетом, но и часто был груб с ними.

В результате он, любивший Катю с какой-то особенной нежностью, начинал чувствовать при виде ее брезгливость, какую испытывает человек при виде чего-то нечистоплотного и мерзкого.

Разочаровавшись в «благородных девицах», будущий писатель стал искать любви у простых и доверчивых крепостных крестьянок.

Не избалованные добрым отношением, они с радостью принимали знаки внимания от ласкового барина.

В результате этого «внимания», одна из крепостных, жгучая красавица Авдотья Иванова, родила писателю дочь.

Тургенев поселил дочку в своем имении, планировал дать ей хорошее воспитание и намеревался прожить по возможности счастливую жизнь с ее матерью. Однако судьба и на этот раз распорядилась иначе.

В 1943 году в Петербург на гастроли приехала уже достаточно известная в Европе французская певица Полина Виардо.

До ее появления в Петербурге в России о ней почти ничего не было известно.

Дебют Виардо в опере Россини «Севильский цирюльник» имел оглушительный успех.

На одном из спектаклей, Полину увидел Иван Сергеевич Тургенев, мало кому известный в то время коллежский асессор Министерства иностранных дел.

И, судя по тому, как развивались дальнейшие события, влюбился в нее с первого взгляда.

Популярность Полины дала ей возможность общаться с многими представителями высшего света и творческой интеллигенции России.

Меломаны, музыканты писатели собирались в семье Виардо.

Тургенев всегда был в числе участников всех этих встреч.

Однако для Полины будущий писатель пока оставался одним из многих.

Да и кто он был такой, чтобы обращать на него внимание?

«Заядлый охотник и посредственный стихоплет», как представил Полине Тургенева 1 ноября 1943 года ее муж, с которым тот познакомился на охоте.

«Мне, — вспоминала позже сама Полина, — его представили со словами: „Это молодой русский помещик, славный охотник и плохой поэт“.

И никто из них не мог даже и подумать в тот момент, что пройдут годы и „посредственный стихоплет“ станет писателем с мировым именем и напишет либретто к нескольким операм Полины.

Да и сама Полина вряд ли представляла себе, что именно из-за этого человека выучит русский язык и будет включать в свои камерные концерты русские романсы.

Невысокого роста, сутулая, с выпуклыми черными глазами и большим ртом, она была настолько некрасива, что Гейне сравнивал ее внешность с экзотическим и чудовищным пейзажем.

И глядя на нее, было невозможно себе представить, что эта дурнушка могла покорять мужчин.

Но она могла.

И все дело было в том чудесном превращении, которое происходило с ней, когда она выходила на сцену.

Она словно Василиса Прекрасная из известной русской сказки сбрасывала с себя уродливую лягушечью шкуру и представлялась совсем в ином свете.

Ее удивительно темные глаза вспыхивали, лицо озарялось внутренним светом, а голос становился таким, что даже Варвара Тургенева, мать писателя, ненавидевшая Виардо, как-то воскликнула:

— Как хорошо поет эта цыганка!

На самом деле Полина была испанкой.

Она родилась в Париже в знаменитой испанской артистической семье Гарсиа, а ее мать в свое одно время блистала на сценах Мадрида.

Ее отец был тенором парижского итальянского театра и сочинял оперы.

Старшая сестра Полины, Мария, пела в опере на сценах Европы и Америки.

Девочка была самым настоящим полиглотом: в 4 года она свободно говорила на французском, испанском, итальянском и английском языках.

Позже она выучила русский и немецкий языки, занималась греческим языком и латынью.

Полина росла музыкально одаренным ребенком, у нее было прекрасное меццо-сопрано.

Она получила основательное музыкальное образование.

Пению ее обучали родители, а игре на фортепьяно великий Лист.

Полина начала выступать с шестнадцати лет, вскоре после трагической гибели старшей сестры, тоже певицы, но настоящий дебют состоялся двумя годами позже.

Тогда юная актриса исполнила партию Дездемоны на сцене Итальянской оперы в Париже.

Первое публичное выступление Полины состоялось в театре „Ренессанс“ в Париже в 1836 году.

Она исполняла арии из опер и музыкальные пьесы.

Публика встретила ее тепло.

Затем последовали гастроли в Лондоне.

Ее талант получил признание. Известный писатель и критик Т. Готье написал похвальную рецензию, а композитор Г. Берлиоз восхищался ее вокальным мастерством.

Гастроли по Европе приносили успех, но французская пресса неоднозначно оценивала талант Виардо.

Одни критики восторгались ее пением, другие подвергали ее дарование уничтожающей критике.

В 1840 году Полина познакомилась с известной французской писательницей Жордж Санд, у которой был в то время роман с Ф. Шопеном.

Знакомство переросло в дружбу. Полина настолько заинтересовала Санд, что та сделала ее главной героиней романа „Консуэло“.

Между двумя женщинами сложились доверительные отношения, и когда известный поэт Альфред де Мюссе сделал Полине предложение, она по совету подруги отказала ему.

Вскоре, опять же по совету Санд, Полина приняла предложение директора Итальянской оперы в Париже, литератора и журналиста Луи Виардо.

Медовый месяц супруги Виардо провели в Италии, где на вечере в их честь Полине аккомпанировал молодой Ш. Гуно.

Супруг был старше на двадцать один год, но Полине это нравилось, поскольку уверенность и жизненный опыт Луи были той самой поддержкой, в которой она нуждалась.

Полина была слишком хрупка для жестокого мира сцены и нуждалась в поддержке и защите.

И такой защитой для нее стал сначала ее отец, а затем и муж.

Первое время она искренне любила мужа, а Луи, что случается очень редко в аристократических семьях, полностью доверял жене.

Он восхищался не только ее голосом, но и умом, тактом, интуицией.

Но… ничто не вечно под луной.

Постепенно Полина начала охладевать к Луи и как-то призналась Санд, что начала уставать от назойливой любви мужа.

Наверное, это было закономерно.

Человек достойный во всех отношениях, Луи был полной противоположностью талантливой и темпераментной Полине.

И далеко не случайно даже симпатизировавшая ему Санд находила его унылым, как ночной колпак.

Но именно этот „ночной колпак“ познакомил Полину с человеком, который так трагично войдет в ее жизнь.

Не понимал в тот такой, как ему казалось, счастливый для него день и сам Иван Сергеевич, какой трагедией для него обернется это мимолетное, как тогда казалось многим, знакомство.

Как мы уже говорили выше, молодая певица никак не выделила „славного охотника и плохого поэта“ среди других ее поклонников.

Да и мало ли их был тогда в огромной России?

Однако „плохой поэт“ не отчаивался и продолжал ухаживать за Полиной.

При этом его совершенно не волновало то, что его любовь была замужем, и он продолжал ухаживать за Полиной. Более того, Тургенев сдружился с Луи, таким же страстным охотникам, как и он сам.

В конце концов, лед тронулся, и по мере их сближения певица стала своеобразным исповедником писателя.

Он был настолько откровенен с ней, что не только рассказывал ей о своих тайнах, но даже давал свои произведения в рукописи.

И именно она вдохновляла тогда его творчество.

Однако в образах знаменитых „тургеневских девушек“ от Полины не было ничего.

И если бы мы задались целью изучить ее внутренний мир, то нам следовало бы прочитать легендарное „Консуэло“ Жорж Санд.

Поскольку прообразом главной героини послужила именно она, женщина поразительно многогранного таланта.

А вот себя под влиянием Полины он выразил практически во всех своих главных героях: вялых, нерешительных и неспособных к действию.

О чем позже прекрасно напишет Белинский в своей статье „Русский человек на рандеву“.

С каждым проведенным с Полиной днем Тургеневу становилось все более ясно, что он влюблен страстно и безнадежно.

Да и какие у него могли быть надежды, если Полина была замужем и, как он полагал, была счастлива в браке.

И именно поэтому он до поры до времени не настаивал на интимной близости и довольствовался ролью преданного обожателя.

Гастроли Полины закончились, и Тургенев, против воли матери, вместе семейством Виардо уехал в Париж.

Его мать отчаянно ревновала сына к „певичке“, и именно по этой причине путешествовать по городам, где гастролировала Виардо, ему пришлось в весьма стесненных финансовых обстоятельствах.

В ноябре 1845 года Тургенев вернулся в Россию.

Но едва узнав о гастролях Виардо в Германии в январе 1847 года, он вновь последовал за ней.

„Ах, мои чувства к вам слишком велики и могучи, — писал он Полине, — Я не могу жить вдали от вас, — я должен чувствовать вашу близость, наслаждаться ею, — день, когда мне не светили ваши глаза, — день потерянный“.

Семья Виардо стала частицей его жизни, и теперь он прикован к Полине пусть и невидимой, но тем не менее, прочной цепью.

С Луи его связывало нечто вроде дружбы, а их дочь стала для писателя родной.

В те годы Тургенев практически жил в семье Виардо, то снимая дома по соседству, то надолго останавливаясь в доме своей возлюбленной.

Луи не препятствовал встречам жены с новым обожателем.

С одной стороны, он считал Полину разумной женщиной и целиком полагался на ее здравый смысл, а с другой — дружба с Тургеневым сулила вполне материальные выгоды.

Вопреки воле матери, Иван Сергеевич тратил на семейство Виардо большие деньги.

Конечно, Тургенев прекрасно понимал свое неоднозначное положение в доме Виардо, ему не раз приходилось ловить на себе косые взгляды парижских знакомых, которые недоуменно пожимали плечами, когда Полина, представляя им Ивана Сергеевича, произносила:

— А это наш русский друг!

Тургенев чувствовал, что он, потомственный русский дворянин, превращается в комнатную собачку, которая начинает вилять хвостом и радостно повизгивать, стоит хозяйке бросить на нее благосклонный взгляд или почесать за ухом.

Понимал, но ничего поделать со своим нездоровым чувством он не мог.

Но… что он мог сделать, если без Полины Тургенев чувствовал себя разбитым.

„Я не могу жить вдали от вас, — писал он Полине, — я должен чувствовать вашу близость, наслаждаться ею. День, когда мне не светили ваши глаза, — день потерянный“.

В 1846 году Виардо снова приехали в Россию.

Мать Ивана Сергеевича, преодолев ревность и неприязнь к Полине, поехала слушать ее пение и находить в себе мужество сказать:

— Хорошо поет, проклятая цыганка!

Супруги привезли с собой маленькую дочь, которая заболела коклюшем.

Ухаживая за ней, заболела сама Полина. Все концерты были отменены, и супруги уехали на Родину, где лечение гомеопатией и более мягкий климат помогли матери и дочери справиться с болезнью.

Не требуя ничего взамен, Тургенев продолжал помогать ей материально, играл с ее детьми и через силу улыбался Луи Виардо.

Что касается его собственной дочери, то ее жизнь в имении бабушки была довольно тяжелой, поскольку властная помещица обращалась с внучкой как с крепостной.

Тургенев предложил Полине взять девочку на воспитание в свою семью.

Согласие Полины воспитывать дочь Тургенева еще больше укрепило чувство писателя.

Теперь Виардо стала для него еще и ангелом милосердия, вырвавшим его ребенка из рук жестокой бабки.

Желая угодить любимой женщине, он изменил имя дочери, и из Пелагеи девочка превратилась в Полинет.

Однако сама Пелагея-Полинет не разделяла отцовской привязанности к своей мачехе.

Прожив в доме Виардо до совершеннолетия, она на всю жизнь сохранила обиду на отца и неприязнь к приемной матери, считая, что та отобрала у нее отцовскую любовь и внимание.

По другой версии, Полина, узнав, что плод его юношеского увлечения крепостной крестьянкой, подверглась унижениям со стороны бабушки, сама предложила взять девочку к себе.

И по сей день существует легенда, что любовь Тургенева была платонической, однако настроение и интонации некоторых писем говорят о другом.

„Здравствуй, моя любимая, — писал он в каком-то иступлении, — самая лучшая, самая дорогая моя женщина… Родной мой ангел…

Единственная и самая любимая…“

Вряд ли так можно обращаться к женщине, с которой мужчину связывали только платонические чувства.

Впрочем, кто знает!

Если учесть, что отношения Тургенева с Полиной продолжались сорок лет, то, наверное, можно сделать вывод о том, что это была уже не любовь, а скорее болезнь.

Достоверно известно только то, что эта загадочная, притягательная, как наркотик, женщина сумела на всю жизнь приковать к себе писателя.

Вероятно, это самая продолжительная история любви. Если это, конечно, была, повторяю, любовь, а не болезнь.

Любила ли Полина Тургенева?

По всей видимости, любила.

И если взглянуть на написанный ею портрет писателя, то на нем можно отнюдь не благодарную читательницу, преклонявшуюся перед мировой знаменитостью, а влюбленную в изображенного ею красавца с узким нервным лицом, благородными чертами и пылающими глазами женщину.

Динамику развития отношений между отношениями Виардо и Тургеневым можно наблюдать лишь по письмам Ивана Сергеевича.

Письма Виардо к Тургеневу — не сохранились. Виардо изъяла их из архива писателя после его смерти.

Но, даже читая письма только одного Тургенева, можно почувствовать силу и глубину его любви к этой женщине.

Первое письмо Тургенев написал сразу после отъезда Виардо из России в 1844 году.

Переписка налаживалась не сразу.

Видимо, Виардо отвечала не аккуратно и не давала свободы выражения Тургеневу.

Но она не оттолкнула его, она приняла любовь писателя и позволила ему любить себя, не скрывая и своего чувства.

Письма наполнены обожанием Виардо.

Постепенно Тургенев начинал жить ее жизнью, ее талантом.

Со временем он осмелел до того, что стал разбирать недостатки в ее творчестве и советовал изучать ей классические литературные сюжеты.

Письма Тургенева к Виардо были переведены с французского языка и опубликованы еще при жизни Виардо.

Выборку писем для публикации сделала сама Полина. Купюры также сделаны ею.

В результате из писем почти исчезла любовь, письма сохранили лишь настроение теплых дружеских отношений двух, хорошо знающий друг друга людей.

Полностью и без купюр письма были опубликованы только после смерти Виардо.

Есть основания предполагать, что муж Полины читал письма Тургенева к жене.

Однако он совсем не знал немецкого языка, что было известно Тургеневу.

Иначе он вряд ли бы осмелился писать своей возлюбленной: „Прошу, позвольте мне, в знак прощения, пламенно поцеловать эти дорогие ноги, которым принадлежит вся моя душа. У ваших милых ног хочу я вечно жить и умереть. Целую вас целыми часами и остаюсь навек вашим другом“.

С 1847 по 1850 год Тургенев жил в имении Виардо Куртавнель во Франции.

И по сей день, многие исследователи творчества Тургенева считают это место „колыбелью“ литературной известности Ивана Сергеевича.

Поскольку именно там были написаны лучшие рассказы знаменитых „Записок охотника“.

Известно, что работал тогда Иван Сергеевич, действительно, быстро и хорошо.

И дело было не только в прекрасной природе имения.

Его вдохновляло присутствие любимой женщины, с которой он каждый вечер гулял по роскошному лугу. Впоследствии Тургенев вспоминал платье Виардо с коричневыми разводами, ее серую шляпку и ее гитару.

На зиму семья Виардо возвращалась в Париж. Вслед за ними в столицу отправлялся и Тургенев.

В середине 1850 года Тургенев уехал в Россию.

Мать Тургенева сильно ревновала сына к „проклятой цыганке“, требовала разрыва с Виардо и возвращения сына домой.

Она считала литературные занятия сына чепухой и перестала высылать сыну деньги, необходимые для жизни за границей.

В имении Спасское Тургенев имел тяжелое объяснение с матерью, и, надо полагать, отношения между ними были натянутыми.

Но когда в ноябре 1850 года она умерла, Иван Сергеевич тяжело переживал ее уход.

В 1851 году у Тургенева завязался роман с крепостной девушкой Феоктистой.

Однако в письмах того времени к Виардо писатель ни словом не упомянул о своей связи.

Можно ли это рассматривать как лицемерие и неискренность писателя по отношению к любимой женщине?

Скорее всего, нет.

Просто в душе Тургенева существовали противоречия, происходило столкновение высших и низших стихий.

А связь с крепостной девушкой была не любовью, а всего лишь барской податливостью чувственному влечению к крепостной девушке, полностью зависящей от своего барина.

Эти отношения никак не могли повлиять на романтическую любовь к Виардо.

Видимо, сам писатель не придавал этой связи никакого значения и поэтому эпизод не нашел места в переписке.

В 1852–1853 годах Виардо снова приехала на гастроли в Россию с триумфом выступала на сцене Петербурга.

Однако Тургенев не видел и не слышал ее, поскольку правительство подвергло его ссылке в родовое имение за резкую статью по поводу смерти Н. В. Гоголя в „Русских ведомостях“.

Тургенев пригласил Виардо в Спасское, но, связанная контрактами, та не смогла приехать к нему.

И тогда весной 1853 года Тургенев по чужому паспорту выехал в Москву, где провел с Полиной 10 дней.

Казалось, его любовь достигла пика, однако в 1854–1855 годах он не написал своей возлюбленной ни строчки.

По всей видимости, он настолько устал от бесконечных скитаний и своего неопределенного и, скажем прямо, унизительного положения, что решил устроить личную жизнь.

Он увлекся своей дальней родственницей Ольгой Александровной Тургеневой.

Это была кроткая и привлекательная девушка, крестница В. Жуковского, музыкантша.

В 1854 году ей исполнилось 18 лет.

Умиленный ее наивной грацией и юной свежестью, Тургенев не скрывал своего восхищения.

Они часто встречались у ее родителей на даче в Петергофе, и девушка явно влюблена в него.

Они очень сблизились, и Иван Сергеевич думал о том, чтобы сделать Тургеневой предложение.

Но… в лучших традициях своих героев так и не сделал.

По словам друга Тургенева П. В. Анненков, эта связь длилась недолго и мирно затухла.

В результате этого „мирного“ затухания» Ольга Александровна заболела и долго не могла оправиться от потрясения.

Что же касается самого писателя, то для него она стала прообразом Татьяны — героини его романа «Дым».

Некоторое время спустя последовало новое увлечение, окончившееся очередной драмой и очередным шедевром.

На этот раз предметом его любви стала сестра Льва Толстого — Марии.

«Она, — писал в ноябре 1854 Тургенев Анненкову, — очаровательна, умна, проста, я смотрел не нее, не отрывая глаз.

На старости лет (четыре дня назад мне исполнилось 36) я едва не влюбился.

Не буду скрывать от вас, что поражен в самое сердце».

Но и это чувство осталось чисто платоническим.

В какой уже раз Тургенев ни на что не решился, а Мария стала прообразом очаровательной Верочки из рассказа «Фауст».

Когда читаешь все истории, то невольно появляется мысль: почему Тургенева вдохновляли на создание его героинь совсем другие женщины, а не сама Полина?

Не потому ли, что в подсознании, откуда и идет настоящее творчество, Тургенев чувствовал, что Полина не героиня его романа?

Если это так, то музы Тургенева занимает особое место в истории литературы: стимулом к его творчеству у писателя была одна женщина, а его истинными героинями — совсем другие.

А может, все было намного проще, и Тургенев, следуя известной русской поговорке, что клин выбивают клином, пытался таким образом вытеснить из своей души господствовавшую в ней Полину.

И не случайно Мария Толстая писала после смерти Тургенева: «Если бы он не был в жизни однолюбом и так горячо не любил Полину Виардо, мы могли бы быть счастливы с ним, и я не была бы монахиней, но мы расстались с ним по воле Бога…».

Вольно или невольно, но Тургенев стал участником еще одной женской драмы: Мария Толстая оставила нелюбимого мужа и ушла в монастырь.

Одновременно с этими неудавшимися попытками устроить свою личную жизнь Тургенев пишет самые знаменитые свои произведения: «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Первая любовь», «Отцы и дети».

Он создает очаровательные женские образы, вошедшие в золотой фонд русской литературы под романтическим названием «тургеневских девушек» — самоотверженных, искренних, решительных, не боящихся любить.

Что же касается самого автора, то его нельзя не видеть в его героях, нерешительных, безынициативных, пасующих перед действительностью и боящихся ответственности.

И как знать, не сам ли он стал прообразом этих персонажей, изобличая свои собственные слабости по отношению к женщинам, искренне любившим его?

В 1856 году Тургенев отправился в Куртавнель.

Встреча с Полиной была настолько волнующей и трогательной, что, спустя положенный срок, у Полины родился сын Поль.

Вопрос об отцовстве до сих пор остается не выясненным, в тот период у Полины был еще любовник — известный художник А. Шеффер, писавший ее портрет.

Однако большинство западных исследователей творчества Тургенева полагают, что все-таки это был его сын, кстати, и потомки рода Виардо склоняются к тому же.

Видимо, есть на то основания.

Как бы там ни было, Тургенев счастлив, надеясь, что это событие сблизит их, но Полина, окунувшись в материнство, забыла о своих поклонниках.

К тому же чуть позже у нее появляется новая и очень серьезная проблема: начинает слабеть голос, она все реже появляется на сцене.

Несмотря на конец артистической карьеры, ее жизнь очень динамична ведь ей всего сорок.

Она дает уроки пения, принимает у себя знаменитостей и, конечно же, рядом с ней её странная семья: четверо детей, мудрый муж и преданный поклонник.

Всех их связывает семнадцатилетняя дружба.

В эти годы Тургенев уже в апогее своей славы и в России, и в Европе.

Его талант достойно оценен Жорж Санд, Флобером, Гюго, Мопассаном, Э. Де Гонкуром.

Почти все они стали его и ее друзьями. Нет, она не отталкивает его, но и к более близким отношениям не стремится.

Судя по всему, это было самое тяжелое время для обоих. И далеко не случайно Тургенев в отчаянии заявил навестившему его А. Фету:

— Я подчинен воле этой женщины. Нет! Она заслонила от меня все остальное, так мне и надо. Я только тогда блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вдавит мне лицо носом в грязь!

Что и говорить, признание тяжелое.

Но если верить хорошо знавшему Тургенева поэту Я. П. Полонскому, то иначе не могло и быть.

По словам Полонского, Тургенев был настолько странно устроен, что просто бы не смог долго любить долго обыкновенную женщину.

Ему, уверял он, нужна была именно такая женщина, которая постоянно заставляла бы его мучиться.

И, судя по всему, Полина была такой женщиной.

Женщина властного темперамента и непомерной гордости, обладающая трезвым практическим умом, хотя и отвечала на чувства писателя, но держала его на расстоянии, часто доставляя Тургеневу непомерные страдания.

Более того, Полина не была способна окружить Тургенева атмосферой нежности, в которой он так нуждался.

Но любовь Тургенева и общение с ним были необходимы Виардо, точно также как они были нужны самому Тургеневу.

Постоянное присутствие Тургенева не было для нее обузой или удовлетворением ее тщеславия.

Такая самостоятельная сильная, отчасти необузданная натура не смогла бы переносить рядом с собой человека, любящего ее, если бы она была к нему равнодушна.

Да и сам Тургенев вряд ли бы стал терпеть постоянное унижение односторонней любви.

Вполне возможно, что эта была любовь высшего порядка, когда страсть выражалась не в обладании телом, а в объединении душ.

Эти два противоположных характера то сходились, то отталкивались друг от друга, но многие годы оставались вместе.

Свою любовь к Полине Тургенев перенес на всю ее семью.

Он с такой любовью отзывается в письмах о дочерях Виардо Клавдии и Марианне, что некоторые исследователи не без оснований утверждали, что эти две родные дочери писатели.

А во внешности Марианны при очень большом желании было не так уж и трудно найти черты Тургенева.

Весной 1857 года началось очередное охлаждение отношений Тургенева и Виардо.

Точно неизвестно, что явилось причиной охлаждения отношений.

Хотя известно, что порвать отношения с Тургеневым Виардо советовали ее муж и многолетний друг А. Шеффер. Под их нажимом она приняла такое решение, но как видно из ее писем к Ю. Рицу, оно далось ей нелегко.

Она становилась все дальше от Тургенева, который в то время плохо себя чувствовал и лечился в Германии.

Доведенный до крайности, он писал Н. А. Некрасову: «Так жить нельзя. Полно сидеть на краюшке чужого гнезда. Своего нет — ну и не надо никакого…»

Через некоторое время Виардо уезжает на гастроли по Европе, а Тургенев в Россию.

Летом 1858 года Тургенев получил от Полины первое после длительного перерыва, в котором она сообщала о смерти А. Шеффера.

Осенью 1860 года Тургенев снова приехал в Куртавнвель. Между ними произошло серьезное объяснение, после которого они расстались.

«Прошедшее, — писал Тургенев графине Ламберт, — отделилось от меня окончательно, но, расставшись с ним. Я увидел, что у меня ничего не осталось, что вся моя жизнь отделилась вместе с ним…»

Он выдержал всего два года и в 1862 году отправился в Баден-Баден, где семья Виардо купила дом.

Тургенев поселился недалеко от их виллы.

В 1863 году Виардо простилась с большой сценой, хотя в свои 43 года она полна энергии и обаяния, а ее вилла становится музыкальным центром, где собираются знаменитости.

Виардо сочиняла комические оперы и оперетты для домашнего театра, а Тургенев писал либретто для оперетт.

В 1871 году Виардо переехали во Францию. Вместе с ними уехал Тургенев. В доме Виардо в Париже он занял верхний этаж.

Лето Виардо проводили на даче в Буживале.

За их виллой высился украшенный деревянной резьбой двухэтажный домик Тургенева.

К этому времени относится рассказ Тургенева о жизни во Франции, записанный Л. Н. Майковым.

«Я люблю семью, — говорил Тургенев, — семейную жизнь, но мне не суждены было создать собственное семейство, и я прикрепился, вошел в состав чужой семьи.

Там на меня смотрят не как на литератора, а как на человека, и среди нее мне спокойно и тепло…»

Можно ли обвинять Полину в том, что она лишила Тургенева родины?

Наверное, можно.

Но можно говорить и о том, что жить за границей писателя заставила его любовь.

Ведь именно Полина все эти годы поддерживала в нем энергию литературного творчества.

А в его годы в Париже и Буживале именно ее дом стал и его домом.

И именно тогда были написаны «Вешние воды», «Дым», «Новь». Так он и живет все это время в раздвоении между долгом и любовью, не чувствуя себя дома ни в России, ни во Франции, но лишь в семье Виардо.

Все ссоры и конфликты остались в прошлом, верность Тургенева Виардо дождалась заслуженной награды, но его душа его не была спокойной.

«Полночь, — писал Полонскому в 1877 году Тургенев. — Сижу я опять за своим письменным столом.

Внизу бедная моя приятельница что-то поет своим совершенно разбитым голосом… а у меня темнее темной ночи.

Могила словно торопиться проглотить меня: как миг какой пролетает день…»

В 1879 году Тургенев отправился в Россию: хоронить брата.

Россия встретила любимого писателя с восторгом.

В театре постоянно устраивались чтения его пьес.

Он принимал в них участие в сопровождении молодой и талантливой актрисы Марии Савиной.

Забыв о своих 62 годах, он опять попал в плен молодости, женственности и большого таланта.

На этот раз это была актриса Мария Савина.

Впрочем, иначе, наверное, и быть не могло.

Эта красивая, умная и прозорливо дипломатичная женщина умела не только очаровывать и покорять, но безраздельно царить и властвовать.

Преодолев свои «горести и скитания» и стремительно завоевав центральное положение в звездной труппе императорского Александринского театра, Савина уже не позволяла успеху покинуть ее, ведь по натуре она всегда была победительницей.

«Вы очень привлекательны и очень умны — что не всегда совпадает, — и с вами беседовать — изустно и письменно — очень приятно», — признавался И. С. Тургенев в одном из своих посланий к М. Г. Савиной.

Сочетание ума, таланта и красоты очаровывало многих.

Привлекали в Марии Гавриловне и ее коммуникабельность, веселость, умение держать себя в обществе, соединенные с внутренней независимостью и чувством собственного достоинства.

Будущая прима родилась в семье актеров.

Ее отец, Гавриил Николаевич Подраменцов, будучи учителем чистописания и рисования, имел успех в любительских спектаклях.

Бросив гимназию, он решил штурмовать сценические подмостки.

Его примеру последовала и жена — Мария Петровна, также не имевшая к актерскому ремеслу особых способностей.

Семья, в которой было уже две дочери, переехала из Каменец-Подольского в Одессу.

Материнской любви Маша не знала. «Кроме пощечин, брани, упреков в ничегонеделании, я ничего от нее не видела, и с каждым годом было хуже», — вспоминала впоследствии Савина.

В восемь лет девочку отдали в частный пансион, а затем в интернат женской гимназии.

В том же возрасте Мария уже выходила на сцену, изображала девочек и мальчиков и пела куплеты.

В середине 60-х годов семья в поисках удачи переезжала из Одессы в Киев, из Киева в Смоленск. В конце концов, родители расстались, отец забрал Машу, оставив жене младшую дочь Елену.

Вскоре из угловатого подростка Маша превратилась в привлекательную кокетливую девушку, начавшую осознавать свое очарование и чувствовать тягу к сцене.

Ей повезло, и по причине отсутствия актрис в одной из бродячих трупп ей стали давать роли.

Стремясь к самостоятельности и независимости, она уехала от отца в Смоленск, а затем поступила в харьковскую антрепризу Дюкова.

Как и многим другим провинциальным актрисам, ей довелось испытать унизительное положение хористки, нужду и одиночество.

В шестнадцать лет Мария вышла замуж за актера Николая Славича, по сцене Савина.

В какой-то закулисной интриге он принял ее сторону, и девушка, оказавшаяся одна среди враждебно настроенных к ней людей, приняла этот поступок за знак высокого чувства, а человека с сомнительной репутацией — за благородного рыцаря и заступника.

Увы, ее ждало горькое разочарование.

После их переезда из Харькова в Калугу он, не изменяя прежним привычкам, проводил время за вином и картами.

А для укрепления собственного положения в обществе поощрял ухаживания богатых поклонников за своей юной супругой, которая раздражала его наивностью и неопытностью.

К семейным скандалам добавилось безденежье.

Савина работала на износ, но денег все равно не хватало.

В Нижнем Новгороде она взялась за случайную работу в театре, и она оказалась поворотной в ее судьбе.

На молодую актрису обратил внимание один из самых влиятельных антрепренеров того времени П. М. Медведев и пригласил ее к себе.

За время, проведенное в труппе Медведева, Мария получила возможность многому научиться.

Полученная в годы нужды закалка помогла ей сыграть за пять лет в Казани, Саратове и Орле около ста пятидесяти ролей.

Она легко переходила от драматических ролей к забавным дивертисментам и пародиям, а зрители были в восторге от ее энергии и молодого задора.

«Скромная, тихая, но с лукавыми глазенками, со звонким мелодичным голосом, вся изящная, хрупкая, она была очаровательна в оперетке и комедии», — отмечал актер В. Н. Давыдов.

Однако ее вечно пьяный супруг умудрился поссорить ее с уважаемым ею Медведевым. Его выгнали из театра, но вместе с ним пришлось уйти и Савиной.

В 1873 году терпение Марии Гавриловны лопнуло, и она разошлась с мужем.

Более того, она стала примой саратовского театра, а в ее репертуаре появились Софья и Лиза в «Горе от ума», Марья Антоновна в «Ревизоре», Полина в «Доходном месте».

Закончив первый саратовский сезон, Мария Гавриловна отправилась в Петербург, где в марте 1874 года она сыграла несколько ролей в Благородном собрании.

Ее заметили, и актер Александринского театра А. А. Нильский устроил ее дебют в знаменитом театре.

Однако труппа встретила дебютантку недружелюбно: театр жил по своим законам и конкуренты в нем никого не радовали.

«Пришла я на сцену, как в лес, — признавалась Савина, — и если бы не Сазонов, то совсем пропала бы, таким холодом обдали меня императорские артисты. Больше одной репетиции, да и то только моих сцен, не полагалось, и я чуть не заплакала».

Однако Савина в какой уже раз проявила характер.

Публика ее приняла, о ней писали газеты, и 16 августа 1874 года с Савиной был подписан контракт.

С каждой новой ролью артистка все больше утверждала себя, привнося в свою игру то, что успела, несмотря на молодость, пережить в реальности.

«Савина, — писал критик А. Кугель, — первая и с тем совершенством, какого никто до нее не достигал, нашла живую художественную форму для тех истоков протеста, деятельной воли и разумной энергии, которые вспыхнули в душе русской женщины».

При этом Савиной не была затворницей и любила покорять и очаровывать не только на сцене, но и в жизни.

А желающих быть очарованными, конечно, хватало и в столичном Петербурге.

В 1879 году, занятая поисками пьесы для своего бенефиса, Мария Гавриловна случайно остановилась на «Месяце в деревне».

Ее снова привлекла тема формирования характера — стремительного взросления девочки-подростка, которую она обнаружила в роли Верочки.

17 января 1879 года на сцене Александрийского театра, в бенефис Марии Гавриловны, была поставлена комедия Тургенева «Месяц в деревне», написанная им еще в 1850 году.

Сам Тургенев считал свю пьесу непригодной для постановки, поскольку ему не нравился ни один созданной им персонаж.

Что же касается роли той самой Верочки, которую так блестяще сыграла Савина, то она вообще казалась ему проходной.

Более того, эта пьеса была поставлена в 1872 году в Малом театре и успеха не имела.

Тем не менее, Савина считала, что роль Верочки превосходит все остальные.

Узнав об этом, Тургенев только недоуменно пожал плечами:

— Что же там играть?

Несмотря на столь прохладное отношение к своей героине самого автора, Савинова все-таки решила играть ее.

Тургенев прислал из Парижа письмо.

«Считаю своим долгом, — писал он, — напомнить о неудаче первого показа. Снимаю с себя всякую ответственность… Тургенев».

И как выяснилось, был не прав. В его пьесе было что играть!

«Тургенев, — говорил о его пьесе режиссер Александр Кузин, — необычайно проникновенный автор, неповторимый в своей самобытности, Так о любви у нас не говорил никто.

О том, что любовь — это не только созидание, но и разрушение, не только счастье, но и мучения.

В этой пьесе есть все, чего нам сегодня не хватает: какие высокие мысли, чувства, какого качества отношения между людьми, какое содержание.

И сейчас такая любовь, вероятно, тоже есть. Но мы давно забыли об этом или перестали говорить…»

Сам Тургенев узнал об этом только тогда, когда увидел Савину в своей пьесе.

— Неужели эту Верочку я написал! — с нескрываемым изумлением воскликнул он в антракте.

А она, еще не выйдя из образа семнадцатилетней героини, подбежала к писателю и крепко поцеловала его.

На другой день после «Месяца в деревне» Тургеневу пришлось вместе с Савиной выступать на литературном вечере в пользу Литературного фонда.

С того дня началось близкое знакомство Тургенева с Савиной.

Письма к ней и свидания с нею потянулись длинной чередой.

Первые очень скоро вышли из рамок условной вежливости, приняли задушевный тон и вскоре стали отражать в себе нарастающую привязанность Тургенева, которую с полным основанием можно назвать любовью.

Во время первых представлений «Месяца в деревне» ей было всего 25 лет, а знакомство с нею Тургенева совпало с тем временем в его жизни, когда русская публика его, как он говорил, «простила», и его с восторгом встречали на родине.

Это его молодило, вливало в него новую бодрость.

Тургеневу в 1879 году шел шестьдесят первый год: жизнь его близилась к концу, как бы примиряя его с собой трогающими звуками общего признания, и возвращала его к тому, что уже казалось навсегда умершим.

Недаром в том же 1879 году он написал: «На мое старое сердце недавно со всех сторон нахлынули молодые женские души — и под их ласкающим прикосновением зарделось оно уже давно поблекшими красками, следами бывалого огня».

Он полюбил Савину и в октябре 1879 года писал ей, что целует ее руки с «нежным полуотеческим, полу… другим чувством».

А чего стоят все эти его «милый друг», «душа моя», «моя голубушка», «прелестная кошечка» и «сизокрылая голубка?»

Примечательно и то, что поначалу Тургенев подписывал свои письма «искренне преданный», но очень скоро он превратился в «искренне любящего».

В первый день своего приезда в Россию в феврале 1880 года, он написал Савиной о своем желании увидеть ее, а затем в течение шести недель написал ей еще двенадцать писем.

Однако Савина встретила великого писателя довольно прохладно.

15 февраля Тургенев выразил надежду.

— Авось, величественность смягчится, — сказал он.

А 30 марта, в день рождения Марии Гавриловны, он послал ей золотой браслет, с надписью помнить о Тургеневе.

Через неделю, отвечая Савиной, он пишет в один и тот же день два письма, в которых говорит, что чувствует, как искренно полюбил Марию Гавриловну, «ставшую в его жизни чем-то таким, с чем он уже никогда не расстанется».

«О Вас я думаю часто, — писал он, — чаще, чем бы следовало.

Вы глубоко вошли в мою душу. Долго и нежно целую Ваши руки.

Я люблю Вас».

Весной 1880 года актриса собралась на гастроли в Одессу.

Влюбленный в нее Тургенев пригласил ее заехать по пути в Спасское.

Он просил Савину хотя бы выбрать поезд, который идет через Мценск, чтобы он смог подсесть к ней в купе и сопровождать ее до Орла.

И даже предусмотрительно сообщал ей расписание поездов.

«То-то я нацелуюсь Ваших прелестных ручек!» — писал он.

Эта поездка состоялась, но часы, проведенные вдвоем, оказались трудными для обоих.

Актриса прекрасно относилась к Ивану Сергеевичу, но и только. Ему же хотелось большего.

Савина прекрасно понимала, какие чувства питает к ней великий писатель, перед которым она благоговела, а потому винила себя за то, что невольно растревожила его душу, не будучи способной, ответить тем же.

На что Тургенев откликнулся печальной шуткой:

— Вы только напрасно укоряете себя, называя меня «своим грехом». Увы! Я им никогда не буду!

На следующий год Савина заболела и согласилась на короткое пребывание в Спасском.

После ее отъезда Тургенев написал ей письмо, переполненное яркими картинами их будущего совместного путешествия в Италию.

Не встречая горячего отклика со стороны Марии Гавриловны, он отправлял ей порой по два письма в день. Потом пришла весть о ее замужестве.

Тургенев, убитый этим известием, отправился во Францию.

Но как только выяснилось, что слух не подтвердился, к Савиной полетело очередное любовное письмо.

В последний раз писатель и актриса встретились в Париже в апреле 1882 года.

Савина болела, и Тургенев, сам уже очень больной, поехал к знаменитому невропатологу Шарко и говорил с ним о лечении у него в клинике Марии Гавриловны.

Любовь к молодой артистке вдохновила Тургенева, и, судя по всему, именно ей мы обязаны появлением «Песни торжествующей любви».

Затем снова последовали трогательные письма, мечты о совместной поездке в Италию, приглашение Марии в Париж, куда она и приехала в 1882 году.

Увидев дом Виардо и Тургенева в «чужом гнезде», она почувствовала что-то вроде жалости и ревности.

Она так и не смогла понять писателя.

Впрочем, он и сам себя не понимал, а порой ненавидел, но ничего не мог поделать.

И всегда вновь возвращался к Полине, единственной, рядом с которой он находил душевное успокоение.

Как в молодости, так и сейчас, перед своим последним в жизни испытанием.

Да, ему не удалось «свить гнездо», но ему была дарована судьбой идеальная, роковая, страстная, необъяснимая разумом любовь.

Мечты его так и остались мечтами.

За полгода до кончины Иван Сергеевич написал актрисе, что любит ее, «знает наверно, что, столкнись их жизни раньше…»

Фраза осталась незаконченной.

Через двадцать пять лет после смерти Тургенева, в 1908 году, в одном из залов Академии наук в Петербурге открыли музей писателя.

Через некоторое время служители заметили, что каждый день под его портретом какая-то немолодая дама оставляет букет свежих роз.

Этой дамой была Мария Савина…

В восьмидесятых годах здоровье Тургенева ухудшилось.

Врачи долгое время лечили Тургенева от грудной жабы, приписывая ему свежий воздух и молочную диету, а на самом деле у него был рак позвоночника.

Когда исход болезни стал ясен, то Виардо желая избавить Тургенева от переутомления, перестала пускать к нему посетителей.

В апреле 1883 года писателя перевезли в Буживаль. Когда Тургенева сносили с лестницы, навстречу ему покатили в кресле умирающего Л. Виардо.

Они пожали друг другу руки, а еще через две недели Виардо умер.

Летом здоровье Тургенева улучшилось, но выходить он не мог.

Прикованный к постели писатель попросил перенести его кровать в кабинет: он теперь мог видеть небо и зелень, а главное — он могу видеть ниже по склону виллу Виардо.

В середине августа у Тургенева возобновились приступы ужасных болей. Умирание было тяжелым.

Незадолго до смерти он прошептал склонившейся над ним Виардо:

— Вот царица из цариц, сколько добра она сделала…

В начале сентября Тургенев умер. Виардо дала обет носить траур до конца дней.

Тело Тургенева поместили в свинцовый гроб, перевезли в Париж и поставили в подвал русской церкви.

На отпевании 7 сентября собралось много народу, речей не было, запретили русские власти, так как церковь была посольской.

19 сентября тепло писателя было отправлено в Россию.

Виардо отправила на похороны дочерей Клавдию и Марианну. Грандиозные похороны состоялись 27 сентября на Волковом кладбище в Петербурге.

После смерти Тургенева Виардо была настолько угнетена, что почти не выходила из дома.

Придя в себя, она постоянно говорила о Тургеневе, почти не упоминая мужа.

Когда ее посетил художник А. П. Боголюбов, певица сказала ему:

— Мы слишком хорошо понимали друг друга, чтобы заботиться о том, что о нас говорят, ибо обоюдное наше положение было признано законным теми, кто нас знал и ценил. Если русские дорожат именем Тургенева, то я с гордостью могу сказать, что сопоставленное с ним имя Виардо никак его не умаляет…

Полина переехала в другую квартиру.

Стены гостиной она увесила портретами живых и умерших друзей.

На самом почетном месте она поместила портрет Тургенева.

С 1883 года и до конца жизни она писала письма на бумаге с траурной каймой и запечатывала их в траурные конверты.

Были оглашены два завещание Тургенева — по одному из них он оставил Виардо все свое движимое имущество, по другому — право на все свои изданные и неизданные сочинения.

Пушкинское золотое кольцо-талисман с сердоликом и медальон с волосами поэта Полина передала в дар Пушкинскому музею при Петербургском лицее.

Кресло, письменный стол, чернильницу, перо, рабочую блузу, тогу и берет доктора Оксфордского университета она передала в Радищевский музей в Саратове.

Последние годы жизни Виардо занималась преподаванием.

В 1901 году за свои заслуги перед французским искусством она была награждена орденом Почетного легиона.

За два дня до смерти, она сказала, что проживет еще двое суток.

Так оно и случилось, и теплой весенней ночью с 17 на 18 мая Полина Виардо умерла, тихо и без страданий.

Так закончилась эта необыкновенная дружба-любовь, равной которой не было и, наверное, уже никогда не будет у людей…

Заратустра был женщиной

Говорят, за спиной каждого великого мужчины стоит женщина.

Стояла такая женщзина и за спиной тех, кто совершил гуманитарную революцию на стыке веков — Ницше и Фрейда.

Кажется, не было ни одного сколько-нибудь известного человека среди интеллектуалов Европы, кто не был бы очарован ею или не влюблен в нее.

Она во многом сформировала эпоху европейского модерна, задала ей стиль, тон и правила игры.

Ее звали Лу Андреас-Саломе.

Именно с нее он, как, во всяком случае, считают, писал своего Заратустру Ницше и именно ее он считал самой умной из всех встреченных им людей.

Она родилась в Санкт-Петербурге в 1861 году и была единственной девочкой среди пятерых братьев.

Семейство отца, немца по крови, происходило из Авиньона, но после Французской революции оно перебралось через Германию в Балтию.

Густава фон Саломе еще мальчиком, при Александре I, привезли в Санкт-Петербург для получения военного образования.

В чине полковника он принимал участие в подавлении польского восстания в 1830 году и так отличился, что Николай I пожаловал ему в дополнение к французскому дворянству еще и наследуемое русское.

Родители нарекли ее Луизой, а дома ее звали на русский манер Лелей.

Имя Лу ей дал влюбившийся в нее мужчина, и именно под ним она вошла в историю.

Лу вспоминала, что их семья всегда ощущала себя русскими, хотя в доме говорили по-немецки.

Санкт-Петербург представлялся Леле городом-космополитом, «чем-то средним между Парижем и Стокгольмом».

Прислуга в их огромной квартире на Морской улице была многонациональная.

Такое положение дел приучало детей, и в том числе Лелю, к веротерпимости.

К Александру II, отменившему в России крепостное право, либеральные родители Лели относились одобрительно.

Однако их беспокоило, что мятежный народовольческий дух проникал даже в чопорные частные школы, где учились дети иностранцев.

Любопытная Леля слышала из разговоров взрослых в гостиной, что женщины едва ли не активнее мужчин участвовали в революционных процессах.

По подсчетам историков, в 70–80-е годы было осуждено в общей сложности 178 женщин, большинство которых принадлежало к террористической организации «Народная воля», семь раз покушавшейся на Александра II и убившей его.

Именно тогда Лу приобрела фотокарточку стрелявшей в градоначальника Трепова Веры Засулич, которую хранила до конца жизни.

С юных лет Леля стала воспринимать происходящее под весьма специфическим углом зрения и считала, что именно слабый пол явялется носителем силы.

А потому и восхищалась женщинами-бунтарками.

Сама она начала бунтовать в 17 лет, когда отказалась от конфирмации, к которой ее готовили в реформаторской евангелической церкви.

Да что там конфирмация?

Луизу не наказали даже тогда, когда она позволила себе швырнуть на пол семейную икону, заявив, что не будет ходить в церковь, потому что никакого Бога нет.

Впервые она задалась таким вопросом после смерти своей любимой кошки. А после того как от свинки умерла ее лучшая подруга, она уже не сомневалась в своей правоте.

И в самом деле?

Где же был этот всесильный Бог в это время?

Почему он не только допстил подобное, но и не помог страдалицам?

Коненчо, она пыталась молиться после смерти подруги, но ничего, кроме холодной пустоты в душе, так и не почувствовала.

Родители пошли навстречу дочери, когда она потребовала, чтобы ей разрешили учиться дома и заниматься только теми предметами, которые она считала полезными: философией, литературой и историей.

Она мечтала стать то философом, то поэтессой, то террористкой, как Вера Засулич.

При этом Луиза отнюдь не была «синим чулком» и беспрестанно влюблялась.

Когда ей исполнилось семнадцать лет, ее пленил немолодой голландский пастор Генрих Гийо, домашний учитель детей императора.

Гийо читал популярные публичные лекции о богопознании. Луиза втайне от семьи посещала их, а затем уговорила пастора вести с ней индивидуальные занятия.

Ему Лу в семнадцать лет писала письма, штудировала с ним философию Канта, учила голландский язык.

Конечно, Леля не была красавицей в классическом понимании, но своеобразный шарм в ней был.

Их беседы становились все более интимными.

Луиза не видела в этом ничего зазорного.

Не смущало ее и то, что пастор все чаще стал сажать свою ученицу себе на колени.

Как-то раз, сидя на коленях у пастора и беседуя о Спинозе, Лу потеряла сознание.

Пастор был так впечатлен этим разговором, что немедленно попросил руки своей нервной ученицы, обещая оставить семью и даже службу.

Как тут же выяснилось, барышня вовсе не собиралась замуж.

Более того, вплоть до тридцати лет она вообще не собиралась ни с кем обниматься и целоваться.

Конечно, Луиза по-своему любила пастора, но не могла даже представить себе, как она будет жить с ним и спать в одной постели.

Вскоре после ее отказа Гийо покинул Россию.

Это было первое разбитое ею сердце.

На память об этой любви Луиза стала называть себя Лу — так звал ее пастор, который так и не научился выговаривать «Лёля».

Вскоре скончался генерал фон Саломе.

Лу тяжело переживала смерть отца и и стала подолгу болеть. У нее нашли серьезное заболевание легких, и доктора посоветовали ей сменить климат.

Леля решила отправиться за границу лечить слабые легкие и учиться.

Однако власти отказались выдать ей паспорт, так как она вышла из лона церкви.

И тогда она уговорила влюбленного в нее голландского пастора Гийо достать ей подложное свидетельство о конфирмации.

С помощью своего приятеля, другого пастора, служившего в крошечной голландской деревушке, тот сделал это.

Из всей этой по своей сути криминальной истории Леля сделала весьма парадоксальный вывод: для любви не существует моральных преград.

Вместе с матерью она отправилась сначала в Швейцарию, где изучала философию в Цюрихе, а затем перебралась в Италию.

В Риме Лу стала посещать курсы для эмансипированных женщин, которые организовала Мальвида фон Мейзенбух.

Это была очень умная и образованная писательница.

Насколько она была умна и образована, настолько же она и была некрасива.

Женщина редкой доброты, поборник освобождения женщин и близкий друг Герцена, она была его многолетним корреспондентом.

Она воспитывала его дочь Наталью и подолгу жила в его доме в Лондоне.

Она заботилась о Ницше и любила его лучшего друга той поры философа Пауля Рэ.

Будучи по натуре отшельником, Ницше писал ей, что изнемогает от досады от того, что не может «десять раз на дню» обсуждать с Рэ судьбы человечества.

Друзья давно вынашивали идею «светского монастыря» — своеобразного духовного цетра, который бы собрал и сблизил лучшие европейские умы.

Госпожа Мейзенбух была воодушевлена этим планом и предложила друзьям рассматривать ее салон как временный филиал монастыря.

Именно в таких салонах в конце XIX века и шло формирование тех самых людей, которым суждено было осуществить переход к новой эпохе.

Французские атеисты, итальянские анархисты, русские нигилисты и социалисты чувствовали здесь себя вольготно.

Сама Мальвида видела задачу салона в благородной цели женской эмансипации.

«Эта идея, — писала она в своих „Воспоминаниях идеалистки“, — нашла самый горячий отклик среди собеседников, Ницше и Рэ готовы были тотчас принять участие в качестве лекторов.

Я была убеждена, что можно привлечь многих учениц, которым я хотела посвятить свои особые заботы, чтобы сделать из них благороднейших защитниц эмансипации женщин».

Она собирала вокруг себя девиц и приглашала образовывать их «прогрессивных» лекторов. И те с огромным удовольствием старались совершить в головах любопытных барышень революцию духа.

И, надо отдать им должное, совершали.

Надо полагать, что многие добропорядочные прихожане пришли бы в ужас от того, чему учили девушек новые проповедники.

Так, один из них в основу своих лекции положил книгу швейцарского ученого-историка Иоганна Бахофена «Материнское Право».

Сопоставив множество археологических, исторических и художественных фактов, автор пришел к выводу, что до начала патриархальной цивилизации, практически повсюду в Евразии и на других заселенных людьми территориях существовала другая, основанная на главенстве женщин.

Их власть была универсальной и предопределяла большинство социальных, религиозных и этических норм.

Другой лектор комментировал документ знаменитого средневекового врача и чернокнижника Корнелия Агриппы Нетесгеймского «О несравненном превосходстве женского пола над мужским».

Адам, утверждал автор, был сотворен первым, а потому несовершенным, в то время как Ева являла собой уже значительный шаг вперед.

То, что Ева была сотворена из ребра Адама, эскулапа не смущало.

Более того, он считал, что мужчина гораздо ближе к животным, чем женщина, и именно из этой близости шла его врожденная грубость мужчин и собственнические инстинкты.

Все это было ново, интересно, и брошенные новыми пастырями зерна ложились на благодатную почву неокрепших девичьих душ.

Одну из женщин будущего Мальдива увидела в Лу, которую ей рекомендовал цюрихский профессор истории Готфрид Кинкель.

Считавший одним из самых опасных смутьянов Европы, он принимал в Лу участие и решил устроить для Лу «римские каникулы».

Он несколько преувеличивал опасность ее болезни, но драматизм его формулировки обеспечил Лу кратчайший путь к сердцу Мальвиды.

Да и как та могла остаться равнодушной к судьбе девушки, которая так любит жизнь, будучи столь близка к смерти?

Любопытно, что первым впечатлением Ницше о Лу тоже было опасение в «недолговечности этого ребенка».

Быть может, сочетание ее возвышенности с ее хрупкостью порождало обманчивый образ почти библейского «немощнейшего сосуда, наполненного благодатью?»

Происходящее в салоне Мальвиды, пробудило в Лу мощный витальный всплеск.

Она быстро подружилась с позитивистом и дарвинистом Рэ, который в своих книгах доказывал сводимость этических принципов к практической пользе и рациональности, но на деле был добрейшим и совершенно непрактичным человеком.

Хотя большинство посетителей салона, как и сама хозяйка, были ярыми вагнерианцами, Пауль Рэ, невзирая на совершенно иные убеждения, всегда пользовался здесь кредитом гостеприимства.

Этот скептик всегда носил с собой в кармане томик Монтеня или Ларошфуко.

Познакомились они так.

Как-то Пауль, спустив все деньги в казино, прибежал к Мальвиде с мольбой о помощи, и наблюдавшая за этой сценой Лу сразу почувствовала в незнакомце родственную душу.

Затем философ отправился провожать Лу в пансионат, где она жила с матерью.

Он провожал ее до двух часов ночи, наслаждаясь беседой с понравившейся ему девушкой.

Надо ли говорить, что уже очень скоро прогулки по ночному Риму стали традицией.

Очарованный Рэ, хотя и считал женитьбу и деторождение философски нерациональным занятием, сделал Лу предложение.

К его удивлению и негодованию, ответом ему стал уничижительный смех.

Как выяснилось, юное дарование не признавало современный европейский брак, считая его чисто христианской затеей.

И не для того она выходила из церкви, пусть и таким образом к ней снова возвращаться.

Да и зачем опутывать себя глупыми и отжившими свое брачными узами, если во Франции еще в 1791 году был введен так называемый гражданский брак.

— Что же касается меня, — окончательно добила она смущенного столь страстной проповедью философа, — то я решила остаться девственницей и посвятить себя исключительно духовным интересам. Что же касается отношений между мужчинами и женщинами, то я допускаю в общении между ними лишь духовную близость, которая должна воплотиться в понятии совершенной дружбы…

В заключение она вместо обещавшей райское наслаждение постели предложила Паулю жить вместе «духовной коммуной».

Что же касается презренного металла, то Лу получала за отца небольшую пенсию, которой ей хватало.

Рэ ничего не оставалось, как принять условие «странной русской» и остаться её любимым другом до конца его жизни.

Позже Лу объясняла своё поведение тем, что «весь мир казался ей населённым братьями».

Излишне говорить о том, какую реакцию вызвала идея у окружающих.

Даже сама Мальвида, приложившая рку к созданию новых «благородных» отношений между полами, посчитала затею Лу вызывающей.

Однако общественное мнение Лу не волновало.

Единственным человеком, который не только одобрил решение Лу и Рэ, но и выразил желание примкнуть к их духовной коммуне, оказался Ницше.

«Случилось неожиданное, — писала о том времени сама Лу в „Опыте жизни“, — едва только узнав о нашем плане, Ницше предложил себя в качестве третьего лица нашего союза».

Однако Мальвида имела на него другие виды.

Она не могла без горечи видеть, как нарастает его внешнее и внутреннее одиночество.

С тридцатилетнего возраста Ницше мучился невыносимыми головными болями, из-за которых быстро терял зрение.

У него были все основания сказать:

— Что не убивает меня, то делает меня сильнее!

«Amor fati» — Любовь к року — было магическим заклинанием философа от болезни.

Угнетало Ницше и постоянное одиночество, и именно поэтому он признался «по секрету» Мальвиде в одном из писем, что ему «нужно хорошую жену».

Добрая женщина всегда помнила о своем друге, существование которого она тщетно изо всех сил хотела скрасить.

И теперь, когда в ее пансионе училась интересная во всех отношениях русская девушка, она решила, что именно она будет той самой «хорошей женой», о какой мечтал ее приятель.

Мейзенбуг много рассказывала Лу об этом необыкновенном человеке, отказавшемся во имя свободы от дружбы с Вагнером.

— Это очень суровый философ, — говорила ей Мальвида, — но это самый нежный, самый преданный друг, и для всякого, кто его знает, мысль о его одиночестве вызывает самую острую тоску…

Лу захотела познакомиться с Ницше, что вовсе не означало того, что у нее есть желание «разделить судьбу» с философом.

Госпожа Мейзенбург тут же предложила Ницше приехать в Рим.

«Скоро я отправляюсь завоёвывать её, — самонадеянно писал Ницше в ответ, — она нужна мне, если иметь в виду мои планы на ближайшие десять лет.

О женитьбе разговор особый, я мог бы в крайнем случае согласиться на двухгодичный брак.

Передайте от меня привет этой русской девочке, если видите в этом смысл: меня влекут такие души.

Нуждаюсь в таких душах перед лицом той задачи, которую намерен осуществить в следующие десять лет».

Судя по этому письму, намерения Ницше шли дальше простого участия в духовной коммуне…

Приехав в Рим, Ницше первым делом явился к гсопоже Мальдиве, и целый час слушал дифирамбы, которые та пела Лу.

Он узнал, что у нее тонкий ум, богато одаренная натура, отважный характер, что она непримирима в своих исканиях и убеждениях и что с детства в ней уже видна героиня.

Затем Рэ повел приятеля в собор Святого Петра, где в одной из часовен базилики их ждала Лу.

Она понравилась ему сразу и через несколько минту философ восторженно воскликнул:

— Какие звёзды свели нас?

За долгие месяцы уединенения Ницше отвык от удовольствия говорить и быть выслушанным.

В молодой русской он обнаружил изумительный дар слушать и слышать.

Она говорила мало, но ее спокойный взгляд, мягкие уверенные движения, любое произнесенное ею слово не оставляло сомнений в ее восприимчивости и глубине.

Ницше читал Лу и Рэ только что законченную «Веселую науку», самую свою жизнерадостную книгу, предвещающую приближение Сверхчеловека.

— Иной идеал, — цитировал он свою книгу, — влечет нас к себе, чудесный, искушающий, губительный, чреватый опасностями идеал…

При этом его внимательный взгляд останавливался на Лу.

Не оставила равнодушной встреча с Ницше и Лу. Ее потрясла пылкость мысли ее нового знакомого, и на какое-то время она даже потеряла сон.

Как ни печально для Ницше, но как мужчина Лу он не интересовал.

Однако расставаться она с ним не собиралась и со всей присущей ей энергией принялась строить маленькую интеллектуальную коммуну, философскую «Святую Троицу».

В знак своей духовной симпатии к Ницше Лу посвятила ему поэму «К скорби».

Петер Гаст, прочитав эти строки, решил, что их написал сам Ницше.

Эта ошибка очень обрадовала Фридриха, поскольку лишний раз убедила его в созвучии их так никем и не познанных душ.

«Нет, — писал он своему другу, — эти стихи принадлежат не мне. Они производят на меня прямо-таки подавляющее впечатление, и я не могу читать их без слез; в них слышатся звуки голоса, который звучит в моих ушах давно, давно, с самого раннего детства.

Стихи эти написала Лу, мой новый друг, о котором вы еще ничего не слышали; она дочь русского генерала; ей 20 лет, она резкая, как орел, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребенок…

Она поразительно зрела и готова к моему способу мышления…

Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, — не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении».

По сути дела в этом письме Ницше признавал, что встретил воспеваемый им идеал сверхчеловека в жизни.

А вот сам он, увы, оказался весьма далеко от него, поскольку безумно влюбился в Лу.

Вполне воможно, что он влюблся в нее только как в оболочку того придуманного им великого мифа о великом гиперборейце, который шел на смену умиравшему европейцу.

Возможно, сыграло свою роль и то, что его изумученная вечным одиночеством и страданиями душа, наконец-то, встретила в этом жестоком мире нечто, себе подобное, и его как властно потянула к ней та неведомая, но непреодолимая сила, которая заставляет бабочку лететь на огонь.

И он полетел на него, презрев все опасности и условности, основной из которых была его бедность.

Пребывая в лихорадочном возбуждении, Ницше пришел к выводу, что сможет за значительную сумму продать какому-нибудь издателю все свои будущие сочинения.

Как он будет жить с этой странной женщиной?

Где?

На что станет содержать ее?

Он, совершенно неприспособленный к реальной жизни?

Об этом он не думал, поскольку любовь есть ослепление, которое не задается столь низменными вопросами…

У проповедника нового человека стальной воли не хватило решимости объясниться с Лу самому, и он попросил Рэ поговорить с Лу от его имени.

Удивилась ли такому повороту событий сама Лу?

Надо полагать, что вряд ли.

Все те мужчины, с которыми она близко общалась рано или поздно пытласиь свести эти отношения к браку.

И все они прошли через своеобразную «конфирмацию» — получения отказа от сделанного ей брачного предложения.

Именно таким было ее причащение к ее религии «свободных духов».

Не избежал этой печальной участи и Ницше.

В «Опыте дружбы» Лу перечислила все аргументы, к которым она прибегла, чтобы максимально смягчить свой отказ и сохранить в силе главное — их дружбу и сам проект жизни «втроем».

«Ницше, — вспоминала о том времени Лу, — пребывал в игривом настроении, и часто ничего нельзя было понять из его высокопарно-закамуфлированной манеры выражаться.

Я помню его торжественный вид в день нашей первой встречи, которая произошла в церкви Святого Петра. Первые слова Ницше, обращенные к нам, были:

— Какие звезды свели нас вместе?

Но то, что так хорошо начиналось, приняло неожиданный оборот, втянув нас с Паулем в новые перипетии, ибо вновь прибывший усложнил ситуацию непредвиденным образом.

Разумеется, Ницше думал, наоборот, упростить ситуацию: он сделал Рэ своим посредником по части брака со мной.

Удрученные, мы искали средство уладить все, чтобы не подвергать угрозе интересы нашей троицы.

Мы решили объяснить Ницше, что, во-первых, я испытываю глубокое отвращение к браку вообще, во-вторых, что я живу на одну пенсию, которую моя мать получает как вдова генерала, и, наконец, что брак лишил бы меня скромной ренты, которая мне полагалась как единственной наследнице русского …

Когда мы покинули Рим, дело, казалось, было улажено. За последнее время у Ницше случилось несколько приступов сильной головной боли».

Каким же таинственным образом рассчитывали они превратить столь эксцентричную духовную конструкцию в повседневную действительность?

Они не знали.

Вряд ли он отдавали себе отчет и в том, сколько опасностей и скрытых рифов таил в себе подобный замысел.

Тем не менее, будучи не знавшими жизни романтиками, они уповали на то, что все житейские недоразумения задыхаются «на высоте 6 тысяч футов над уровнем человека», где они собирались существовать.

«И, в конце концов, это триединство! — писала Мальвида Лу, прекрасно понимавшая всю иллюзорность их плана, — Несмотря на то, что я вполне убеждена в Вашей нейтральности, при всем этом опыт моей долгой жизни, равно как и знание человеческой натуры, позволяют мне утверждать, что так это долго не может развиваться, что в самом лучшем случае серьезно пострадает сердце, а в худшей ситуации дружеский союз будет разрушен.

Естество не дает себя одурачить, а связи существуют только в той мере, в которой мы их осознаем.

Однако, если Вы, вопреки всему, это сделаете, я не усомнюсь в вас, я лишь хотела бы уберечь Вас от той почти неизбежной боли, которую Вы уже раз испытали».

Это письмо написано 6 июня 1882 года, в то время, когда, несмотря на все пересуды, ее участники выбирали место проживания.

После долгих обсуждений был выбран Париж.

Могло ли поколебать Лу это письмо?

Мальвида обращалась к ее здравому смыслу, человечности и их общей ответственности за репутацию феминизма в Италии, который мог быть скомпроментирован чересчур дерзким экспериментом Лу.

В отношении последнего пункта Мальвида обольщалась.

Лу не испытывала ни малейших обязательств перед судьбой феминизма.

Она не стала феминисткой в Италии, как не была революционеркой в России.

Неисправимая упрямица и индивидуалистка, она неизменно шла своим собственным путем, шла уверенно, ведомая любопытством и тонкой интуицией.

«Уже позднее, — описывала Лу дальнейшие события, мы жили втроем в Орта, на берегу озер Северной Италии, где вершина Монте Сакро буквально околдовала нас.

Тогда же Ницше заставил нас сфотографироваться втроем, несмотря на сопротивление Пауля, который всю жизнь испытывал болезненное отвращение, глядя на свои фотографии.

В веселом расположении духа Ницше не только настоял на своем желании, но и занялся этим лично, с усердием следя за всеми нюансами, которые должны были быть изображены — к примеру, маленькая тележка, претенциозная деталь — ветка сирени, закрепленная на хлысте и т. п.

Поначалу между Ницше и мною были разногласия, вызванные всякого рода россказнями, смысла и источника которых я так и не уяснила до сих пор.

Мы вскоре от них избавились ради спокойного совместного существования. Тогда я смогла проникнуть глубже во внутренний мир Ницше.

Что касается его произведений — то я не знала ничего, кроме „Веселой Науки“, которую он как раз заканчивал и последние части которой мы прочитали уже в Риме.

Встречаясь, Ницше и Рэ обнаруживали явное сходство мыслей.

Пауль всегда предпочитал афоризмы — форма выражения, которую Ницше вынужден был избрать в силу своего образа жизни.

Пауль Рэ вечно разгуливал с Ларошфуко или с Лабрюером в кармане, и его мысль мало изменилась со времени его первой рукописи „Кое-что о тщеславии“.

В Ницше, напротив, чувствовалось, что он не собирается останавливаться на сборниках своих афоризмов и что он со временем перейдет к „Заратустре“; чувствовалось некое скрытое движение: он эволюционировал к религиозному пророчеству.

В одном из писем, которые я написала Паулю, можно прочесть: „Мы увидим его появление как проповедника новой религии, и это будет религия, которая потребует преданных последователей.

Мы с ним думаем и чувствуем одно и то же в этой сфере, мы произносим абсолютно одни и те же слова и выражаем одинаковые мысли.

За эти три последние недели мы буквально истощены дискуссиями и, что удивительно, он переносит сейчас беседы почти по 10 часов кряду“.

Странно, но наши беседы вели нас в некие пропасти, в дебри, куда забираются однажды поодиночке, чтобы почувствовать глубину.

На прогулках мы выбирали нехоженые тропинки, и если нас слышали, то думали, наверно, что это беседуют два дьявола.

Неизбежное очарование, которое оказывали на меня характер и слова Ницше преодолеть было невозможно.

И все же я не стала его ученицей и преемником: я всегда колебалась вступить на путь, с которого мне все равно пришлось бы сойти, чтобы сохранить ясность мысли.

Была тесная связь между предметом обожествления у Ницше и моим отступничеством…

После перерыва мы вновь встретились с Ницше в октябре, в Лейпциге, на три недели. Никто из нас двоих не сомневался в том, что эта встреча была последней.

Все было иначе, не так как прежде, хотя мы по-прежнему хотели жить втроем».

Но… гладко было только на бумаге…

В их попытке осуществить свою мечту, одновременно невозможную и богатую всеми возможностями, ставки были слишком высоки, поскольку на кону стояли самые значимые для каждого из них вещи — Дружба и Истина.

После того, как Лу поставила крест на любви и матримониальных планах, они бредили новой идеей Идеальной Дружбы.

И именно теперь они не на словах, а на деле должны были доказать самим друг другу и всему миру, что таковая существует.

Надо полагать, что они даже не догадывались о том, что уже очень скоро Николай Бердяев проницательно заметит, что в основе любой подлинной дружбы лежит мощное эротическое напряжение.

И не случайно лозунгом Лу в те дни было высказывание Тита Ливия о том, что «дружеские связи должны быть бессмертными, не дружеские — смертными».

«В настоящее время, — писал Ницше Мальвиде, — эта девушка связана со мной крепкой дружбой (такой крепкой, какую можно создать на этой земле); долгое время у меня не было лучшего завоевания».

Нечто подобное он высказал и в письме Петеру Гасту.

«Дорогой друг, — писал он, — для нас, безусловно, будет честью, если Вы не назовете наши отношения романом. Мы с нею — пара друзей, и эту девушку, равно как и это доверие, я считаю вещами святыми».

Ницше утверждал, что у «всякого имеется свой духовный гранит фатума».

Парадоксально, но именно мистерия дружбы роковым образом постоянно разыгрывалась в судьбе Ницше.

Как некий загадочный и настойчивый лейтмотив она проходила через всю его жизнь.

И именно дружба стала для него полем удивительных приобретений и тяжких утрат.

Как-то Ницше говорил о своем отвращении к романам с их однообразной любовной интригой.

— А какое другое чувство могло бы захватить вас? — спросили его.

— Дружба, — ответил Ницше. — Она разрешает тот же кризис, что и любовь, но только в гораздо более чистой атмосфере. Сначала взаимное влечение, основанное на общих убеждениях. За ним следуют взаимное восхищение и прославление; потом, с одной стороны, возникает недоверие, а с другой — сомнение в превосходстве своего друга и его идей. Можно быть уверенным, что разрыв неизбежен и что он принесет немало страданий. Все человеческие страдания присущи дружбе, в ней есть даже такие, которым нет названия…

Все это он пережил с Рихардом Вагнером.

Их дружба носила какой-то сверхчеловеческий характер, поскольку они уповали на нее как на божество.

«Такое прощание, — говорил Ницше, — когда люди расстаются потому, что по-разному думают и чувствуют, невольно нас опять как бы сближает, и мы изо всей силы ударяемся о ту стену, которую воздвигла между нами природа».

Когда три года спустя после разрыва с Вагнером мистерия дружбы вновь разыгралась с Лу, Ницше пришел к выводу, что терять друзей из-за чрезмерного сходства душ не менее тяжело, чем из-за их разности.

«Разговаривать с Ницше, — писала в августе 1882 года Лу Рэ, — как ты знаешь, очень интересно. Есть особая прелесть в том, что ты встречаешь сходные идеи, чувства и мысли.

Мы понимаем друг друга полностью. Однажды он сказал мне с изумлением: „Я думаю, единственная разница между нами — в возрасте. Мы живем одинаково и думаем одинаково“.

Только потому, что мы такие одинаковые, он так бурно реагирует на различия между нами — или на то, что кажется ему различиями.

Вот почему он выглядит таким расстроенным. Если два человека такие разные, как ты и я, — они довольны уже тем, что нашли точку соприкосновения.

Но когда они такие одинаковые, как Ницше и я, они страдают от своих различий».

А вот самому Ницше очень хотелось верить в то, что на сей раз все пойдет по иному сценарию.

«Вокруг меня сейчас утренняя заря, — писал он, — но не в печатной форме!

Я никогда не верил, что найду друга моего последнего счастья и страдания. Теперь это стало возможным — как золотистая возможность на горизонте всей моей будущей жизни.

Я растроган, думая о смелой и богатой предчувствиями душе моей возлюбленной Лу».

В Люцерне, всего несколько дней спустя после первой встречи с Лу, Ницше показал ей дом в Трибшене, где он познакомился с Вагнером, рассказывая о незабвенных днях веселого настроения Рихарда и припадках его величественного гнева.

Подойдя к озеру и показывая Лу тополя, своими верхушками закрывавшие фасад дома, Ницше понизил голос, и Лу заметила, что он плакал.

Вскоре Ницше набрался храбрости сделать Лу предложение, на этот раз лично, а не через посредничество Пауля Рэ.

Лу повторила свой отказ и снова предложила дружбу. Ницше согласился.

Со своей стороны он выдвинул единственное условие:

— Прочтите эту книгу, — протянул он Лу свою работу «Шопенгауэр как воспитатель», — и тогда вы будете меня слушать…

Лу взяла книгу, поскольку не могла не прислушаться к человека, который утверждал, что «вобрал в себя всю историю Европы» и ответный удар за нми.

Во время поездки в Байрейт на ежегодный Вагнеровский фестиваль Лу в лице сестры Ницше Элизабет приобрела непримиримого врага.

Поначалу она, с присущей ей некоторой наивностью, верила притворной доброжелательности Элизабет и писала Ницше: «Ваша сестра, которая в настоящий момент является почти и моей сестрой, Вам расскажет о том, что здесь происходит».

Та действительно рассказала все, но далеко не в тех тонах, которые ожидала Лу.

Элизабет привела в ярость сделанная в Люцерне, на фоне Альп, фотография, на которой Ницше и Рэ стояли, запряженные в двуколку, в которой сидела Лу и помахивала кнутом.

Постепенно отношения Ницше с Лу и приятелем начинали портиться.

И дело здесь было не только в сестре философа.

Как того и следовало ожидать, он стал подозревать челнов коммуны в том, что они давно уже стали любовниками и водят его уже начинавшими набивать оскомину разговорами о дружбе за нос.

«Когда я спрашиваю себя, — вспоминала Лу, — что явилось наиболее предосудительным в моем мнении о Ницше, я отвечаю: его многочисленные намеки, призванные очернить Пауля Рэ в моих глазах, и я удивляюсь, что он верил в эффективность этого средства.

Вскоре свою враждебность он перенес на меня, и выразилось это в форме злобных упреков, с которыми я познакомилась только из черновиков его писем. То, что произошло потом, показалось настолько противоестественным для характера и жизненной позиции Ницше, что объяснить это можно только вмешательством постороннего лица.

Он начал питать в отношении Рэ и меня подозрения, которые потом сам же первым и опроверг, настолько они были необоснованны.

Пауль Рэ, как мог, старался уберечь меня от всякого рода недоразумений и оскорбительных намеков.

Похоже, что некоторые письма Ницше, адресованные мне и полные необоснованных обвинений, до меня так и не дошли.

Более того, Пауль Рэ скрыл также от меня и то, что происки были связаны с неприязненным отношением его семьи ко мне.

Ницше, без сомнения, сам был недоволен слухами, которые заставили его ретироваться.

Так наш друг Генрих фон Штейн рассказал нам, что в Сильс-Мария, куда он приехал однажды к Ницше, он пытался убедить того, что можно рассеять недоразумения между нами троими, но Ницше ответил, качая головой:

— То, что я сделал, не подлежит прощению».

Были ли у Ницше хоть какие-то основания подозревать своих друзей по коммуне в обмане?

Сложно сказать.

«То, что нас с Паулем Рэ притянуло друг к другу, — писала по этому поводу сама Лу, — не вписывалось в мимолетность, а обещало вечную дружбу».

Как оно было на самом деле, не узнает уже никто…

Что же касается состояния души и личной трагедии Ницше, то они, если верить Лу, «стали тигелем, где его жажда познания приняла, наконец, форму: из огня возникло „цельное творение Ницше“».

«Я, — говорила она, — была не единственной, кто ощущал контраст между Ницше и нами, как особенность, открывшую ему самые большие кредиты в сердце нашей группы».

Этим «цельным творением» стал знаменитый Заратустра, первую часть которого Ницше написал за десять дней, последовавших после разрыва с Лу.

И написана она была, по словам давнего друга Петера Гаста, «из его иллюзий о Лу».

«Именно Лу, — утверждал Гаст, — вознесла его на гималайскую высоту чувства».

«Она — воплощенная философия Ницше», — говорили современники.

— Как искусно, — с досадой воскликала ненавидевшая ее сестра Ницше Элизабет, — она использует максимы Фрица, чтобы связать ему руки! Надо отдать ей должное — она действительно ходячая философия моего брата!

Да что там сестра!

Практически все исследователи творчества Ницше считают, что именно Лу была прообразом Заратустры.

Сам Ницше признавал, что «вряд ли когда-либо между людьми существовала большая философская открытость», чем между ним и Лу.

Все это означает только то, что именно двадцатилетняя Лу оказалась тем идеалом «совершенного друга», о котором всю жизнь мечтал Ницше, того, кто исполнен бесстрашия всегда быть собой и стремления стать «тем, что он есть».

И это, несмотря на то, что сам Ницше после мучительного разрыва с ней говорил, что «Лу — это воплощение совершенного зла».

Впрочем, ничего удивительного в этом не было.

К тому времени многие филсоофы говорили о том, что наиболее тонким воплощением идеи Люцифера могла стать абсолютно духовная женщина — полностью освободившаяся от всяких проявлений женской душевности.

Такая, как Лу того времени…

Вот только нужна ли миру женщина, «освободившаяся от всяких проявлений женской душевности?»

И как тут не вспоминть Н. Рериха.

«Когда в доме трудно, — писал он в „Твердыне пламенной“, — тогда обращаются к женщине.

Когда более не помогают расчеты и вычисления, когда вражда и взаимное разрушение достигают пределов, тогда приходят к женщине.

Когда злые силы одолевают, тогда призывают женщину. Когда расчетливый разум оказывается бессильным, тогда вспоминают о женском сердце.

Истинно, когда злоба измельчает решение разума, только сердце находит спасительные исходы.

А где же то сердце, которое заменит сердце женское? Где же то мужество сердечного Огня, которое сравнится с мужеством женщины у края безысходности?

Какая же рука заменит успокоительное прикосновение убедительности женского сердца? И какой же глаз, впитав всю боль страдания, ответит и самоотверженно и во Благо.

Не похвалу женщине говорим. Не похвала то, что наполняет жизнь человечества от колыбели до отхода».

Что же касается Лу…

Говоря откровенно, когда я читал о ее жизни, меня занимал только один вопрос: когда же наступит тот момент, когда от нее отлетит вся эта околофилософская мишура и заложенное в ней женское неачало возьмет свое?

И я совсем не удивился, когда этот момент наступил, и Лу все-таки вышла замуж за преподавателя восточных языков Фридриха Андреаса.

Брак был довольно странным: физической близости у супругов не было, ее посещали молодые любовники, а служанка родила ребенка от ее мужа.

Когда знакомишься с этим периодом ее жизни, то возникает такое ощущение, словно она старалась наверстать все упущенное ею в годы строительства коммуны.

В 1897 году Лу познакомилась с выдающимся австрийским поэтом-символистом Райнером Марией Рильке.

И именно с ее именем связана не только первая влюбленность поэта, но и ощущение настоящего счастья, потому что его понимал родной, духовно близкий человек.

Впоследствии их отношения стали дружескими и продолжались более двух десятилетий вплоть до смерти поэта.

В 1899 году Рильке, Лу и ее муж осуществили первое путешествие в Россию, во время которого австрийский поэт познакомился с Львом Толстым, русскими художниками Леонидом Пастернаком и прославленным Ильей Репиным.

Во второй раз Рильке приехал в Россию с Лу.

Они побывали в Киеве, увидели много памятников архитектуры, интересных произведений искусства.

Это путешествие и постоянное присутствие Лу вдохновило поэта на написание стихотворения «Карл Двенадцатый летит по Украине» и новелл «Как старый Тимофей умирал напевая» и «Песня о правде».

Более трех лет Лу была любовницей Рильке.

— Без этой женщины, — говорил поэт, — я никогда не смог бы найти свой жизненный путь…

В разгар романа с Рильке, когда ей было под сорок, Лу писала: «Только теперь я молода и только теперь являюсь тем, чем другие становятся в восемнадцать, — самой собой».

Однако ее отношениям с Рильке также не суждена была долгая жизнь.

Лу называла его любовь «соловьиной».

Как многие поэты, он любил не ее, а свое чувство к ней, мало интересуясь ее мыслями и эмоциями.

Он изводил ее капризами, мучил ревностью, едва она отлучалась из их берлинского дома. А отлучки были нередкими — не первый год тянулся ее роман с известным врачом Фридрихом Пинельсом, были и другие мужчины.

В них она находила то, чего не было в Райнере, — интерес к ней, живой, а не придуманной женщине.

Эта тягостная ситуация разрешилась, когда Лу узнала, что у нее будет ребенок от Пинельса.

Верная себе, она не скрыла этого от Рильке, и тот вскоре ушел от нее к художнице Кларе Вестхоф.

Однако Лу так и не изведала радости материнства: она потеряла ребенка.

После этого в ее жизни вновь начали меняться мужчины, молодые и не очень.

Кто только не входил в ее «донжуанский список» — писатели Шницлер, Гауптман, Гуго фон Гофмансталь, философ Эббингхауз, режиссер Макс Рейнхардт…

Свой опыт Лу по просьбе известного философа Мартина Бубера обобщила в нашумевшей книге «Эротика».

В ней не было скандальных подробностей ее личной жизни — на людях Лу всегда была «застегнутой на все пуговицы», причем буквально — она носила платья с длинным рукавом и закрытым воротом.

Зато по части психологии книга предельно откровенна.

В ней утверждалось: любовь погибает, если один из любящих (обычно женщина) безвольно «прививается» к другому, вместо того чтобы расти свободно и давать партнеру то, чего тому не хватает.

«Ничего так не искажает любовь, — писала она, — как боязливая приспособляемость и притирка друг к другу. Но чем больше и глубже два человека раскрыты, тем худшие последствия эта притирка имеет: один любимый человек „прививается“ к другому, это позволяет одному паразитировать за счет другого, вместо того чтобы каждый глубоко пустил широкие корни в собственный богатый мир, чтобы сделать это миром и для другого».

В 1911 году Лу познакомилась с Фрейдом.

Ей было пятьдесят лет, знаменитому психиатру на пять больше.

С Фрейдом ее познакомил очередной поклонник, шведский психиатр Пауль Бьер.

После неизбежного разрыва он весьма откровенно писал о ней: «У нее был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила.

Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в ее партнере некий духовный огонь. В моей долгой жизни я никогда не видел никого, кто понимал бы меня так быстро и полно, как Лу…

Она, безусловно, не была по природе своей ни холодной, ни фригидной и, тем не менее, не могла полностью отдать себя даже в самых страстных объятиях.

Вероятно, в этом и была, по-своему, трагедия ее жизни. Она искала пути освобождения от своей же сильной личности, но тщетно».

Вполне возможно, что Лу явилась к Фрейду именно затем, чтобы понять причины своих любовных поражений.

В работах «венского колдуна» она нашла много близкого себе, и, в первую очередь, идею об андрогинности, двуполости каждого человека.

Фрейд же, прочитав ее «Эротику», отозвался о Лу так:

— Идя другой дорогой, она пришла к близким результатам исследования.

Кстати, эти исследования заставили Лу отвергнуть феминизм.

— Нет ничего более глупого для женщины, — заявила она, — чем тягаться с мужчиной в профессиональном успехе. Я никогда не выбирала себе мужских занятий и ни с кем не соревновалась — эти занятия сами нашли меня, как солнце находит нуждающийся в его лучах цветок.

Фрейд и Лу стали друзьями.

Взявшись обучить Лу психоанализу и допустив ее в свой «ближний круг», Фрейд, в отличие от большинства ее друзей-мужчин, не требовал взамен ничего.

Он прощал Лу все — даже то, что она наотрез отказалась лечь на знаменитую фрейдовскую кушетку и раскрыть тайны своего подсознания.

Любой из его учеников, кто осмелился бы на это, лишился бы его милости раз и навсегда.

Лу же оставалась рядом с мэтром, писала статьи, выступала на семинарах, получив в окружении Фрейда почетное прозвище «матери психоанализа».

«Пусть так, — писала она, — побуду хоть чьей-то матерью».

На закате жизни нерастраченное материнское чувство взяло свое — она много общалась с детьми и задумала книгу о детской психологии в соавторстве с дочерью Фрейда, Анной. Да и возлюбленные ее становились все моложе.

Один из них, хорватский студент Виктор Тауск, был настолько страстно влюблен в Лу, что покончил с собой после их разрыва.

После его смерти Лу сосредоточилась на работе — по десять часов в день она принимала пациентов в своей клинике в Геттингене, стараясь помочь им обрести душевный покой.

Но покоя не было: к власти пришли нацисты, начавшие гонения на психоанализ.

Ставшая ярой поклонницей Гитлера Элизабет Ницше обвинила Лу в «скрытом еврействе» и сделала все, чтобы ее имя было вычеркнуто из биографии ее брата.

Но Лу по-прежнему ничего не боялась и отказалась покинуть Германию.

— Это моя страна, — заявила она. — Пусть уезжает этот чокнутый фюрер со своими бандитами!

Ей было уже за семьдесят, но она не утратила интереса к жизни.

У нее даже появился поклонник, издатель Эрнст Пфайффер.

— Я все еще любознательна, — говорила она. — Ведь из чудесного клубка жизни еще можно многое связать, и при этом с неба порой сваливаются сюрпризы…

Она умерла 5 февраля 1937 года в возрасте 76 лет. За два года до того у нее обнаружили опухоль, сделали операцию, после которой Лу не оставляли страшные боли.

Лу переносила их безропотно.

Рядом с ней постоянно находился Пфайффер, и она не могла показать мужчине свою слабость.

«Какие бы боль и страдания ни приносила жизнь, — писала она незадолго до смерти, — мы все равно должны ее приветствовать.

Солнце и Луна, день и ночь, мрак и свет, любовь и смерть — человек всегда между ними. Кто боится страданий, тот боится и радости».

Это было главным уроком, который Лёля Саломе выучила за свою бурную жизнь.

Этому она пыталась научить и всех влюбленных в нее мужчин…

Уходящая с бала, или «итальянское» сердце Карла Брюллова

В 1875 году в бедности, близкой к нищете, в Париже умирала бездетная и капризная старуха.

И если бы ее соседи узнали, что именно эта старуха изображена со своей воспитанницей на знаменитой картине великого русского художника Карла Брюлова, они очень удивились бы.

Как в свое время удивлялась этому совершенному портрету итальянская публика, ставившая русского художника выше гениальных Рубенcа и Ван Дейка.

А все дело было в том, что этой бездетной и капризной старухой была знаменитая в свое время русская графиня Ю. П. Самойлова.

После смерти ее похоронили на одном из парижских кладбищ.

И мало кто знал, что именно Юлия Самойлова была Музой великого русского художника К. Брюлова.

«В 30-е годы XIX столетия в обществе, — писал автор книги „Замечательные женщины XIX столетия“ К. Д. Крюгер, — под влиянием идей романтизма, возник новый тип великосветской женщины, свободной, дерзкой, блестящей.

Таких дам называли „львицами“. Они зачитывались романами Жорж Санд, курили, пренебрегали условностями и нередко имели очень бурную личную жизнь».

Графиня Юлия Павловна полностью соответствовала этой характеристике: независимая, редкостно образованная для женщины того времени, прекрасно разбирающаяся в искусстве, музыке, литературе, она прислушивалась лишь к голосу своего сердца и делала только то, что оно, беспокойное, подсказывало ей.

Вот эту самую «львицу» и свела Судьба с великим художником.

Карл Брюллов родился 12 декабря 1799 года в Петербурге в семье преподавателя Академии художеств Павла Ивановича Брюлло.

Когда он пдрос, отец подарил ему карандаши.

— Пока не нарисуешь двадцать лошадок, — сказал он, — завтрака не будет!

Надо заметить, что в то утро Карл завтракал с особым аппетитом.

Карл рос подвижным юношей, не любившим подолгу сидеть на месте.

Возможно, что именно по этой причине он не очень любил рисовать, и однажды за невыполненное задание отец стукнул его по голове.

Удар был настолько сильным, что Карл охлог на одно ухо и, когда с ним разговаривали, наклонял голову.

Когда подошло время, отец отдал его вместе с братом Александром в Академию живописи, где Карл провел целых девять лет.

Карл рисовал не только хорошо, но и легко, и многие ученики просили поправить работы, чтоб получить пятерку.

Карла ценили, но на все похвалы он скоромно отвечал:

— Да ладно вам! Вот мой брат — это талант, а я так себе…

Однако выпускная работа Брюллова «Нарцисс» все расставила по своим местам, и в глубоком молчании взиравшие на работу Карла преподаватели уже знали: они выпускают в свет будущую славу России.

В августе 1822 года Карл вместе с братом стал первым пенсионером Общества поощрения художников.

Как это тогда было принято, их послали на стажировку в Италию, но к фамилии прибавили букву «в», чтобы она звучала по-русски.

Руководил русскими художниками в Риме Винченцо Камуччини, итальянский живописец академического направления.

В качестве отчетной работы Карл Брюллов должен был сделать копию с какого-нибудь классического произведения.

По инициативе русского посольства в Риме, ему досталась фреска великого Рафаэля из папского дворца в Ватикане «Афинская школа».

В свободное от основной работы время художник писал портреты и начинал приобретать известность, а с нею и пока еще и немногочисленные заказы.

Через некоторое время Брюллов отправил в Петербург на одобрение Общества поощрения художников свою первую работу «Итальянское утро».

На ней молодая женщина, приспустив блузу, умывалась у фонтана на фоне яркой южной зелени, пронизанной лучами солнца.

За ней последовали такие знаменитые шедевры, как «Итальянский полдень», «Прерванное свидание», «Лаццарони на берегу», «Монахини монастыря Святого Сердца в Риме, поющие у органа» и многие другие работы.

Все его итальянские жанровые работы Карла Брюллова словно были специально созданы для того, чтобы увлечь зрителя своей яркой красотой и свежестью.

Надо полагать, что и сам художник по-настоящему жить и радоваться жизни Карл Брюллов начал именно в Италии.

В 1828 году Карл Брюллов порвал с «Обществом поощрения художников» из-за нерегулярной высылки ему положенной стипендии.

Зарабатывать на жизнь он стал частными заказами, которые приносили ему хорошие деньги.

Но главное было даже не в деньгах, а в той свободе, которую постепенно обретал Брюллов, становясь «вольным художником».

В то время Брюлов начал работать над заказанной жившим в Италии милилонером А. Н. Демидовым картиной «Последний день Помпеи».

Демидов организовал художнику поездку в Помпеи, чтобы сделать на месте ряд эскизов, и заключил с ним контракт, обязывавший Карла завершить полотно к концу 1830 года.

Однако сроки постоянно переносились.

В результате самое значительное полотно Карла Брюллова итальянского периода, было закончено лишь в 1833 году.

Но «Помпея» — не только катастрофа, зашифрована здесь и романтическая история любви.

Как и древняя Помпея его любовь оказалась разрушенной.

Сначала царем, а потом и самим временем…

Впервые он увидел ее в доме князя Григория Ивановича Гагарина, посла России при Тосканском дворе.

Именно там, в конце званого ужина, появилась статная рослая женщина, показавшаяся художнику воплощением той особой красоты, на которую хотелось смотреть постоянно.

Это была та самая Юлия Самойлова, с которой мы начали наш рассказ.

Это она там, в столице Франции, превратилась в старуху, а тогда, в Италии она являла собою великосветскую красавицу, приятную во всех отношениях.

Дочь генерала, внучка двух графов (Палена и Павла Скавронского, внучатого племянника Екатерины I) и графини Екатерины Энгельгардт, родилась в 1803 году.

Через год ее родители развелись, и девочка осталась на попечении своей бабушки Екатерины Васильевны Скавронской, которая после смерти супруга вышла замуж за графа Юлия Помпеевича Литту.

На самом деле этого человека звали Джулио-Ренато Литта-Висконти-Арезе.

Он родился в 1763 году в Милане и по своему происхождению принадлежал к одному из самых знатных итальянских родов.

Он вел свое начало от миланского графского рода Висконти, связанного близкими узами родства с герцогским семейством Франческо Сфорца, столь знаменитым в истории Италии.

С семнадцати лет он был записан в рыцари Мальтийского ордена, в девятнадцать начал военную службу.

В 1789 году граф прибыл в Санкт-Петербург и поступил на русскую службу в чине капитана 1-го ранга с пожалованием генерал-майорской степени.

Влюбившись в Екатерину Васильевну Скавронскую, граф осмелился вступить с ней в брак, вопреки орденским правилам, свято хранившим обет безбрачия.

Сам император Павел I просил об этом Папу, и тот дал свое высочайшее согласие.

Граф Литта владел несметными богатствами, а законных наследников у него не было.

После смерти жены в 1825 году он удочерил Юлию и окружил ее отцовской любовью.

Когда Юлия переехала в Италию, граф писал ей нежные письма, в которых рассказывал о себе и о петербургских новостях.

Она предлагала ему перебраться в Милан, однако граф ссылался на то, что не может жить в Италии и только в России чувствует себя способным служить и быть полезным.

В 1825 году Юлия вышла замуж за графа Николая Александровича Самойлова, флигель-адъютант лейб-гвардии Преображенского полка.

Это был богатый и весьма незаурядный человек.

Он был молод, весел и красив, с ним дружил сам Пушкин.

Но брак оказался не долгим. Николай оказался заядлым дуэлянтом и картежником, любил вино и шумные компании.

Юлию он никогда не любил.

Этот брак устроила мать Николая, которая мечтала женить сына на богатой невесте.

Да и сам Самойлов страстно любил другую женщину.

В 1827 году они развелись, и Самойлов отвез графиню к её отцу, вернув то, что осталось от почти промотанного им приданого бывшей супруги.

А осталось от него не много.

Конечно, их пытались свести.

Но ничего из этого не вышло.

В конце концов, граф Самойлов отбыл в действующую армию, и сослуживцы говорили о его удивительной храбрости и презрению к смерти.

Графиня жила в своем имении Графская Славянка близ Павловска.

Если верить слухам, то там она дала волю своим едва сдерживаемым страстям и чуть ли не каждую неделю меняла любовников.

Ее дом был с утра и до утра был полон молодых офицеров, петербургских повес, заезжих иностранцев, светских львов и знаменитостей.

Шампанское лилось рекой, а забавы разудалой компании превосходили все границы дозволеного.

Дело дошло до государя, и он потребовал от Юлии продажи имения, что она и исполнила.

— Ездили не в Славянку, — высокомерно сказала так, в которой текла царская кровь, посланцу императора, — а к графине Самойловой, и где бы она ни была, будут продолжать к ней ездить…

Всегда непредсказуемая, Юлия Павловна слыла оригиналкой и в Италии.

Атмосфера блеска окружала ее везде.

У графини собирался цвет итальянского общества — композиторы, артисты, художники, дипломаты. Она покровительствовала молодым дарованиям, нередко оплачивала постановки опер в «Ла Скала».

В те времена среди ее гостей были молодой Верди, Россини, Доницетти, Беллини, Пачини.

Деньги текли рекой, но у нее их было без счету.

Юлия Павловна все так же страстно увлекалась. Казалось, скоротечным романам не будет конца.

Вот с такой женщиной было суждено познакомиться художнику.

— Бойтесь ее, Карл! — предупредил его хозяин дома. — Эта женщина не похожа на других. Она меняет не только привязанности, но и дворцы, в которых живет. Но также точно и то, что от нее можно сойти с ума. А один уже сошел…

Князь намекал на несчастного корнета Сен-При, который из-за неразделенной любви к графине пустил себе пулю в лоб.

В тот вечер они сказали друг другу с десяток ничего не значащих, любезных слов, хотя Брюллов и смотрел на нее неотрывно.

Конечно, она сразу же понравилась ему, как нравилась всем и везде.

Но он не мог не понимать той глубокой пропасти, которая лежала между ним и ею.

Кто он и кто она?

Петербург отказывал Карлу даже в присылке пенсионных денег, а эта женщина, по давно доходившим до него слухам, не знала меры ни в обуревавших ее страстях, ни в фантастических для него расходах.

И чего только столио одно ее имение Груссе во Франции, переполненное фамильными сокровищами.

Как поговаирвали, среди этих богатств были даже картины Леонрадо да Виннчи.

А чего столио ее палаццо в Милане и прекрасная вилла на озере Комо, которую посещали такие мировые знаменитости, как композиторы Россини и Доницетти.

Но он зря комлпексовал, поскольку и сама Самойлова вдруг почувствовала себя словно привороженной к этому хрупкому человеку с лицом, тонким и выразительным, как у древнегреческого бога, плохо слышащим на одно ухо, и как то трогательно — изящно склоняющим голову к тому, с кем он разговаривал.

Вряд ли сам Брюлов надеялся на что-то большее, нежели любезная беседа со знаменитой графиней, но ему очень не хотелось расставаться с нею, поскольку он уезжал в имение к Гагариным.

А все дело было в том, что в те дни он переживал не лучшие времена из-за трагической любви его ученицы француженки Аделаиды Демулен.

Девушка преследовала его по пятам и чуть ли не каждая их встреча заканчивалась страшной сценой ревности.

Всякий раз Брюлову с огромным трудом удавалось успокоить влюбленную в него женщину, но на следующий день все опять повторялось.

Так продолжалось несколько месяцев.

Художник осунулся, потерял аппетит и стал плохо спать. При каждом шорохе он в испуге оборачивался, полагая, что это Аделаида крадется за ним.

Все закончилось страшно. В приступе очередного припадка ревности несчастная кинулась в воды римского Тибра.

Понимая, что, так или иначе, но именно он стал причиной смерти молодой женщины, художник несколько дней пребывал в глубокой меланхолии.

Не щадили его и друзья, которые обвиняли его в равнодушии.

— Я не любил ее, — оправдывался Карл Павлович, — и последнее письмо ее прочитал, лишь узнав о ее смерти…

Брюлов не кривил душой. Он на самом деле не любил Аделаиду. И, конечно же, он не мог связать с ней свою жизнь только потому, что она этого хотела.

«Это происшествие наделало в Риме много шума, — писал в своих воспоминаниях князь Г. Г. Гагарин. — Чтобы извлечь Брюллова из того затруднительного положения, в какое он попал по собственной вине, мои родители предложили ему уехать вместе с нами на некоторое время за город.

Он понял, что отдых среди чудной природы, совмещенный с правильной жизнью в семье, пользующейся общим уважением, может благотворно повлиять на его потрясенную душу и что новая жизнь поможет ему восстановить себя в общественном мнении, и принял наше предложение».

Гибель несчастной девицы Демулен повергла Карла Брюллова в состояние депрессии.

Князь Гагарин, чтобы оберечь художника от хандры и сплетен, увез его в имение Гротта-Феррата, и там он стал постепенно залечивать свое горе чтением и работой.

Однако уже влюбленная в него гарфиня не забыла о нем, и, словно мятежный вихрь, ворвалась в его тихую сельскую жизнь.

Со стороны могло показаться, что Юлия Павловна способна нести мужчинам одни лишь страдания и несчастья, но для Карла Брюллова она стала его спасительницей.

— Едем! — решительно объявила она. — Может, грохот Везувия, готового похоронить этот несносный мир, избавит вас от меланхолии и угрызений совести! Едем в Неаполь!

Они поехали, и уже в пути Брюллов признался, что ему страшно.

— Вы боитесь погибнуть под прахом Везувия? — насмешливо спросила его спутница.

— Нет, — покачал головой Брюллов. — Рафаэль прожил тридцать семь лет, а я вступаю уже в третий десяток и ничего великого еще не свершил…

— Так свершайте, — смеялась Юлия…

И Брюллов совершил.

«Последний день Помпеи» прославил живописца сразу и на века.

Появление этого полотна вызвало бурный восторг в Италии и в России.

Это великое произведение вызвало в Италии безграничный энтузиазм.

Города, где картина была выставлена, устраивали художнику торжественные приемы; ему посвящали стихотворения, его носили по улицам с музыкой, цветами и факелами.

Его повсюду принимали с почетом как общеизвестного, торжествующего гения, всеми понятого и оцененного.

Потом она была выставлена в Лувре.

Карла Брюллова избрали профессором первой степени Флорентийской Академии художеств. Академии художеств Милана, Болоньи и Пармы избрали русского живописца своим почетным членом.

Щедрый А. Н. Демидов, заплатив за «Последний день Помпеи» 40 000 франков, преподнес ее в дар российскому Императорскому Дому, и ее автор получил орден Святой Анны 3-й степени.

Николай I поместил картину в Императорский Эрмитаж, а затем подарил ее Академии художеств.

Брюллов стал кумиром Италии: за ним ходили по пятам, как за чемпионом, поднявшим гирю небывалого веса, мастера зазывали в гости, жаждали узнать его мнение, высоко ценили каждый штрих брюлловского карандаша.

Заказы сыпались со всех сторон.

Как того и следовало ожидать, Брюллов увековечил свою любовь, трижды изобразив ее в «Помпее»: в испуганной девушке, молодой матери, укрывающей младенца и погибающей женщине в центре картины.

В одном месте она стоит рядом с ним, златокудрым красавцем, прикрывающим этюдником от дождя из горячего пепла голову.

Возможно, Юлия стала вдохновительницей и знаменитого шедевра «Итальянский полдень».

Брюллов писал с нее портреты, считая их незаконченными, так Юлия Павловна не любила позировать.

Ей всегда было некогда.

На одном из полотен она представлена возвращающейся с прогулки, она порывисто вбегает в комнату — под восхищенными взорами девочки и прислуги-арапки.

Черты Юлии, как наваждение, появлялись тогда во многих работах Брюллова.

На многих рисунках художника так же угадывается облик его легендарной музы и любимой женщины.

Из портретов Самойловой известны два. Другие исчезли бесследно, но остались в памяти современников.

Брюллов стал знаменитым, и все же некоторый комплекс неполноценности по отношению к его возлюбленной у него оставался даже после европейского признания.

Конечно, причины у него были, поскольку уж очень противоречивым оказался характер Юлии.

И он часто задумывался на тем, действительно ли, она любила его? Или ему это только казалось?

Ведь рядом с ней было столько знаменитых и красивых мужчин: Верди, Россини, Доницетти, Беллини, Пачини!

А столько сплетен ходит о ветренной и взбалмашной русской графине, каковой ее считали многие общие знакомые!

Что ей скромный российский художник, пусть и достаточно известный.

Дабы не потерять ее, он, забросив самое святое, что у него было, после Юлии в жизни — кисти и холсты, наведывался в ее миланский дворец.

Но тревожился он зря.

Во всяком случае, в то время.

Хотя бы по той простой причине, что без особого напряжения он уже стоял в одном ряду и с Верди, и с Беллини.

«За внешностью молодого эллинского бога, — писал о Брюлове один из современников, — скрывался „космос“, в котором враждебные начала были перемешаны и то извергались вулканом страстей, то лились сладостным блеском.

Он весь был страсть, он ничего не делал спокойно, как делают обыкновенные люди. Когда в нем кипели страсти, взрыв их был ужасен, и кто стоял ближе, тому и доставалось больше».

И печальная история с Анриенной Демулен служила лучшим тому доказательством.

Юлия Самойлова любила его. Другое дело, что это была своеобразная любовь.

Ну, хотя бы потому, что ни она, ни экстравагантный модный живописец не только не стремились к семейному союзу, но даже и не думали о нем.

Более того, по мнению знавших ее людей, в те годы графиня резко изменилась.

Привыкшая повелевать, она относилась к Брюллову как к жрецу высокого и вечного искусства и чувствовала себя рядом с ним пылкой поклонницей.

— Я, — как-то сказала она ему, — согласна быть униженной вами…

— Но почему? — удивился Брюллов.

— Если я считаю себя ровней императору, то почему бы вам, мой милый Бришка, не сделать из меня свою рабыню, навеки покоренную вашим талантом? Ведь талант — это тоже титул, возвышающий художника не только над аристократией, но даже над властью коронованных деспотов…

И как тут не вспомнить Куприна!

«Такова власть гения! — писал он в „Яме“. — Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека!»

И именно поэтому Юлия писала своему владыке:

«Никто в мире не восхищается тобою и не любит так тебя, как твоя верная подруга…»

Они были удивительно похожи как душами, так и восприятием мира.

Они все могли без ложного стеснения рассказать друг другу, могли весело посмеяться над самими собою. Они всегда и все прощали друг другу.

Поначалу они всюду появлялись только вместе. Яркая, статная красавица и невысокий экспансивный Карл были запоминающейся парой. Вдвоем они путешествовали по Италии.

Но и в разлуке их тяга друг к другу не ослабевала.

«Люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе приверженная Юлия Самойлова», — письма, содержащие подобные признания, находили художника, где бы он ни странствовал вдали от подруги.

Но на личную свободу никто из них пока не посягал.

— Между мной и Карлом, — говорила Юлия, — ничего не делалось по правилам!

Их отношения были выше привычных представлений о морали.

Даже ревность была им чужда, и они не скрывали друг от друга своих любовных похождений, которые время от времени случались.

«Скажи мне, где живешь и кого любишь? Нану или другую? Целую тебя и буду писать тебе часто», — обращалась Юлия к своему возлюбленному.

Ни кратковременные разлуки, ни романчики не могли сделать их отношения менее нежными.

Доказательством тому служат письма графини, адресованные художнику, и его картины.

С их первой встречи она чувствовала, что «приворожена» к нему навсегда.

«Мой дружка Бришка, — писала она ему, — люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе привержена».

Карл отвечал ей горячей взаимностью. В ней его привлекало и красота, и щедрость, и какая-то особая доброта, которая исходила вовсе не от ума, а от глубин тонко чувствующего сердца.

Однажды графиня заказала Карлу Брюллову портрет своих воспитанниц Джованнины и Амацилии Пачини.

Так появилась знаменитая «Всадница», грандиозное полотно, создание которого проходило на фоне расцвета их отношений.

Амацилия Пачини была дочерью итальянского композитора Джованни Пачини, умершего в 1867 году друга Юлии Павловны.

О Джованнине известно мало.

Существует версия, что ее настоящее имя было Джованнина-Кармина Бертолотти, и она была дочерью Клементины Перри, сестры второго мужа графини.

Обе девочки были приемными дочерьми Юлии Павловны Самойловой, которых она очень любила.

Амацилия (на картине девочка в розовом) после двух неудачных замужеств и нескольких лет вдовства, начала судиться с приемной матерью за часть дома, принадлежавшего ей наравне с сестрой Джованниной.

Ее скандальность добавила немало седых волос графине, но до конца своих дней она продолжала навещать Амацилию, писать ей письма и всячески поддерживать.

Закончила Амацилия свои дни в монастыре.

Карл Брюллов и Юлия Самойлова так и не стали супругами. При их характерах тихая семейная жизнь все равно была бы невозможна.

Любя друг друга, они шли по жизни каждый своим путем и всегда оставались друг для друга дорогими людьми.

Затем в жизни Карла Брюллова началась черная полоса, которая привела к частым приступам нервной меланхолии.

Этому способствовали смерть родителей и брата Павла.

В 1836 году Николай I присал художнику повеление о возвращении в Петербург для вступления на должность профессора Академии художеств.

Подчиниться приказу значило оставить солнечную Италию и ту, которому он называл своим «итальянским утром».

Он подчинился.

Оставаться в Италии эмигрантом было бы слишком демонстративным шагом.

В Росси его пугал не только суровый климат и та неволя, в которой он теперь был вынужден жить.

Петербургский период жизни Карла Брюллова продолжался по апрель 1849 года и стал для него самым драматичным в жизни.

Он часто говорил о том, что не чувствует в себе педагога. Эта роль была слишком обременительна для него.

К своему великому огорчению, художник не обнаружил в новой Академии, где были упразднены младшие классы, того мастерства учеников, которое было для него само собой разумеющимся и обязательным.

Он без особого на то желания преподавал в Академии, выполнял заказы по росписи Исаакиевского собора, писал большую картину «Осада Пскова», но ни одна из этих работ не приносила ему удовлетворения.

«Как жаль, — писал в воспоминаниях его друг художник Михаил Железнов, — что государь вытребовал Брюллова в Петербург!

Заняв место в нашей Академии художеств, Брюллов попал в придворно-чиновнический круг, то есть именно в ту среду, в которой он по своему характеру, по своему воспитанию и привычке не умел и не мог жить…

Он чувствовал себя несчастным, когда ему приходилось работать в присутствии царской фамилии».

Во второй половине 1830-х и в 1840-х годах живописец создал целую галерею портретов своих современников, которые поражают бесконечным разнообразием, правдой и многогранностью характеристик.

В это время были написаны, например, портреты Е. П. Салтыковой, графа А. А. Перовского (Антона Погорельского), В. А. Жуковского, И. А. Крылова.

Нередко бывал Брюллов у Пушкина на Мойке.

Поэт заглядывал в его мастерскую и с удовольствием рассматривал его работы и альбомные рисунки.

Они сдружились.

Среди столичной публики даже ходил анекдот о том, как Пушкин стоял перед Брюлловым на коленях.

А между тем — это достоверный факт.

В январе 1937 года Александр Сергеевич побывал в мастерской художника.

Одна из акварелей привела Пушкина в восторг, и он попросил ее в подарок.

Когда же Брюллов ответил, что работа уже продана, поэт в шутку опустился на колени, настаивая на своей просьбе.

Чтобы как-то смягчить отказ, Брюллов предложил написать его портрет и назначил время первого сеанса.

Увы, условленный день оказался следующим после роковой дуэли…

В довершение ко всем напастям в 1839 году Брюллов неудачно женился, и это стало его большой и скрытой от посторонних глаз трагедией.

Избранницей художника стала выдающаяся пианистка, ученица Фредерика Шопена, Эмилия Тимм, дочь рижского бургомистра.

В самом расцвете юности, она показалась усталому мастеру именно той единственной, которая залечит нанесенную Самойловой незаживающую рану.

Карл Павлович всегда подпадал под сильное влияние музыки, а тут…

Эмилия Тимм увлекла его игрою на рояле и своим пением.

Брюллов не стал клясться в вечной любви и выразил свои чувства созданием портрета прекрасной Эмили.

Свадьба состоялась 27 января 1839 года.

«В продолжение обряда, — вспоминал о ней Тарас Шевченко, — Карл Павлович стоял, глубоко задумавшись; он ни разу не взглянул на свою прекрасную невесту».

Затем началась семейная жизнь.

Внешне все выглядело веьма благопристойно, и со стороны могло показаться, что Брюллов доволен сделанным выбором.

На самом деле это было не так, и причиной семенйм неурядицам стал деспотичный отец Эмилии, который заставил дочь оставаться под «родительским кровом» даже после свадьбы.

Тогда эта прихоть показалась художнику странной, поскольку он уже мог позволить себе иметь собственный дом.

Но Эмилии тоже хотелось жить вместе с отцом, и новоявленный супруг не стал возражать.

Об истинной причине такой привязанности девушки к отчему дому Карл Павлович не догадывался до тех пор, пока не застал свою молодую жену в постели с… тестем.

Брюллов подал на развод, который получить по тем временам было делом немыслимым.

Едва Брюллов заикнулся о разводе, как обнаглевший тесть потребовал у Брюллова… пожизненной пенсии для себя и дочери.

— Как я покажусь на улице? — с грустью вопрошал художник. — На меня ведь пальцем станут показывать, как на злодея. Кто поверит в мою невинность? А это «волшебное создание» еще осмеливается требовать с меня пенсию! За что?

Дело зашло так далеко, что император Николай I повелел Брюллову объяснить графу Бенкендорфу точные причины своего развода.

«Я, — писал художник, — влюбился страстно. Родители невесты, в особенности отец, тотчас составили план женить меня на ней…

Девушка так искусно играла роль влюбленной, что я не подозревал обмана».

Так Карл Павлович, насилуя самого себя, был вынужден посвящать посторонних людей в самые даже не столько интимные, сколько неприглядные стороны своей жизни.

Через два месяца после венчания он получил разрешение на развод.

Бракоразводный процесс закончился быстро, однако сплетни о семейной трагедии художникаеще долго не утихали.

Именно в это время не стало графа Литты, который, невзирая на свои семьдесят лет, считал себя еще завидным женихом, читал без очков и пил вино так, что ему позавидовал бы сам Денис Давыдов.

За минуту до смерти он поглотил рассчитанную на 12 порций форму мороженого, а последние слова в этом грешном мире адмирал посвятил искусству своего повара:

— На этот раз мороженое было просто восхитительно!

Граф Литта, оставил огромное состояние, и по делам наследства в Петербург приехала графиня Юлия Самойлова.

В Царском Селе она всплакнула над могильной плитой деда Литты и поспешила явиться в столичный свет.

«Она так переменилась, — сообщал К. Я. Булгаков, — что я бы не узнал ее, встретив на улице: похудела и лицо сделалось итальянским.

В разговоре же она имеет итальянскую живость и сама приятна…»

Узнав о трагических событиях в семье Брюллова, Юлия Павловна поспешила к нему в мастерскую.

Художник выглядел мрачным, но уже работал.

— Жена моя — художество! — грустно улыбнулся он, завидев бывшую возлюбленную.

Даже не ответив, Юлия приняась наводитьпорядок в его доме. Она выгнала кухарку, нанятую Эмилией, и дала пощечину пьяному лакею.

Потом прогнала всех гостей, жаждущих похмелиться, и только потом повторила художнику фразу, уже однажды написанную ею в письме к нему:

— Я поручаю себя твоей дружбе, которая для меня более чем драгоценна, и повторяю тебе, что никто в мире не восхищается тобой и не любит тебя так, как я — твоя верная подруга…

Утешив Брюллова, она вернулась в Славянку, где в интерьере парадного зала ее изобразил художник Петр Басин, приятель Брюллова, знавший Самойлову еще по жизни в Италии.

Басин исполнил портрет женщины в сдержанной манере, графиня как бы застыла в раздумье.

Начал портрет любимой женщины и сам Брюллов, изобразив ее в порыве непредсказуемого движения, вызывающего и протестующего.

Так возникла знаменитая «Графиня Ю. П. Самойлова, удаляющаяся с бала у персидского посланника».

В своем портрете художник как бы опустил между Самойловой и обществом, которое она покидала, непреодолимую преграду, и отрезал ей все пути назад.

Большой смысл вложен в красный занавес, который отделяет ее от той жизни, в которой видны только маски.

Что же касается графини…

Она так же стремительно, как это изображено на картине, покинула тогда Петербург. Так эта удивительная женщина ушла из жизни художника.

Судьбе было угодно, чтобы это была их последняя встреча.

В Петербурге Брюллов вел занятия в академии по классу исторической живописи.

В это время достроили Исаакиевский собор, и художника попросили расписать огромный купол храма.

Он работал как одержимый!

Но сквозняки и холод свалили его в постель. Шея его не двигалась, руки с трудом брали кисть.

Врачи предупредили о необходимости немедленного лечения, и художник уехал на остров Мадейру.

Оттуда он приехал в Италию, где и провел последние годы жизни.

Незадолго до своего ухода он написал картину «Ночь над Римом».

Закончив картину, он закрыл глаза и, ткнув кистью в полотно, попросил похоронить его в этом месте.

Карл Брюллов умер 12 июня 1852 года в местечке Марчиано, близ Рима.

Многочисленные почитатели покойного на руках пронесли до кладбища Монте Тестаччо.

Прекрасный портрет «Портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с воспитанницей Амацилией Пачини» так и оставшийся неоконченным, оказался у нее в Милане уже после смерти Карла Брюллова в 1852 году.

Она им очень дорожила, впрочем, графиня восхищалась всеми творениями «дорогого и оплакиваемого Бришки» — как нежно звала она своего любимого.

В Италии Юлия продолжала вести образ жизни блестящей хозяйки салона искусств, литературы и музыки.

Она общалась с композиторами Россини, Беллини, Доницетти, русскими литераторами и художниками, жившими в то время в Италии.

Многим помогала.

Ей принадлежала знаменитая вилла «Джулия» на озере Комо в окрестностях Милана.

С Брюлловым она больше не виделась.

В 43 года графиня Самойлова безумно влюбилась в молодого оперного певца Перри и вышла за него замуж. К несчастью, обожаемый муж умер от чахотки в том же 1846 году.

Она отпела его в соборе Сан-Марко в Венеции, увезла тело в Париж и похоронила на кладбище Пер-Лашез.

Она осталась во Франции, утратила русское подданство, графский титул и почти все из своего огромного состояния.

На целых 23 года пережила она Карла, но эти годы не принесли ей счастья: четырежды Юлия Самойлова была замужем, и все браки были недолговечными.

В последний, четвертый раз графиня вышла замуж в 60 лет. Умерла она в Париже в 1875 году.

Так закончила свою жизнь женщина-муза, женщина-любовь, женщина-друг, которой мы обязаны одними из самых лучших полотен великого русского художника Карла Брюллова…

«Попрыгунья» Исаака Левитана

В 1892 году вышел в свет рассказ Чехова «Попрыгунья».

А еще через несколько дней после выхода рассказа одна из собеседниц Антона Павловича сообщила ему о том, что «вся Москва обвиняет его в пасквиле».

Левитан не разговаривал с писателем в течение трёх лет и собирался вызвать его на дуэль.

Режиссёр Ленский, увидевший в рассказе карикатуру на себя, на восемь лет прервал с общение с автором.

Закончились отношения писателя и с той, с кого он писал героиню своего рассказа.

Остается только разобраться в том, чем же наш великий писатель так обидел всех этих людей.

И ради чего он рисковал, как выяснилось позже, не только дружбой, но и самой жизнью.

Дуэль не шутка, и вызови Левитан Чехова на самом деле, кто знает, чем бы все это кончилось.

Эта история началась с того, что в Москве в конце XIX века жила удивительная женщина, которую знала и любила вся художественная Москва.

Звали её Софья Петровна Кувшинникова.

Софья родилась в 1857 году в семье московского чиновника.

С детства увлекалась театром, музыкой и живописью, была вхожа в артистические круги, что не помешало ей получить хорошее образование.

Когда подошло время, вышла по любви замуж за скромного врача и умудрилась создать в своей квартирке настоящий салон, ставший одним из центров художественной жизни Москвы.

В небольшой казенной квартирке под крышей пожарной каланчи близ Хитрова рынка, выделенной её мужу, полицейскому врачу, она создала салон, в котором часто бывали А. П. Чехов и И. Е. Репин, М. Н. Ермолова и А. И. Южин, А. С. Степанов, В. А. Гиляровский и многие другие знаменитости.

Все эти блестящие люди находили здесь тепло, уют, интересное общение и неплохое угощение.

Проще было назвать известного в художественной среде Москвы человека, который хотя бы раз не побывал в гостях у Софи, как любовно называли радушную хозяйку.

Об этой женщине и посетителях её салона писали многие, в том числе и Гиляровский.

Вот какие воспоминания оставил Михаил Чехов, свидетель, а частично и участник событий, чуть не приведших к вызову его брата на дуэль.

«Жил в то время полицейский врач Дмитрий Павлович Кувшинников, — писал он. — Он был женат на Софье Петровне. Дмитрий Павлович с утра до вечера исполнял свои служебные обязанности, а Софья Петровна в его отсутствие занималась живописью.

Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай.

Все у них в квартире казалось роскошным и изящным, а между тем вместо турецких диванов были поставлены ящики из-под мыла и на них положены матрацы под коврами. На окнах вместо занавесок были развешаны простые рыбацкие сети».

И вот однажды в этом уютном мирке, который создала для себя и своих друзей Софья Петровна, появился Исаак Левитан.

Его привели к Кувшинниковым братья Чеховы, давние знакомые Софьи Петровны.

Ей — чуть за сорок, ему — двадцать восемь, но разница в возрасте не помешала разгореться одному из самых известных в истории русской культуры роману.

Софья Петровна страстно увлеклась одиноким, много пережившим, романтичным и таким талантливым художником, крымскими пейзажами которого восхищалась вся Москва.

В довершение ко всему Левитан был очень хорошо собой.

«Очень интересное матово-бледное лицо, — писала о Левитане Щепкина-Куперник, — совершенно с веласкесовского портрета, слегка вьющиеся темные волосы, высокий лоб, „бархатные глаза“, остроконечная бородка: семитический тип в его наиболее благородном выражении — арабско-испанском.

Недаром в семье писателя Чехова, когда они с Антоном Павловичем устраивали импровизированные представления, он любил наряжаться „бедуином“, „творить намаз“ и т. п.

В своих бархатных рабочих куртках с открытым воротом он был очень красив и знал это, знал, что его наружность обращает на себя внимание, и невинно заботился о ней: повязывал каким-то особенным бантом широкий белый галстук и т. п.».

Увлечение живописью привело к тому, что Софья стала ученицей Левитана.

Она оказалась настолько способной, что стала выставлять свои пейзажи и натюрморты на выставках, в том числе Товарищества передвижников, а одну её работу приобрел для своей коллекции Павел Третьяков.

Летом Софья выезжала на этюды вместе с Левитаном.

Надо ли говорить, что очень скоро их симпатии друг к другу и совместное творчество переросли в любовь.

Софья потеряла голову, а Левитан отдался вихрю ее чувств, с удовольствием приняв ее заботу и нежность, которых ему так не хватало в детстве и юности.

Пикантность ситуации придавало то, что Дмитрий Кувшинников стоически переносил затянувшееся увлечение супруги и продолжал принимать Левитана.

Софья Петровна открыто бросала вызов всему обществу, связывая себя с художником.

Вместе с тем даже недоброжелатели отмечали, что смелость и резкость суждений уживались в этой женщине с изысканностью манер, простотой и естественностью в обращении с людьми, готовностью быть чем-нибудь полезной, о ком-то заботиться. Деятельная и энергичная, она окружила художника любовью и заботой.

«В Кувшинниковой, — утверждала О. Л. Книппер-Чехова, — имелось много такого, что могло нравиться и увлекать, Можно вполне понять, почему увлекся ею Левитан».

О них стали говорить в обществе, но что им было до этих разговоров.

Тем более что доктор Кувшинников по-прежнему все прощал жене, прощал даже тогда, когда она надолго уезжала с Левитаном и ее вечным поклонником художников Алексеем Степановым на этюды на Волгу.

Левитан был счастлив, он испытывал огромный подъем, который не мог не отразиться в его творчестве.

— В твоих пейзажах появилась улыбка, — удивленно говорил Чехов своему обычно меланхоличному другу.

Первый раз Кувшинникова и Левитан вместе с художником Степановым уехали на этюды в 1888 году.

Степанов был не только другом Левитана, но и тайным поклонником Софьи.

Рядом с блестящим Левитаном Степанов казался бледным и отступал на второй план.

Однако, работая рядом с Левитаном, он не только поддался воздействию сильнейшего тогда товарища, но во всех своих творческих исканиях шел совершенно самостоятельным путем.

Конечно, присуствие Софьи вдохновляло Степанова, но нет ни единого свидетельства о том, что он хотя бы раз заговорил с ней о своей любви.

Отъезд на этюды в какой-то мере был вызван довольно неприятным обстоятельством, поскольку в ближайшее время должны были принять указ о принудительном выселении евреев из крупных городов за черту оседлости.

В Петербурге и Москве подняли голову черносотенцы, и в этой ситуации Левитану лучше было бы уехать куда-нибудь подальше. Что он и сделал в компании Софьи и Степанова.

В то лето они путешествовали по Волге на пароходе, а потом поселились на берегу реки в Плесе в доме купца Солодовникова.

В одной комнате стояли мольберты, а в другой была гостиная с пианино.

Днем все вместе занимались живописью.

У Софьи, несомненно, был талант.

Ее картину «Интерьер церкви Петра и Павла в Плесе» приобрел Павел Третьяков для своей галереи, что было свидетельством несомненных достоинств полотна.

Вечерами говорили об искусстве.

Софья прекрасно играла на фортепьяно, и Левитан очень любил слушать Моцарта в ее исполнении.

То было замечательное время, много давшее им обоим.

«Я никогда еще не любил так природу, — писал Левитан Чехову, — никогда еще так сильно не чувствовал это божественное нечто, разлитое во всем… оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью…»

Эти чувства отражались на его полотнах.

На следующее лето они снова уехали на этюды. Ездили и осенью.

Особенно им нравилось в Плесе, чудесном городке на берегу Волги.

Там было тихо, красиво и спокойно. И очень хорошо работалось.

Как-то по просьбе Левитана знакомый священник отслужил службу в ветхой церквушке.

«Странно звучали удары старого, словно охрипшего маленького колокола, — вспоминала позже Софья Петровна. — Где-то вверху на карнизе ворковали голуби…

Левитан был тут же с нами, и вот, только началась обедня, он вдруг, волнуясь, стал просить меня показывать, куда и как ставить свечи…

И все время службы с взволнованным лицом стоял он подле нас и переживал охватившее его трепетное чувство».

Как бы там не было, но и по сей день многие искусствоведы полагают, что именно там, в Плесе, Левитан и стал тем самым Левитаном, которого мы знаем и любим.

И стал он им во многом благодаря своей любви к Софье.

Впрочем, кто знает, не вдоховила ли эта самая Софья и самого Чехова на написание одной из его лучших пьес — «Чайки».

«Порою, — рассказывал сама Софья Петровна, — нас вдруг охватывала страсть к охоте, и мы целыми днями бродили по полям и перелескам…

Однажды мы собрались на охоту в заречные луга…

Над рекой и над нами плавно кружились чайки.

Вдруг Левитан вскинул ружье, грянул выстрел — и бедная белая птица, кувыркнувшись в воздухе, безжизненным комком шлепнулась на прибрежный песок.

Меня ужасно рассердила эта бессмысленная жестокость, и я накинулась на Левитана.

Он сначала растерялся, а потом даже расстроился.

— Да, да, это гадко. Я сам не знаю, зачем я это сделал. Это подло и гадко. Бросаю мой скверный поступок к вашим ногам и клянусь, что ничего подобного никогда больше не сделаю.

И он в самом деле бросил чайку мне под ноги…

Мало-помалу эпизод с чайкой был забыт, хотя, кто знает, быть может, Левитан рассказывал о нем Чехову…»

Так продолжалось несколько лет.

Левитан блаженствовал — впервые о нем кто-то заботился, решал все бытовые вопросы, и он мог полностью посвятить себя творчествуа.

В те годы, рядом с Кувшинниковой, Левитан написал свои самые знаменитые картины, в том числе и «Над вечным покоем».

В творческом наследии Исаака Левитана очень мало портретов.

Как известно, он предпочитал пейзажи. Портреты он писал только тех, кого очень любил.

Но Софью Левитан рисовал не раз.

Наиболее известен портрет, написанный в самом начале истории их любви, в 1888 году.

Она сидит в кресле, в роскошном белом атласном платье, смуглая, черноволосая, с осиной талией.

Конечно, он любил ее, ведь только любящий человек мог написать тот ее портрет, где она юная, красивая, с тонкой талией, в белом платье.

Однако далеко не все так просто было в жизни Софьи.

Терпеть левитановский характер — раздражительность, полное отрешение от жизни во время работы, капризы — стоило дорогого.

А еще — женщин, которых он покорял, порой даже не замечая этого.

Влюбчивый и нервный, художник вносил в ее жизнь определенную сумятицу.

«Женщины находили его прекрасным, — вспоминал М. П. Чехов, — он знал это и сильно перед ними кокетничал.

Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно.

Увлекшись, он бросал все дела и следовал за предметом своей страсти. Он мог в любом месте встать перед дамой на колени.

Благодаря одному из его ухаживаний он был вызван на дуэль на симфоническом собрании, прямо на концерте, и тут же в антракте с волнением просил меня быть его секундантом.

Один из таких же его романов чуть не поссорил его с моим братом Антоном навсегда».

Надо ли говорить, что каждое увлечение Левитана стоило страшно ревновавшей его Софье неимоверных страданий.

В Плесе, в доме купца Трошева, Левитан увлекся женой хозяина Анной.

Анна ответила взаимностью и рассказывала ему о своей грустной жизни с нелюбимым мужем-старообрядцем, которого, кроме молитв и денег, ничто больше не интересовало.

Кончились все эти печальные рассказы тем, что Анна решила бежать из семьи, надеясь, что будет жить в городе с Левитаном.

В то же лето в Плесе жил влюбленный в Софью Петровну Савва Морозов.

Уезжали из Плеса парами — сначала Морозов с Анной, а потом Левитан с Софьей.

Однако в Москве все оказалось не так, как думала наивная и влюбленная Анна Грошева.

Левитан полностью погрузился в работу, а потом и вовсе уехал в Европу, куда Третьяков послал его делать копии с картин французских мастеров.

Сердобольный Морозов дал беглянке денег и устроил работать на одну из своих фабрик.

Софья боялась, что, вернувшись в Москву, Левитан захочет увидеть Анну, но он даже не вспомнил о ней.

Кто знает, может быть, именно тогда Софья начала понимать, чего на самом деле стоит любовь художника. Страстная в начале и исчезающая в конце…

Но что поделаешь, если поэту, музыканту и художнику постоянно нужны новые волнения и страсти, дабы поддерживать творчество.

Если Левитан забыл Анну, то это вовсе не означало того, что он успокоился.

Отнюдь и после Анны пришла очередь сестры Чехова, Маши.

Однажды он упал перед ней на колени и признался в своей страстной любви.

Растерянная девушка побежала к брату за советом.

Чехов сказал:

— Если хочешь, — сказал Чехов, — ты можешь выйти за него замуж, но имей в виду, что ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты…

«Мне стыдно было сознаться брату, — вспоминала Мария, — что я не знаю, что такое „женщина бальзаковского возраста“, и, в сущности, я не поняла смысла фразы Антона Павловича, но почувствовала, что он в чем-то предостерегает меня».

Но Левитану она ответила отказом.

Потом был мимолетный роман с Ликой Мизиновой, очаровательной, юной преподавательницей русского языка, в которую был влюблен сам Чехов.

Лика, стараясь вызвать в его душе ревность, поддразнивала писателя, рассказывая о Левитане и его ухаживаниях.

«А знаете, — писала она ему в одном из писем 1891 года, — если бы Левитан хоть немного походил на Вас, я бы позвала его поужинать».

Чехов нервничал.

К его неудовольствию, отношения Лики с Левитаном продолжали развиваться.

Тем не менее, когда она приехала к Чеховым под Алексин вместе с Левитаном, их встретили как обычно — тепло и весело.

«Она, — вспоминал Михаил Чехов, — приехала к нам на пароходе через Серпухов вместе с Левитаном, и, откровенно говоря, нам негде было их обоих положить.

Начались смех, неистощимые остроты Антона Павловича, влюбленные вздохи Левитана, который любил поманерничать перед дамами».

Через два месяца Чехов писал Лике: «Очаровательная, изумительная Лика!

Увлекшись черкесом Левитаном, Вы совершенно забыли о том, что дали брату Ивану обещание приехать к нам 1-го июня, и совсем не отвечаете на письма сестры.

Я тоже писал Вам в Москву, приглашая Вас, но и мое письмо осталось гласом вопиющего в пустыне».

В это время Лика и Левитан жил в Затишье, рядом с тверским имением дяди Лики Панафидина Покровским.

Надо ли говорить, что проживал он там со своей неизменной спутницей Кувшинниковой.

«Пишу тебе, — извещал Левитан Чехова в конце мая, — из того очаровательного уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой!

Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть».

И Лика приехала. Об этом Чехов узнал из следующего письма Левитана.

Сообщая, что он читает рассказы Чехова и восхищается ими, особенно рассказом «Счастье», Левитан писал: «Я вчера прочел этот рассказ вслух Софье Петровне и Лике, и они обе были в восторге. Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь. Вот где настоящая добродетель».

И еще слепота, добавили бы мы. Насколько же надо быть ослепленным своими страстями, чтобы писать о них человеку, который был влюблен в ту же самую Лику!

«Кланяйтесь Левитану, — писал Чехов Лике. — Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас.

Во-первых, это с его стороны не великодушно, а во-вторых, мне нет никакого дела до его счастья. Будьте здоровы и щисливы и не забывайте нас».

Вместо подписи Чехов изобразил пронзенное стрелой сердце.

Интересно и то, что призывавший выдавливать из себя раба Антон Павлович, судя по этим строкам, унизился до ревности.

Иначе как же объяснить то, что человек, мечтавший о всеобщем счастье, оказался совершенно равнодушен к счастливому состоянию своего же приятеля?

Да и с сердечком как-то пошловато.

Конечно, Софья все видела.

Она страшно ревновала к молодой и красивой Лике и… все прощала.

Понимала, Левитан — большой художник и относиться к нему как ко всем остальным нельзя. И. как могла, помогала огала ему работать и жить.

Увлечение Ликой оказалось недолгим. Наверное, Чехов был прав, когда говорил, что Левитану больше нравятся дамы бальзаковского возраста.

Очень скоро Софья Петровна снова завладела Левитаном.

Не очень понятно почему, но это стало раздражать его друзей, у которых, судя по всему, не было других дел, кроме того, чтобы следить за влюбленной парой.

Они открыто осуждали ее за столь безоглядную страсть к мужчине, который был намного ее моложе, осуждали за то, что обижала она своего столь терпеливого и снисходительного ко всем ее безумствам мужа.

Явно недолюбливал ее и Чехов.

И как знать, не ревность ли и желание хоть как-то отыграться натолкнуло его на мысль о написании в 1891 году «Попрыгунье».

Естественно, что писатель изменил имена и даже возраст героев произведения.

Вся беда была только в том, что их характеры он писал с живых лиц, которых хорошо знали в Москве.

Читателям было не трудно узнать в докторе Осипе Дымове Дмитрия Кувшинникова, в его супруге, «попрыгунье» Ольге Ивановне — Софью Петровну, а в художнике Рябовском — Левитана.

«Обыкновенно, — писал М. П. Чехов, — летом московские художники отправлялись на этюды то на Волгу, то в Саввинскую слободу, около Звенигорода, и жили там коммуной целыми месяцами.

Так случилось и на этот раз. Левитан уехал на Волгу, и… с ним вместе отправилась туда же и Софья Петровна.

Она прожила на Волге целое лето; на другой год, все с тем же Левитаном, как его ученица, уехала в Саввинскую слободу, и среди наших друзей и знакомых стали уже определенно поговаривать о том, о чем следовало бы молчать.

Между тем, возвращаясь каждый раз из поездки домой, Софья Петровна бросалась к своему мужу, ласково и бесхитростно хватала его обеими руками за голову и с восторгом восклицала:

— Димитрий! Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, посмотрите, какое у него благородное лицо!

Доктор Кувшинников и художник Степанов стали уединяться и, изливая друг перед другом душу, потягивали винцо.

Стало казаться, что муж догадывался и молча переносил свои страдания. По-видимому, и Антон Павлович осуждал в душе Софью Петровну.

В конце концов, он не удержался и написал рассказ „Попрыгунья“, в котором вывел всех перечисленных лиц. Смерть Дымова в этом произведении, конечно, придумана».

Узнаваемы были и другие персонажи, имевшие прототипами актера А. П. Ленского, художника А. С. Степанова, писателя Е. П. Гославского и других известных москвичей.

Да и многие ситуации, в которых оказывались герои рассказа, были взяты из реальной жизни.

Понятно, что далеко не всем такой «натурализм» Чехова понравился.

Тем, кто бывал в доме Кувшинниковых, многое, что описал Антон Павлович, было хорошо знакомо — обстановка в доме Дымовых, то, как проходили вечерние чаепития, разговоры за столом и даже любимые выражения и шутки, которыми обмениваются герои.

Но главное, были очень правдоподобно описаны отношения художника и его ученицы, причем многие упрекали автора, что свою героиню он представил значительно ветреней, чем был её реальный прототип.

На писателя посыпались обоснованные обвинения.

Больше всех обиделись Левитан и Кувшинникова.

Исаак Ильич даже стал обсуждать с друзьями условия возможной дуэли, но его удалось отговорить.

Кувшинникова перестала принимать Чехова у себя.

Антон Павлович вынужден был оправдываться.

«Можете себе представить, — писал он писательнице Лидии Авиловой, — одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине моей „Попрыгуньи“, и меня вся Москва обвиняет в пасквиле.

Главная улика — внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор и живет она с художником».

Брат Антона Павловича, Михаил, был более откровенным, хотя и пытался смягчить ситуацию, интерпретируя произошедшие события.

Ссора писателя и художника затянулась надолго.

Помирить их смогла писательница Татьяна Щепкина-Куперник, которая чуть ли не силой привела Левитана к Чехову и заставила их пожать друг другу руки.

А вот Софья Петровна простить Чехова не смогла, и путь в салон был ему с этого времени заказан.

В обстановке всеобщего обсуждения и пересудов Левитан и Кувшинникова вынуждены были прервать свои отношения.

Если кто-то хоть немного и выиграл в этой ситуации, то это Дмитрий Павлович Кувшинников, у которого хотя бы внешне наладились семейные отношения.

Больше всех в этой ситуации пострадала Софья Петровна.

Она сохранила к Левитану теплые чувства, но о былых отношениях уже не могло быть речи.

Ну, а то, что случилось в июле 1894 года, поставило окнчательный укрест на их отношениях.

Софья с Исааком тогда жили в имении Ушаковых Островно в Тверской губернии.

Имение принадлежало семейству Панафидиных, радушных и милых людей.

Все в доме ухаживали за Левитаном, а он очень много работал — уходил подальше на природу, писал, но вечера и праздники проводил в окружении искренне восхищавшихся им друзей.

В конце лета в соседнюю усадьбу приехали хозяева, жена и дочери видного петербургского чиновника Турчанинова.

Узнав, что рядом живет знаменитый художник Левитан, дамы тут же решили нанести визит Панафидиным.

И вот, как рассказывала Щепкина-Куперник, тоже гостившая тогда у Панафидиных, знакомство завязалось.

Это были мать Анна Николаевна и две очаровательные дочки, девушки наших лет.

Мать была лет Софьи Петровны, но очень заботившаяся о своей внешности, с подведенными глазами, с накрашенными губами, в изящных, корректных туалетах, с выдержкой и фацией настоящей петербургской кокетки.

«И вот завязалась борьба, — писала Щепкина-Куперник. — Мы, младшие, продолжали свою полудетскую жизнь, катались по озеру, пели, гуляли, а на наших глазах разыгрывалась драма.

Левитан хмурился, все чаще пропадал со своей Вестой „на охоте“, Софья Петровна ходила с пылающим лицом, а иногда и с заплаканными глазами…

Нам было жаль ее, но с бессознательной жестокостью юности мы удивлялись, что в такие годы можно любить… и говорили пресерьезно, что, когда нам минет 40 лет, мы… или умрем, или уйдем в монастырь!

Я уехала до конца лета, и еще осенью Левитан писал мне из Островно, извиняясь, что запоздал ответом на какое-то поручение: „мои личные передряги, которые я переживаю теперь, выбили меня из колеи и отодвинули все остальное на задний план. Обо всем этом когда-нибудь в Москве переговорим. Живется тревожно… Все на свете кончается… и потому — черт знает что!“

„Все на свете“ кончилось полной победой петербургской львицы и полным поражением бедной, искренней Софьи Петровны».

Софья Петровна вернулась в Москву, одна.

Левитан переехал к Турчаниновым.

Но там покоя у него не было.

Дело в том, что в него влюбилась не только мать, но и старшая дочь.

Левитан заигрался и оказался в ужасной ситуации, а когда понял, как глубоко погряз в своих страстях, не придумал ничего лучше, как стреляться.

Правда, он только ранил себя.

Дамы перепутались и вызвали Чехова, который приехал спасать своего любвеобильного друга.

Кстати, и эта история нашла отражение в творчестве Чехова — в «Доме с мезонином», но на этот раз прототипы мудро решили не узнавать себя в героях повести.

«Я выслушал Левитана, — писал Чехов, — дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует.

Вместо звука тут-тук — слышится пф-тук. Это называется в медицине „шум с первым временем“».

Левитан прожил еще четыре года.

Чувство Анны Николаевны Турчаниновой оказалось настоящим, и она оставалась с Левитаном до конца его дней, преданно ухаживала за ним, уже тяжело больным.

Великий русский художник умер 4 августа 1900 года.

Перед самой смертью он попросил сжечь весь его архив, все письма.

Оборвал все нити.

Что случилось с той, благодаря которой, если верить искусствоведам, Левитан и стал тем самым Левитаном, картинами которого мы восхищаемся и по сей день?

Софья Петровна тяжело переживала разрыв с Левитаном.

Она постарела, погасла и хотя по-прежнему принимала гостей в своем доме у полицейского участка, ездила со знакомыми художниками на этюды, играла на рояле, но что-то сломалось в ней, ушло из жизни что-то самое важное.

Никто из окружавших ее людей не мог сравниться с Левитаном.

Она часто смотрела на свой портрет, написанный им, — тот самый, где она сидит в белом атласном платье.

Она свято хранила и портрет, и то белое платье, напоминавшее ей о лучшем времени ее жизни.

Когда Левитан умер, она написала воспоминания о нем.

Там, в этих воспоминаниях, нет ни горечи, ни зла, ни упреков.

Только добрые, теплые, трогательные слова о замечательном художнике, с которым ей довелось прожить рядом несколько лет…

Кувшинникова продолжала писать картины, которые охотно приобретали любители живописи.

Возможно, некоторых привлекали не столь художественные достоинства её полотен, сколь пикантная ситуация, в которой оказалась их создательница благодаря Чехову и Левитану.

Сегодня редко какой музей может похвастаться их наличием в своих коллекциях, даже в Третьяковке, если не ошибаюсь, всего три её работы.

Пожалуй, одно из самых значительных собраний её работ находится в коллекции Плесского музея-заповедника.

Именно в этих красивейших местах прошли самые счастливые дни жизни Софьи Петровны, ведь здесь, вдали от московской суеты и сплетен, она проводила летние месяцы с человеком, которого глубоко любила.

Свою жизнь Софья Петровна закончила так, как в свое время напророчил Антон Павлович её литературному супругу.

В сентябре 1907 года, живя на даче в Подмосковье, она ухаживала за одинокой женщиной, болевшей тифом, и заразилась.

Спасти её врачи не смогли.

«Она умерла совершенно неожиданно, — вспоминала Щепкина-Куперник, — летом, на этюдах, и, в сущности, умерла благодаря той самой старомодной скромности и „благовоспитанности“, о которой я упоминала.

Ей нужно было принять сильнодействующее средство, а ее комната находилась рядом с комнатой мужчин, — и она предпочла не исполнить предписания доктора, чтобы не погрешить против своей конфузливости: результатом была смерть».

Могила Софьи Петровны Кувшинниковой не сохранилась. Большая часть её картин в свое время разошлась по частным коллекциям.

Прошло несколько лет, и брат Левитана Адольф Ильич вместе с компанией жадных родственников решил зарабатывать на знаменитой фамилии.

Он открыл фирму и стал продавать его полотна. Само собой понтяно, что за многие из них были написанны Софьей Петровной.

Благо, что она была хорошей ученицей и прекрасно уловила стиль учителя.

Именно с тех пор у искусствоведов возникло множество проблем с определением подлинности левитановских работ…

Русское вдохновение французского гения

Судьба благоволила к будущему живописцу Анри Матиссу, сначала подарив ему беззаботное детство, а затем в считанные недели превратив скромного помощника адвоката в способного художника.

Анри Матисс появился на свет 31 декабря 1869.

Окончив школу и классическую гимназию, юноша отправился в Париж, где поступил в Юридический лицей.

В 1888 Матисс получил диплом юриста и стал работать помощником адвоката в Сен-Кантене.

Однообразная работа в адвокатской конторе убивала деятельного и энергичного молодого человека, и он все чаще стал подумывать о том, не сменить ли ему трудовое поприще.

Вот только куда ему, не имевшему никакой специальности, было идти?

Совершенно неожиданно для него вопрос решился самым удивительным образом.

Однажды Матисс попал в больницу и мать, дабы скрасить серые больничные будни, подарила сыну краски.

Она даже не подозревала, что своим скромным подарком решила судьбу сына, поскольку после выхода из больницы Анри ради занятий живописью променял свою безбедную жизнь на свободный, но непредсказуемый мир искусства.

Конечно, дело было по большому счету не в красках, а в том великом даровании, которое было заложено в Матиссе от природы, и рано или поздно он все равно бы занялся живописью.

В 1891 году Анри поступил в Академию Жюлиана, с превеликим трудом уговорив отца, посчитавшим его затею безумной.

Доводом, смягчившим отцовскую волю, послужили успехи сына на курсах рисования в частной школе Кантена де Латура и утверждения его учителей, что у Анри есть художественный дар.

Учеба в Академии продолжалась недолго, и вскоре начинающий живописец получил очередной подарок судьбы в лице Гюстава Моро, преподавателя Школы изящных искусств, куда Матисс перешел из академии.

В Школе Матисс скрупулезно изучал работы старых мастеров, однако манера его собственной живописи того периода больше соответствовала работам импрессионистов.

Но уже тогда тот приглушенный цвет, который был соновным в его ранних работах, начинал обретать силу, становясь величиной самостоятельной.

В годы учебы Матисс не отличался благовоспитанностью и скромностью.

Он мог сорвать представление мюзик-холла, или прикинуться мертвецки пьяным, чтобы собрать вокруг себя толпу зевак.

«Я, — вспоминал Матисс, — был рожден буйным, никогда не делал ничего до тех пор, пока мне этого не хотелось, отшвыривал и ломал все, в чем больше не нуждался, а постель заправлял только в тот день, когда меняли простыни…»

Позже знавшие художника люди не верили, что этот степенный старомодный господин позволял себе когда-либо подобные выходки.

В канун 1893 года Матисс поселился на берегу скованной льдом Сены.

В ту зиму в Париже стояли чудовищные холода.

Вместе с скульптором Жоржем Лоржу он снял студию на улице Сен-Жак.

Среди ранних скульптур Матисса уцелела пара терракотовых медальонов с портретами натурщицы Лоржу.

Это была девятнадцатилетняя Каролина Жобло, которую друзья называли Камиллой.

Она отличалась изящной фигуркой, длинными черными волосами и огромными темными глазами.

— У тебя глаза настоящей одалиски, — сказал Матисс, впервые увидев девушку.

Камилла родилась в апреле 1873 года в провинции Алье, в краю «сонных пастбищ» Центральной Франции.

Ее отец, деревенский плотник, умер, когда девочке было семь лет.

Сироту взяли на свое попечение монахини и научили шить.

Шила Камилла мастерски: у нее были ловкие пальцы и редкое чувство материи. Почти такое же, как и у самого Матисса.

В свое время Луи Арагон напишет, что Матисс «лучше других понимал, как ткань ложится на тело, как полоски материи вписываются в женскую одежду, как они обвивают талию, прилегают к подмышке или подчеркивают изгиб груди.

Эти знания он приобрел, благодаря своей подруге, поскольку такое обилие секретов невозможно найти ни в одном справочнике».

И он научился этому, живя с Камиллой, которая сама шила себе наряды и мастерила шляпки для себя и подруг.

Камилла была беспечна, общительна и заражала окружающих бьющей через край жизнерадостностью.

Она хохотала над шутовскими выходками Матисса и до слез смеялась над карикатурами, которые виртуозно рисовал Лоржу.

Камилла, Анри и Жорж повсюду ходили втроем.

Часто к ним присоединялся студент-медик Вассо.

В старости Камилла любила рассказывать о своей веселой богемной молодости, о счастье быть молодой, красивой и о том, как ей нравилось ловить на себе восхищенные взгляды нищих, но уже подававших надежды художников.

Сам Матисс не любил вспоминать о том времени, а когда его спрашивали о нем, то отделывался словами, что «в двадцать пять не требуется особого воображения, чтобы почувствовать себя влюбленным».

В конце концов, из влюблленной в нее троицы Камилла выбрала Матисса.

Жорж переживал, а очарованный ею Вассо отнесся к решению подруги философски.

Летом 1894 года Матисс перебрался на набережную Сен-Мишель, в многоэтажный доходный дом — свое первое «семейное гнездо».

Это была его и первая в жизни мастерская: мольберт, чугунная печь, кушетка, шкаф и небольшой стол для натюрмортов; холодную воду приходилось брать из общего крана в конце длинного коридора.

«Я, — вспоминал он, — переехал на набережную Сен-Мишель, где у меня была мастерская с видом на Сену, — вспоминал Матисс. — Здесь я женился…»

Анри снял крошечную спальню под крышей и считался семейным человеком, хотя его брак с Камиллой не был зарегестрирован официально.

Все дело было в том, что Матисс, как бы сильно он того ни желал, не имел права жениться без родительского согласия до своего двадцатипятилетия.

Ослушаться отца он не мог даже при всем желании, поскольку сразу бы лишился его финансовой поддержки.

Только когда Камилла обнаружила, что ждет ребенка, Анри решился узаконить их отношения.

Однако семья Матисса решила иначе.

По неписанным законам того времени, в приличном обществе полагалось «давать отставку» подруге сына в случае ее беременности.

И Ипполит Анри Матисс сделал все возможное, дабы обезопасить сына от возможных посягательств жившей с ним самозванки.

Деньги он давать не перестал, но составил документ, который лишил старшего сына, а, соответственно, его детей, вступления в права наследства автоматически.

Эту бумагу будущий дед подписал ровно за день до рождения своей внучки.

Маргерит Эмильен Матисс родилась 31 августа 1894 года.

Девочка оказалась чувствительной и нервной, как и ее мать, и так же трогательно хрупка и изящна.

У нее были такие же бездонные черные глаза одалиски.

От отца она унаследовала пылкость, мужество и гордость, ненависть к компромиссам и непоколебимое чувство долга.

Из всех привязанностей Матисса привязанность к дочери была самой глубокой и самой продолжительной.

Истинное дитя мастерской, Маргерит выросла среди кистей и холстов, с детства привыкла к запаху масляных красок и рано свыклась с неудобствами позирования.

Мнение дочери всегда значило для Матисса больше, чем чья-либо другая оценка.

Маргерит же была безоговорочно преданна отцу всю жизнь.

Рождение Маргерит дорого обошлось Камилле.

Общество не прощало незамужних матерей: хозяева выгоняли их с работы, а консьержки даже самых захудалых парижских меблирашек готовы были выбросить на улицу.

До конца жизни Камиллу преследовали ночные кошмары: когда ей казалось, что она снова мучается постыдной беременностью и рожает дочь в убогой богадельне.

Однако благодаря заботам Анри и его друзей, молодая мать довольно легко оправилась и быстро восстановила силы.

Больше всех молодой паре помогал будущий доктор Леон Вассо, получивший в знак благодарности копию одного из двух скульптурных медальонов Камиллы.

От той поры остался и портрет Маргерит — пухленького, серьезного, кучерявого младенца в платьице из муслина, подпоясанном лентой, который написал другой их ближайший друг, северянин Анри Эвенполь.

Первый портрет своей подруги Матисс назвал «Читающая Камилла».

Камилла в черном платье сидела на фоне темной стены, повернувшись к зрителю спиной так, что свет падал ей на затылок и на белую страницу книги.

На втором, чуть меньшего размера холсте, Анри написал свою подругу в платье с узором из маков на бледном фоне.

Он специально повернул модель вполоборота, чтобы подчеркнуть ее египетский профиль.

Постепенно отношения исчерпали себя, и молодые люди расстались, но о дочери Матисс никогда не переставал заботиться.

Следующий роман Матисса завершился свадьбой, и в 1898 году черноволосая красавица Амели Перейр стала супругой начинающего живописца.

Теперь надо было обеспечивать семью, но Матисс не желал работать только ради продаж и подстраиваться под вкусы богатых покупателей.

И это, несмотря на то, что его начинавший уже проявляться собственный стиль — «живопись, подчиненная чувству и упрощенное виденье предметов» — привыкшая к классическим сюжетам Салона публика принимала неохотно.

Тем не менее, жена поддерживала творческие искания Матисса, веря в его уникальный талант.

А чтобы муж мог спокойно работать, она открыла шляпную мастерскую.

Доход от нее помогал им держаться на плаву, а художнику продолжать свои поиски.

Амели всячески заботилась об Анри.

Она покупала доставала экзотические фрукты для его картин, а поскольку стоили они очень дорого, старалась сохранить их подольше, поддерживая в комнате низкую температуру.

Хорошо знавшая Матиссов Гертруда Стайн писала в своих воспоминаниях, что Амели была великолепной хозяйкой, а в их маленькой квартире всегда было уютно.

Но дело было не только в том, что Амели умела вкусно готовить и успешно вести домашнее хозяйство.

К великой радости Матисса, она была чудесной моделью, и на той самой картине «Женщина в шляпе», с которой и началось знакомство Матисса с семейством Стайнов, изображена именно она.

Когда на эту картину нашлись покупатели и после долгой и утомительной торговли Матисс уже был готов согласиться на их условия, Амели уговорила его не снижать цену на свою работу.

Так она будет поступать всегда.

— Если, — повторяла она, — состоятельные люди заинтересовались картиной, то они уже готовы выложить столько, сколько запросит художник…

Осенью 1932 года Анри Матисс работал над панно «Танец» для музея Барнаса в Мерионе близ Филадельфии.

Ему нужна была натурщица.

К нему пришла молодая русская эмигрантка Лидия Делекторская, совершенно случайно увидевшая его объявление на столбе.

Так Лидия впервые оказалась у Матисса, о картинах которого, как, впрочем, и о нем самом она до этого исторического для нее дня не имела никакого представления.

Лидия родилась в Томске в 1910 году в семье городского детского врача. В 12 лет она осталась сиротой, и ее взяла на воспитание тетка.

Из советской России они перебрались сначала в Манчжурию, в Харбин, где Лидия окончила школу, а потом в Париж.

Лидия хотела стать врачом, но денег на обучение не было, и в 19 лет она вышла замуж.

Через год она рассталась с супругом и влюбилась в своего земляка, с которым уехала на юг Франции в поисках работы.

Но страна находилась в кризисе, и эмигрантам было непросто трудоустроиться.

Матисс взял эмигрантку на неполный рабочий день, а сверхурочные часы пообещал щедро оплачивать.

В молодости художнику довелось испытать немало трудностей и лишений, и он хорошо знал цену денег, заработанных честным трудом.

Поэтому Матисс находил любую возможность поощрить своих сотрудниц и молодых жительниц Ниццы, служивших ему моделями.

— Сегодня, — двольно часто говорил он Лидии, — я задержал вас почти на час, вы вернетесь к себе очень поздно. Я советую вам поужинать в рестранчике…

С этими словами он вручал Лидии купюру, которая удваивала ее дневной заработок.

Это были повседневные знаки внимания, которые, конечно же, уступали его тем поистине королевским одаркам, какие он делал Лидии позже.

К моменту встречи с Лидией Матиссу было 63 года, а ей — всего двадцать два.

Тем не менее, именно Лидия выглядела опустошенной и потерянной, а Матисс — жизнерадостным и оптимистичным.

Рядом с ним Лидия почувствовала себя в безопасности.

Мадам Матисс не чувствовала никакой угрозы со стороны Лидии.

Девушка велас себя скромно и добросовестно работала.

К тому же она была блондинкой со светлой кожей, прямой противоположностью одалискам, которые так нравились Анри.

Лидия проявила неожиданную ловкость, вырезая фигуры из цветной бумаги и перемещая их на фоне.

Она ничего не знала о живописи и еще долго недоумевала, как человек в годах может заниматься такой ерундой.

Через полгода прекрасное панно было закончено и помощнице Матисса снова пришлось искать заработок.

После нескольких месяцев спокойной и сытой жизни Лидию снова охватило отчаяние.

Она уже начинала подумывать о поисках работы в других городах Франции, как ее совершенно неожиданно для нее опять пригласили в семью художника.

На этот раз Лидии предложили ухаживать за тяжело больной мадам Матисс, которая была вынуждена большую часть времени проводить в постели.

Сначала она приходила каждый день и вечером уходила к себе домой.

Потом согласилась на работу в семье Матисса с жильем и питанием и ежемесячной оплатой труда.

Затем Лидия стала вести домашнее хозяйство, помогать воспитывать детей и стала постоянной и основной натурщицей мастера.

Мадам Матисс была права, и поначалу Лидия Матиссу не очень нравилась, поскольку он любил южанок, женщин ярких и знойных.

В Лидии были спокойная красота и достоинство русской женщины, которые он оценил чуть позже.

Но совместная работа сблизила художника и его модель. В конце концов, наступил тот день, когда Матисс понял, что не может без нее обходиться.

Более того, он отчаянно скучал по Лидии, если не видел ее.

Только Лидии он доверял покупать краски, выбирать камень для будущих скульптур, готовить картины к работе, перевозить клетки с птицами и огромные банки из-под королевского табака, которые он всегда брал в путешествия.

На одном из рисунков с изображением своей подруги Матисс написал: «Лидии, у которой нет крылышек, но которые она, безусловно, заслуживает».

Конечно, жена Матисса пережила настоящую трагедию, когда, наконец, поняла всю значимость Лидии для мужа.

Она прожила с Матиссом 39 лет, родила ему троих детей и была ему по-настоящему преданна.

В течение многих лет, когда его картины продавались с трудом, а он был никому не известен, Амели зарабатывала семье на жизнь, вела хозяйство, а вечерами позировала мужу.

И вот после стольких лет бескорыстной преданности она должна была уйти из дома, поскольку поняла, что в жизнь Матисса вошла та Новая, с которой она уже не могла конкурировать.

Однако Матисс не разводился с Амели, он не хотел никаких судебных тяжб и скандалов и завещал все имущество законной семье.

Но если все свое имущество он отдал семье, то его сердце принадлежало Лидии, и Матисс много раз говорил о том, что Лидия была светом его очей.

Да и сама Лидия Николаевна всегда говорила, что Матисс был для нее единственным смыслом жизни.

— Я, — как-то заявила она, — пришла к нему «чистым листом», человеком, не знающим живописи. Я была золушкой и принадлежала к другому кругу общества. Матисс познакомил меня с выдающимися художниками своего времени, говорил со мной об искусстве и образовывал меня…

Ее уважали и ценили за ум и достоинство самые знаменитые люди того времени.

Пикассо называл ее «Голубая Лидия».

После смерти Матисса Делекторская стала самым большим знатоком его живописи, и с ней постоянно советовались крупнейшие искусствоведы.

В отличие от Пикассо, который сохранял все рисунки и наброски, Матисс уничтожал все, что считал недостойным.

Лидия фотографировала все неоконченные и неудавшиеся рисунки, и, благодаря ей, искусствоведы получили бесценный материал, отражающий все этапы создания работ Матисса.

Два раза в год (на её день рождения в июне и на Новый год) Матисс дарил Лидии её портреты. Она прекрасно знала цену картин всемирно известного художника и брала с него расписки, чтобы никто не подумал, что она присваивает себе шедевры.

Позже она сама покупала рисунки, скульптуры и живописные полотна Матисса.

Конечно, ее тяготил неясный статус подруги и помощницы художника.

Однажды Матисс ей сказал:

— Лидия, я вижу, как вам тяжело, и, если вы хотите (они до конца дней оставались на «вы»), я готов развестись…

Лидия ответила решительным отказом, так как прекрасно знала, чего будет стоить больному художнику бракоразводный процесс.

Тогда на развод подала не выдержавшая такой жизни жена Матисса, и художник остался с Лидией.

Он понимал, какая у них разница в возрасте и не хотел связывать Лидию обещаниями и брачными клятвами.

Впрочем, она этого и не требовала. Ей хватало и того, что они были вместе.

Была ли она любовницей Матисса?

На этот вопрос очень сдержанная от природы Лидия отвечала:

— Вас интересует, была ли я женой Матисса? И нет, и да! В материальном, физическом смысле слова — нет, но в душевном отношении — даже больше, чем да. Так как я была в продолжение 20 лет светом его очей, а он для меня — единственным смыслом жизни…

По мнению биографов художника, она кривила душой. Эротизм её изображений и свидетельства современников утверждают обратное: между Матиссом и его последней музой, безусловно, были не платонические отношения.

Другое дело, что они продолжались недолго: всё-таки к моменту знакомства с Делекторской живописцу было уже за шестьдесят.

Анри чувствовал свою ответственность перед Лидией: он понимал, что служение ему лишило её радостей собственной личной жизни.

Это было так, но в то же самое время это был выбор самой Делекторской.

Лидия стала не только секретарем, но и моделью, и музой великого художника.

Они были так близки, что Анри говорил:

— Я знаю мадам Лидию, как какую-нибудь букву…

Лидия Делекторская оказалась замечательной помощницей.

Она умела всё и делала это с большой ответственностью и тщательностью.

Начиная с 1935 года, Лидия почти ежедневно позировала Матисса, и за четыре гожа художник написал около 90 картин, не считая многочисленных рисунков, набросков, эскизов.

Во многих из этих произведений присутствует образ прекрасной славянки, которую можно видеть в лучших музеях Франции, России, США и ряда других стран.

В 1941 году Анри Матисс перенес тяжелую операцию на кишечнике. Состояние его здоровья после этого резко ухудшилось.

Лидия Делекторская стала его сиделкой, и то, что художник дожил до 84 лет, во многом заслуга его русской Музы.

Приближалось 70-летие мэтра, он был полон творческих планов, но многим из них не суждено было сбыться, так как началась Вторая мировая война.

Годы войны Матисс и Лидия провели в Ницце.

Дети и жена Матисса были в эти годы оторваны от него. Старший сын Пьер еще до войны переехал в США.

Другой сын, ставший скульптором, жил под Парижем.

Дочь Маргарита участвовала в движении Сопративления, была выдана врагам предаталем и едва не угодила в лагерь Равенсбрук.

Мадам Матисс сидела в тюрьме города Труа за печатание на машинке некоторых подпольных газет.

К счастью освобождение Франции от захватчиков вызволило из заключения и жену Матисса, и его дочь.

В ту суровую пору Лидия Делекторская оказалась единственным близким художнику человеком, который поддерживал его и вдохновлял на продолжение работы.

— Что до меня, — скромно говорила Лидия позже, — то я пережила войну довольно пассивно, под тёплым крылышком Матисса. Конечно, меня тоже не миновали трудности, но их было гораздо меньшие.

За все двадцать два года пребывания Делекторской в доме Анри Матисса они расставались всего-то на несколько дней: когда Лидии потребовалось съездить в Париж, чтобы уладить кое-какие бумажные дела художника.

В последние годы художник всё больше замыкался в себе и в искусстве.

Лидия выглядела непроницаемой, но продолжала выполнять свои обязанности с той же старательностью, что и всегда.

Но в то же самое время она скучала по России, думала о возвращении туда.

В 1945 году Лидия в чЕсть окончания войны решила преподнести своей родине «большой букет цветов» — рисунки Матисса.

Художник горячо одобрил эту ее идею, и первый дар отправился в Эрмитаж.

Затем его дары музеям стали постоянными.

Еще при жизни Анри Матисса Лидия Делекторская решила покупать у художника некоторые, понравившиеся ей, рисунки и отправлять в Москву в музей имении А. С. Пушкина, где хранится целая коллекция его картин.

Последнее десятилетие жизни Матисса было, как и прежде, несмотря на его возраст и недомогание, отданно творчеству, особое место в котором занял архитектурный макет Капеллы четок в Вансе.

В один прекрасный для европейского искусства день Матисс, который к тому времени очень редко просил своего секретаря позировать ему, вдруг обратился к Лидии с такой просьбой.

В три сеанса был создан изумительный рисунок крупного формата.

— Я добавлю этот рисунок от себя лично к вашему дару, — заметил художник, сопроводив свой подарок письмом к руководству музея.

С этотого момента на протяжении почти десяти лет, вплоть до кончины Матисса Лидия систематически покупала у него картины, рисунки, скульптуры и книги и дарила их музею имени А. С. Пушкина или Сан-Питербургскому Эрмитажу.

Передав около двух сотен работ Матисса крупнейшим музеям страны, Лидия Николаевна получила отказ советского правительства в ответ на ее просьбу о возвращении гражданства.

Дары стоимостью в сотни миллионов долларов были объявлены советским правительством личным делом русской эмигрантки Делекторской.

За день до смерти Матисс сделал несколько карандашных набросков Лидии, а утром его не стало.

Лидия закрыла дверь и вышла из квартиры, взяв с собой только то, что принадлежало ей.

Днем в квартиру вошла мадам Матисс, которая не пожелала видеть свою соперницу на похоронах мужа.

Русская муза Анри Матисса, вдохновлявшая художника при его жизни, продолжала самозабвенно служить его памяти и искусству и после кончины великого творца.

Лидия Делекторская продолжала делать щедрые подарки музеям России и после ухода Матисса из жизни.

— В тот день, — говорила она, — когда я открыла для себя что каким бы не был режим, правительство, руководители, в России немало людей, любящих произведения Матисса, а я испытала настоящую потребность разделить с ними сокровища, которыми я владела только для самой себя, позволить им, не дожидаясь изчезновения поколения или поколений, познать уже сейчас один из аспектов творчества Матисса.

Преподнося музею Пушкина и Эрмитажу один, два или три рисунка, Лидия, по ее словам испытывала чувство двойного удовлетворения: музеи и их посетители были в восторге и Матисс, был бы наверняка доволен.

Лидия Николаевна прожила еще 44 года в Париже.

Она не вышла зхамуж и посвятила себя изучению творческого и сохранения наследия художника.

Она издала его работы — два огромных фолианта по полторы тысячи страниц в каждом, создала музей на родине художника в Ле Като-Камбрези, помогала всем выставкам художника, была главным специалистом по Матиссу по всему миру.

Лидия вела почти нищенскую аскетическую жизнь, экономила каждую копейку, но при этом у нее были картины Матисса, которые она могла бы продать за миллионы.

Как-то, проезжая мимо замков Луары, она сказала знакомым:

— Если бы я даже продала один рисунок господина Матисса, я могла бы купить любой из этих замков…

К ее чести, она не продала ничего, и все принадлежавшие ей картины, рисунки и скульптуры Матисса подарила музеям Москвы и Санкт-Петербурга.

Себе она оставила только рубашку Матисса, с которой просила ее похоронить, и одно бальное платье, которое ей когда-то подарил художник.

Более того, Лидия Николаевна попросила в связи с этими дарами не упоминить ее имя, дабы оставаться для посетителей музеев анонимным лицом.

Делекторская покончила с собой, когда ей было 84 года:.

Лидии не хватало человеческого тепла, участия людей, которые были вокруг нее, обыкновенного доброго слова.

В тот мартовский день 1998 года она в шесть утра позвонила в кафе, в котором много лет столовалась, узнать о том, какое будет на обед дежурное блюдо.

Ее не интересовало меню. Ей просто не с кем было поговорить. А потом она покончила с собой. Никто ни тогда, ни сейчас не мог объяснить до конца ее поступка.

Возможно, что когда у нее больше не осталось ни одной работы художника, когда она издала все, что могла издать, открыла все музеи и выставки, жизнь показалась ей бессмысленной.

В Лидии Делекторской была способность понимать гения даже тогда, когда он еще таковым не считался, жертвенность, умение подавить свое эго во имя другого, невероятная высота духа.

Ее история — это история великой души, в каком-то смысле недосягаемой.

Однажды внук Поленова, с которым она была в хороших отношениях, сказал ей:

— Мадам Лидия, вы так одиноки. Может быть, вам нужна чья-то помощь?

Гордая Лидия ответила:

— Когда мне понадобится эта помощь, я уйду к Нему, — и показала пальцем наверх.

Никто в этой жизни не мог ей заменить Матисса, никто не мог стать с ним вровень.

Она в это верила.

И в какой-то момент она сделала свой выбор.

Ее значение для Матисса было велико: они были близкими друзьями на протяжении 20 лет, с нее он рисовал свои самые знаменитые работы.

В личной жизни Матисса их отношения были, мягко говоря, неоднозначными, но в его творчестве она сыграла огромную роль…

Богини и «коврики» Пабло Паикассо

Как-то летом 1911 года американская писательница Гертруда Стайн отправилась в гости к Пикассо.

Завидев писательницу, консьерж презрительно поморщился.

Признававший только один вид отношений между мужчинами и женщинами, он никак не мог взять в толк, зачем эта лесбиянка ходит к их постояльцу.

Впрочем, он недолго ломал голову над этим вопросом. Да и зачем?

У этого свихнувшегося художника все перевернуто с ног на голову, иначе он не писал бы розовые квадраты, за которые другие полоумные платили бешеные деньги.

Не лучше, с точки зрения консьержа, была и эта самая Гетруда, чей авангардистский стиль закрепил за ней в глазах читающей публики репутацию в высшей степени эксцентричного человека.

Впрочем, так оно и было на самом деле, и ее дом в Париже, в котором она проживала со своей любовницей Элис Токлас, был местом, где часто собирались известные писатели и художники.

В Париже она жила в доме своего брата Лео, искусствоведа и критика.

Они коллекционировали произведения художников-кубистов, которые тогда были новыми и казались необыкновенно смелыми.

Близкими друзьями Гертруды и Лео стали Пикассо, Матисс, Брак и другие известные художники.

Со слов Пикассо она знала, что в то время он работал над картиной «Моя красавица», и ей очень хотелось не только увидеть новое творение художника, но и приобрести его.

Она пришла в самое время.

Именно в тот день Пикассо закончил новую картину.

Писательница застала его сидевшим со стаканом вина перед своим творением.

Завидев Гертруду, Пикассо слегка приподнялся из кресла и улыбнулся.

Он настолько устал, что говорить ему не хотелось.

Да и что говорить?

За него давно уже говорили его картины.

Гертруда с интересом принялась рассматривать стоявший на мольберте холст. К своему удивлению, она увидела на картине совсем не ту женщину, какую ожидала увидеть.

— Но ведь это же не Фернанда! — воскликнула она, переводя взгляд на художника.

Тот пожал плечами. Это действительно была не натурщица художника Фернанда Оливье, с которой он жил целых девять лет.

На полотне была изображена женщина, занявшая ее место в сердце художника — Марсель Умбер, и «Моя красавица» стала его своеобразным признанием в любви.

— Это Марсель, — наконец, пояснил Пикассо. — Но я зову ее Евой в знак внутреннего обновления. На днях мы отправляемся в путешествие по Европе…

Гертруда задумчиво покачала головой. В том, что рано или поздно Пабло расстанется с Фернандой, она не сомневалась.

Куда больше ее поразила та манера, в которой была выполнена «Моя красавица».

Ничего подобного раньше она у художника не замечала.

Так оно и было на самом деле, и появлению этой картины предшествовала долгая внутренняя работа, которая постоянно шла художнике, искавшем новые формы.

Пикассо родился 25 октября 1881 года в испанской Малаге в семье учителя рисования Хосе Руиза.

Он был художником-любителем, и его картины украшали почти все дома в Малаге.

Как и все художники, дон Хосе считал, что в нем погиб незаурядный талант, и часто предавался меланхолии. А после того как семилетняя дочь Кончита умерла от дифтерии он и вовсе впал в депрессию.

Всем в доме заправляла мать, выносливая и неунывающая.

Маленький Пабло был ее копией. Он терпеть не мог школу.

Аттестат мальчик получил лишь благодаря любезности директора колледжа, который был другом его отца.

Родители не слишком переживали, что их сын читает и пишет с трудом. Зато как он рисовал! Печаль дона Хосе немного развеивалась, когда он давал сыну уроки живописи.

Вскоре семья переехала в Барселону, где честолюбивый отец устроил первую выставку Пабло.

Фамилия отца не нравилась Пабло, и он использовал девичью фамилию матери — Пикассо.

Покупатели интересовались полотнами, но все испортил торговец, сообщив им, что художнику всего четырнадцать лет.

В 1897 году семейство вернулось на лето в Малагу.

В модной шляпе, помахивая тростью, Пабло целыми днями фланировал по улицам беспечной походкой щеголя в сопровождении первой городской красавицы — его кузины Кармен.

Родители уже предвкушали свадьбу, но не тут-то было. Пабло отнюдь не собирался осесть в Малаге и зарыть свой дар в землю.

До старости малевать кроликов и пташек для гостиных, как отец?

Нет, это было не для него.

Однажды на улице Пабло попросил цыганку погадать ему.

Та долго разглядывала линии на его ладони и сказала, что юношу ждет самая обычная судьба.

На Пабло ее предсказание не произвело ни малейшего впечатления.

Гадалка ошиблась, и он станет великим художником. Но для начала надо было покинуть скучную Малагу.

К великой радости родителей, Пабло без труда поступил в Мадридскую королевскую академию Сан-Фернандо.

Но радовались они рано.

Проучившись несколько месяцев, Пабло бросил учебу.

Отцу он объявил, что в академии все пропахло консерватизмом и «учиться у тупых преподавателей ему нечему».

В результате этого демарша его дядя Сальвадор перестал присылать ему деньги, которые у него водились в изобилии.

Для Пабло началось полуголодное существование. Что не мешало проводить почти все свое время в кафе и борделях города. Тогда же он вместе с друзьями стал ходить по «девочкам».

«Я не стал дожидаться разумного возраста, чтобы начать, — вспоминал Пикассо, — если его дожидаться, именно разум может потом помешать».

Прогулки по борделям закончились печально, и художник подхватил болезнь, что не отбило у него вкуса к удовольствиям.

Настоящая любовь пока еще ходила вокруг Пикассо, не попадая в его сердце. Зато его приятель Карлос сходил с ума по женщине. Дело дошло до того, что он попытался убить ее и застрелился сам.

В Барселоне он часто бывал в больнице Сента-Креу, где лечили проституток.

Здесь работал гинекологом его приятель. Облачив Пабло в белый халат, он позволял ему присутствовать на осмотрах.

Пациентки принимали Пикассо за ассистента.

После таких наблюдений «ассистент» шел в расположенное рядом с больницей кафе и набрасывал карандашом то, что больше всего запомнилось: изможденные лица и скованные болью позы.

Что же касается его художественного образования, то единственной культурной Меккой юного Пикассо теперь был знаменитый музей Эль Прадо.

На смену «тупым» учителям из университета пришли Веласкес, Эль Греко, Мурильо и Гойя.

Так родился гениальный «голубой» период, названный так по преобладанию в его работах того времени голубого и серого цветов. Темы картин — люди дансингов и кафе, столичная жизнь, любовники и любовницы.

Однако молодому человеку было тесно в Испании, и Пикассо мечтал о Монмартре, том самом рае художников, где, по его представлениям, царила абсолютная свобода.

Куда он и отправился, несмотря на все возражения отца.

Он поселился на площади Равиньян в деревянном доме с странным названием «Плавучая прачечная».

Именно в этом полуразвалившимся сарае без света и тепла, где ютились непризнанные гении всех мастей и направлений и их подруги, Пабло получил первые представления о земле обетованной.

Как-то ночью сосед Пабло, немецкий художник, покончил с собой, не выдержав наркотической ломки.

Перепуганный Пикассо, который тоже пристрастился к курению опиума, выбросил свою трубку и больше никогда в жизни не прикасался к опиуму.

А еще через несколько дней в жизни Пабло произошло знаменательное событие: у единственного на весь дом крана он встретил девушку с густой каштановой челкой, из-под которой на него смотрели зеленые глаза.

Обитатели дома звали ее Великолепной Фернандой.

Как завороженный смотрел Пикассо на девушку, которая поразила его своей аристократической красотой.

Он до того засмотрелся на нее, что даже забыл, зачем пришел, и вернулся к себе с пустым кувшином.

Девушка понравилась ему, и, встретив ее на следующее утро в коридоре, он предложил зайти к нему в студию.

Она зашла и осталась.

В тот же день он подарил ей маленькое зеркальце в форме сердца.

Заполучив свое сокровище, ревнивый Пикассо обзавелся надежным замком и, уходя, всякий раз запирал любовницу снаружи.

Фернанда не возражала.

Трудно было найти человека ленивее, чем она.

Муза Пикассо могла неделями не выходить на улицу, лежать на диване и читать бульварные романы.

Прошлое Фернанды было темным: в шестнадцать лет она сбежала из дома с каким-то скульптором, который потом сошел с ума.

Почти год она проработала продавщицей в бутике, а затем поселилась в «Плавучей прачечной», где зарабатывала на жизнь, позируя художникам.

Не обладая никакими талантами, кроме поразительной красоты, она вдохнула в Пикассо новую жизнь, и он часами не отходил от мольберта.

И именно эта красивая и романтичная любовная история вывела художника из депрессии и положила начало «розовому» периоду.

Он длился с 1904 по 1906 годы, а на картинах художника стал преобладать розовый цвет, как надежда на будущее.

Рядом с молодыми людьми жили циркачи и уличные артисты, и Пикассо увлеченно рисовал картины на цирковые темы.

В свободное от посещения цирка и написания картин время художник и его натурщица занимались любовью.

Когда любовникам нечем было платить за уголь, они неделями не вылезали из-под одеял.

Иногда угольщик, которому Фернанда строила глазки, отсыпал им угля даром.

Денег у них никогда не было, и по утрам они воровали молоко и круассаны, которые разносчики оставляли у дверей добрых буржуа.

Несмотря на нищету, Пикассо не отчаивался и продолжал работать. Героями его произведений были жизнерадостные актеры цирка: акробаты, шуты и арлекины.

В результате появились такие шедевры, как «Актер» и «Девочка на шаре». И на всех этих картинах присутствовала Фернанда, которая стала «розовой» музой художника.

Пикассо был настолько воодушевлен своей любовью, что ничего не требовал от Фернанды.

Главное, она была рядом и одним своим присутствием создавала в его студии атмосферу вдохновения.

Ей удавалось это 7 лет.

Для Пикассо это было время творческих экспериментов: за «розовым периодом» пришел «африканский», а затем настал черед кубизма.

Вдохновленный красотой своей любимой он изображал Фернанду в разных стилях, менял пропорции ее тела, экспериментировал с чертами лица.

Время шло, торговцы картинами стали приобретать полотна Пикассо, несмотря на его странную привычку торговаться с заряженным револьвером.

Он уже мог покупать Фернанде духи по два луидора за флакон и замысловатые шляпки, которые та обожала.

Скоро у него появился и ключ — его первый собственный ключ, и они с Фернандой переехали в уютную квартирку на бульваре Клиши.

Пикассо с удовольствием принялся обставлять ее, ходил по рынкам и в антикварные лавки.

Вместе с Пабло в новую квартиру перебрались три сиамских кота, любимая собака, ручная обезьянка и семейство белых мышей.

Вместе с достатком пришла опустошенность, и та самая Фернанда, которую он боготворил столько лет, стала все больше отдаляться от него.

Как это было ни печально для нее, но она недолго наслаждалась жизнью в новом доме, где в большой и светлой комнате стоял рояль, висели красивые зеркала и имелись служанка и кухарка.

Начинавшая увядать Фернанда все чаще стала заговаривать о ребенке и семейном очаге, и Пикассо все реже стал приходить домой.

По мере того, как чувства Пикассо остывали, черты Фернанды на его картинах обретали угловатость и теряли очарование.

Роман, переживший тяготы бедной жизни и радости первых успехов, постепенно сходил на нет.

И далеко не случайно вершиной его творчества этого периода стала картина «Семья бродячих комедиантов».

Этим самым комедиантам, судя по их лицам и фигурам, было не до веселья, и они выражали одиночество и отрешенность.

Начиналась хорошо известная каждому большому художнику депрессия, и спасти Пикассо могла только новая любовь.

Она и на этот раз сама нашла художника.

В один прекрасный для него вечер Пикассо встретил в «Эрмитаже» польского живописца Луи Маркуссиса, который ужинал со своей любовницей.

Марсель Умбер, как звали спутницу поляка, была женщиной, чья хрупкая, почти прозрачная красота никого не оставляла равнодушным. Поразила она и Пикассо.

Вдохновленный присутствием молодой и красивой женщины, он целый вечер говорил о живописи, о своих планах и о любви, жгучей и страстной, способной захватить человека целиком.

К своему неудовольствию и тревоге, его приятель не раз и не два ловил восторженный взгляд своей подруги, с каким она смотрела на Пикассо.

И выражение ее глаз не оставляло никакого сомнения в зародившемся в ней, словно по мановению волшебной палочки, чувстве.

Впервые в своей жизни Пикассо не хотелось идти домой.

Только одна мысль о встрече с истеричной и ревнивой Фернандой убивала его.

Он, не задумываясь, отдал бы десять лет жизни за то, чтобы снова оказаться с Марсель.

Он долго бродил по улицам, и все это время перед его глазами стоял образ понравившейся ему женщины. А откуда-то из подсознания уже шли пока еще смутные видения будущих картин, на которых царила его новая возлюбленная.

Впрочем, он не был одинок.

Марсель в тот вечер тоже пребывала в задумчивом настроении.

А когда почувствовавший неладное Маркуссис спросил ее, что с ней, она только грустно улыбнулась.

Окончательно она добила своего любовника уже ночью, когда легла отдельно от него.

Но даже сейчас она не могла быстро уснуть.

Какие-то смутные образы преследовали ее, и она забылась коротким и тревожным сном только под утро.

На следующее утро Пикассо проснулся только с одной мыслью: скорее сесть за работу.

С каждым мазком он чувствовал, как его кисть все увереннее кладет те самые мазки и краски, о которых он столько мечтал.

К своему удивлению, порядком уставший от постоянных творческих исканий и шараханий художник вдруг почувствовал себя спокойно и уверенно.

У него было такое чувство, какое, наверное, испытывают попавшие в страшный шторм моряки при виде успокоившего, наконец-то, моря.

Надо ли говорить, что на его полотне появилась та самая женщина, которая с такой неожиданной силой пробудила в нем первобытное чувство и возродила его к творчеству.

— Никакая ты не Марсель, — улыбнулся Пикассо, вглядываясь в уже легко узнаваемые контуры, — а самая настоящая Ева! Прародительница! А я позабочусь о том, чтобы у этой Евы был достойный ее Адам…

И вот сегодня «Моя красавица», на котором была изображена тонкая и чувственная Ева, была окончена.

Эта работу великий художник выполнил в стиле кубизма, стимулом к которому послужило его увлечение примитивистской африканской скульптурой.

Гертруда еще раз внимательно рассмотрела картину, в тот самый момент, когда она хотела начать торг, в комнату вошла Фернанда. Она подошла к картине и, едва взглянув на нее, повернулась к писательнице.

— Вы правы, мадам, — с горькой улыбкой сказала она, — это не я…

Она внимательно взглянула на нахмурившегося Пикассо, который с тоской ожидал очередной сцены ревности. Но на этот раз, ничего другого, кроме тоски и печали, он в ее все еще прекрасных глазах не увидел.

Фернанда тяжело качнула головой и медленно пошла в свою комнату.

Ей, столько лет привыкшей видеть на всех картинах только себя, все было ясно.

Она хорошо знала художников и прекрасно понимала, что означало появление на их холстах другой женщины.

Отныне для нее все было кончено, и теперь она только мешала Пабло, в жизни которого появилась новая женщина.

Ей лучше других было известно, что, несмотря на всю любовь Пабло, творчество для него было главным. И ей в его новом творчестве места не было.

Она не ошибалась.

Своей новой музе Пикассо посвятил много картин, создав своеобразную серию «Я люблю Еву».

И теперь основной фигурой его творчества стала нежная и хрупкая натура Марсель, отождествляемая художником с женственностью.

Одной из первых работ в этом стиле стала картина «Авиньенские девушки», написанная художников еще в 1907 году.

В них еще был виден сюжет, но реализм уже исчезал. Фигуры женщин были изображены геометрическими формами и вогнуто-выпуклыми плоскостями рисунка.

Несмотря на присутствие светотеневой моделировки с применением растушевки, в «Амьнеских девушках» Пикассо уже активно использовал штрих.

В кубистском творчестве Пикассо выделяют два этапа — аналитический и синтетический.

Аналитический кубизм характеризуется элементарным разложением фигур на разрозненные единицы и плоскости.

В период синтетического кубизма Пикассо использовал различные знаки: элементы живописи, графические знаки, ноты, буквы, цифры, обозначения игральных карт и коллажи из бумаги, афиш, газет.

Все вместе это выражало сложное отношение между способами отражения реальности.

И именно так была написана «Моя красавица».

Наряду с живописью художник увлекался скульптурой и сценографией.

Если для некоторых художников кубизм был лишь ступенью для перехода в другие направления творчества, то для Пикассо кубизм явился одним из методов работы.

Это было время, когда Пикассо не просто рисовал, но создавал чувственные фактурные полотна, работая и как художник, и как декоратор.

Ева восприняла «Мою красавицу» как объяснение в любви и приняла приглашение Пикассо отправиться вместе с ним в путешествие по Европе.

Дабы не видеть никого из знакомых.

За проведенные вместе с Евой четыре года страсть художника еще более усилилась, и весной 1915 года они решили пожениться.

Но время, которое было так насыщенно счастьем, не могло продолжаться долго.

Марсель была больна туберкулезом и в 1915 году умерла.

Пикассо тяжело переживал смерть Марсель и долгое время не пускал новую любовь в свое сердце.

После похорон Евы он жил очень уединенно.

Весной 1917 года приятель Пикассо, поэт Жан Кокто, сотрудничавший с «Русским балетом» Дягилева, предложил художнику создать декорации и костюмы к новому спектаклю прославленной труппы.

Балетом Пикассо никогда не интересовался, но согласился и вместе c Кокто отправился в Рим, где гастролировал русский балет.

В Риме Пикассо ожил. Он писал Гертруде Стайн, что проводит дни, рисуя декорации, а ночами гуляет при луне с танцовщицами.

Из Рима он поехал за труппой во Флоренцию, потом в Неаполь. Стайн удивлялась: работа была давно закончена, а художник продолжал следовать за «Русским балетом».

Пикассо следовал не за балетом, а за балериной. Юная Ольга Хохлова танцевала в кордебалете и утверждала, что она дворянка, дочь генерала.

Однако ее подруги говорили, что это не так и происхождение Ольги совсем не дворянское.

«Но, — писал Гертруде очарованный девушкой Пикассо, — поглядела бы ты на ее гордую осанку, на неприступность поистине аристократическую».

Он пригласил девушку в свою мастерскую.

Она пришла, и оба тотчас почувствовали взаимное притяжение.

Выходя из мастерской, Ольга упала и подвернула ногу.

— По моей вине вы не можете танцевать, — сказал Пикассо, — значит, я обязан жениться на вас!

Художник не шутил, и в очередной раз подивил свое окружение, женившись на женщине, которая ни в коей мере не соответствовала образу и стилю богемной жизни Парижа, центром которой был Пикассо.

Да и как не удивляться!

Ольга была словно с другой планеты — рассудительной, спокойной и слегка надменной.

Более того, именно она внушала Пикассо мысли о покое и размеренности, чего никогда не было в его бурной жизни.

Но вполне возможно и то, что художник придумал свою Ольгу, перепутав обычное спокойствие с чарующей загадочностью.

Впрочем, как знать, может быть, и ему захотелось понять, что такое размеренность и аккуратность.

Летом 1918 года они обвенчались в русской церкви. Будучи атеистом, художник пошел на эту жертву ради невесты.

«Я, — писал он Гертруде, — женился на порядочной девушке из хорошей семьи».

Будучи уверенным, что брак с Ольгой останется единственным в его жизни, Пикассо еще до свадьбы подписал брачный договор, признав всё свое имущество (немалое к тому времени) общим с женой.

Позже Пабло с гордостью поведал писательнице, что именно он стал первым мужчиной Ольги.

Это было тем более удивительно, поскольку в той среде, в которой вращалась Ольга, сохранить целомудрие было практически невозможно.

После свадьбы семья обосновалась в двухэтажной квартире на улице Боэси. Хохлова оставила балет и начала учить испанский язык, чтобы разговаривать на нем с мужем.

Один этаж Пикассо отвел под свою студию, другой был отдан жене.

Она превратила его в классический светский салон с уютными канапе, портьерами и зеркалами.

Пабло купил машину, нанял шофера и обзавелся дорогими костюмами.

Вскоре у них родился сын, и художник каждый месяц писал его портрет.

Но, как поговаривали хорошо знавшие его люди, особого счастья он в этом браке не испытывал.

Размеренность, порядок, аккуратность, — все это было не для него, привыкшего к неуправляемости и «половодью чувств».

И он очень завидовал тому Пикассо, который носил когда-то костюм механика и ютился со своей Великолепной Фернандой в продуваемом всеми ветрами сарае.

Впрочем, Ольга особой радости от жизни с художником тоже не испытывала.

Ей были не интересны друзья мужа, а его гости, которых она считала «великосветскими бездельниками», раздражали ее.

И очень скоро Пикассо понял, что они с женой живут не только на разных этажах, но и в разных мирах.

Ольге хотелось в жизни только одного — тихого семейного уюта.

Но то, что она называла уютом, художник считал рутиной, губящей творчество.

С присущим ей упорством, Ольга старалась превратить свободолюбивого мужа в примерного семьянина, все усилия которого должны быть направлены на благо семьи.

Их брак стал настоящей «войной миров» и битвой идеологий.

Не спасло их быстро умиравшую любовь и рождение в 1921 году сына Поля.

Пикассо, получив новую порцию вдохновения и испытав радость отцовства, всё больше отдалялся от жены.

Победителей в этой войне не оказалось.

Пабло вышел из этой войны с меньшими потерями: он продолжил свой путь, устланный обломками сердец, а она провела остаток своей жизни в одиночестве, страдая депрессиями и терзаясь ревностью и злобой.

Не желая делить имущество со ставшей ему ненавистной женой, Пикассо не оформил развода, и Ольга Хохлова оставалась его законной женой до своей смерти в 1955 году.

Зимой 1927 года на полотнах Пикассо стала появляться некая светловолосая женщина.

Кубистская манера не позволяла «опознать» кого-то конкретно, но Ольга прекрасно понимала, что это не она.

Конечно, она пребывала в отчаянии.

Ей было прекрасно известно, что ее муж был не только большим художником, но и самым настоящим ловеласом.

И она навсегда запомнила фразу, которую так любил повторять Жан Кокто:

— Пабло охотно обменял бы свою славу художника на славу Дон Жуана!

Как и всегда, все произошло спонтанно.

В январе 1927 года в Галерее Лафайет Пикассо заметил в толпе юное создание, которое сразу же окрестил за светлые волосы, синие глаза и идеальную фигуру валькирией.

— Я, — сказал художник, — хочу писать ваш портрет, я — Пикассо!

Против его ожидания, его имя не произвело на семнадцатилетнюю девушку никакого впечатления, так как она не слышала о нем.

А Пикассо был в очередной раз очарован. Мгновенно позабыв о всех своих потерях и семейных неурядицах, он взял девушку за руку и, глядя ей в глаза, проникновенно сказала:

— Я уверен в том, что мы с вами сделаем много замечательного!

Новую музу Пикассо звали Мария-Тереза Вальтер.

Ей было всего 17 лет.

Пикассо держал в тайне свою связь с несовершеннолетней девушкой, но полотна выдавали его с головой.

На его картинах стали преобладать плавные линии, своей мягкостью напоминая округлые черты Марии-Терезы. Самая знаменитая картина «периода Марии-Терезы» — «Обнаженная, зеленые листья и бюст», вошла в современную историю, как первое полотно, проданное с торгов дороже, чем за 100 миллионов долларов.

Особенно ярко отношение художника к молодой возлюбленной выражено на картинах, написанных в 1932 году: «Девушка перед зеркалом», «Обнаженная в кресле» — свидетельства чувств, которые мужчина испытывает не к спутнице жизни, но любимой и дорогой забаве.

Влюбившись в Пикассо, эта девушка готова была прощать ему всё: положение любовницы, его постоянные интрижки и похождения.

Их отношения держались на ее покладистом, живом и веселом характере.

В 1935 году у Марии-Терезы и Пабло родилась дочь Майя, которую Пикассо с удовольствием рисовал впоследствии.

Девочку записали как дочь неизвестного отца. Пикассо обещал, что, как только разведется с Ольгой, сразу признает ребенка.

Но после развода дочка так и не получила его фамилию. Художник согласился… стать ее крестным.

На лето Пикассо с семейством перебирался на юг Франции, а для своей валькирии снял квартиру.

Любовники потеряли всякую осторожность, оскорбленная Ольга ушла от мужа и прекратила с ним все отношения.

Какими бы прохладными ни были отношения супругов в последние годы, но с уходом Ольги Пикассо словно потерял часть света, озарявшего его творчество.

А с его полотен исчез тот эротизм, который так искрился на его картинах ранних и средних периодов.

Пикассо попросил у Ольги развод, но она отказала, заявив, что все еще любит его. Отказ следовал за отказом, и Пикассо впадал в ярость.

Однажды друзья устроили им встречу в ресторане, надеясь, что супруги помирятся.

Но все повторилось: Пикассо бушевал, стуча кулаками по столу, а Ольга, как заведенная повторяла, что любит его.

В бешенстве художник воскликнул:

— Ты любишь меня, как любят кусок курицы, стараясь обглодать его до кости!

Адвокаты Ольги добились ареста нескольких картин Пикассо в качестве залога на ту сумму, которую он должен ей выплатить.

С того дня художник возненавидел Ольгу.

Половину их огромной двуспальной кровати он застелил старыми газетами.

Этот символический жест не помог — Ольга упорно не желала исчезать из его жизни.

Даже после развода она преследовала его.

Она могла часами идти за ним и его очередной пассией по улице.

Но она не просто шла, она громко кричала:

— Мне надо сообщить тебе что-то очень важное. Ты напрасно делаешь вид, что я не существую, когда я вот она, тут!

Однако Пикассо не делал вида. Он и впрямь забыл о ее существовании.

И ничего удивительного в этом не было.

«Его способность забывать еще более поразительна, чем его память», — говорили о Пабло друзья.

Отношения Марии-Терезы Вальтер и Пикассо продлились намного дольше, чем продолжалась их любовная связь: охладев к возлюбленной Пабло, тем не менее, продолжал поддерживать ее материально.

А для Марии-Терезы он так и остался единственной любовью всей жизни.

Мария-Тереза стала его «женщиной по четвергам», так как Пикассо приходил к ней лишь один раз в неделю.

В отличие от Ольги, Мария-Тереза никогда ничего не требовала от него.

Может, поэтому он называл ее лучшей из женщин?

Но уже очень скоро Пикассо перестал являться к ней по четвергам.

Утратив статус любовницы, Мария-Тереза старалась поддерживать с ним отношения, втайне надеясь на то, что рано или поздно художник женится на ней.

Однако этого не случилось, и через четыре после смерти художника его бывшая возлюбленная повесилась в гараже у своего дома.

Но все это будет потом, а 1936 году судьба преподнесла Пикассо еще один любовный сюрприз, сведя его в кафе «Две Кубышки» с представительницей парижской богемы Дорой Маар.

Дора развлекалась тем, что, положив ладонь на стол, быстро вонзала нож между растопыренными пальцами, и художник залюбовался ее изящными руками с длинными пальцами и ногтями, крашенными ярко-красным лаком.

Несколько раз она задевала кожу, но, судя по продолжению своей забавы, не замечала крови и не чувствовала боли.

Затем она прямо на окровавленные руки надела перчатки.

Пабло заговорил с незнакомкой на испанском языке, она ответила.

Пикассо попросил подарить ему испачканные кровью перчатки и сохранил их на всю жизнь.

Так началась, возможно, самая сильная страсть художника.

Красота Доры вдохновляла художника, он написал много ее портретов, но ни на одном из них она не улыбалась. Пикассо, поддаваясь очарованию ее огромных печальных глаз, изображал возлюбленную печальной, плачущей или скорбящей.

Это было не случайно.

Умная и хорошо образованная девушка была очень нервной и часто начинала рыдать только от одного не так брошенного на нее вгляда.

«Я никогда не мог написать ее улыбающейся, — вспоминал позже Пикассо, — для меня она всегда была плачущей женщиной».

Но при этом он всегда считал, что именно слезы делали лицо Доры выразительным.

О том, что главным в жизни Пикассо было его творчество, говорит такой случай.

Когда у Доры умерла мать и она пришла к художнику за поддержкой, он заставил ее позировать.

Ему даже в голову не пришло, что Дора нуждалась в его сочувствии.

Главным было ее выразительное лицо, все остальное не имело ни малейшего значения…

На портретах Доры мы можем видеть и другие любимые художником черты этой женщины: округлые скулы, правильный овал лица, хищные длинные ногти.

В те годы Пикассо пережил еще одно потрясение, узнав о бомбардировке Герники, города в его родной Испании.

В результате в 1937 году появилась его обличающая нацизм картина «Герника».

Будучи хорошим фотографом, Дора запечатлела различные этапы работы над этой картиной.

Ей принадлежат и многие фотопортреты Пикассо, и именно под ее влиянием художник начал свои эксперименты по совмещению живописи и гравюры с фотографией.

В начале 40-х годов неврастения Доры стала невыносимой.

Даже по самому незначительному поводу с ней начинались долгие истерики, и Пикассо все чаще стал подумывать, как избавиться от нее.

После войны он подарил ей домик на юге Франции.

Однако пожить в новом доме Доре так и не пришлось.

Она была настолько плоха, что в 1945 году Пикассо, опасаясь нервного срыва или суицида, на долгие годы отправил ее в психиатрическую клинику.

В годы Второй мировой войны Пикассо много писал, и на первом послевоенном Осеннем салоне он выставил небывалое количество холстов.

Был среди них и «Интерьер» с обнаженной женской фигурой.

Это была двадцатилетняя Франсуаза Жило, новая муза и натурщица художника.

С Франсуазой, которая годилась ему в внучки, художник познакомился в 1943 году в ресторане «Каталонец».

Пикассо присел к ней за столик с большой вазой, полной черешни, и предложил угощаться.

Выяснилось, что девушка бросила обучение в Сорбонне ради занятий живописью.

За это отец выгнал ее из дома, но Франсуаза не унывала. Она стала зарабатывать на жизнь, давая уроки верховой езды.

— Такая красивая женщина никак не может быть художницей! — воскликнул Пикассо и пригласил ее к себе… принять ванну.

В оккупированном Париже горячая вода была роскошью, и Пикассо являлся одним из немногих счастливых ее обладателей.

— Приходите, только в том случае, — добавил он, — если я вам нравлюсь. Но если вам хочется только посмотреть мои картины, то загляните в музей…

Опытный ловелас знал, что делал. Девушка была в восторге от его творчества и… не пришла.

Когда они встретились во второй раз, он предложил Франсуазе взять у него несколько уроков гравирования.

В назначенный час ученица явилась к мэтру с высокой прической и в вечернем платье.

— Ты так оделась, чтобы учиться гравированию? — удивился Пикассо.

— Нет, — ответила Франсуаза, — но поскольку я совершенно уверена, что вы не собираетесь учить меня этому искусству, то оделась наиболее подобающим образом.

— Неужели ты не могла хотя бы притвориться, что поверила в обман, как обычно поступают женщины? — с некоторым удивлением спросил Пикассо. — А то я решу, что могу делать все, что захочу.

Девушка улыбнулась и предложила ему действовать.

Художник возмутился:

— Отвратительно! Как можно соблазнить кого-нибудь при таких условиях?

На лето Пикассо повез свою новую пассию в Воклюз, где они поссорились. Франсуаза пешком ушла из дома, надеясь автостопом добраться до Марселя.

По пути ее нагнал Пикассо.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказал он, — тебе нужен ребенок!

Он преклонялся перед материнством.

Когда художника, чьи картины были полны эротикой, спросили, какая женская грудь самая красивая, он ответил:

— Та, что дает больше молока!

Они помирились, и Франсуаза родила Пикассо сына Клода и дочь Палому.

Казалось, он обрел счастье.

Чего нельзя было сказать о его подруге, поскольку ее постоянно не покидало ощущение, что она предала свое призвание.

Франсуаза пробовала заниматься живописью, но не слишком удачно.

В 1953 году она ушла от художника, забрав с собой детей и заявив, что не желает провести остаток жизни с историческим памятником.

Пикассо хмуро взглянул на нее и едва слышно произнес:

— Дерьмо…

На этот раз все было кончено, и он не предпринял ни одной попытки вернуть ее.

Пикассо всегда боялся быть один.

В 1954 году он написал портрет женщины в полосатом платье, сидящей на корточках.

Новую фаворитку звали Жаклин Рок. Пикассо она напоминала алжирку с картины Делакруа «Алжирские женщины».

Он снова увлекся и, женившись на своей «звезде сераля», поселился с ней на вилле «Ла Калифорни» близ Канн.

Для Жаклин он был божеством, и она называла его «монсеньор» — как епископа.

Она годами терпела его капризы, депрессии, мнительность, следила за его диетой.

Постепенно Жаклин настолько подчинила себе художника, что почти все решала за него.

Сначала она отстранила от него всех его друзей, потом взялась и за родных.

Ей удалось внушить мужу, что его дети только и ждут его смерти, чтобы получить наследство.

Последние годы гения были наполнены злобой и распрями.

Пикассо умер весной 1973 года и обрел вечный покой в городке Вовнарг, в маленькой часовне у подножия горы Сент-Виктуар.

Жаклин запретила его детям появляться на похоронах.

Она заперлась на вилле, где они вместе прожили столько лет.

Страдая от жестокой депрессии, она несколько лет пребывала на грани безумия.

Ольга Хохлова умерла в 1953 году.

За год до смерти она случайно встретилась с Пикассо ранним утром на пляже в Ницце.

Он не заметил ее, а она проводила его взглядом и не бросилась вслед.

Мария-Тереза покончила с собой спустя четыре года после смерти художника.

Сын Паоло спился.

Дора Маар так и не вынырнула из омута безумия.

Некогда Великолепная Фернанда закончила свои дни в бедности.

После похорон в ее квартирке обнаружили шкатулку для драгоценностей, в которой ей уже давно было нечего хранить.

В ней лежало лишь зеркальце в форме сердца.

Остается только заметить, что ни у одного из великих художников не было столько романов и возлюбленных, сколько у Пикассо.

Его многочисленных возлюбленных искусствоведы делили на муз и натурщиц, а он сам — на «богинь» и «половые коврики». Но все те, о ком мы рассказали, относились к первой категории.

Однажды он сказал:

— К несчастью, а может, и к счастью, я смотрю на вещи через призму любви…

Женщины были нужны ему как воздух, они поддерживали огонь его таланта.

А потом сами сгорали, становясь жертвами гения.

Было и еще одно, что объединяло всех его муз: они всегда были красивы и молоды…

Николай Гумилев: «Я потерял тебя, как Дамиянти…»

24 декабря 1903 года Николай Гумилев с братом Дмитрием покупали рождественские подарки.

У Гостиного двора они встретили хорошо им знакомую Веру Тюльпанову с подругой. В руках у девушек были елочные игрушки.

— Моя подруга, — представила девушку Вера, — Анна Горенко, ученица нашей гимназии. Мы живем с ней в одном доме. А это, — в свою очередь, назвала Вера молодых людей, — братья Гумилевы Дмитрий и Николай. Дмитрий капитан, а Коля у нас поэт!

Анне было 14 лет. Это была стройная девушка, с красивыми руками и густыми черными волосами, на фоне которых выделялись большие светлые глаза.

Анна, которая сама писала стихи, с интересом взглянула на Николая. Когда Дмитрий отошел с Верой и стал что-то объяснять ей, Анна спросила:

— А вы могли бы прочитать мне что-нибудь?

Николай кивнул и прочитал строфу из недавно написанного им стихотворения.

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду…

Закончив читать, он вопросительно взглянул на внимательно слушавшую его девушку.

— Мне понравилось, — сказала Анна, — хотя я не все поняла…

Николай снисходительно улыбнулся. По его глубокому убеждению, поэзию нельзя было объяснить, ее надо было чувствовать так, как чувствуют аромат цветов. Да и как можно было рассказать словами, как пахнет роза? И если эта миловидная девушка не понимала этого, то он ничем помочь ей не мог.

Да и не хотел. Зачем? Поэзия — это дар богов, и объяснять ее, значит, убивать всю ее прелесть.

Когда Дмитрий закончил свой разговор с Верой молодые люди откланялись.

— Ну как? — улыбнулась Вера, обращаясь к подруге. — Читал он тебе стихи?

— Да, — кивнула Анна.

— Понравились?

— Стихи странные, — задумчиво пожала плечами Анна, — но в них что-то есть…

Вера хотела возразить, но, взглянув на подругу, осеклась на полуслове. Было в ее лице нечто такое, словно она видела в более чем странных, на взгляд самой Веры, стихах Николая то, чего не могли понять другие люди, включая саму Веру. И, конечно, ей даже не могло придти в голову, что она стала свидетельницей встречи двух больших поэтов, чьи имена будут вписаны золотыми буквами в историю российской поэзии.

Да и сама Анна вряд ли догадывалась о том, что только оставивший их молодой человек станет ее мужем, и именно она сыграет в его казавшемся ей пока непонятном творчестве заглавную роль.

Николай Гумилев родился 3 апреля 1886 года в семье корабельного врача в Кронштадте.

В ночь его рождения разразился страшный шторм.

Старая нянька увидела в этом своеобразный намек, сказав, что у родившегося будет бурная жизнь.

Она оказалась права.

У Гумилева была необычная судьба, талант поэта, которому подражали, он любил путешествия, которые стали частью его жизни.

Более того, он создал целое литературное направление — акмеизм.

В 1887 году семья Гумилевых переехала в Царское Село, где Николай стал учиться в гимназии.

С 5 лет он рифмовал слова, сочинял стихи, которые посвящал приключениям, путешествиям и романтическим мечтам.

В 1900 году Гумилевы переехали в Тифлис, где Николай продолжил свое обучение в местной гимназии.

Уже тогда и его родителям, и учителям стало ясно, что никакого интереса у юноши к наукам нет.

А вот фантазии у него было предостаточно, и Николай буквально бредил путешествиями, и недаром его любимым предметом стала география.

По словам современников, Гумилев в то время представлял собой «белобрысого самоуверенного юношу, внешне крайне некрасивого, с косящим взглядом и шепелявой речью».

Но никаких комплексов неполноценности по этому поводу у Гумилева не было.

Более того, несмотря на физическое несовершенство, которое он заменял удивительно твердой волей, он во всех играх часто становился первым.

Его уже тогда отличало и еще одно качество: даже в самых сложных ситуациях Николай стремился казаться спокойным, так как считал недостойным показывать волнение.

Более того, он поставил перед собой цель — стать героем, бросившим вызов миру.

От природы слабый и робкий, он делал все для того, чтобы стать сильным и смелым человеком, и со временем он таковым стал.

Вполне может быть, что и стихи он начал сочинять не только из жажды славы, но и для того, чтобы выделиться.

Со временем об этом сделавшем самого себя человеке будут говорить как о сильной, надменной и очень уважавшей себя личности.

Однако, несмотря на всю его надменность, Николай всегда будет пользоваться любовью и уважением всех знавших его людей.

Изучению скучной физики и алгебры он предпочитал игры в индейцев и романы Фенимора Купера и Густава Эмара.

Не оставил он и поэзию, к которой чувствовал все большую тягу.

Ему было всего семнадцать лет, когда в Тифлисе было опубликовано его стихотворение «Я в лес бежал из городов…»

Как видно из первой строчки, юноша был настроен весьма романтично и, подобно молодому Пушкину, предпочитал скитания с цыганами «неволе душных городов».

В 1903 году Гумилевы вернулись в Царское Село. Николай привез с собой целый альбом весьма слабых стихов. Как он сам признавал позже, это было подражание романтике Байрона, Пушкина и Лермонтова.

Однако в то время он высоко ценил свои в высшей степени искренние произведения, охотно читал их по первой же просьбе и дарил девушкам.

В гимназии Николай очень подружился с ее директором Иннокентием Анненским, который воспитывал в учениках любовь к литературе и поэзии. И именно ему Гумилев посвятит свой первый сборник стихов.

Я помню дни: я, робкий, торопливый,

Входил в высокий кабинет,

Где ждал меня спокойный и учтивый,

Слегка седеющий поэт.

Что же касается странности его стихов, то ничего другого не могло и быть, поскольку Николай в то время увлекался Ф. Ницше и стихами символистов.

Что же касается самой Анны Горенко, то она родилась в семье морского инженера под Одессой.

Через год после рождения дочери семья переехала в Царское Село, где девушка стала ученицей Мариинской гимназии, но каждое лето проводила под Севастополем.

Мать Анны Ахматовой вела свой род от татарского хана Ахмата.

«Моего предка хана Ахмата, — писала Анна Ахматова, — убил ночью в его шатре подкупленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго.

В этот день, как в память о счастливом событии, из Сретенского монастыря в Москве шел крестный ход».

Когда отец узнал, что дочь пишет стихи, он выразил неудовольствие, назвав ее почему-то «декадентской поэтессой».

По сохранившимся в памяти отца представлениям, заниматься дворянской дочери стихами, а уж тем более их печатать было непозволительно.

«Я была овца без пастуха, — вспоминала Ахматова в разговоре с Лидией Чуковской. — И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы…

Мне потому пришло на ум взять себе псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: „Не срами мое имя“.

— И не надо мне твоего имени! — сказала я…».

Так Анна Горенко стала Анной Ахматовой, взяв свой псевдоним в честь своего знаменитого предка.

В своих воспоминаниях о тех годах Ахматова утверждала, что знала только Пушкина и архитектуру Петербурга.

Ее детство пришлось на окончание XIX века, и она всегда гордилась тем, что ей довелось застать краешек столетия, в котором жил Пушкин.

Она называла себя петербургской тумбой, намертво вросшей ножками в зыбкую почву города.

Довольно подробно Ахматова описала только свою комнату в старом Царскосельском доме на углу Широкой улицы и Безымянного переулка: «Кровать, столик для приготовления уроков, этажерка для книг. Свеча в медном подсвечнике. В углу — икона. Никакой попытки скрасить суровость обстановки — безделушками, вышивками, открытками…»

«Мои первые воспоминания, — писала Ахматова в своей биографии, — царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в „Царскосельскую оду“».

Через много лет Ахматова не раз — и в стихах, и в прозе — вернется к Царскому Селу.

Оно было для нее, по ее словам, таким же источником жизни и вдохновения, каким был Витебск для Шагала.

В Царском Селе она любила не только огромные влажные парки, статуи античных богов и героев, дворцы, пушкинский Лицей, но хорошо помнила казармы, мещанские домики, серые заборы и пыльные окраинные улочки.

Ее темные волосы с прямой короткой челкой, ниспадающая шаль и тихий голос, замерший в полумраке комнат на «Башне» открывали дверь в сумеречный мир Петербурга «Серебряного века».

Величавость и аристократизм облика Ахматовой навсегда повенчали ее с Петербургом.

Ее поэзия — призрачная гармония гранитных набережных, тусклых фонарей, торжественных фонтанов и античных статуй, львов и грифонов Петербурга, где симметричная красота распадается в импрессионизме утреннего тумана, а нежность и отчужденность соприкоснувшись, растворяются друг в друге.

Но в стране детства и юности Анны Ахматовой вместе с Царским Селом были и другие места, которые сыграли известную роль в ее поэтическом становлении.

Это был, в первую очередь, Крым, и в одной из автобиографических заметок Ахматова писала, что Царское Село, где проходил гимназический учебный год, чередовалось у нее со сказочными летними месяцами на юге — «у самого синего моря».

Вторая встреча двух будущих знаменитых поэтом произошла на катке. Николай был поражен сноровкой и физической выносливостью Анны.

На Пасху 1904 года Гумилевы давали бал, в числе приглашенных гостей была Анна Горенко.

Николай весь вечер не отходил от нравившейся ему девушки, и с того дня начались их регулярные встречи.

Надо ли говорить, что отныне все выходившие из-под его пера стихи были посвящены только одной девушке на свете — Анне.

Какое-то время они были неразлучны.

Они посещали все литературные вечера в ратуше, залезали на Турецкую башню, посещали студенческие вечера в Артиллерийском собрании, участвовали в благотворительном спектакле и принимали участие в нескольких спиритических сеансах, хотя относились к ним весьма иронически.

Они читали друг другу свои произведения, обсуждали все новое в поэзии, спорили, ругались, мирились и все более привязывались друг к другу.

На одном из концертов Гумилев познакомился с Андреем Горенко, братом Анны.

Они подружились и любили обсуждать стихи современных поэтов.

В 1905 году она с матерью и сестрами уехала в Евпаторию.

Отец остался в Петербурге.

Семья распалась.

Об отце Ахматова почти ничего не написала, кроме горьких слов о развале семейного очага после его ухода.

Гимназический курс в ту зиму Анна осваивала дома из-за болезни.

Зато любимое море шумело все время рядом, оно успокаивало, лечило и вдохновляло.

«В 1905 году мои родители расстались, — писала она, — и мама с детьми уехала на юг.

Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов.

Отзвуки революции Пятого года глухо доходили до отрезанной от мира Евпатории…»

Последнее утверждение выглядит довольно странно.

Насколько известно из истории, 1905 и 1906 годы в Евпатории были отмечены бурными революционными событиями.

И, тем не менее, Анна не замечала ничего.

Почему?

Причина могла быть только одна.

Любовь, и отнюдь не к Николаю Гумилеву.

О том, что тогда творилось в душе Анны, можно узнать из чудом сохранившегося письма к С. Штейну, написанного в 1905 году.

Судя по нему, Анна была страстно влюблена во Владимира Викторовича Голенищева-Кутузова.

Из тех же писем можно узнать и о том, что и два года спустя мысли Анны были все еще заняты этим человеком.

Что касается «великого множества беспомощных стихов», то по их поводу подруга Ахматовой В. Срезневская вспоминала: «Анна свои ранние стихи, к сожалению, не сохранила, и потому для исследователей ее творчества навеки утеряны истоки прекрасного таланта».

Скорее всего, это произошло потому, что эти стихи и письма были уничтожены только потому, что содержали слишком личное, сокровенное, о чем Анне не хотелось делиться со всем миром.

Дача, которую нанимали когда-то ее родители в одесском пригороде, стояла в глубине очень узкого, ведущего вниз к морю участка земли, а морской берег там крутой, и рельсы паровичка шли по самому краю обрыва.

Когда Ахматовой было 15 лет, ее семья жила в пригородном местечке Лустдорф.

Как-то, проезжая мимо этого места, мать предложила Анне сойти и посмотреть на дачу местного богача Саракини.

— Здесь, — неожиданно для матери вдруг сказала Анна, — когда-нибудь будет мемориальная доска…

Ожидавшая восхищений по поводу на самом деле красивой дачи мать нахмурилась.

— Как же я плохо тебя воспитала! — сказала она.

Именно тогда Анна полюбила античный Херсонес, его белые руины, словно остановившие бег времени.

Там по горячим камням быстро скользили ящерицы и свивались в красивые кольца маленькие тонкие змейки.

Эти камни когда-то видели, возможно, Одиссея и его спутников, а Черное море выплескивало волны с той же мерностью гекзаметра, что и Средиземное, подсказавшее этот великий размер слепому Гомеру.

Дыхание вечности, исходившее от горячих камней и столь же вечного, нерушимого неба, касалось щек и рождало мысли, эхо которых будет отдаваться в ее творчестве долгие годы — вплоть до старости.

Анна научилась плавать и плавала так хорошо, словно морская стихия была для нее родной.

Обожженная солнцем, ставшая черной, с выгоревшей косой, царскосельская гимназистка с наслаждением сбрасывала с себя тяготившие ее условности Царского Села, все эти реверансы, чинность, благовоспитанность, став, как она сама себя назвала в поэме, «приморской девчонкой».

Корней Чуковский пишет, что Ахматова «в детстве была быстроногой дикаркой — лохматой, шальной. К огорчению родителей, целыми днями пропадала она у скалистых берегов Херсонеса, босая, веселая, вся насквозь опаленная солнцем».

«И тут, — вспоминала о тех счастливых днях сама Ахматова, — появлялось чудовище — я, лохматая, босая, в платье на голом теле.

Я прыгала в море и уплывала часа на два. Возвращаясь, надевала платье на голое тело и кудлатая, мокрая, бежала домой».

И никому из видевших эту картину не приходило в голову, что это «чудовище» читает в оригинале Бодлера и наслаждается музыкой его стиха.

Если перечитать ее ранние стихи, в том числе и те, что собраны в первой книге «Вечер», считающейся петербургской, то в них можно найти много южных переживаний.

Это говорит лишь о том, что Ахматова никогда не порывала свою внутреннюю связь с любимым Черным морем.

Ну а что же Николай Гумилев, оставленный Анной в сыром Петербурге?

Он не забыл ее и прислал ей в Евпаторию свой первый стихотворный сборник «Путь конквистадоров».

Официально была посвящена брату Анны Андрею, но Николай не сомневался, что его сестра легко поймет тайнопись его поэтических строк.

Анна поняла. Следы этой расшифровки можно увидеть на одном из уцелевших экземпляров книги, где рукой Ахматовой, уже после гибели Гумилева, возле некоторых стихотворений проставлено лаконичное «мне».

Вскоре Николай уехал в Париж и поступил в Сорбонну. В начале мая 1907 года Гумилев вернулся в Россию для отбытия воинской повинности, но был освобожден по причине астигматизма глаз.

Тогда он отправился в Севастополь, где на даче Шмидта Горенко проводила лето.

Он продолжил свои ухаживания.

Для Анны же все это была игрой.

А он требовал клятв верности и торжественного обещания, что она станет его женой.

Длинноногая русалка смеялась в ответ. Ласково, но смеялась.

Если верить близкой подруге Ахматовой Срезневской, Гумилев никогда не нравился ей. Сама Ахматова называла его в своих стихах «серым лебеденком», превратившимся впоследствии в лебедя надменного:

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашей встречи, мальчик мой веселый.

Только, ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок.

А на жизнь мою лучом нетленным

Грусть легла, и голос мой незвонок.

Слыша ее смех, бледное лицо Николая бледнело еще больше.

То были грозные симптомы, но Анна не придавала им значения, у нее и в мыслях не было, во что это может обернуться.

Спустя десять лет Гумилев так написал о своем наваждении:

Я женщиною был тогда измучен

И ни соленый свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

«Он, — говорила Анна брату своей старшей сестры, — пишет мне непонятные слова. Он так любит меня, что даже страшно».

И когда Анна ответила отказом на сделанное молодым поэтом предложение, Николай решил покончить с собой, однако по каким-то ведомым только ему причинам утонуть так и не смог.

В подавленном настроении он вернулся в Париж, где друзья делали все возможное, чтобы отвлечь его от грустных мыслей.

Конечно, ему было нелегко в то время, но писать он не бросил.

Трудно сказать, что думал в то время сам Гумилев, но то, что все написанное им тогда было сделано под влиянием его любви, несомненно.

И когда в начале 1908 года вышла книга его новых стихов «Романтические цветы», он посвятил ее Ахматовой.

По всей видимости, Николай очень надеялся на то, что новое признание в любви смягчит его мучительницу.

Но не тут-то было.

Ни новые стихи, ни отчаянные письма не могли заставить Анну сказать ему «да», и, не в силах больше мучиться, Николай принял яд в Булонском лесу.

Но смерть и на этот раз обошла его стороной: какой-то гуляка вовремя заметил лежавшего без движения человека и вызвал полицию.

Через месяц в столицу Франции приехал брат Анны Андрей.

Остановился он у Гумилева.

Им было о чем поговорить: о России, о литературе и, конечно, об Анне, в которой к тому времени произошла перемена.

Ахматова, узнав от брата о попытке самоубийства, прислала Гумилеву телеграмму, после которой в Николае снова зародилась надежда.

«Если бы вы видели, какая я жалкая и ненужная, — писала она. — Главное, не нужная, никому и никогда.»

Что это было?

Признание в любви, призыв, или минутная слабость тоже начинавшей чувствовать одиночество большой поэтессы?

Ошалевший от счастья Гумилев воспринял эти жалобы любимой им женщины, как призыв.

Осенью он отправился в Россию и снова получил отказ.

На этот раз он травиться не стал. 18 августа 1908 года несчастный влюбленный стал студентом юридического факультета, а в сентябре уехал в Египет.

Анну он, конечно, не забыл и не собирался отступать. Но когда в 1909 году в гостинице «Европейская», где после окончания литературного вечера они пили кофе, она, наконец-то, согласилась стать его женой, он не поверил ей.

Тем не менее, это было так, и 5 апреля 1910 года Гумилев подал прошение ректору университета разрешить ему вступить в брак с А. Ахматовой и провести медовый месяц за границей.

14 апреля разрешение было получено.

25 апреля 1910 года в церкви Никольской Слободки на левом берегу Днепра, Анна Горенко стала Гумилевой.

Никто из родственников жениха на венчание не явился: в семье Гумилевых все были почему-то уверены, что этот брак не продержится долго.

Вскоре после свадьбы молодожены отправились в свадебное путешествие в Париж.

И именно тогда произошло ее знакомство с человеком, который пусть и ненадолго, но так ярко вошел в ее жизнь.

Надо полагать, что Ахматова вряд ли страстно любила Гумилева, и если бы это было не так, она вряд ли бы раз за разом отказывала ему.

Да, после разрыва с Голенищевым-Кутузлвым она решилась на этот брак, но вряд ли можно сомневаться в том, что сердце ее оставалось свободным.

Анна Андреевна не любила рассказывать о своей личной жизни, о ее романах известно только со слов ее друзей и близких знакомых.

Сама поэтесса предпочитала делать это в своих стихах.

Но нет ничего тайного, чтобы рано или поздно не стало явным.

Не стал тайной и роман Ахамтовой с итальянским художником Амедео Модильяни.

Однако 1911 год был отмечен не только ее романом с великим художником.

В том году Ахматова прочитала посмертную книгу Анненского «Кипарисовый ларец», которая, по ее словам, и открыла ей путь в большую литературу.

И именно тогда ее стихи пошли «ровной волной», чего не было раньше.

Но дело было не только в Анненском.

Никакие книги не сделают из человека поэта, если у него нет к этому призвания свыше.

У Анны оно было и рано или поздно должно было заявить о себе в полный голос.

Судя по всему, и сама Ахматова не считала себя талантливой.

«Вначале, — писала она в заметках „О Гумилеве“, — я действительно писала очень беспомощные стихи, что Николай Степанович и не думал от меня скрывать.

Он действительно советовал мне заняться каким-нибудь другим видом искусства, например, танцами».

Надо полагать, что после женитьбы Гумилев окончательно утвердился в мысли, что в семье достаточно одного поэта, а он уже был известен и признан.

Более того, в начале прошлого века далеко не все мужчины любили женщин-поэтов.

Это нарушало все патриархальные традиции и установки.

Про одного из таких приверженцев старины Ахматова сказала так:

— Он говорил о лете и о том, что быть поэтом женщине — нелепость…

Вполне возможно, что этим «приверженцем старины» был сам Гумилев, который возмущался, когда видел тех дам, которые претендовали на причастность к высокой поэзии.

Исключение он делал только для Ирины Одоевцевой, и то только потому, что она была его ученицей.

Не нравилось ему и увлечение стихами Анны, и всякий раз возвращаясь из путешествия, он уже на вокзале недовольно спрашивал:

— Писала?

— Писала, Коля… — сознавалась Анна.

Гумилев обреченно махал рукой, и они ехали домой.

«В отношение Николая Степановича к моим стихам, — писала по этому поводу сама Ахматова, — тоже надо, наконец, внести ясность, потому что я до сих пор встречаю в печати (зарубежной) неверные и нелепые сведения.

Так, Страховский пишет, что Гумилев считал мои стихи просто „времяпровождением жены поэта“, а, женившись на мне, стал учить меня писать стихи, но скоро ученица превзошла… и т. п.

Все это сущий вздор!

Стихи я писала с 11 лет совершенно независимо от Николая Степановича, и пока они были плохи, он, с свойственной ему неподкупностью и прямотой, говорил мне это.

В сентябре Николай Степанович уехал на полгода в Африку, а я за это время написала то, что примерно, стало моей книгой „Вечер“.

Я, конечно, читала эти стихи моим новым литературным знакомым.

Что Николай Степанович не любил мои ранние стихи — это правда.

Да и за что их можно было любить!

Но, когда 25 марта 1911 года он вернулся из Аддис-Абебы, и я прочла ему то, что впоследствии стало называться „Вечер“, он сразу сказал:

— Ты — поэт, надо делать книгу…

Заодно в скобках и опять в ответ на Di Sarra и Laffitte напоминаю, что я выходила замуж не за главу акмеизма, а за молодого поэта — символиста, автора книги „Жемчуга“ и рецензии на стихотворные сборники.

Акмеизм возник в конце 1911 года, в десятом году Гумилев был еще правоверным символистом.

Разрыв с „башней“ начался, по-видимому, с печатного отзыва Гумилева о „Coradens“ на страницах „Аполлона“.

Но все это будет потом, а пока Анна соглашалась с тем, что теперь ее удел быть только женой.

Дабы не волновать лишний раз мужа, она уничтожила многие свои стихи.

Как оказалось, судьбу не изменишь, а сердцу не прикажешь.

„Конечно, — писала подруга Анны В. Срезневская, — они были слишком свободными и большими людьми, чтобы стать парой воркующих `сизых голубков`“.

Их отношения были скорее тайным единоборством.

С ее стороны — для самоутверждения как свободной от оков женщины; с его стороны — желание не поддаться никаким колдовским чарам, остаться самим собою, независимым и властным над этой вечно, увы, ускользающей от него женщиной, многообразной и не подчиняющейся никому».

Их союз не укрепился и с рождением сына.

Лев Николаевич Гумилев, будущий ученый-историк, появился на свет 1 октября 1912 года. Воспитывался он у родных Гумилева.

Начало 1914 года было тяжёлым для поэта: перестал существовать цех, возникли еще большие сложности в отношениях с Ахматовой, наскучила богемная жизнь, которую он вёл, вернувшись из Африки.

После начала войны Гумилёв был зачислен вольноопределяющимся в Лейб-гвардии Уланский Ея Величества полк.

В ноябре полк был переброшен в Южную Польшу. 19 ноября состоялось первое сражение. За ночную разведку перед сражением Гумилев был награждён Георгиевским крестом 3-й степени.

28 марта 1916 года Гумилев был произведён в прапорщики и был переведен в 5-й Гусарский Александрийский полк.

17 августа приказом Гумилёв был командирован в Николаевское кавалерийское училище и оставался в окопах вплоть до января 1917 года.

В 1917 году Гумилёв решил перевестись на Салоникский фронт и отправился в русский экспедиционный корпус в Париж.

Там он проходил службу в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства.

В Париже он влюбился в Елену Карловну дю Буше, которой посвятил стихотворный сборник «К Синей звезде».

В январе он был переведен в шифровальный отдел Русского правительственного комитета.

Однако чиновничья работа не устраивала его, и вскоре поэт вернулся в Россию.

Ни о каких отношениях с Ахматовой не могло быть уже и речи, и 5 августа 1918 года они развелись.

В 1919 году Гумилев женился на Анне Николаевне Энгельгардт, дочери историка и литературоведа Н. А. Энгельгардта. Однако и этот брак оказался неудачным.

В 1920 году был учреждён Петроградский отдел Всероссийского Союза писателей, и Гумилёв стал его руководителем.

Живя в Советской России, Николай Гумилёв не скрывал своих религиозных и политических взглядов: он крестился на храмы и на одном из поэтических вечеров он на вопрос из зала, «каковы его политические убеждения», откровенно ответил, что он «убеждённый монархист».

Николай Гумилев закончил жизнь так, как и должен был ее закончить всякий талантливый и свободный человек в большевистской России: на эшафоте.

Летом 1921 года чекисты арестовали более 200 человек по делу выдуманной ими «Петроградской боевой организации», возглавляемой профессором Таганцевым.

31 августа 1921 было официально объявлено о расстреле 61 человека по этому делу, в том числе самого Таганцева и Н. С. Гумилева.

Само собой разумеется, что никакого суда над ними не было.

Дело Таганцева стало знаменитым из-за только того, что по нему был казнен Гумилев.

Хотя и по сей день существуют версии, что никакого заговора не было, и Гумилев в нем не состоял.

Начало этим версиям положила сама Ахматова, их продолжала Надежда Мандельштам.

Более того, они всячески поносили Георгия Иванова и Ирину Одоевцеву, которые продолжали утверждать, что и заговор был, и восхищались мужеством принимавшего в нем участие Гумилев.

В 1992 году Прокуратура РФ заявила: «Достоверно установлено, что „Петроградской боевой организации“, ставившей целью свержение Советской власти, как таковой не существовало, а уголовное дело в отношении участников организации, получившей свое название только в процессе расследования, было полностью сфальсифицировано».

Можно бесконечно рассуждать о том, правда ли это или нет.

Достоверно другое: таким людям как Гумилев в Советской России места не было и рано или поздно его ждала бы судьба Есенина и Мандельштама.

Как уже было сказано выше, Ахматова и Гумилев развелись в августе 1918 году.

Надо ли говорить, сколько сплетен и грязи было вылито на зведную пару литературными завистниками и неудачниками.

Нет смысла пересказывать их, поскольку все они всегда одни и те же.

Куда интереснее посмотреть, как сама Ахматова оценивала свои отношения с Гумилевым.

Конечно, в ее знаменитом очерке «О Гумилеве» сказано далеко не все, но даже по тем намекам, которых в очерке предостаточно, многое проясняется для тех, кто умеет читать между строк.

«Невнимание критиков и читателей безгранично, — писала Ахматова о Гумилеве, которого она считала самым непрочитанным поэтом. — Что они вычитывают из молодого Гумилева, кроме озера Чад, жирафа, капитанов и прочей маскарадной рухляди?

Ни одна его тема не прослежена, не угадана, не названа. Чем он жил, к чему шел?

Как случилось, что из всего вышеназванного образовался большой замечательный поэт, творец „Памяти“, „Шестого чувства“, „Трамвая“ и тому подобных стихотворений?

Машу Кузьмину — Караваеву, которая его не любила, он ни в чем не попрекает, а только благословляет и живую и мертвую. До самого конца.

Когда в 1910 году встречали двадцатилетнюю жену Н. Гумилева, бледную, темноволосую, очень стройную, с красивыми руками и бурбонским профилем, то едва ли приходило в голову, что у этого существа за плечами уже очень большая и страшная жизнь, что стихи 10–11 годов не начало, а продолжение.

Единственным близким человеком в доме для Николая Степановича была мать.

Об отце он вообще никогда не говорил, над Митей открыто смеялся и так же открыто презирал.

У Веры Алексеевны Неведомской был, по-видимому, довольно далеко зашедший флирт с Николаем Степановичем, помнится, я нашла не поддающееся двойному толкованию ее письмо к Коле, но это уже тогда было так не интересно, что об этом просто не стоит вспоминать.

Гумилев — поэт еще не прочитанный. Визионер и пророк. Он предсказал свою смерть с подробностями вплоть до осенней травы.

Когда он предложил Л. Рейснер жениться на ней, а она стала ломать руки по моему поводу, он сказал: „Я, к сожаленью, ничем не могу огорчить мою жену“.

К стихам Гумилева никто особенно внимательно не относился (всех привлекает и занимает только экзотика) и героиня казалась вымышленной. А то, что это один и тот же женский образ (возникший еще в „Пути конквистадоров“), а иногда просто портрет, никому и в голову не приходило.

Кроме напечатанных стихотворений того времени существует довольно много в письмах к Брюсову стихов, где эта тема звучит с той же трагической настойчивостью.

Это ожесточенная „последняя“ борьба с тем, что было ужасом его юности — с его любовью.

Поразительно, как девочка, 10 лет находившаяся в непосредственной близости от такого властного человека и поэта, наложившего свою печать на несколько поколений молодых, ни на минуту не поддалась его влиянию и, наоборот, он от внимательного наблюдения за ее творчеством как-то изменился.

Я делаю это не для себя, но неверное толкование истоков поэзии Гумилева, это отсечение начала его пути, ведут к целому ряду самых плачевных заблуждений.

Выбросить меня из творческой биографии Гумилева так же невозможно, как Л. Д. Менделееву из биографии Блока.

Из этого следует, что из этой любви вырос поэт».

Даже прочитав эти отрывки, можно понять, что так властно вошедшая в жизнь Гумилева Анна Ахматова было для него не только Музой, но и крестом, тяжелым и трагическим.

Можно догадаться и о его страстном желании сбросить с себя этот груз и раз и навсегда освободиться от той самой любви, которая в начале его пути освещала ему его, а затем превратилась в неподъемную ношу.

Но в то же самое время не возникает сомнения в той огромной роли, которую Ахматова сыграла в творчестве Николая Гумилева.

И вряд ли мы ошибемся, если предположим, что без нее это был бы, по всей видимости, совсем другой Гумилев.

В отличие от своего бывшего мужа, Ахматова прожила долгую жизнь.

В ней было все: взлеты, падения и гонения.

Но она с честью выдержала все выпавшие на ее долю испытания, не сломалась и не пошла на поводу у проповедников социалистического реализма.

Более того, в ее поэзии появились новые интонации скорбной торжественности.

«Голос отречения, — писал Мандельштам, — крепнет все более и более в стихах Ахматовой, и в настоящее время ее поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России».

После Октябрьской революции Ахматова не покинула Родину, оставшись в «своем краю глухом и грешном».

Стихотворения тех лет, с одной стороны, пронизаны скорбью о судьбе родной страны, с другой, в них ясно звучит тема отрешенности от суетности мира, а мотивы «великой земной любви» окрашиваются настроениями мистического ожидания «жениха».

Ее размышления о поэтическом слове и призвании поэта одухотворены пониманием творчества как божественной благодати.

Отдала она должное и любовной лирике.

Любовь у Ахматовой почти никогда не предстает в спокойном ожидании.

Чувство, само по себе острое и необычайное, получает дополнительную остроту и необычайность, появляясь в предельном кризисном выражении — взлета или падения, первой пробуждающейся встречи или совершившегося разрыва, смертельной опасности или смертной тоски.

— Оно, — сказал А. Твардовский о ее творчестве, — отличается необычайной сосредоточенностью и взыскательностью нравственного начала.

Пыталась Ахматова устроить личную жизнь и имела несколько бурных романов.

Первый — с поэтом и критиком Н. В. Недоброво, который написал первую статью о творчестве Ахматовой. В 1919 году он скончался в Крыму от туберкулеза.

Героем второго романы был Борис Анреп, офицер Белой гвардии, участник Гражданской войны.

Их встречи были редки и мимолетны, однако он оставил свой след в творчестве поэтессы. В 1919 году Анреп покинул страну.

Осенью 1918 года Анна познакомилась с знатоком Древнего Востока Владимиром Казимировичем Шилейко, который стал ее мужем.

В 1922 году она в третий раз вышла замуж за искусствоведа Николая Николаевича Пунина.

Судя по воспоминаниям современников, ее мужья были весьма достойными людьми.

Но, конечно, никто из них не мог дать ей той остроты, которую когда-то привнес в ее жизнь Николай Гумилев, светлую память о котором Анна Андреевна хранила всю свою жизнь.

Впрочем, иначе и не могло быть. Это были люди совсем другой эпохи и воспитания.

В августе 1962 года Ахматова была выдвинута на Нобелевскую премию, но она присуждена другому поэту.

Думается, что и здесь не обошлось без подковерной возни ревнителей социалистического реализма.

Да и великий знаток поэзии Н. С. Хрущев вряд ли обрадовался бы присуждению столь высокой премии поэтессе, которую была также далека от строительства коммунизма, как он от поэзии.

В начале октября 1965 года вышел последний прижизненный сборник стихотворений и поэм Анны Андреевны — знаменитый «Бег времени».

19 октября состоялось ее последнее публичное выступление на торжественном вечере в Большом театре, посвященном 700-летию со дня рождения Данте.

Тяжелая сердечная болезнь давно уже подтачивала ее силы.

Крепостью воли, твердостью, самообладанием она побеждала свой недуг, никогда не поддаваясь ему.

Но смерть приближалась к ней, и она это чувствовала.

Вскоре после выступления на вечере памяти Данте, она слегла.

Это был четвертый инфаркт.

Как всегда, Анна Андреевна в полном присутствии духа, хладнокровно и стойко переносила болезнь.

После выхода из больницы Ахматова провела некоторое время в Москве. Затем отправилась в Домодедово, в санаторий.

На следующее утро после приезда в санаторий, 5 марта 1966 года ей стало плохо.

Все средства, которыми располагает медицина, были пущена в ход.

Но усилия оказались тщетными.

Гражданская панихида по ней происходила в тесном помещении морга Института Склифосовского без всякого предварительного оповещения.

Как того и следовало ожидать, из тогдашнего руководства Союза писателей никто не явился.

Церемонию открыл, сдерживая слезы, Арсений Тарковский, хорошо говорил Лев Озеров.

После панихиды друзья и ученики Ахматовой увезли ее прах в Ленинград, где она была отпета в храме Николы Морского и похоронена на кладбище в Комарове, где она проводила летние и осенние месяцы всех последних лет жизни.

Всесильное время все расставило по своим местам, и Ахматова по праву заняла свое особе место в блистательном ряду своих великих современников: Маяковского, Пастернака, Есенина, Цветаевой, Гумилева и Мандельштама…

Женщины из снов Модильяни

Весной 1930 года у могилы великого итальянского художника Амадео Модильяни на парижском кладбище Пер-Лашез толпилась большая толпа любопытных.

Оно и понятно! В этот день рядом с ним должны были захоронить прах той единственной женщины, которую он любил.

И когда на почти незаметном надгробии рядом с надписью на итальянском языке «Амедео Модильяни, художник. Родился в Ливорно 12 июля 1884 года. Умер в Париже 24 января 1920. Смерть настигла его на пороге славы» работник кладбища выбил «Жанна Эбютерн. Родилась в Париже 6 апреля 1898. Умерла в Париже 25 января 1920. Верная спутница Амедео Модильяни, не захотевшая пережить разлуку с ним», торговец картинами и близкий приятель художника Леопольд Зборовский грустно улыбнулся.

— Ну вот, — негромко произнес он, — они и соединились…

Когда публика и многочисленные журналисты разошлись и Зборовский остался один, он еще долго в глубокой задумчивости стоял у плиты.

В высоком и по-весеннему синем небе плыли в известном только им направлении белые облака. Зборовский покачал головой: вот также, наверное, сейчас где-то там, высоко-высоко, где нет ни боли, ни печали плавали две близкие ему души, которые не смогла разлучить даже всесильная смерть.

Збровский улыбнулся. Что ж, они заслужили вечный покой. Один — своим гением, другая — своим беззаветным служением этому гению, для которого она стала всем смыслом его неповторимого творчества.

Збровский бросил последний взгляд на надгробную плиту, слегка поклонился и медленно пошел прочь. Как это очень часто бывает в таких случаях, на него нахлынули воспоминания…

Будущий живописец, скульптор и график Амадео Модильяни родился в Ливорно 12 июля 1884 года. Его дед был банкиром римского кардинала, отец торговал углем и древесиной, а мать преподавала в народной школе.

В детстве мальчик много болел, что не мешало ему постоянно заниматься рисованием. В четырнадцать лет он пришел к выводу, что станет художником, бросил гимназию и в 1898 году поступил в Академию живописи Гульиемо Микели.

Поначалу Модильяни создавал традиционные натюрморты и портреты. Вряд ему очень нравилось писать их, но он работал, понимая, что без школы ему никогда не стать настоящим художником.

Что же касается его собственного пути в искусстве, то он, как и большинство начинающих художников, свято верил в то, что рано или поздно, но он его обязательно найдет.

Учиться было тяжело, сказывалось болезненное детство, и в 1900 году Амадео заболел плевритом. Из-за болезни пришлось оставить Академию живописи, но рисовать он не бросил и через два года уехал во Флоренцию.

С 1902 года он стал заниматься в «Свободной школе рисования с обнаженной натуры» при Флорентийской Академии художеств. Его главным учителем был живописец Джованни Фаттори, являвшийся одним из основоположников направления «макьяйоли» в итальянской живописи.

В 1903 году Модильяни отправился в Венецию, где стал посещать занятия в «Свободной школе обнаженной натуры» Венецианского Института изящных искусств. Он был очарован красотой города, его пышностью, историей.

Целых три года Амадео изучал технику рисования, однако здешний климат оказался губителен для его легких. И молодой художник стал подумывать о переезде. И дело было не только в тяжелом для него климате. Он прекрасно понимал, что в здесь, в достаточно консервативной с точки зрения взглядов на искусство Италии признания ему не получить.

Другое дело Франция, искусство которой всю вторую половину XIX века раздирала ожесточенная борьба, и где на авансцену стали выходить те, над чьими полотнами еще вчера смеялись.

Ренуар, Моне, Мане, Сезанн, Роден, — именно эти гонимые официальным искусством художники начинали определять пути дальнейшего развития мирового искусства. И Амадео не сомневался, что именно там, во Франции, ему удастся и признание, и славу.

Так, в начале 1906 года среди молодых художников, литераторов, актеров, живших на Монмартре своеобразной колонией, появилась и сразу привлекла к себе внимание новая фигура.

Это был Модильяни, поселившийся на улице Коланкур, в маленьком сарае-мастерской посреди заросшего кустарником пустыря.

Ему было 22 года, он был ослепительно красив, негромкий голос его обладал каким-то удивительным магнетизмом, он был стремителен, силен и удивительно гармоничным.

В общении с любым человеком он являл себя настоящим аристократом: был всегда вежлив, прост и благожелателен и располагал к себе душевной отзывчивостью.

Богемная жизнь быстро затянула Модильяни. Модильяни называли бездомным бродягой. Его неприкаянность бросалась в глаза. Одним она казалась атрибутом непутевого образа жизни, характерной чертой богемы, другие видели тут чуть ли не веление рока. Но все сходилось на том, что эта вечная бездомность была для Модильяни благом, потому что развязывала ему крылья для творческих взлетов.

Модильяни любил женщин, а те любили его. Сотни, а, возможно, и тысячи женщин побывали в постели этого элегантного красавца. Основную массу любовниц художника составляли его натурщицы, что было на Монмартре в порядке вещей.

Многие позировали ему обнаженными, в течение сеанса несколько раз прерываясь на занятия любовью.

Его постоянно можно было видеть в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас, где собирались писатели и художники и постоянно шли споры о путях искусства.

Как и когда он умудрялся брать уроки в Академии живописи Коларосси, никто не знал. А ведь помимо Академии, он самостоятельно изучал творчество Л. Карраччи и живопись сиенских художников, которая сыграла значительную роль в его становлении художника.

Наряду с живописью, Модильяни очень интересовался философией, объясняя это тем, что по линии матери был далеким потомком Спинозы.

Его упорные занятия не пропали даром, после выставки «Осеннего салона» в Гран-Пале в 1907 году Модильяни заметили, оценили, семь работ принесли художнику первый успех. А с 1908 года художник стал регулярно выставлять свои работы в «Салоне Независимых», как стали называть тех художников и скульпторов, которые шли против официального искусства.

Уже тогда критики и специалисты отметили особенность Модильяни-художника — нелюбовь к ярким краскам, цветовым эффектам.

Позже этот, как многим тогда казалось недостаток, станет его достоинством. Для работ Модильяни были характерны лаконизм линий, четкость силуэта, обособленность формы, удлиненные, овальные формы тел. Его излюбленным цветом стал коричневый, «под охру».

Если говорить откровенно, то первые произведения парижского периода были исполнены в манере, близкой к графике Тулуз-Лотрека.

В 1907 художник открыл для себя Сезанна, познакомился с Пабло Пикассо и некоторое время находился под влиянием этих мастеров, о чем свидетельствуют работы 1908–1909 годов («Еврейка», 1908, «Виолончелист», 1909, — обе в частном собрании, Париж).

Особенно важную роль в формировании индивидуального стиля Модильяни сыграло также его увлечение африканской скульптурой, ее грубовато-простыми, но выразительными формами и чистой линией силуэта.

Вместе с тем искусство родной Италии и прежде всего рисунки Боттичелли, живопись треченто и виртуозно сложная графика маньеристов — источники вдохновения мастера.

Но в то же самое время художник обостренно искал то, что его приятель поэт Жан Кокто назвал «линией души».

А если говорить проще, свой собственный непохожий ни на кого стиль. Его должны были узнавать так, как уже узнавали Моне, Сислея, Ренуара и выходившего на передовые позиции Гогена с его неповторимыми таитянскими картинами.

Он был настойчив, смел и трудолюбив. Казалось, что слава и признание были не за горами.

Но, увы, несмотря на всю свою гениальность, Модильяни так и не стал при жизни тем великим и единственным, каким он стал практически сразу после смерти.

Как это ни печально, но уже тогда художник в компании друзей-художников, среди которых был и Пикассо, пристрастился к выпивке. Очень быстро это пристрастие превратилось в самую настоящую страсть.

В пьяном виде он был ужасен, поэтому-то он и получил прозвище «Моди» — «проклятый».

Модильяни допивался до того, что позволял себе появляться на улице голым. А его драки быстро стали легендами.

Со временем в его жизнь вошли и наркотики.

В связи с этим хотелось бы сказать вот о чем. По всей видимости, это было не простое увлечение.

Возможно, что именно вино и наркотики давали ему стимулы к работе.

Да и отдых опять же, поскольку никакие рыбалки и теннисы не дадут такого отдыха для творческого человека, измученного постоянными сомнениями и тяжелейшим трудом, как хороший запой.

Но, как и все в этом мире, постоянная выпивка имела и оборотную сторону, и постепенно вино делало свое черное дело, разлагая творческую личность.

В 1908–1909 годах художник пережил очередную душевную депрессию, забросил рисование и уехал на несколько в Италию. Он почему-то полагала, что родные пейзажи отвлекут его от и помогут забыть о творческих проблемах.

Сложно сказать помог ли дым отечества художнику, но в 1910 году Модильяни снова появился на Монмартре.

Вскоре он близко сошелся с известным скульптором Константином Бранкузи и под его влиянием решил попробовать себя в скульптуре.

Для скульптурных работ был нужен самый разнообразный материал, и постоянно сидевший без денег художник бродил по строительным площадкам, собирая все, что попадется под руку.

Так родился знаменитый цикл «Стелы», вытянутые лики на которых напоминали и африканские образцы, и геометрию кубизма.

Однако наиболее полно сложный талант Модильяни все же раскрылся в портретном жанре.

«Человек, — писал позже художник, — вот, что меня интересует. Человеческое лицо — наивысшее создание природы. Для меня это неисчерпаемый источник».

Никогда не делая портретов на заказ, художник писал только людей, судьбы которых хорошо знал.

Но Модильяни не только писал, но и воссоздавал свой собственный образ модели.

Как это было ни печально для Модильяни, который с младых ногтей мнил себя великим художником, вместо славы живописца, он приобрел славу первого любовника.

Нищий, гордый, потерянный и страстный — живая достопримечательность богемного Парижа, объект желания всех мадемуазель в округе, мечтавших ему позировать. Амедео менял их с такой же скоростью, с какой писал картины.

Парадокс заключался в том, что красивый, как античный бог, он совсем не интересовался женщинами, смотря на них как на более или менее удачную натуру.

В его постели перебывали все его модели — проститутки, прачки, служанки и цветочницы.

Женщины входили в его жизнь и покидали ее, не затронув сердца. И не удивительно.

По его собственному признанию, он ждал ту «одну-единственную женщину, которая станет его вечной настоящей любовью и которая часто приходит к нему во сне».

Однако, единственное, что он запомнил из своих снов, так это прямые длинные волосы своей «единственной».

Сны не обманули художника, и в 1910 году он, как ему показалось, встретил эту самую единственную с длинными и прямыми волосами.

Ею оказалась будущая великая русская поэтесса Анна Ахматова, которая приехала в Париж в свадебное путешествие вместе с мужем Николаем Гумилевым.

Модильяни встретил Ахматову в самом центре французской столицы.

Говорили, что поэтесса была так красива, что на улицах все заглядывались на нее, а незнакомые мужчины вслух восхищались eю.

«Я была просто чужая, — вспоминала Анна Андреевна, — вероятно, не очень понятная… женщина, иностранка».

В то время Модильяни был неизвестен и беден, однако излучал такую поразительную беззаботность и спокойствие, что показался Ахматовой человеком из иного мира.

Изящный, аристократичный, чувствительный, Амедео отличался особой экстравагантностью, которая сразу бросилась в глаза русской девушке.

Она вспоминала, что в первую их встречу Модильяни был одет в желтые вельветовые брюки и яркую, такого же цвета, куртку.

Вид него был нелепый, однако художник так изящно мог преподать себя, что казался элегантным красавцем, словно одетым в самые дорогие наряды по последней парижской моде.

«В 10-м году, — писала в своем очерке о Модильяни Ахматова, — я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз.

Тем не менее, он всю зиму писал мне.

Я запомнила несколько фраз из его писем, одна из них: „Вы вошли в меня, как наваждение“.

Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли».

Но романа не получилось.

Слишком мало была Ахматова в Париже, да и муж опять же.

Вряд ли Модильяни горевал о разлуке с Ахматовой (у него для этого просто не было времени), но русскую женщину не забыл и часто видел ее в своих работах.

После возвращения в Петербург Ахматова продолжала писать стихи и поступила на историко-литературные курсы, а ее супруг уехал в начале сентября на несколько месяцев в Африку, пообещав вернуться только к следующей весне.

Молодой жене, за которой постепенно закрепилась слава «соломенной вдовы», было одиноко и тоскливо.

Словно прочитав ее мысли, Модильяни прислал ей письмо, в котором признался, что не может забыть ее и мечтает о новой встрече.

Письма стали частыми, и в каждом из них Модильяни признавался в любви.

От друзей, побывавших в Париже, Ахматова знала, что страсть молодого художника объяснялась его пристрастием к вину и наркотикам.

Модильяни угнетали нищета и безнадежность. А русская девушка, которая так стремительно влетела в его жизнь, оставалась далеко в чужой, непонятной стране.

В марте 1911 года Гумилев вернулся из Африки.

Но когда он с восторгом начал рассказывать Анне о своих приключениях, та, измученная ожиданием и одиночеством, устроила ему бурную сцену.

После ссоры обиженная Ахматова уехала во Францию, где провела три месяца.

Запавшего ей в душу художника она увидела в весьма неприглядном виде.

Худой, бледный, осунувшийся от пьянства и бессонных ночей в кругу натурщиц, Модильяни не показался ей тем красавцев, которого она видела всего год назад.

К тому же, он отрастил бороду и казался почти стариком.

Единственное, что напоминало о том Модильяни, так это его взгляд, по-прежнему таинственный и пронзительный.

И когда он взглянул на появившуюся перед ним Анну, глаза его вспыхнули, и ей показалось, что он обжег ее свои взглядом.

«Я, — вспоминала Ахматова, — очень верю тем, кто описывает его не таким, каким я его знала, и вот почему.

Во-первых, я могла знать только какую-то одну сторону его сущности (сияющую) — ведь я просто была чужая, вероятно, в свою очередь, не очень понятная двадцатилетняя женщина, иностранка.

Во-вторых, я сама заметила в нем большую перемену, когда мы встретились в 1911 году.

Он весь как-то потемнел и осунулся.

В 10-м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз.

Тем не менее, он всю зиму писал мне. Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли.

Он все повторял: „Передача мыслей…“ Часто говорил: „Это можете только вы“.

Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной.

Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый, легкий предрассветный час.

Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало страшным бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом.

И все божественное в Модильяни только искрилось сквозь какой-то мрак.

Он был совсем не похож ни на кого на свете.

Голос его как-то навсегда остался в памяти.

Я знала его нищим, и было непонятно, чем он живет.

Как художник он не имел и тени признания…

Беден был так, что в Люксембургском саду мы сидели всегда на скамейке, а не на платных стульях, как было принято.

Он вообще не жаловался ни на нужду, ни на непризнание.

Только один раз в 1911 году он сказал, что прошлой зимой ему было так плохо, что он даже не мог думать о самом ему дорогом.

Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества.

Не помню, чтобы он с кем-нибудь раскланивался в Люксембургском саду или в Латинском квартале, где все более или менее знали друг друга.

Я не слышала от него ни одного имени знакомого, друга или художника, и я не слышала от него ни одной шутки.

Я ни разу не видела его пьяным, и от него не пахло вином.

Очевидно, он стал пить позже, но гашиш уже фигурировал в его рассказах.

Очевидной подруги жизни у него тогда не было.

Он никогда не рассказывал новелл о предыдущей влюбленности.

Со мной он не говорил ни о чем земном. Он был учтив, но это было не следствием домашнего воспитания, а высоты его духа.

В это время он занимался скульптурой, работал в дворике возле своей мастерской, и в пустынном тупике был слышен звук его молоточка.

Стены его мастерской были увешаны портретами невероятной длины.

Воспроизведения их я не видела — уцелели ли они? Скульптуру свою он называл вещью — она была выставлена, кажется, в 1911 году.

Он попросил меня пойти посмотреть на нее, но не подошел ко мне на выставке, потому что я была не одна, а с друзьями.

Во время моих больших пропаж исчезла и подаренная им мне фотография с этой вещи.

В это время Модильяни бредил Египтом.

Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное недостойно внимания.

Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта.

Очевидно, Египет был его последним увлечением.

Уже очень скоро он становится столь самобытным, что ничего не хочется вспоминать, глядя на его холсты.

Теперь этот период Модильяни называют негритянским периодом.

Он говорил: „Драгоценности должны быть дикарскими“ (по поводу моих африканских бус) и рисовал меня в них.

Водил меня смотреть Париж ночью.

Хорошо знал город, но все-таки мы один раз заблудились.

Он сказал: „Я забыл, что посередине находится остров“.

Это он показал мне настоящий Париж.

По поводу Венеры Милосской говорил, что прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях.

В дождик Модильяни ходил с огромным очень старым черным зонтом.

Мы иногда сидели под этим зонтом на скамейке в Люксембургском саду, шел теплый летний дождь, а мы в два голоса читали Верлена, которого хорошо помнили наизусть, и радовались, что помним одни и те же вещи…

Люди старше нас показывали, по какой аллее Люксембургского сада Верлен, с оравой почитателей, из „своего кафе“, где он ежедневно витийствовал, шел в „свой ресторан“ обедать.

Но в 1911 году по этой аллее шел не Верлен, а высокий господин в безукоризненном сюртуке, в цилиндре, с ленточкой Почетного легиона, — а соседи шептались: „Анри де Ренье!“

Для нас обоих это имя никак не звучало.

Об Анатоле Франсе Модильяни не хотел и слышать. Радовался, что и я его тоже не любила.

Как-то раз мы, вероятно, плохо сговорились, и я, зайдя за Модильяни, не застала его и решила подождать его несколько минут.

У меня в руках была охапка красных роз.

Окно над запертыми воротами мастерской было открыто.

Я, от нечего делать, стала бросать в мастерскую цветы. Не дождавшись Модильяни, я ушла…

Модильяни любил ночами бродить по Парижу, и часто, заслышав его шаги в сонной тишине улицы, я подходила к окну и сквозь жалюзи следила за его тенью, медлившей под моими окнами.

То, чем был тогда Париж, уже в начале двадцатых годов называлось старый Париж или довоенный Париж.

Еще во множестве процветали фиакры.

У кучеров были свои кабачки, которые назывались „Встреча кучеров“, и еще живы были мои молодые современники, вскоре погибшие на Марне и под Верденом.

Все левые художники, кроме Модильяни, были признаны. Пикассо был столь же знаменит, как сегодня, но тогда говорили „Пикассо и Брак“.

Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников.

Я уже тогда понимала, что парижская живопись съела французскую поэзию…

Модильяни очень жалел, что не может понимать мои стихи, и подозревал, что в них таятся какие-то чудеса, а это были только первые робкие попытки.

Mеня поразило, как Модильяни нашел красивым одного заведомо некрасивого человека и очень настаивал на этом.

Я уже тогда подумала: он, наверно, видит все не так, как мы.

Во всяком случае, то, что в Париже называют модой, украшая это слово роскошными эпитетами, Модильяни не замечал вовсе.

Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, — эти рисунки дарил мне.

Их было шестнадцать.

Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате.

Они погибли в годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие „ню“…

В следующие годы, когда я, уверенная, что такой человек должен просиять, спрашивала о Модильяни у приезжающих из Парижа, ответ был всегда одним и тем же: не знаем, не слыхали.

Только раз Н. С. Гумилев, когда мы ехали к сыну в Бежецк в мае 1918 года и я упомянула имя Модильяни, назвал его „пьяным чудовищем“ и сказал, что в Париже у них было столкновение из-за того, что Гумилев в какой-то компании говорил по-русски, а Модильяни протестовал.

К путешественникам Модильяни относился пренебрежительно.

Он считал, что путешествие — это подмена истинного действия.

Рассказывал, как пошел в русскую церковь к пасхальной заутрене, чтобы видеть крестный ход, так как любил пышные церемонии.

И как некий „вероятно, очень важный господин“ (надо думать — из посольства) похристосовался с ним.

Модильяни, кажется, толком не разобрал, что это значит…

В начале нэпа, когда я была членом правления тогдашнего Союза писателей, мы обычно заседали в кабинете Александра Николаевича Тихонова (Ленинград, Моховая, 36, издательство „Всемирная литература“).

Тогда снова наладились почтовые сношения с заграницей, и Тихонов получал много иностранных книг и журналов.

Кто-то (во время заседания) передал мне номер французского художественного журнала.

Я открыла — фотография Модильяни…

Крестик…

Большая статья типа некролога; из нее я узнала, что он — великий художник XX века (помнится, там его сравнивали с Боттичелли), что о нем уже есть монографии по-английски и по-итальянски…»

Так скромно описала Ахматова свое пребывание в Париже в 1911 году.

Он рассказывает о мастерской Модильяни, о его увлечениях, прогулках по ночному Парижу.

Однако в ее воспоминаниях нет ни слова о любви.

Однако трудно себе представить, чтобы такие люди ограничились лишь чтением Верлена и Бодлера.

Так оно и было на самом деле, и Модильяни подарил Анне Андреевне незабываемые дни, воспоминание о которых она сохранила на всю жизнь.

В крохотной, заставленной холстами комнатке Ахматова позировала художнику.

В тот сезон Модильяни нарисовал на бумаге, по словам поэтессы, более десяти ее портретов, которые сгорели потом во время пожара.

Однако и сейчас многие искусствоведы считают, что Ахматова скрыла их, будто бы не желая показать миру.

Возможно, Анна Андреевна боялась, что портреты могли сказать всю правду об их отношениях.

Много лет спустя, среди рисунков художника нашли два портрета обнаженной женщины и обнаружили явное сходство модели со знаменитой русской поэтессой.

Эти рисунки стали подтверждением любви Модильяни и Ахматовой.

Они могли бы быть вместе, однако судьба разлучила их навсегда.

Но в тот год влюбленные не думали о вечной разлуке.

Они были вместе.

Он — одинокий и бедный итальянский художник, она — замужняя русская женщина.

Днем Модильяни водил Анну Андреевну по музеям, особенно часто они заходили в египетский подвал Лувра.

Амедео был убежден, что лишь египетское искусство может считаться достойнейшим.

Художник отвергал прочие направления в живописи.

Русскую подругу он изображал в нарядах египетских цариц и танцовщиц.

Ночью влюбленные выходили из мастерской и гуляли под открытым небом.

В те дни стояла дождливая погода, и заботливый художник раскрывал над Анной большой черный зонт, словно пряча ее от всех житейских забот.

В такие минуты для Ахматовой существовал лишь ее странный друг, казавшийся малым ребенком, нелепый романтик, воспевающий неземные миры.

Несмотря на все сплетни, которые сопровождали художника всю его жизнь, Ахматова ни разу не видела Амедео пьяным.

Лишь однажды, накурившись гашиша, он лежал и в растерянности держал ее руку, повторяя: «Sois bonne, sois douce».

Когда Ахматова, покидая Париж, прощалась с художником, тот подарил ей несколько своих рисунков.

Больше они не виделись.

О смерти Модильяни Ахматова случайно, когда в один из январских вечеров 1920 года открыла старый европейский журнал по искусству и увидела маленький некролог, где сообщалось о невозвратимой потере для живописи.

Дочь Модильяни написала книгу о своем отце, в котором описала десятки его романов.

Она упомянула всех, и только об Ахматовой в этой книге не сказано ни слова.

Возможно, итальянский художник, так же как и поэтесса, не желал разглашать их взаимную, казавшуюся необыкновенной любовь.

Тяжела ты, любовная память!

Мне в дыму твоем петь и гореть,

А другим — это только пламя,

Чтоб остывшую душу греть.

В 1922 году мир признал Модильяни великим художником.

В наши дни его картины продаются на аукционах за пятнадцать и более миллионов долларов.

Вряд ли можно сказать, что Ахматова была великой любовью Модильяни, но то, что она на каком-то отрезке его творчества стала его музой, несомненно.

В длинном ряду изображений Анны Ахматовой, живописных, графических и скульптурных, рисунку Модильяни, несомненно, принадлежит первое место.

По силе выразительности с ним может быть сопоставлен только скульптурный стиховой образ Ахматовой, созданный Мандельштамом:

Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

«Ахматова» Модильяни имеет случайное, но почти портретное сходство с его первым рисунком Мод Абрантес.

В стилистическом отношении эти произведения совершенно разные и характеризуют различные этапы творчества художника.

Беглый набросок с натуры, портрет Мод Абрантес, сделан за год до встречи Модильяни со скульптором Бранкюзи.

Как известно, под воздействием Бранкюзи, Модильяни увлекся негритянским искусством и в течение нескольких лет занимался скульптурой.

Портрет Ахматовой, относящийся к этому периоду, трактован художником как фигурная композиция и чрезвычайно похож на подготовительный рисунок для скульптуры.

Здесь Модильяни достигает необычайной выразительности линейного ритма, медлительного и уравновешенного. Наличие художественной формы монументального стиля позволяет этому, небольшому рисунку выдержать любые масштабные вариации.

В связи с этим надо заметить, что знакомство с одним из основоположников абстрактного искусства Бранкюзи не увела Модильяни с его дороги.

В эпоху гегемонии кубизма Модильяни, не боясь упреков в традиционализме, остался верен образу человека и создал замечательную портретную галерею современников.

На всем протяжении своего пути он не утратил живой связи с художественной культурой итальянского Ренессанса. Об этом можно прочесть и в воспоминаниях друзей художника и в работах исследователей его творчества.

Поэтому нет ничего неожиданного в том, что образ Ахматовой перекликается с аллегорической фигурой «Ночи» на крышке саркофага Медичи, возможно, самого таинственного женского образа Микеланджело.

К «Ночи» восходит и композиционное построение рисунка Модильяни. Подобно «Ночи», фигура Ахматовой покоится наклонно.

Постамент, с которым она составляет единое конструктивное целое, повторяет дугообразную линию крышки саркофага Медичи. В отличие от напряженной позы «Ночи», фигура на рисунке Модильяни статична и устойчива.

По свидетельству Ахматовой, у Модильяни было весьма смутное представление о ней, как о поэте, тем более что тогда она только начинала свою литературную деятельность.

И все-таки художнику с присущей ему визионерской прозорливостью удалось запечатлеть внутренний облик творческой личности.

О своей мимолетной любви к русской поэтессе сам Модильяни поведал миру только в начале 90-х годов прошлого столетия.

Именно тогда в Италии состоялась выставка работ Модильяни, и среди его ста картин посетители увидели двенадцать изображений красивой, молодой, черноволосой девушки.

Это были портреты Анны Андреевны Ахматовой.

Так закончился этот такой короткий и такой яркий роман великого художника и великой поэтессы. В воспоминаниях Анны Ахматовой Модильяни остался парижским рыцарем.

Следующее увлечение настигло Модильяни в июне 1914 года, когда он познакомился с Беатрис Хастингс, английской аристократкой, поэтессой, которая была старше его на пять.

Талантливая и эксцентричная англичанка уже успела попробовать себя на поприще цирковой артистки, журналистки, поэтессы, путешественницы и искусствоведа и продолжала «искать себя».

Позже Анна Ахматова напишет о ней: «Еще одна канатная плясунья…»

Беатрис развелась со своим мужем, увлеклась мистицизмом, опубликовала несколько довольно желчных критических статей, затем сама стала писать стихи.

Значительная часть её работ до войны были опубликованы в британском литературном журнале «Новый век», с редактором которого была в близких отношениях.

Через некоторое время, она переехала в Париж и быстро стала известна в богемных кругах Парижа благодаря своей дружбе с писателем Максом Жакобом. Именно он и познакомил ее с Амедео.

Они сразу стали неразлучны.

Модильяни переехал к ней на Монпарнас, где сделал с нее несколько картин.

Ходили слухи, что Беатрис была без памяти влюблена в Амедео и пыталась спасти его от пьянства и нищеты. Но злые языки поговаривали и о том, что сама поэтесса пила больше самого художника.

Роман Модильяни с Беатрис был типичным богемным романом — с обильными возлияниями, бесконечными разговорами об искусстве, скандалами, драками и сумасшедшей любовью.

Ежедневно ссорясь и даже пуская в ход кулаки, они, тем не менее, прожили два года.

Однажды Модильяни выбросил доставшую его любовницу из окна.

В разгар другой ссоры, по признаниям Модильяни скульптору Жаку Липшицу, Беатрис избила его тряпкой, а затем зубами вцепилась в его гениталии.

Не уступал своей подруге и сам художник, и в один прекрасный день протащил ее по улице за волосы.

Очень часто, когда Амедео в ярости гонялся за своей любовницей с твердым намерением прибить ее, та кричала ему:

— Не забывайте, что вы джентльмен, а ваша мать — дама высшего общества!

Как это ни покажется удивительным, но эти слова действовали художника словно заклинание, и он мгновенно стихал.

Среди многочисленных записей подруги Модильяни есть и такая: «Однажды у нас произошло целое сражение, мы гонялись друг за другом по всему дому, вверх и вниз по лестнице, причем его оружием был цветочный горшок, а моим длинная метла».

Тем не менее, описание подобных сцен обычно заканчивалось словами: «Как я была тогда счастлива в этой хижине на Монмартре!»

Вот так жила эта богемная пара. Несмотря на постоянные ссоры и драки, именно Беатрис служила художнику в то время главным источником вдохновения.

И именно тогда, в период расцвета их любви, он создал, возможно, свои лучшие творения, среди которых выделятся портреты Диего Риверы, Жана Кокто, Льва Бакста, и портреты самой Беатрис.

В выразительных портретах Диего Риверы, Макса Жакоба, Жана Кокто, Хаима Сутина художником удивительно точно выражены детали, жест, линия силуэта, цвет, который был своеобразным ключом к пониманию всего образа.

За деталями Модильяни не забывал и о главном, и его портреты всегда отражали тонко уловленное им характерное «состояние души» его героев.

Если верить самому Модильяни, то только во время совместной жизни с Беатрис он впервые ощутил, что «чувственность в живописи так же необходима, как кисть и краски, без нее портреты получаются вялыми и безжизненными».

Что же касается самой Беатрис, то о своем отношении к творчеству Модильяни она рассказала в журнале «Новый век» в 1915 году.

«У меня есть каменная голова работы Модильяни, — писала она, — с которой я не согласилась бы расстаться и за сотню фунтов, несмотря на нынешний всеобщий денежный кризис.

Эта голова с покойной улыбкой воплощает мудрость и безумие, глубокое милосердие и легкую чувствительность, оцепенение и сладострастие, иллюзии и разочарование, замкнув все это в себе как предмет вечного размышления.

Этот камень читается так же ясно, как Экклезиаст, только его язык утешительный, потому что нет мрачной безнадежности в этой чуждой всякой угрозы светлой улыбке мудрого равновесия».

В те годы Модильяни удалось добиться некоторого успеха. В 1914 году работы художника начал покупать Поль Гильом.

По его словам, он пожалел Модильяни, который не умел ни зарабатывать деньги, ни копить их. Его жалость (или предвкушение успеха) простиралась до того, что снял для художника мастерскую.

Однако через год Модильяни ушел от него и стал работать у польского торговца картинами Леопольда Збровского, ежедневно получая от него по 15 франков.

Всем, кто был свидетелем столь бурного романа итальянского художника и английской поэтессы, было ясно, что долго продолжаться он не может.

Запои Модильяни здесь сделали свое дело, и в 1916 году Беатрис сбежала. С тех пор они больше не виделись. И надо отдать Модильяни должное: он горевал по своей подруге недолго.

В 1917 году во время карнавала Модильяни встретил свою новую любовь, 19-летняя студентку-художницу Жанну Эбютерн.

Она родилась в Париже в семье торговца Бон Марше. Ее семья жила недалеко от Пантеона, на шестом этаже большого дома.

Отец Жанны днем служил в парфюмерной фирме, а по вечерам жене и дочери читал вслух философские сочинения своего любимого Паскаля.

Ее брат Андре уже был художником. Он выставлял свои пейзажи даже в «Осеннем салоне». Жанна тоже решила стать художницей.

Сначала Жанна была моделью у нескольких художников, но потом, стремясь к собственной карьере, поступила на учёбу в академию Коларосси.

Впервые Модильяни увидел ее в «Ротонде», куда Жанна пришла со своей подругой выпить аперитив. Заметив новое лицо, Модильяни долго и пристально разглядывал девушку. Затем он подошел к ней и сказал:

— Посиди так!

Девушка не выразила ни малейшего удивления и начала позировать. После того, как Модильяни закончил ее портрет, они обнялись и покинули кафе. Так началась одна из самых странных любовных историй на Монпарнасе.

На следующий день после их знакомства Модильяни производил впечатление окончательно рехнувшегося.

— Что с тобой, Моди? — с удивлением спросил его один из приятелей.

— Я, — с какой-то торжественностью ответил художник, — встретил женщину из своих снов! Это точно она!

Как это ни удивительно, но Жанна на самом деле оказалась женщиной Модильяни, его идеальным типажом. Ей не нужно было искусственно удлинять шею и овал лица, как он делал, рисуя портреты других женщин.

Ее вытянутый и тонкий, как готическая статуя, силуэт и без него стремился вверх.

Очень женственная, с застенчивой улыбкой, она была похожа на птицу, которую легко спугнуть.

В отличие от шумной Беатрис, Жанна говорила очень тихим и от этого казавшимся еще более таинственным голосом и не пила вина.

Длинные, по пояс, волосы, голубые миндалевидные глаза, которые смотрели поверх этого бренного мира и видели нечто недоступное другим, — все это, вполне возможно, и на самом деле снилось художнику.

Шарль-Альбер Сингриа описал её как нежную, застенчивую и скромную девушку.

Жанна была маленького роста, с каштановыми волосами рыжего отлива и очень белой кожей.

Из-за этого яркого контраста волос и цвета лица друзья прозвали ее «Кокосовый орех». Никто бы не назвал ее красавицей, но в ней было что-то завораживающее — это признавали все.

А вот что нашла она в тридцатидвухлетнем изможденном пьянице с горящими глазами туберкулезника?

В 1917 году, когда они встретились, Модильяни уже мало напоминал того красавца-мужчину, с которым Анна Ахматова гуляла по ночному Парижу.

И, тем не менее Жанна потеряла от него голову. Как это не покажется удивительным, но то, что он был человеком, полным пороков, с тяжелым характером и сильно пившим, ее не волновало.

Он был ее Богом, а у Бога не могло быть недостатков.

Родители Жанны, узнав, с кем она связалась, пригрозили ей родительским проклятием, если она не оставит Модильяни.

Но что значили для нее, жившего рядом с Богом, чьи-то там угрозы? И она каждый день появлялась в «Ротонде» вместе с художником.

Сначала он рисовал посетителей и предлагал свои рисунки за мизерную плату.

К ночи, изрядно набравшись, он начинал кого-нибудь задирать. Но даже если Модильяни ввязывался в пьяную драку, Жанна не делала не единого жеста, чтобы его остановить и взирала на это с поразительным бесстрастием.

Часам к двум ночи Модильяни выкидывали из кафе.

Жанна вставала со своего кресла и шла за ним, бормотавшим проклятья и ругательства.

Очень часто Модильяни, не в силах передвигаться дальше, падал на первую же попавшуюся по пути скамейку и засыпал.

И тогда Жанна сидела рядом с ним до утра, вдыхая холодный ночной воздух и храня свое обычное молчание.

«Поздней ночью, — вспоминал близкий приятель Модильяни Леон Инденбаум, — его можно было увидеть на скамье перед „Ротондой“. Рядом сидела Жанна, молчаливая, хрупкая, любящая, настоящая Мадонна рядом со своим божеством…»

Иногда Модильяни словно путал Жанну с Беатрис и был крайне груб с ней. Часто доходило и до рукоприкладства.

«Он, — вспоминал поэт Андре Сальмон один из скандалов Модильяни, — тащил Жанну за руку. Схватив ее за волосы, с силой дергал их и вел себя как сумасшедший, как дикарь».

Тем не менее, их роман быстро перерос в страстную любовную связь.

Несмотря на протест со стороны ее глубоко верующих родителей, Жанна через несколько недель переехала к Модильяни насовсем.

Они поселились в крохотной мастерской вблизи Люксембургского сада. Две голые пустые комнаты, выкрашенные оранжевой краской и охрой. Денег практически не было.

Однако художника это, похоже, мало волновало. Да и что значили для него какие-то там деньги, если моделью ему служила женщина, явившаяся к нему из его снов!

И, наверное, не случайно искусствовед Михаил Герман отмечал, что «есть что-то избыточно личное в портретах Жанны Эбютерн».

«Нам, — писал он, — как будто дают читать интимное письмо или услышать слова, которые можно прошептать на ухо.

Особая душевная распахнутость, черты, которые дозволено видеть лишь одному человеку в особые минуты…»

И в этом плане надо отдать Модильяни должное: в последние годы Модильяни писал почти одну Жанну, изобразив её на своих полотнах не менее 25 раз.

Вытянутые пропорции. Обостренные ломкие черты. В позах — болезненная нервная тонкость. Про нее говорили, что она со своим бледным лицом с совершенными чертами и длинной шеей напоминала лебедя.

Но и с появлением Жанны жизнь Модильяни не только не вошла в спокойное русло, а, напротив, совершенно разладилась.

Теперь, вместо того, чтобы по утрам браться за кисть, он старался как можно быстрее убежать из дома, оставляя Жанну на весь день одной.

Самое печальное заключалось в том, что к этому времени художник уже не мог работать трезвым.

И как многие писатели не могут писать без папиросы или трубки во рту, так Модильяни не мог провести линии без рюмки вина.

Понятно, что к вечеру он был уже невменяемым. После полуночи Жанна отыскивала его в одном из питейных заведений и приводила домой. Она раздевала его, мыла и укладывала спать, не проронив не единого упрека. Они вообще мало разговаривали друг с другом.

По ночам художник сильно кашлял. Жанна настаивала на немедленном лечении, однако Модильяни отказывался.

Не в силах видеть это саморазрушение гениального человека, его друг Леопольд Зборовский, польский поэт и торговец картинами, сбросившись с родителями Жанны, которые к тому времени простили дочь, оплатил его поездку в Ниццу.

29 ноября 1918 года у Жанны родилась дочь.

Ее тоже назвали Жанной. Ну а поскольку они не сочетались законным (церковным) браком, малышку зарегистрировали, как дочь Жанны Эбютерн от неизвестного отца.

Впрочем, все эти церковные формальности мало волновали художника, и впервые за долгие месяцы он написал матери: «Очень счастлив».

Мать прислала ему очень теплое письмо со своими поздравлениями. В нем не было ни единого слова упрека.

«Милая мама, — писал в ответ растроганный художник, — бесконечно благодарен тебе за твое ласковое письмо. Малютка здорова, и я тоже. Я нисколько не удивлен, что такая мать, которой всегда была ты, почувствовала себя настоящей бабушкой, независимо от каких-либо „законных оформлений…“»

Осенью 1918 года они переехали в Ниццу, где надеялись на удачную продажу картин.

Узнав о том, что она беременна вторым ребенком, Модильяни написал: «Сегодня, 7 июля 1919 года, я обязуюсь жениться на мадемуазель Жанне Эбютерн…»

Так Модильяни признался в том, что именно Жанна стала той единственной женщиной, которая смогла заставить его капитулировать.

Вернувшись в Париж, он написал заявление об оформлении брака, но в силу разных обстоятельств они так и не успели стать законными мужем и женой.

В их жизни ничего не изменилось.

Проспавшись после очередной попойки, Амадео быстро уходил из дома, а она оставалась одна с маленьким ребенком.

У нее не было не только денег, но и никаких надежд на будущее.

Несмотря на дорогое лечение в Ницце Модильяни с каждым днем становилось все хуже.

Их обоих угнетало предчувствие катастрофы. Несмотря на общую слабость, Модильяни еще был в силах писать, и портреты Жанны один за другим.

За последнее время он сделал десятки ее рисунков.

Не случайно лучшей картиной Модильяни стал портрет Жанны, написанный за год до смерти. На нем изображена пытающаяся встать и еще не привыкшая к своей беременности молодая женщина.

Как это ни удивительно, но Жанна на этой картине похожа и на итальянских мадонн раннего Возрождения и на деву Марию на русских иконах.

Впрочем, Жанна не только сидела в одиночестве. Она тоже рисовала: Амедео и автопортреты.

В конце мая девятнадцатого года Модильяни вернулся в Париж и приступил к поискам нового жилья. Жанна осталась на Лазурном берегу.

Через три недели она дала ему отчаянную телеграмму: «Нет денег а дорогу. Пришли телеграфом сто семьдесят франков плюс тридцать для кормилицы. Приеду в субботу скорым».

Новую квартиру художник не нашел, и они поселились в старой мастерской, где жили до отъезда.

Маленькую Жанну взяла к себе Люния Чековска.

Модильяни часто являлся к дочери поздно ночью и пьяным.

В дом его в таких случаях не пускали, и он до утра сидел на ступеньках.

В августе в Лондоне выставили 12 полотен Модильяни. Несколько картин удалось продать.

Появились первые восторженные рецензии.

Но было уже поздно.

Вместе с признанием и зимой пришло обострение туберкулеза. Художник постоянно мерз и все больше пил.

В этот период в документах и воспоминаниях друзей предстают как бы два Модильяни.

Один — человек, понимающий, что серьезно болен.

Он отказывается лечиться, ходит по забегаловкам и безнадежно пьет.

Другой Модильяни являет собой человека, живущего, как все безнадежно больные, упорной надеждой выздороветь и начать все сначала.

Как и Шопен, он предчувствовал свой скорый уход и бросал вызов жестокой судьбе.

Но все было напрасно. Зборовски вместе с женой несколько раз говорил с Жанной и старался убедить ее в том, что Модильяни надо спасать.

— Неужели вы не видите, что он гибнет! — взволнованно говорил Леопольд, расхаживая по комнате.

— Почему же не вижу, — спокойно ответила женщина.

— А если видите, — продолжал горячиться Збровский, — так спасите его и постарайтесь вытащить его из этого омута! Запретите ему пить и уговорите лечь в хорошую клинику! Он не имеет права убивать свой талант! Это преступление перед искусством!

Жанна внимательно выслушала Леопольда, а затем произнесла такое, от чего тот остановился как вкопанный и в изумлении уставился на женщину.

— Извините меня, Леопольд, — произнесла она. — Вы давно знаете Амадео, но так ничего и не поняли в нем и даже не догадываетесь о том, что Моди обязательно нужно умереть… Он, — после небольшой паузы тем же ровным голосом продолжала она, — гений и ангел. Когда он умрет, все сразу это поймут…

Как ни кощунственно прозвучали ее слова, но жизнь доказала ее правоту, как и то, что она понимала художника лучше других.

Судя по всему, Модильяни никогда не стремился выжить, хоть и делал вид, что думает об этом, и даже ездил в Ниццу.

Более того, по всей видимости уже тогда Жанна, чувствовавшая своего любимого как саму себя, знала, что его смерть близка, и знала, как она поступит.

В один прекрасный день Зборовски заглянул к ней в комнату и вздрогнул: на полу стояли два незаконченных автопортрета Жанны.

На одном она вонзала себе в сердце нож, на другом — падала из окна…

В другой раз Ортис де Сарате и Кислинг обнаружили Модильяни в постели в нетопленной ледяной мастерской.

Вместо того, чтобы бегать в поисках дров, Жанна, на последнем месяце беременности, сидела рядом с ним и писала его портрет.

Незадолго до смерти Модильяни организовал выставку своих картин в Париже.

Разразился скандал: на стенах висело так много изображений обнаженных фигур, что достопочтенная публика испытала шок; скандальные работы немедленно вынесли из зала.

Тем не менее, он дожил до славы и испытал ее горький поцелуй: после скандальной выставки в Париже о нем узнала вся Европа.

Но было поздно пожинать лавры: 22 января 1920 года Амедео положили в больницу Шаритэ для бедных и бездомных.

В бреду он повторял:

— Милая Италия, милая Италия…

На следующий день к нему пришла Жанна.

Стоя у кровати, они долго всматривалась в такое дороге для нее лицо, словно хотлеа навсегда сохранить его в своей памяти.

Неожиданно Модильяни пришел в себя и, увидев Жанну, предложил присоединиться к нему в смерти, «чтобы он мог быть с его любимой моделью в раю и вместе с ней наслаждаться вечным блаженством».

Сказав это, он снова потерял сознание.

Так и не произнеся ни слова, Жанна вышла из палаты, не повернувшись к нему спиной.

Через два дня его не стало.

Он умер без десяти девять вечера. Жанна, чтобы не оставаться в мастерской, провела ночь в маленькой гостинице с Полеттой Журден.

Отец настоял, чтобы она поехала к ним, на улицу Амьо. В день похорон художника Жанна находилась на грани отчаяния, но не плакала, а только все время молчала.

Модильяни похоронили 27 января в скромной могиле без памятника на еврейском участке кладбища Пэр-Лашез.

На кладбище его провожали все художники Парижа, среди которых был Пикассо, а также толпы его безутешных натурщиц.

На следующее утро после похорон, в четыре часа утра, будучи на восьмом месяце беременности, Жанна выбросилась из окна шестого этажа.

Увидев любимого мертвым, Жанна решила: на земле ей делать больше нечего. И как ту не вспомнить ее пророческие картины, которые случайно увидел Леопольд Збровски.

Самоубийство Жанны Эбютерн стало трагическим постскриптумом к жизни Модильяни.

Впрочем, кто знает, может быть, ее уход вслед за любимым был скорее закономерным.

И невольно возникает вопрос: а стал бы Модильяни тем самым Модильяни, если бы он был примерным семьянином, не пил, не курил и не скандалил. Думается, вряд ли…

Считая Модильяни виновным в её гибели, родители похоронили Жанну на кладбище парижского предместья Банье.

Спустя десять лет родственники Жанны смягчились, и ее останки были перенесены на кладбище Пер-Лашез, и перезахоронены рядом с Модильяни. С тех пор они неразлучны, как и их отчаянная любовь…

Гала — Муза великих

В августе 1929 года знаменитый французский поэт Поль Элюар с женой и дочерью отправился в Испанию, в рыбацкую деревню Кадакес, в гости к молодому испанскому художнику Сальвадору Дали.

С Дали он познакомился в парижском ночном клубе «Бал Габарин», и тот пригласил его отдохнуть на берегу моря. По дороге в Испанию Элюар с восторгом рассказывал жене о необычном творчестве Дали.

И этот человек был достоин его восторга.

Сальвадор Дали родился 11 мая 1904 года в небольшом испанском городке Фигерасе. Сальвадор по-испански означает «Спаситель», и его не случайно назвали именно этим именем.

Первый сын дона Сальвадора дали умер, и теперь именно ему надлежало продолжить древний род.

Третьим ребенком в семье Дали была девочка, родившаяся в 1908 году.

Со временем Ана Мария станет для Сальвадора не только другом, но и в какой-то степени заменит ему мать.

Более того, именно она будет его единственной женской моделью до встречи с Еленой Элюар.

А после того, как та заменит ее, женщины превратятся в злейших врагов.

Талант к живописи проявился у Дали достаточно в юном возрасте.

В четыре года он с удивительным для маленького ребенка старанием пытался рисовать. Сложно сказать, почему, но в шестилетнем возрасте Дали очень интересовался Наполеона.

Сам он в те годы был похож на Маленького принца из сказки Экзюпери. Большие грустные глаза, пепельные локоны и странная блуждающая улыбка делали его кем-то не от мира сего.

«Это, — в один голос говорили про него все знакомые, — необыкновенный ребенок: не шалит, как его сверстники, может подолгу бродить в одиночестве и думать о чем-то своем.

Очень застенчив.

А недавно, представьте себе, влюбился и уверяет, что это на всю жизнь!»

Первую свою картину Сальвадор нарисовал, когда ему было 10 лет.

Это был небольшой импрессионистский пейзаж, написанный на деревянной доске масляными красками.

Талант рвался наружу, и Дали целыми днями просиживал в специально выделенной ему комнатке и без устали рисовал.

В основном это были пейзажи окрестностей Фигераса и Кадакеса. Но в то же время Сальвадору очень нравилось рисовать руины римского города вблизи Ампуриуса. И, рисуя их, он постоянно фантазировал.

Юный Дали упорно искал свой собственный почерк и осваивал все нравившиеся ему стили: импрессионизм, кубизм, пуантилизм.

«Он рисовал страстно и жадно, как одержимый» — скажет о себе Сальвадор Дали в третьем лице.

Он делал такие успехи, что уже в 14 лет в городском театре состоялась его первая выставка.

В шестнадцать лет Дали стал излагать свои мысли на бумаге. С этого времени живопись, и литература оказались в равной мере частями его творческой жизни.

Он много читал. Особенно его интересовала история живописи. Но он не просто читал, но и осмысливал, и в 1919 году в самодельном издании «Студиум» появились его статьи о Веласкесе, Гойе, Эль Греко, Микеланджело и Леонардо.

В 1921 году произошло то, что и должно было произойти, и семнадцатилетний Сальвадор стал студентом Академии изобразительных искусств в Мадриде.

Еще через два года Дали начал свои эксперименты с кубизмом, хотя большинство студентов пробовали свои художественные способности в импрессионизме, которым Дали увлекался за несколько лет до этого и который был для него уже пройденным этапом.

Дали всегда выделялся среди окружавших его людей, но когда товарищи Дали увидели его кубистические картины, они по достоинству оценили его дарование, и он стал для них признанным авторитетом.

Приблизительно в то же время он стал одним из лидеров влиятельной группы молодых испанских интеллектуалов, среди которых были будущий кинорежисер Луис Бюнюэль и поэт Федерико Гарсия Лорка.

Знакомство с ними оказало большое влияние на жизнь Дали. И уже тогда многие отмечали его принципиальность в вопросах искусства.

В 1926 году эта принципиальность сыграла с ним злую шутку.

Не согласившись с решением учителей относительно одного из преподавателей живописи, он встал и вышел из зала, после этого в зале началась потасовка.

Хотя о случившемся сам Дали даже не знал, его посчитали зачинщиком и исключили из Академии. Более того, по надуманному обвинению его посадили в тюрьму.

К счастью для художника, очень скоро все выяснилось, и Дали вернулся в академию. Но ненадолго.

Узнав, что последним вопросом на устном экзамене будет вопрос о Рафаэле, Дали неожиданно заявил:

— О Рафаэле я знаю больше, чем эти три профессора, вместе взятых, а потому отказываюсь отвечать им…

Столь дерзкое поведение студента переполнило чашу терпения, и несмотря на выдающиеся способности, проявленные Дали в академических занятиях, он был исключен из Академии.

Однако дали не отчаивался. Более того, он вел себя так, словно победил. К тому времени уже состоялась его первая выставка в Барселоне, и его имя и работы уже начали привлекать к себе пристальное внимание в художественных кругах.

Другое дело, что в его картинах того времени еще сильно чувствовалось влияние кубизма.

В 1928 картина Дали «Корзинка с хлебом» была выставлена на Международной Выставке Карнеги в США.

Дали стал известен во всем мире.

Эта работа являла собой образец совершенно другого художественного стиля.

Картина была написана в таком прекрасном и реальном стиле, что о ней говорили как о фотореалистичной.

И в связи с этим надо сказать о том, что, как и многие художники, Дали начинал работать в тех художественных стилях, которые были популярны на тот момент.

В его работах раннего периода (1914–1927) видно сильное влияние Рембрандта, Вермера, Караваджо и Сезанна.

К концу этого периода в работах Дали уже начали проступать сюрреалистические качества, отображающие не столько реальный мир, сколько его внутренний личный мир.

Дали рано усвоил профессиональные навыки, прекрасно овладел рисунком академической живописи и прошел школу кубизма. И теперь, взяв все лучшее у своих предшественников, он должен был идти вперед, чтобы оказаться на уровне своего непростого с точки зрения искусства времени.

Чтобы стать великим, он был просто обязан сказать свое не просто веское, но и новое слово в живописи.

Героическая пора импрессионизма и кубизма была позади, классическая живопись вряд ли могла принести ему большой успех.

И пойди Дали этими уже проторенными путями, он в лучшем случае мог рассчитывать на роль «одного из многих».

Справедливости ради надо отметить, что многие юношеские морские пейзажи, пейзажи Кадакеса, портреты крестьянок, натюрморты и другие работы периода 1918–1921 годов говорили о том, что он мог бы занять в испанской живописи достойное место.

Однако только как блестящий мастер, но не новатор.

Но и в таком случае он потерялся бы в истории мировой живописи, как потерялся ставший портретистом его кумир Веласкес.

Ведь ни для кого не было секретом, что портреты знаменитого художника занимали не самое удачное место в его творчестве.

Как считают многие искусствоведы, безусловная гениальность Дали заключалась в том, что он выбрал оптимальный путь для реализации своего скромного живописного дара и удовлетворения более чем нескромного честолюбия.

Тому на редкость удачно соответствовали сюрреалистическая теория, с которой Дали, по всей видимости, познакомился раньше, чем появились его первые сюрреалистические «параноидальные» картины, имитирующие манеру «метафизической» живописи Де Кирико.

Но и в этих работах было, по мнению многих исследователей творчества Дали все, что делает живопись состоявшейся.

Не было в них только одного: самостоятельности, и их бьющая в глаза вторичность была видна невооруженным глазом.

Личная жизнь Сальвадора Дали до 1929 года не имела ярких моментов (если только не считать его многочисленные увлечения нереальными девочками, девушками и женщинами).

Он боялся контакта с женщинами.

Вот к такому человеку ехал теперь Элюар с женой. И чем больше он рассказывал, тем больше она хотела увидеть столь удивительного и интересного художника.

Делая столь яркую рекламу своему приятелю, Поль очень рисковал.

Гала была не из тех женщин, которые хранили верность, и любой художник, музыкант или поэт в одно мгновение мог стать для нее ее новым Богом.

И уже имевшему такой печальный опыт Элюару это было известно лучше других.

Елена Дьяконова, а именно таково было настоящее имя Галы, родилась Казани в 1894 году. Отец ее был скромным чиновником и рано умер.

Мать вышла замуж за адвоката, и когда Елене исполнилось 17 лет, семья переехала в Москву. Она училась в гимназии вместе с Анастасией Цветаевой.

«В полупустой классной комнате, — описывала ее Марина, — сидит тоненькая длинноногая девочка в коротком платье.

Это Елена Дьяконова. Узкое лицо, русая коса с завитком на конце.

Необычные глаза: карие, узкие, чуть по-китайски поставленные.

Темные густые ресницы такой длины, что на них, как утверждали потом подруги, можно рядом положить две спички. В лице упрямство и та степень застенчивости, которая делает движения резкими…»

Елена часто болела, и в 1912 году ее отправили в Швейцарию лечиться от туберкулеза. Там, в санатории, она познакомилась с молодым французским поэтом Полем Элюаром.

Его отец, богатый торговец недвижимостью, отправил сына в санаторий лечиться… от поэзии. Элюар от поэзии не излечился и, к великому огорчению своего почтенного родителя, заболел еще одним тяжким недугом, на этот раз любовным.

Именно тогда ставшая новой музой поэта Елена назвала себя Гала — с ударением на последнем слоге (от французского слова «gala» — «торжество, праздник»).

Вскоре влюбленным пришлось расстаться, Элюар вернулся во Францию, а Гала — в далекую и холодную Россию.

Не имея возможности видеться, они продолжали свою любовь в эпистолярном жанре.

«Мой дорогой возлюбленный, душенька моя, мой дорогой мальчик! — писала Элюару Гала. — Мне не хватает тебя, как чего-то незаменимого».

Она обращалась к нему как к «мальчику», и если верить Фрейду, то в Елене было сильно материнское начало.

Она всегда любила мужчин моложе себя и хотела им быть не только любовницей, но и матерью.

Опекать, наставлять, холить…

Отец Элюара был против связи сына с больной и капризной девушкой из загадочной и непонятной ему России.

— Объясни мне, — спрашивал он, — зачем тебе нужна эта русская девчонка? Неужели наши, парижские, хуже?

Поль объяснить не мог. Да и как он, поэт, мог донести до торговца то, что, скорее, чувствовал, нежели понимал?

Письма вещь, конечно, хорошая, но очень скоро Елене вся эта неопределенность надоела, и весной 1916 года она приехала в Париж.

Жених в это время был в армии, и свадьба состоялась только в феврале 1917 года в церкви Святой Женевьевы.

Родители Поля Элюара преподнесли молодоженам огромную, из мореного дуба кровать.

— На ней мы будем жить и на ней умрем, — сказал Элюар и ошибся: они умерли порознь.

Поль Элюар оказал большое влияние на жену. Его поклонение своей музе внушило ей мысль о том, что она и на самом деле носит в себе вдохновении.

Так скромная русская поклонница Толстого и Достоевского превратилась в роковую женщину «вамп», благо, что все задатки у нее для этого были.

Элюар долгое время находился под впечатлением придуманного им образа, и Гала на самом деле стала его музой, вдохновлявшей поэта на создание все новых и новых стихов.

Что же касается роли жены, то здесь Поля ждало разочарование.

Да и что можно было ожидать от женщины, которая откровенно заявила ему в первый же день их совместной жизни:

— Я никогда не буду обыкновенной домохозяйкой. Я буду много читать. Я буду делать все, что захочу. Я буду, как кокотка, сиять, пахнуть духами и всегда иметь ухоженные руки с красивыми ногтями…

Гала сдержала свое слово, «ухоженные руки с красивыми ногтями» редко касались кастрюль, и Полю пришлось хватить горюшка с женой-бездельницей.

В довершение ко всему, ему не сиделось на месте, и постоянные разлуки и не способствовали домашнему счастью.

Очень скоро возникло взаимное недовольство друг другом.

Бурные ссоры сменялись не менее бурными примирениями и признаниями в любви.

Но о разводе пока не было и речи, поскольку они, по словам Елены, «вросли друг в друга».

Но врастание оказалось не очень прочным.

Отношения становились все прохладнее, и поэта понять было можно.

По всей видимости, он привык к своей музе, и она уже не вдохновляла его с такой силой, как это было во время их прогулок в горах.

Ведь тогда можно было говорить о чем угодно, но только не о быте, о который, как известно, разбилась не одна любовная лодка.

С каждым днем их отношения становились все прохладнее.

Не спасло положения и рождение дочери, поскольку каждый из них продолжал гнуть свою собственную линию, и мало заботился о том, нравиться ли это другой стороне.

При этом не надо забывать, что Поль Элюар был поэтом, а, следовательно, смотрел на мир другими глазами, нежели обычные люди.

И смотрел он на этот, казавшийся ему сумасшедшим мир точно такими же сумасшедшими глазами.

Да и что можно было спросить с человека, который очень любил показывать друзьям снимки обнаженной Елены?

Да и сама Елена оказалась музой далеко не самой безгрешной.

Больше всего на свете она ценила свободу, которая подразумевала и свободную любовь, что довольно быстро и доказала своему полоумному муженьку.

Почувствовав себя обделенной с точки зрения любви, она очень быстро утешилась с приятелем Элюара знаменитым художником Максом Эрнстом.

Макс Эрнст родился в Германии в апреле 1891 года. Рисовать он начал с пяти лет. В 1908 году Макс поступил в Боннский университет, где изучал философию и историю искусств.

Он очень любил читать Штирнера и Флобера, увлекался оккультизмом, а в студенческие годы начал интересоваться психиатрией и даже посещал больницу для душевнобольных.

Живописью Эрнст занялся в 1909 году.

Его кумирами стали Ван Гог, Гоген, Моне, Кандинский, Делоне и Марке. В начале 1910-х годов Эрнст стал членом общества художников «Молодой Рейн».

Тогда же он выставил несколько своих работ в одном из боннских книжных магазинов и в галерее в Кельне, затем познакомился с Аполлинером и Делоне.

С войны Эрнст вернулся убежденным пацифистом, и в 1919 году участвовал в создании группы дадаистов — приверженцев движения, возникшего среди разочарованной мировой войной творческой интеллигенции.

Эти люди не мелочились и собирались опровергнуть традиционные общественные, моральные и художественные ценности, которые не смогли предотвратить катастрофы.

Дадаисты устраивали скандальные выставки под лозунгом «Все, что прежде не было искусством, теперь приравнивается к искусству. Мы победим!»

Идеологом дадаизма был молодой писатель Андре Бретон.

В 1921 году Бретон устроил в Париже выставку работ Эрнста, которая прошла с большим успехом.

Осенью 1922 года Эрнст из Кельна переехал в Париж и присоединился к художникам и поэтам из окружения Бретона.

В 1924 году Андре издал знаменитый «Манифест сюрреализма».

В отличие от дадаизма как протеста художника против существующего миропорядка, сюрреализм являл собой активный поиск новых приемов графики, новых образов, изображающих «больше, чем действительность», передающих реальность подсознательного.

Все это было направлено на то, чтобы переделать мир и изменить жизнь.

Основным методом сюрреализма стал метод изучения внутреннего мира человека и фиксации подсознательных образов, сновидений, свободных ассоциаций.

Для того, чтобы добиться точной передачи внутренней иррациональности, сюрреалисты устраивали сеансы гипноза и и спиритизма.

Их интересовали случайные и бессознательные образы, которые возникали в ходе таких занятий.

Затем это становилось темой их причудливых произведений.

В первое время после переезда в Париж Макс Эрнст поселился у своих друзей, поэта Поля Элюара, который приобрел несколько его произведений.

В свободное время он расписывал стены их дома причудливыми фигурами, писал Елену и занимался с нею любовью чуть ли не на глазах у мужа.

Так образовался любовный треугольник, каждый из участников которого был хорошо осведомлен обо всем.

Тем не менее, скандалов не было, и как это не покажется странным, каждого из троих устраивала такая нечистоплотная жизнь.

Более того, ходили слухи даже о том, что они занимались любовью все втроем.

Что можно сказать по поводу столь высоких отношений? Да, наверное, уже ничего. Одним, словом сюрреалисты…

Как это было ни печально, но, судя по всему, понаслышке знавшая о нравственности Гала быстро усвоила, что означает свобода любви, и отныне будет полной мерой пользоваться ее плодами.

И вот такой женщине Элюар в восторженных тонах всю дорогу рассказывал о достоинствах своего приятеля.

И надо отдать ему должное: своего он добился: Гала не только обратила на Дали внимание, но и навсегда осталась с ним.

«Он, — вспоминала позже сама Елена, — не переставал восхищаться своим милым Сальвадором, словно нарочно толкал меня в его объятия, хотя я его даже не видела».

Дом художника располагался за деревней, на берегу бухты, похожей на полумесяц.

Он был выкрашен в белый цвет, перед ним рос эвкалипт и пламенели герани, ярко выделяясь на черном гравии.

Чтобы поразить новую гостью, о которой он уже был наслышан, Дали решил предстать перед ней в экстравагантном виде.

Он располосовал свою шелковую рубашку, выбрил подмышки, выкрасил их синькой и натер тело оригинальным одеколоном из рыбьего клея, козьего помета и лаванды, чтобы задействовать и сенсорные эффекты.

За ухо засунул красную герань и уже собрался в таком неотразимом виде выйти к гостям, на пляж, как увидел в окне молодую женщину, с интересом рассматривавшую его жилище.

Она была в белом платье, а ее черные как смоль волосы развевались по ветру.

Она показалась художнику верхом совершенства. Особенно впечатлило его лицо Елены, строгое и надменное, а также мальчишеское тело и ягодицы, о которых Элюар писал, что «они удобно лежат у меня в руках».

Поражали и глаза.

Влажные и карие, большие и круглые, они, по словам того же Элюара, обладали способностью «проникать сквозь стены».

«Я подошел к окну, — писал позже художник, — которое выходило на пляж.

Она была уже там. Гала, жена Элюара.

Это была она!

Я узнал ее по обнаженной спине.

Тело у нее было нежное, как у ребенка. Линия плеч — почти совершенной округлости, а мышцы талии, внешне хрупкой, были атлетически напряжены, как у подростка.

Зато изгиб поясницы был поистине женственным.

Грациозное сочетание стройного, энергичного торса, осиной талии и нежных бедер делало ее еще более желанной».

Дали смыл с себя всю краску, надел ярко-оранжевую рубашку и, заложив за ухо цветок герани, выбежал навстречу гостям.

— Знакомьтесь, Дали! — произнес Поль Элюар, показывая на женщину в белом. — Это моя жена Гала, она из России, и я много рассказывал ей о ваших работах…

Художник был потрясен: облик приехавшей к нему женщины полностью совпал с образом той неведомой русской девочки, которая так часто виделась ему во сне.

Более того, она воплощала придуманный им идеал «элегантной женщины», которую он вечно искал вокруг и вот, наконец, встретил.

И его поиски идеала не были пустыми словами.

В двадцать пять лет он все еще был девственником и, по его собственному признанию, очень боялся женщин.

Однако любой психоаналитик обязательно бы добавил, что боялся он только тех женщин, которые не попадали под его видение идеала.

Да и не женщин он боялся, а осквернения самого себя, поскольку он не мог себя разменивать по мелочам.

Одним словом, воровать так миллионы, любить так королеву…

И как тут не вспомнить нашего Александра Блока, который избегал плотской любви со своей женой из-за боязни сделать явившуюся к нему после долгих исканий Музу такой как все.

Гала выглядела моложе своих лет, у нее была гладкая кожа, сильная спина, маленькая грудь, осиная талия и пружинистая походка.

Но дело было не только в ее внешности, за этим крылось что-то другое, то, что можно было только чувствовать, и нельзя было описать словами.

Она не была красавицей, но обладала большим шармом, женским магнетизмом, от нее исходили флюиды, которые околдовывали мужчин.

Не случайно известный французский книгоиздатель и коллекционер живописи Пьер Аржилле как-то сказал:

— Эта женщина обладала необычайной притягательностью…

Большинство современных мужчин, которые видели Елену на фотографиях, тоже удивлялись.

Но отнюдь не ее притягательностью, а тому, как эта, весьма серенькая с точки зрения внешности женщина, могла влюблять в себя таких видных мужчин, какими были Элюар, Эрнст и сам Дали.

Здесь надо сказать вот о чем.

И Элюар, и Эрнст, и Дали были не просто мужчинами, они были в первую очередь поэтами и художниками со своим особым видением.

И что происходило в их не совсем здоровом подсознании (сюрреалисты и кубисты не могут быть здоровыми по определению) не поддается никаким объяснениям.

Да и как объяснить то, что великий Блок увидел в совершенно ординарной дочери Менделеева именно свою Музу?

А та же Ольга Хохлова?

Да она была балериной, но кто бы о ней вспомнил, если бы она не стала женой Пикассо?

Поэтому к выбору той или иной женщины такими неуправляемыми людьми нельзя подходить с критической точки зрения.

Особенно если учесть, что многим из них их музы являлись во снах и галлюцинациях.

Увидев Елену и решив, что это именно она посещала его в его сновидениях, Дали сразу решил для себя: отныне Гала принадлежала ему.

Помните отрывок из «Мастера и Маргариты», в котором Мастер рассказывает поэту Ивану Бездомному (само собой понятно, что в сумасшедшем доме) о своей первой встрече с Маргаритой?

«Дальше? — переспросил гость, — что же, дальше вы могли бы и сами угадать. — Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рукавом и продолжал: — Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком, и я там тогда… с этой, как ее…

— С кем? — спросил Бездомный.

— С этой… ну… этой, ну… — ответил гость и защелкал пальцами.

— Вы были женаты?

— Ну да, вот же я и щелкаю… на этой… Вареньке, Манечке… нет, Вареньке… еще платье полосатое… музей… впрочем, я не помню.

Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у кремлевской стены на набережной.

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились встретиться там же, на Москве-реке, и встретились. Майское солнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой».

То же самое случилось с Дали и Еленой.

Осознание этого пришло к художнику как озарение, он был настолько потрясен, что даже не смог нормально с ней разговаривать.

На него напал истерический смех.

Он катался по полу и никак не мог остановиться. Елена смотрела на него с любопытством.

И это «с любопытством» говорит о многом.

Любая другая женщина смотрела бы на подобную картину скорее с испугом. У нее испуга не было.

Более того, совершенно не стесняясь присутствия мужа, она нежно произнесла:

— Мой маленький мальчик, мы никогда не покинем друг друга!

Что это было, и по сей день не могут объяснить многие биографы Дали.

И мнение здесь разделились.

Одни утверждают, что Елена была прагматичной особой и выбирала не мужа, а красивую и беззаботную жизнь.

Другие уверены в том, что она сама была под стать художнику.

Поскольку трудно представить себе нормальную женщину, которая через пять минут знакомства с катавшимся по полу в истерике мужчиной заявляет ему о том, что она навсегда останется с ним. Да еще в присутствии мужа и других гостей…

Как это было ни прискорбно для Элюара, но в ту самую минуту она бросала не только мужа, но и дочь.

А вот чего — авантюризма или глубокого расчета — оказалось в этом решении больше, мы предоставляем судить вам самим.

Поникший поэт собрал чемоданы и на следующий день покинул прибежище Сальвадора Дали, получив за потерю жены своеобразную компенсацию в виде собственного портрета.

— Я, — пояснил Дали, — чувствовал, что обязан запечатлеть лик поэта, с Олимпа которого я похитил одну из муз…

Как бы там ни было на самом деле, но с того самого дня Елена стала музой, помощницей, любовницей, а затем и женой великого художника.

Что же касается Элюара, то, по словам их общего приятеля, он «одновременно и страдал без своей Музы, и с настоящей радостью приветствовал ее роман с Дали».

В общем, это был комплекс сюрреалиста.

Конечно, у него появилась новая пассия по имени Нуш.

Но какая-то непреодолимая сила по-прежнему влекла его к Гале, и время от времени та снисходила до него.

— Я, — говорил поэт приятелю, — бесконечно признателен Нуш. Она мила и покладиста. Но, наши отношения становятся все более дружескими. А любовь куда-то утекает, понимаешь? А с Галой я связан уже почти двадцать лет! И все еще хочу ее. Всю! Всю! Парадокс в том, что я не могу жить с ней, но желаю бесконечно. Это отнимает у меня всякую свободу, превращает в старика. Мучительная страсть заставляет смотреть на Галу, да и на связь с женщинами вообще, как на крайнее средство. Словно это — самая жалкая необходимость. Вот до чего я дошел!

Через несколько месяцев он снова встретился с этим приятелем в кафе.

Поэт был слегка пьян и возбужден.

Тема всех его рахговоров была все та же: Гала и его страстная любовь к ней.

Выпив еще несколько рюмок, Элюар еще больше опьянел и со слезами на глазах шептал:

— Гала, я не могу без тебя!

Неожиданно для всей компании он потребовал у официанта перо и бумагу и, разбрызгивая чернила, стал стремительно заполнять белый лист.

— Моя прекрасная, священная девочка, — бормотал он, — будь разумной и веселой. Пока я люблю тебя — а я буду любить тебя вечно — тебе нечего бояться. Ты жизнь моя. Неистово целую тебя всю целиком. Хочу быть с тобой — обнаженной и нежной…

Подписал он свое послание довольно странно: «Так называемый Поль», а в постскриптуме передал привет «малышу Дали».

Что и говорить, отношения между этой далеко не святой троицей, по словам героини «Покровских ворот» были и на самом деле высокими.

Причем, настолько, что казались обыкновенным смертным грязными.

Впрочем, страдал Элюар недолго.

В 1934 он все-таки женился на Нуш, которая стала его новой Музой.

Во время гражданской войны в Испании Поль выступал против Франко.

В те годы он сблизился с Пикассо, и именно «Герника» вдохновила Элюара на написание поэмы «Победа Герники».

В начале Второй мировой войны Поль обосновался в Париже и присоединился к подпольной борьбе против оккупировавших Францию нацистов.

Он писал стихи, чтобы поддержать дух партизан в годы Сопротивления. Листовки с текстом одного из самых знаменитых произведений Элюара «Свобода» разбрасывались с английских самолётов над Францией.

В 1950 году умерла столь любимая поэтом Нуш, и поэт тяжело переживал ее уход.

Но уже в следующем году он женился на Доминик Лемор и написал сборник стихов «Феникс», посвящённых их отношениям и вновь обретённой радости жизни.

18 ноября 1952 года Поль Элюар скончался от инфаркта и был похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез.

Но все это будет потом, а пока 1929 году было суждено стать переломным в судьбе Дали. Именно тогда произошли два важных события, которые оказали решающее влияние на его жизнь.

Во-первых, он встретил Елену, которая в первый же год их совместной жизни спасла его от серьезного психического кризиса.

Утверждение, конечно, в высшей степени спорное, но и по сей день некоторые исследователи творчества Дали уверены в том, что без её веры в его гений из него вряд ли получился великий художник.

Обретя свою Музу, Дали целыми сутками рисовал ее.

Очень скоро он создал самый настоящий культ Галы, которая будет появляться во многих его работах и, в конце концов, примет божественное обличье.

Говоря откровенно, она была не так молода для натурщицы, но Дали это нисколько не смущало.

Главное было в том, что она вдохновляла его, а все остальное, как говорят в таких случаях, было делом техники.

«Она, — писал Дали в своей книге „Тайная жизнь“, — призналась, что приняла меня за противного и невыносимого типа из-за моих лакированных волос, которые придавали мне вид профессионального танцора аргентинского танго…

У себя в комнате я всегда ходил нагишом, но, если надо было отправиться в селение, целый час приводил себя в порядок.

Я носил безукоризненно белые брюки, фантастические сандалеты, шелковые рубашки, колье из фальшивого жемчуга и браслет на запястье.

Она стала рассматривать меня как гения. Полусумасшедшего, но обладающего большой духовной силой. И чего-то ждала — воплощения ее собственных мифов. Считала, что я, может быть, смогу стать этим воплощением».

— Я, — вторила ему сама Гала, — сразу поняла, что он — гений…

«Я — напишет в своем посвящении к „Дневнику одного гения“ Дали, — посвящаю эту книгу моему гению, моей победоносной богине Гале Градиве, моей Елене троянской, моей Святой Елене, моей блистательной, как морская гладь, Гале Галатее Безмятежной».

Отец, недовольный связью сына с Галой Элюар, запретил Дали появляться в своем доме, и положил тем самым начало конфликту между ними.

Согласно его последующим рассказам, художник, мучимый угрызениями совести, обстриг все волосы и похоронил их в своем любимом Кадакесе.

«Через несколько дней я получил письмо от отца, — вспоминал Дали, — который сообщил мне, что меня окончательно изгнали из семьи.

Первая моя реакция на письмо — отрезать себе волосы. Но я сделал по-другому: выбрил голову, затем зарыл в землю свою шевелюру, принеся ее в жертву вместе с пустыми раковинами морских ежей, съеденных за ужином».

Несмотря на признание Дали, денег у него по-прежнему не было, и без гроша за душой они переехали в небольшой дом в рыбацкой деревне в Порт Лигат.

Там, в уединении, Дали много работал. Теперь он был не один, и ему надо было хоть как-то сводить концы с концами.

Другим важным событием стало то, что Дали в 1929 году Дали с помощью с помощью своего друга художника Хуана Миро вступил в ряды сюрреалистов.

Теперь его работы значительно отличались даже от тех абстрактных картин, которые он написал в начале двадцатых годов.

Главной темой для многих его работ стало теперь противостояние с отцом.

Однако лидер группы Бретон не верил в Дали и относился к этому «выряженному щеголю, который писал картины — ребусы» довольно прохладно.

Образ пустынного берега прочно засел в сознании Дали, и он писал пустынный пляж и скалы без какой-либо определенной тематической направленности.

Его работы вызывали интерес, о нем все больше говорили, и вскоре Дали смог построить недалеко от Порт-Лигата дом на берегу моря.

В 1929 прошла первая персональная выставка Сальвадора Дали в Париже, после которой он начал свой путь к вершине славы.

В январе того же года он встретился со своим другом по Академии Луисом Бюнюэлем, и тот предложил ему писать вместе с ним сценарий к фильму «Андалузский Пес».

«Андалузскими щенками» мадридская молодежь называла выходцев с юга Испании. Это прозвище означало «размазня» и «маменькин сынок».

По мысли авторов, этот короткий фильм должен был шокировать и задеть за живое буржуазию и высмеять крайности авангарда.

Среди самых шокирующих кадров фильма была придуманная Дали знаменитая сцена, в которой человеческий глаз разрезался пополам при помощи лезвия.

Разлагающиеся ослы, мелькавшие в других сценах, тоже являлись частью вклада Дали в работу по созданию фильма. Фильм удался, и после его первого показа в октябре 1929 года в Париже его авторы стали известны на весь мир.

Два года спустя они выпустили на экраны «Золотой век».

Критики приняли новый фильм с восторгом.

Но именно он стал яблоком раздора между Бюнюэлем и Дали, поскольку каждый из них утверждал, что он сделал для фильма больше, чем другой.

Больше они вместе не работали, но их сотрудничество оставило глубокий след в жизни обоих художников и направило Дали на путь сюрреализма.

Несмотря на короткую связь с группой Бретона, Дали навсегда остался художником, олицетворяющим сюрреализм. Однако он выделялся даже среди них, поскольку ратовал за сюрреализм без границ.

— Сюрреализм — это я! — заявлял он и, неудовлетворенный бретоновским принципом психического автоматизма, основанным на не контролируемом разумом творческом акте, определял свой метод как «параноидально-критический».

Разрыву Дали с сюрреалистами способствовали и его бредовые политические высказывания. Его восхищение Адольфом Гитлером и монархические наклонности шли в разрез с идеями Бретона. Окончательно с группой Бретона Дали порвал в 1939 году.

В его уходе от сюрреалистов сыграла свою роль и Гала. И, как считают некоторые исследователи творчества Дали, именно она увела Сальвадора Дали из-под эстетического контроля Бретона.

— Скоро вы будете таким, каким я хочу вас видеть! — заявила она Дали, и тот безоговорочно поверил ей.

«Я, — скажет он позже, — слепо верил всему, что она предсказывала мне».

Его сюрреалистическая Мадонна в житейских делах была холодной и достаточно рассудочной женщиной.

«Гала пронзила меня, словно меч, направленный самим провидением, — писал Сальвадор Дали. — Это был луч Юпитера, как знак свыше, указавший, что мы никогда не должны расставаться».

До встречи с Еленой художник стоял на пороге собственной славы. Эта женщина помогла ему перешагнуть порог и насладиться сверкающими залами всемирной популярности.

Но Гала не только предсказывала, она всячески помогала ему, искала богатых спонсоров, организовывала выставки и продавала его картины.

Выражаясь современным языком, она стала прекрасным менеджером, и не случайно сам Дали говорил:

— Мы никогда не сдавались перед неудачами. Мы выкручивались благодаря стратегической ловкости Галы. Мы никуда не ходили. Гала сама шила себе платья, а я работал в сто раз больше, чем любой посредственный художник…

Из парижанки, находившей удовольствие в развлечениях богемы, Гала превратилась в няньку, секретаря, менеджера гения-художника, а затем и в хозяйку огромной империи, имя которой — Дали.

Империя собиралась по кусочкам.

Когда не шли картины, Гала заставляла Дали разрабатывать модели шляпок, пепельниц, оформлять витрины магазинов, рекламировать те или иные товары…

Не давая ему ни секунды передышки, она держала Дали под постоянным давлением, прекрасно понимая, что именно такое обращение было нужно такого для слабовольного и плохо организованного человека, каким был Дали.

Эта гонка не осталось незамеченным, и журналисты стали представлять Елену не только как Музу, но и воплощение зла, и постоянно упрекали за жестокость, алчность и аморальность.

По свидетельству некого Олано, весьма близкого к художнику, Гала тратила деньги с такой легкостью, словно дали рисовал их.

Но, отмечал он, делала она это уже тогда, когда Дали стал процветающим художником и деньги текли к нему рекой.

Признание художника отнюдь не означало того, что теперь он почивал на лаврах и стриг купоны везде, где это было только можно.

Отнюдь!

Как и всякий гениальный творец Дали был убежден в том, что именно теперь он был просто обязан научиться писать, как великие мастера Возрождения.

Совместная работа с Бюнюэлем и долгие споры с Лоркой, который провел много времени у него дома, дали ему новую пищу для глубоких рассуждений о своем искусстве.

И он уже начинал понимать, что, только овладев техникой эпохи Возрождения, он сможет выразить те идеи, которые побуждали его рисовать.

К 1934 году Гала развелась с мужем, и Дали мог жениться на ней.

Удивительная особенность этой семейной пары была в том, что они чувствовали и понимали друг друга. Гала, в прямом смысле, жила жизнью Дали, а он в свою очередь обожествлял ее, восхищался ей.

В 1940 они за несколько недель до фашистского вторжения улетели из Франции трансатлантическим рейсом в Америку, оплаченным Пикассо.

В Штатах они провели восемь лет. Там Дали написал свою лучшую книгу «Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим».

Изданная в 1942 году книга сразу же навлекла на себя серьезную критику со стороны прессы и сторонников пуританского общества.

За годы, проведенные в Америке, Дали нажил состояние. При этом, как утверждают некоторые критики, он поплатился своей репутацией художника.

В среде художественной интеллигенции его экзальтированное поведение рассматривалось как обыкновенное кривлянье для привлечения внимания к своему творчеству.

Ну а поскольку в то время художники были заняты поиском нового языка для выражения новых идей, рожденных в современном обществе, то его манера письма считалась не подходящей для двадцатого века.

Во время своего пребывания в Америке Дали работал как ювелир, дизайнер, фоторепортер, иллюстратор, портретист, декоратор и оформитель витрин.

Он делал декорации к фильму Хичкока «Дом доктора Эдвардса», распространял газету «Дали Ньюс», в которой было напечатано «Иероглифическое толкование и психоаналитический анализ усов Сальвадора Дали».

Тогда же он написал роман «Скрытые лица».

Его тексты, фильмы, инсталляции, фоторепортажи и балетные постановки отличали ирония и парадоксальность, сплавленные в единое целое той же своеобразной манерой, которая свойственна его живописи.

Несмотря на всю их эклектику композиции его картин были построены по правилам академического искусства, а какофония сюжетов (деформированные предметы, искаженные образы, фрагменты человеческого тела) смягчалась ювелирной техникой, воспроизводящей фактуру музейной живописи.

Дали хорошо жилось в Америке, но он тосковал по родине, и в 1948 году они вернулись в Испанию.

Они снова поселились в Порт-Льигате, и совершенно неожиданно для всех художник обратился в своих творениях к религиозно-фантастической тематике.

Его известность в мире продолжала расти, основываясь как на его яркости и его чутье общественного вкуса, так и на его невероятной плодотворности в живописи, графических работах и книжных иллюстрациях, а также как дизайнера в ювелирных работах, одежде, костюмах для сцены, интерьеров магазинов.

Он продолжал удивлять публику своими экстравагантными появлениями.

Например, в Риме он предстал в «Метафизическом кубе» (простой белый ящик, покрытый научными значками).

Большая часть зрителей, приходивших посмотреть на спектакли Дали, была попросту привлечена эксцентричной знаменитостью.

И все это время художник не уставал боготворить свою музу.

«Гала, Градива, Галатея, мой талисман, мой клад, мое золотце, оливка», — это только малая часть имен, которые давал живописец своей музе и жене.

Высокопарные титулы и изощренно-чувственные прозвища составляли как бы часть «сюрреальности», в которой жили супруги.

На одной из картин Дали Христофор Колумб, ступив на берег Нового Света, несет стяг с изображением Галы и надписью: «Я люблю Галу больше матери, больше отца, больше Пикассо и даже больше денег».

Дали сказал «люблю больше матери» отнюдь не для красного словца.

Он слишком рано матери и нашел ее идеальное выражение именно в Гале.

Та, в свою очередь, нашла в нем сына, и далеко не случайно ее дочь, которую она любила меньше Сальвадора, воспитывала бабушка Поля Элюара.

«Словно мать страдающему отсутствием аппетита ребенку, — писал Дали в дневнике, — она терпеливо твердила:

— Полюбуйся, малыш Дали, какую редкую штуку я достала. Ты только попробуй, это ведь жидкая амбра, и к тому же нежженая. Говорят, ею писал сам Вермеер!»

Сестра Галы отмечала, что никогда в жизни не видела более нежного и трогательного отношения женщины к мужчине.

«Гала, — вспоминала она позже, — возится с Дали как с ребенком, читает ему на ночь, заставляет пить какие-то необходимые таблетки, разбирает с ним его ночные кошмары и с бесконечным терпением рассеивает его мнительность.

Дали швырнул часами в очередного посетителя — Гала бросается к нему с успокоительными каплями — не дай Бог, с ним сделается припадок».

Однако журналисты продолжали считать эту женщину «воплощением зла» и называли «алчной валькирией».

Что же касается его отца и сестры, то они до конца дней своих не могли простить ему выходки с портретом матери и брака с Еленой.

В 1959 году Дали и Гала закончили устройство своего дома в Порт-Льигате.

К тому времени уже никто не сомневался в гениальности художника. Его картины покупались за огромные деньги, и многие миллионеры считали за честь иметь их в своих коллекциях.

В 1965 году Дали познакомился с ученицей художественного колледжа, подрабатывающей моделью, девятнадцатилетней Амандой Лир, будущей певицей.

А еще через две недели он торжественно произнес ей те же самые слова, которые когда-то сказала ему Елена во время их первой встречи:

— Теперь мы всегда будем вместе!

Относительно «всегда» он, конечно, ошибся, но в течение восьми следующих лет они на самом деле были почти неразлучны.

Более того, их союз благословила сама Гала.

Она без особых переживаний наблюдала за их отношениями, хорошо зная, что от нее Дали никогда не уйдет.

Но что самое интересное, это был самый настоящий «блоковский» вариант, когда интимной связи в традиционном смысле слова между Дали и Амандой не было.

Дали только смотрел на свою новую музу и наслаждался.

Аманда приезжала в Кадекес каждое лето, и все эти счастливое для него время Дали наслаждался красотой своей нимфы.

Однако дальше созерцания дело по-прежнему не шло.

Как и в молодости, он по-прежнему боялся телесных контактов, считая их слишком грубыми и приземленными, а вот визуальная эротика приносила ему настоящее наслаждение.

Он мог бесконечно смотреть, как Аманда моется, и останавливаясь в отелях, заказывал номера с сообщающимися ваннами.

С Дали все было понятно, но зачем все это было надо самой Лир?

Вряд ли мы ошибемся, если предположим, что никакой любви с ее стороны не было.

Что было?

Думается, что расчет и желание обогатиться.

Лучшей рекламы для будущей певицы, чем связь с великим художником, вряд ли было можно придумать, а денег на нее художник не жалел.

Да и зачем нужна была в другом случае восьмилетнее общение в высшей степени честолюбивой молодой и красивой девушки с практически бесполым существом?

По всей видимости, в конце 60-х годов Елена перестала вдохновлять Дали, и отношения между ними становились все более прохладными.

По ее просьбе Дали купил ей средневековый замок, где она проводила время в обществе молодых людей. Сам Дали мог наведываться к ней только при ее письменном разрешении.

Гале было уже около 70 лет, но чем больше она старела, тем больше хотела любви.

«Сальвадору все равно, у каждого из нас своя жизнь», — убеждала она друзей мужа, затаскивая их в постель.

«Я разрешаю Гале иметь столько любовников, сколько ей хочется, — говорил Дали. — Я даже поощряю ее, потому что меня это возбуждает».

Надо ли говорить, что молодые любовники Галы попросту обирали ее.

Она им дарила картины Дали, покупала виллы, студии, машины.

Дали от одиночества спасали его фаворитки, молодые красивые женщины, от которых ему не нужно было ничего, кроме их красоты.

Помимо всего прочего, у него пока еще была и Аманда. Но стоило только ей заняться собственной карьерой и добиться оглушительного успеха на эстраде, как ее союз с Дали распался.

Художник не простил ей ее успешной карьеры, из-за которой уже не мог видеться нею так часто, как ему того хотелось бы, и перестал с ней общаться.

После долгого перерыва они встретились в 1978 году на праздновании Рождества в Париже.

На следующий день Аманде позвонила Гала и попросила срочно приехать.

Когда та приехала к ней, то застала ее сидящей за столом, на котором лежала раскрытая Библия и стояла икона Казанской Божьей Матери, некогда вывезенная из России.

— Поклянись мне на Библии, — сказала Гала, которой к тому времени исполнилось восемьдесят четыре года, — что, когда меня не станет, ты выйдешь за Дали замуж. Я не могу умереть, оставив его без присмотра…

Певица поклялась, а через год вышла замуж за маркиза Аллена Филиппа Маланьяка.

Дали отказался принимать у себя молодоженов, а Гала не разговаривала с нарушившей клятву певицей до самой смерти.

С 1970 года здоровье Дали стало ухудшаться.

Его творческая энергия все еще била ключом, но мысли о смерти и бессмертии стали посещать его все чаще.

Он верил в бессмертие, включая бессмертие тела, и исследовал пути сохранения тела через замораживание и пересадку ДНК, чтобы вновь родиться.

Затем он решил построить собственный музей в театре своего родного Фигераса.

Над сценой был воздвигнут гигантский геодезический купол.

Зрительный зал был расчищен и разделен на сектора, в которых могли быть представлены его работы разных жанров.

Дали сам расписал входное фойе, изобразив себя и Галу, моющих золото в Фигерасе, со свисающими с потолка ногами.

Салон был назван «Дворцом Ветров», по одноименной поэме, в которой рассказывается легенда о восточном ветре.

Любимая ветра вышла замуж и переехала на запад, и, всякий раз приближаясь к ней, он поворачивал, а на землю падали слезу.

Другую часть своего музея Дали посвятил эротике, которая, по его словам, в отличие от порнографии, приносила всем счастье.

В Театре-музее Дали было выставлено много других работ и прочих безделушек.

Салон открылся в сентябре 1974 года и был похож не столько на музей, сколько на базар.

Там были и результаты экспериментов Дали с голографией, из которой он надеялся создать глобальные трехмерные образы.

Выставил Дали в своем музее и двойные спектроскопические картины с изображением обнаженной Галы на фоне картины Клода Лоррена.

Популярность Дали продолжала расти, и спрос на его работы бил все рекорды. Издатели книг, журналы, дома мод и режиссеры театров боролись за него.

Он уже создал иллюстрации ко таким шедеврам мировой литературы, как Библия, «Божественная комедия» Данте, «Потерянный рай» Милтона, «Бог и монотеизм» Фрейда и «Искусство любви» Овидия.

Он выпустил книги, посвященные себе и своему искусству, в которых безудержно восхваляет свой талант («Дневник одного гения», «Дали по Дали», «Золотая книга Дали», «Тайная жизнь Сальвадора Дали»).

Он всегда отличался причудливой манерой поведения, постоянно меняя экстравагантные костюмы и фасон усов.

Культ Дали, обилие его работ в разных жанрах и стилях привели к появлению многочисленных подделок, что вызвало большие проблемы на мировом рынке искусства.

Сам Дали был замешан в скандале в 1960 году, когда подписал много чистых листов бумаги, предназначаемых для создания оттисков с литографических камней, хранимых у дилеров в Париже.

Было выдвинуто обвинение в незаконном использовании этих чистых листов.

Однако Дали оставался невозмутимым и в 1970-х продолжал вести свою беспорядочную и активную жизнь, как всегда продолжая поиск новых пластичных путей исследования своего удивительного мира искусства.

Что же касается Галы, то всю жизнь с Дали она играла роль серого кардинала, предпочитая оставаться на втором плане.

Некоторые считали ее движущей силой Дали, другие — ведьмой, плетущей интриги.

Гала управляла постоянно растущим богатством мужа и внимательно следила за частными сделками по покупке его картин.

Она была необходима Дали и физически и морально, и когда в июне 1982 года она умерла, художник был безутешен.

Он отказался участвовать в похоронах и вошел в склеп только несколько часов спустя.

— Посмотри, я не плачу… — только и произнес он.

После ухода Галы жизнь Дали была окрашена в серые тона, вместе с музой ушли навсегда его яркое безумие и сюрреалистические игры.

Он ничего не рисовал и целыми днями сидел в столовой, где были закрыты все ставни.

Устав сидеть, он начинал бродить по комнатам и бормотал бессвязные фразы о счастье и о том, какая Гала была красивая.

Его не радовало даже то, что его популярность продолжала расти, что он стал членом Академии изящных искусств Франции, получил высшую награду Испании, Большой крест Изабеллы-католички, и был объявлен маркизом дэ Пубол.

Вся эта суета проходила мимо него, и никакие награды не могли заменить ему Галлу.

Чтобы хоть как-то забыться, он начал работать.

Всю свою жизнь он восхищался итальянскими художниками эпохи Возрождения, и вот теперь, на закате своей жизни, он стал рисовать картины, навеянные шедеврами Сикстинской капеллы.

Последние годы своей жизни художник провел в полном одиночестве в замке Галы, куда он переехал после ее смерти, а позже в своей комнате в Театре-Музее Дали.

К концу 1983 года его настроение несколько улучшилось. Время от времени он стал гулять по саду и писать картины. Но, увы, это оказалось временным всплеском.

30 августа 1984 года в доме Дали был пожар.

Ожоги на теле художника охватывали почти восемнадцать процентов кожи, и его здоровье еще более ухудшилось.

В ноябре 1988 года Дали положили в клинику с диагнозом «сердечная недостаточность».

Еще через два месяца, 23 января 1989 года, Дали, которому исполнилось 84 года, не стало.

По каким-то ведомым только ему самому причинам, он завещал похоронить себя не рядом со своей сюрреалистической Музой, а в родном городе.

Десятки тысяч людей приехали проститься с гениальным художником.

Дали похоронили в центре его музея.

Все свое состояние и свои работы он оставил Испании.

С того времени прошло почти тридцать лет, но и по сей день многие исследователи творчества Сальвадора дали спорят о том, сделал бы он все то, что ему удалось, без своей Музы…

Три Музы Пастернака

Как о поэте, о Пастернаке по-настоящему заговорили в 1922 году. Но мало кому известно, что настоящим днем рождения «Рыцаря русской поэзии», «Заложника вечности», «Неуставного классика» и «Лучезарной души», как очень скоро будут называть Пастернака, стало 16 июня 1912 года.

Именно в тот день у него появилась его первая лирическая тема — способность терять и извлекать из потери новые смыслы и силы.

Что он в тот день потерял? Да все то, что всегда теряет в своей жизни поэт. Любовь. И как ему тогда казалось, навсегда.

Борис Пастернак родился 29 января 1890 года в Москве. Его отцом был известный художник Леонид Пастернак, а матерью — одаренная пианистка Розалия Кауфман.

Если говорить о генетике, то молодому человеку предстоял выбор между мольбертом и пианино.

Под влиянием матери, которая училась у Скрябина, Борис выбрал музыку и намеревался стать композитором.

В 1909 году он показал свои музыкальные композиции Скрябину, которого боготворил.

Однако великий композитор был далек от того, чтобы благословлять молодого музыканта на подвиги, и разочарованный Борис оставил музыку.

Очень скоро главным увлечением молодого Пастернака стала литература, и в 1911 году он прочитал Боброву и Асееву свои первые стихи.

Окончательный поворот к поэтическому творчеству произошел в 1912 году.

«Я основательно занялся стихописанием. Днем и ночью и, когда придется, я писал о море, о рассвете, о летнем доме, о каменном угле Гарца», — вспоминал Пастернак в автобиографической «Охранной грамоте».

Тогда же у него вырвалось и еще одно важное для него признание: «С малых лет был склонен к мистике и суеверию и охвачен тягой к провиденциальному…»

Благодаря этой мистике, Пастернак был скорее иррационален, чем рационален и жил чувствами.

Состояние «навзрыд» стало визитной карточкой поэта на раннем этапе.

Позднее он тяготел к простоте, но так и не стал простым поэтом для народа, а остался — кумиром для избранных.

Как очень часто бывает в таких случаях, первые опыты поэзией совпали с первыми влюблённостями.

Если говорить об отношении Пастернака к женщине, то оно было синтезом преклонения и жалости, а если в их отношениях не было драмы, он создавал её на пустом месте.

Именно поэтому его первая любовь не могла быть счастливой по определению.

Ею стала вполне благополучная дочь торговца чаем Ида Высоцкая.

Борис знал Иду с четырнадцати лет, когда был её репетитором по математике.

Он влюбился в нее сразу, но как он сам писал «по своему складу и воспитанию» он так и осмелился «дать волю чувству».

Развязка наступила в Марбурге, куда весной 1912 года студент философского отделения Московского университета, отправился в свою первую самостоятельную заграничную поездку.

Мать выдала ему 200 рублей, чтобы он прошёл курс в университете Марбурга.

Она очень надеялся на то, что Германия возродит его интерес к философии, к которой он охладел после занятий поэзией.

Однако небольшой университетский город навевал на молодого поэта скорее эстетические, нежели философские мотивы, и само собою получилось так, что Пастернак приехал сюда не для того, чтобы продолжить занятия философией, а для того, чтобы проститься с нею.

Гостиница стоила дорого, и Пастернак снял маленькую комнату в частном доме, на котором в 1972 году появится памятная доска с надписью «Прощай, философия. Б. Пастернак».

В середине июня в Марбург приехали Ида Высоцкая и её младшая сестра Лена. Они остановились в гостинице.

«Утром, войдя в гостиницу, — вспоминал позже Пастернак, — я столкнулся с младшей из сестёр.

Взглянув на меня и что-то сообразив, она, не здороваясь, отступила назад и заперлась у себя в комнате.

Я прошёл к старшей, и, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может, и я прошу её решить мою судьбу.

Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения.

Вдруг у стены она вспомнила, что есть способ прекратить всё это разом — и отказала мне».

Однако сам Пастернак решил, что никакого прощания не было, и вскочил на подножку последнего вагона их берлинского экспресса.

Сёстры увидели его и поспешили к нему.

Они купили ему билет, и вместе с сестрами Борис доехал до Берлина.

Получив окончательный отказ, он сошел с поезда и провел ночь в дешёвой гостинице, обливаясь безутешными слезами. Утренним поездом он вернулся в Марбург.

Впрочем, рыдал он скорее от счастья, поскольку впервые в жизни познал, что такое лирическое переживание.

Как это будет и в дальнейшем, разрыв стал для него вторым рождением, а потому великим благом.

И именно 16 июня 1912 года, в день окончательного прощания с его первой любовью, родился большой поэт Борис Пастернак.

В 1913 Пастернак выпустил свой первый поэтический сборник поэта «Близнец в тучах» тиражом 200 экземпляров.

За густоту насыщения ассоциативными образами и парадоксальными метафорами Пастернака обвинили в «нерусской лексике».

Не избежал поэт и влияния модного в начале XX века футуризма, особенно после знакомства с Маяковским.

Но в дальнейшем пути Пастернака и Маяковского разошлись.

«У Пастернака — отмечала различную ценность и сущность Пастернака и Маяковского Марина Цветаева, — никогда не будет площади.

У него будет, и есть уже, множество одиноких, одинокое множество жаждущих, которых он, уединенный родник, поит…

На Маяковском же, на площади, либо дерутся, либо спеваются…

Действие Пастернака равно действию сна. Мы его не понимаем. Мы в него попадаем…

Пастернак — чара. Маяковский — явь, белеющий свет белого дня…

От Пастернака думается. От Маяковского делается…»

В декабре 1916 года вышла новая книга Пастернака «Поверх барьеров», в которой он отказался от «романтической манеры», и, тем не менее, «простые слова» и «новые мысли» бились в его стихах, «как золотые рыбки в метафорическом садке».

В новой книге ярко проявилась особенность поэтики Пастернака: он примелькавшуюся действительность волшебным образом почти всегда переводил в «новую категорию», то есть ее преобразовывал.

По словам самого Пастернака, 1917 год был для него одним из самых счастливых отрезков его жизни.

Мало того, что он написал тогда около семидесяти прекрасных стихотворений, он был снова влюблен. На этот раз в Елену Виноград, которая, отдавая дань приличию, скорбела по погибшему на войне жениху.

Однако и эта любовь не получила достойного продолжения.

Влюбленные ссорились, мирились, снова ссорились, но дальше примирений дело так и не пошло.

Пастернак и Виноград были слишком разные, тем не менее, результатом их любви явилась книга новых прекрасных стихов.

Пастернак радовался новому успеху, а Елена утешилась тем, что вышла замуж за человека много старше её и благополучно дожила до 1978 года.

В 1921 году Пастернак с лёгкой руки своего друга Михаила Штиха познакомился с очаровательной художницей, 22-летней Евгенией Лурье.

Это была утончённая красавица, словно сошедшая с полотна Боттичелли.

Она была наделена удивительным чувством прекрасного и обладала всеми качествами классической музы.

Пастернак полюбил её, как он писал сам, «до побледнения порывисто». Но при всей своей воздушности Елена была удивительно целеустремлённой и целостной личностью.

В письмах Борис называл Евгению русалкой, ангелом, сравнивал с цветком.

«Ты, — писал он, — изумительный, туго скрученный бутон… Ты убедила меня в том, что существо твоё нуждается в поэтическом мире больших размеров и в полном разгаре для того, чтобы раскрыться вполне и волновать каждою своею складкой…»

После их знакомства и в первое время после брака Борис испытывал удивительный прилив сил.

В тот период он не только много писал.

Словно по волшебству, ему, наконец-то, удалось издать те самые стихи, над публикацией которых он бился несколько лет.

Так в 1922 году Пастернак выпустил книгу «Сестра моя жизнь», которая сделала его знаменитым.

И уже тогда многим имевшим отношение к литературе стало ясно, что Пастернак был поэтом от Бога.

Более того, многие стали называть его «не поэтом от Бога, а самим Богом — Богом-сочинителем, Богом-тайновидцем и Богом-тайносоздателем».

Хотя сам Пастернак видел себя в своих стихах всего лишь «свидетелем» мировой истории.

После этой книги Пастернак перестал быть одним из многих и занял свое достойное место в первом ряду русских поэтов.

Вся Москва зачитывалась его стихами, учила их наизусть.

Эта книга стала цитатником для нескольких поколений.

Валентин Катаев цитировал навеки врезавшееся ему в память признание:

— И даже антресоль при виде плеч твоих трясло…

«Молодые поэты, — писал Брюсов, — знали наизусть стихи Пастернака, еще нигде не появившиеся в печати, и ему подражали полнее, чем Маяковскому, потому что пытались схватить самую сущность его поэзии».

Впервые в жизни Пастернак был по-настоящему счастлив. Знакомые вспоминали, что он тогда словно светился.

Даже сам Маяковский, с которым у Бориса Леонидовича сложились непростые отношения, заметил:

— Счастливый Пастернак. Какую лирику пишет! — помолчав, он грустно добавил: — А я, наверное, уже больше никогда и не смогу…

Евгении и Борису казалось, что счастье будет вечным, что совместная жизнь принесёт ещё больше радости и будет похожа на сказку — он станет её принцем, она — его принцессой.

И жить им суждено долго и счастливо. Как и полагается во всех сказках, они поженились. Но, увы, идиллия продлилась недолго.

В первый совместный год жизни, пока была ещё сильна эйфория влюблённости, всё складывалось благополучно.

Но постепенно в романтику их отношений всё больше и больше стала вмешиваться суровая проза.

Тяжёлый быт 20-х годов, нехватка самых необходимых вещей, коммунальная квартира, в которой жило больше двадцати человек, где был слышен любой шорох, а гудение примусов прекращалось далеко за полночь.

Хроническое отсутствие денег и нормальных условий для жизни капля за каплей подтачивало их счастье.

Как потом написал их сын Евгений, «обострённая впечатлительность была равно свойственна им обоим, и это мешало спокойно переносить неизбежные тяготы семейного быта».

Кроме того, под одной крышей поселились два творческих сильных человека, и каждый собирался развиваться в своём направлении.

Борис хотел писать. Способная художница, Евгения, не собиралась превращаться в жену, растворяющуюся в домашней обыденности и интересах гениального мужа.

Она считала себя барышней эмансипированной, наделённой равными с мужчиной правами и обязанностями и с чистой совестью перекладывала на Бориса Леонидовича рутинную домашнюю работу.

Пастернак никогда не спорил, но всё больше раздражался, поскольку вся эта суета вокруг быта отвлекала его от творчества.

Да и не было него, разгадывавшего тайны мирозданья, времени заниматься мытьем посуды и уборкой квартиры.

По всей видимости, Пастернак уже тогда прекрасно осознавал трагическое несоответствие своего дарования и мимолетности человеческой жизни.

Его раздражение усиливала и прямо-таки патологическая ревность Евгении.

Она безумно переживала по поводу переписки мужа с Мариной Цветаевой, с которой у Пастернака был… роман в письмах.

Что это было?

Дружба?

Родство душ?

Или нечто другое, недоступное пониманию обычного человека?

Сам поэт попытался объясниться с женой следующим образом.

«Как рассказать мне тебе, — писал он ей, — что моя дружба с Цветаевой — один мир, большой и необходимый.

Моя жизнь с тобой — другой, ещё больший и необходимый уже только по величине своей.

И я бы даже не поставил их рядом, если бы не третий, по близости которого у них появляется одно сходное качество — я говорю об этих мирах во мне самом и о том, что с ними во мне делается.

Друг друга этим двум мирам содрогаться не приходится…»

Но все эти объяснения ничего не значили.

Несмотря на всю свою эмансипацию, Евгения не могла преодолеть в себе заложенные в ее женскую природу границы.

В результате они всё чаще ссорились, все труднее мирились, и все чаще в скандалах звучало слово «развод».

Конечно, такая вулканическая жизнь не могла не сказываться на творчестве.

Неурядицы вызывали в поэте хроническую усталость и ощущение, что жизнь зашла в тупик.

Пастернак писал, но не так легко и непринужденно, как раньше, а с тем жившим в нем тревожным сознанием, что того самого счастья, без которого искусство теряло смысл, он больше не чувствует.

В этот период одной из немногих радостей стали встречи с друзьями — творческие вечера, где собирались компании людей искусства, где читали стихи, играли на фортепиано, спорили, делились планами и идеями.

На одном из таких мероприятий 1929 года писатель встретил Зинаиду Нейгауз, которая стала его второй музой. Пастернаку было уже почти сорок, Зинаиде Нейгауз — тридцать три.

Зинаида была замужем за великим пианистом и основателем знаменитой музыкальной школы Генрихом Нейгаузом. Её брак, в отличие от брака поэта, оказался благополучным.

Она искренне любила супруга, признавала его гениальность, а своё предназначение видела в том, чтобы создавать все условия для реализации его таланта.

В своей семье она полностью взяла на себя все хозяйственные и бытовые заботы, без тени сожаления отказавшись от реализации собственного музыкального дарования.

К тому же в их семье росло двое мальчиков.

Кому-то такое положение вещей казалось не совсем справедливым, но именно в своем самоотречении Зинаида находила своё призвание.

И была по-своему счастлива.

До тех пор пока не встретила Пастернака.

Кто-то из общих друзей привёл его на творческий вечер, устроенный в доме Нейгаузов.

Борис много читал, а в конце вечера спросил хозяйку дома, нравятся ли ей его стихи.

— На слух я Ваши стихи не очень поняла, — честно ответила Зинаида. — Мне надо прочитать их ещё раз глазами…

Столь бесхитростный и немного наивный ответ восхитил Пастернака своей искренностью.

Он засмеялся и пообещал писать проще. Ночью он долго не мог заснуть.

Поэт думал о Зинаиде, и ему почему-то казалось, что их в общем-то случайная встреча была лишь прологом к куда более сложным и глубоким отношениям.

Так оно и случилось.

Летом Нейгаузы отдыхали в том же дачном посёлке под Киевом, где и семья Пастернака.

Лето было чудесное, компания шумная и весёлая.

Евгения восхищалась окружавшей её природой и с головой ушла в живопись.

А Бориса с каждым днём всё больше и больше манил образ Зинаиды — такой простой, такой хозяйственной, такой, на первый взгляд, прозаичной.

Да и сколько могло быть поэзии в растрёпанной женщине, беспрерывно стирающей, готовящей, моющей пол с подоткнутым подолом платья?

Но Пастернак почему-то всё больше упивался этой картиной и каждый день находил всё новые и новые предлоги, чтобы посетить дачу Нейгаузов.

В разговорах с женой он всё чаще стал называть ее занятия рисованием «пустой тратой времени», а домашнюю работу Зинаиды — «талантливым хозяйствованием».

Писатель не на шутку увлёкся Зинаидой и на обратном пути в Москву в поезде объяснился с ней.

Но та быстро остудила его пыл.

— Вы не можете меня любить, — сказала она, намекая на свою давнюю интимную связь с кузеном. — Вы даже не представляете, какая я плохая!

Однако это признание не только не охладило чувств поэта, но и подвинуло его ещё на одно безумие: он пошёл к Генриху Нейгаузу и рассказал ему о своей любви к его жене.

Странно?

Глупо?

Смешно?

Но это было именно так, импульсивно и непредсказуемо, и именно этот поступок оказался переломным в отношениях Зинаиды и Пастернака.

Когда поэт выложил всё Генриху, тот не стал устраивать сцен ревности, не затеял драку и даже не возмутился.

С поразившим поэта хладнокровием, он ответил, что он прекрасно понимает чувства Бориса, потому как у него у самого тоже есть женщина помимо жены.

Более того, у него растёт внебрачная дочь — ровесница их младшего с Зинаидой сына.

Творческие личности, Борис и Генрих, поняли друг друга, но земная Зинаида с её русским простодушием простить мужа не смогла.

Возмутившись поведением супруга, она забрала детей и ушла к Пастернаку.

Как ей казалось, он был честным, любил её, а главное, был более достоин её самоотречения, нежели коварный изменщик Генрих.

Для Евгении уход Пастернака, после тяжёлого объяснения, обернулся трагедией, и она стала медленно сходить с ума.

Первое время Зинаида и Борис жили отдельно, так как свои квартиры они оставили бывшим супругам, а сами перебивались у друзей и родственников.

Конечно, им был тяжело.

Пастернак был безумно влюблён в Зинаиду, и та тоже смогла дать волю своим чувствам.

Но ужасный советский быт ежедневно постоянно вмешивался в их жизнь.

Первой не выдержала Зинаида. Устав от годичного скитания по чужим углам и постоянного чувства вины, что обременяет чужих людей собой и детьми, она вернулась к мужу.

Но всего на неделю. Не в силах перенести уход любимой женщины, Пастернак попытался покончить с собой, приняв яд.

Зинаида выходила любимого после отравления и решила не возвращаться к первому мужу больше ни при каких обстоятельствах.

Они поженились только через 2 года — 21 августа 1933 года, когда Пастернак оформил развод с Евгенией.

Вскоре они получили две комнаты в коммунальной квартире с выбитыми стёклами и без электричества.

Однако хозяйственная Зинаида даже в этих руинах сумела создать уют, чем немало удивляла и восхищала Бориса Леонидовича.

«Я, — писал через несколько недель после новоселья Пастернак своему приятелю, — уезжал.

А когда вернулся, то квартиру нашёл неузнаваемой! За четыре дня Зина успела позвать стекольщика и достать стёкол, остальное всё сделала сама, своими руками: смастерила раздвижные гардины на шнурах, заново перебила и перевязала два совершенно негодных пружинных матраца и из одного сделала диван, сама полы натёрла и прочее и прочее.

Комнату мне устроила на славу, и этого не описать, потому что надо было видеть, что тут было раньше!»

Надо ли говорить, как он был счастлив!

«Я, — писал он одновременно с восторгом и удивлением сестре, — счастлив, Жонечка.

Я слишком люблю Зину.

Удивительно, но ведь так можно жить месяц или два, а мы живём так уже второй год…»

Зинаида тоже любила Бориса.

Но в отличие от него, куда более сдержанно.

Она предпочитала выражать свои чувства через практические действия, а не в восторженных высказываниях.

Существует довольно распространенное мнение, что мужчина часто ищет женщину, похожую на его мать.

И если это на самом деле так, то Пастернаку повезло, и Зинаида действительно была похожа на его мать.

Они обе в молодости были талантливыми пианистками (мать Пастернака в 22 года стала профессором и преподавала в музыкальных классах Одесского отделения Императорского русского музыкального общества).

И все-таки главным в их жизни было то, что они пожертвовали собственным талантом и карьерой ради мужа и семьи.

Мать Бориса полностью растворилась в муже — талантливом художнике Леониде Пастернаке.

Зинаида же — сначала в Генрихе, потом в Борисе. Как это ни печально, но по-другому они, по всей видимости, не могли.

Почему печально?

Наверное, только потому, что если Бог наделил человека талантом, то его надо не зарывать в землю, обслуживая другого человека, а всячески использовать.

Другое дело, если этот талант не настолько велик, чтобы заявить о себе…

Но как бы там ни было, именно любви Пастернака к Зинаиде мы обязаны целому циклу великолепных стихов под названием «Второе рождение».

Среди них было и одно из самых знаменитых:

Любить иных — тяжёлый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть

И жить, не засоряясь впредь,

Всё это — не большая хитрость.

В новогоднюю ночь с 1937 на 1938 год у Пастернака и Зинаиды родился сын Леонид.

«Мальчик, — писал Борис отцу, — родился милый, здоровый и, кажется, славный.

Он умудрился появиться на свет в новогоднюю ночь с последним, двенадцатым ударом часов, почему по статистике родильного дома и попал сразу в печать, как „первый мальчик 1938 года, родившийся в 0 часов 1 января“.

Я назвал его в твою честь Леонидом».

Счастье представлялось безмерным, любовь — огромной, Зинаида была пусть земной, но всё же музой.

Но и эти отношения оказались не настолько идеальными, как хотелось бы им обоим.

Да, быт постепенно налаживался.

У них появилась дача в Переделкино и отдельная квартира. Зинаида по-прежнему ограждала мужа от всего «прозаического», создавая идеальные условия для его творчества.

Он много писал, занимался переводами, и всего за два месяца он перевел на русский язык «Фауста».

Но счастье не может быть бесконечным.

Особенно у поэтов.

После десяти лет безмятежной жизни в любви и согласии Пастернак стал остывать к Зинаиде.

Если раньше он не мыслил себе недели разлуки, то теперь месяцами жил на даче и приезжал в Москву лишь по крайней необходимости.

Перестал он и ездить с семьей на отдых. А то постоянное восхищение Зинаидой, которое так вдохновляло его, куда-то уходило.

Некоторые биографы поэта объясняли это охлаждение тем скукой.

Зинаида всегда была одинаковой, и размеренная семейная жизнь была ее стихией.

Она не следила за модой, носила одну и ту же прическу и одни и те же платья.

И все же дело было, надо полагать, не только в прическе. Пастернак привык к Зинаиде, она перестала вдохновлять его, и поэт видел в ней уже не музу, а обыкновенную женщину, какой она и была на самом деле.

Нельзя забывать и той простой вещи, что музой для Пастернака она стала отнюдь не по своей сути, а только потому, что он страстно влюбился в нее.

А любовь, как известно, слепа.

И когда, как писал Паустовский, в один далеко не самый прекрасный день вы начинаете замечать синие пятки вашей любимой и ее обвислые груди, происходит переоценка ценностей.

А если быть еще точнее, то начинаете видеть вещи такими, какими они были на самом деле.

В истории с Зинаидой надо удивляться не тому, что Пастернак стал остывать к ней, а тому, что он согревался ею целых десять лет.

Срок для любого творческого человека огромный.

Да и не может, с другой стороны, любой человек жить только на подъеме и постоянно радоваться.

«А тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп…»

Лучше Маяковского не скажешь.

Поэтому в том, что у писателя снова появилась подавленность, ничего удивительного не было.

Особенно если учесть, что в это время его уже дружно травили ревнители социалистического реализма, которого великий поэт не мог понять до конца жизни.

Пастернака упрекали его в мировоззрении, несоответствующем эпохе, и требовали тематической и идейной перестройки.

Если говорить проще, то он должен был писать что-нибудь вроде «от Байкала до Амура мы построим магистраль».

Чего как большой поэт он не только не мог себе позволить, но и написать.

Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин никогда не торговали своей поэзией в угоду власть имущим.

Не торговал ею и Пастернак со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Да и как мог относиться к его поэзии малограмотный Хрущев, с санкции которого бульдозеры давили неугодные власти картины.

Пастернак давно вынашивал идею большого романа, но последнего толчка, того, что дало бы вдохновение, не было.

И именно тогда, словно по заказу, в его жизни появился новый луч света — Ольга Ивинская.

Они встретились в Москве в 1946 году.

Ольге было всего тридцать четыре года, Пастернаку — уже пятьдесят шесть.

Она работала редактором в журнале «Новый мир».

Однажды поэт пришёл в редакцию, и они разговорились.

Все началось сначала, и поэт опять отправился в «сказку любви дорогой».

Не было никакой воздушной и необыкновенной, а была лишь молодая красивая женщина, к которой поэт почувствовал необыкновенное влечение.

«Она, — писал он после первой же встречи, — олицетворение жизнерадостности и самопожертвования.

По ней не заметно, что она столько в жизни перенесла» (к тому времени Ольга уже дважды оставалась вдовой и воспитывала двоих детей).

И восклицание Пастернака об «олицетворении самопожертвования» говорит о многом.

Да и что он мог знать о женщине, с которой провел всего четверть часа.

И, тем не менее, уже последовали столь серьезные выводы.

Все это лишний раз говорит о том, что поэт именно такой хотел видеть (и видел) понравившуюся ему женщину.

Помимо всего прочего, он подсознательно искал тот стимул, который подвигнул бы его на написание романа.

И, получив его и снова воспрянув духом, он начал писать своего знаменитого «Доктора Живаго», который принесет Пастернаку славу и огромное количество неприятностей.

Но пока поэт писал свой роман, он не думал о возможных последствиях, и образ Лары, по его признанию, появился в нем только благодаря внутренней красоте, удивительной доброте и неуловимой таинственности его новой возлюбленной.

И, забегая вперед, скажем, что «удивительная доброта» будет ей дорого стоить. Гораздо дороже, нежели самому Пастернаку.

Под предлогом получить совет опытного редактора он всё чаще стал обращаться к Ольге.

Сначала их отношения носили исключительно дружеский характер, но позже возникли и другие чувства — страсть, любовь, привязанность.

Их свидания были то долгими и наполненными разговорами, то короткими, в которых едва успевали уместиться нежный взгляд и пара слов.

Одну такую встречу Ольга запомнила на всю жизнь. Борис Леонидович позвонил ей и попросил прийти к памятнику Пушкину.

Едва она подошла к нему, он сказал:

— Я хочу, чтобы вы мне говорили «ты», потому что «вы» — уже ложь…

Понимая, что это было своеобразным признанием в любви, Ольга стала отказываться.

Поэт горячился, настаивал на своем, но до конца свидания так и не смог уговорить Ольгу перейти на «ты».

Вечером Пастернак позвонил ей и сказал, что любит и что в этом теперь вся его жизнь.

Когда писатель впервые остался ночевать у Ольги, Зинаида всё поняла, но ничего не сказала.

Давно замечено, что очень часто люди ни к кому не бывают так жестоки, как к своим бывшим возлюбленным.

Не стал исключением и Пастернак.

Да и как иначе можно расценивать то, что он сказал той самой женщине, которую совсем еще недавно боготворил и которой посвящал стихи.

— С этого дня, — заявил он, — я буду жить там, где мне нравится, захочу — дома, захочу — у Ольги!

Конечно, это был удар.

Однако Зинаида не стала закатывать истерик и супруг, который даже сейчас оставался для нее божеством, не услышал ни единого слова упрека.

Как и любая другая женщина, виновницей она посчитала Ольгу.

В один далеко не самый прекрасный для всех них день она отправилась к ней домой и потребовала оставить её мужа в покое.

Но куда там!

Пастернак уже не мыслил себе жизни без Ольги, которая питала его творчество.

Да, он попытался расставаться с ней, но не смог.

Проведя несколько дней в одиночестве, Пастернак обвинял себя в слабости и… бежал к своей возлюбленной.

Но… любовь любовью, а уйти от Зинаиды поэт не решился.

По причине жалости.

«Я, — признался он своему близкому другу, — весь, и душа моя, и любовь, и моё творчество, всё принадлежит Олюше, а Зине, жене, остаётся один декорум. Но пусть он ей и остаётся, ведь что-то должно остаться, я ей так обязан».

Надо полагать, что это была не только барская подачка со стола, чем.

По всей видимости, подсознательно Пастернак понимал, что другой такой заботливой и, как выяснилось, терпеливой жены у него никогда не будет.

Надвигалась старость, и уходить к молодой женщине было в его положении весьма опасно.

Помимо всего прочего его не могла не устраивать такая жизнь: с одной стороны «все мое» и творчество, с другой — ухоженная и беззаботная жизнь.

Некоторые биографы Пастернака объясняли такое положение весьма просто.

«Существует два типа красоты женщины, — говорил сам Борис Леонидович. — Благородная, невызывающая — и совсем другая, обладающая неотразимо влекущей силой».

Благородной, невызывающей красотой обладала Евгении Лурье, первой жены Пастернака.

Сходным образом оценивал поэт и внешность Марины Цветаевой.

Но была и еще одна красота — яркая и влекущая.

Это была красота Иды Высоцкой, Зинаиды Нейгауз и, особенно, Ольги Ивинской.

Именно эта красота была для него неотразима, и выбор он всегда делал в её пользу.

И когда в его жизни появилась еще относительно молодая и вызывающе красивая той самой, так почитаемой им красотой Ольга, он не смог устоять…

Как мы уже говорили выше, этот выбор стоил самой Ольги дорогого, и осенью 1949 года ее арестовали за связь с Пастернаком, «английским шпионом».

От неё требовали признания, что в переводах её любовника прослеживалась политическая неблагонадёжность и клевета на советскую действительность.

Несколько месяцев Ольга провела в холодной сырой камере.

Она ежедневно подвергалась пыткам.

То обстоятельство, что женщина была беременна, не смягчало обращения с ней, и в результате одного такого допроса она потеряла ребёнка.

«Наступил день, — писала она позже, — когда какой-то прыщавый лейтенант объявил мне заочный приговор: пять лет общих лагерей „за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже“.

Ивинскую отправили в лагерь.

„Английский шпион“ ходил по инстанциям и умолял освободить Ольгу.

Но его никто не слушал.

Единственное, чем он мог помочь любимой женщине, — это все время ее пребывания в лагере заботиться о её детях.

Писатель без устали повторял знакомым:

— Её посадили из-за меня, как самого близкого мне человека. Её геройству и её выдержке я обязан, что меня в эти годы не трогали…

Холодным летом пятьдесят третьего года Ольга вернулась, и их любовь вспыхнула с новой силой.

„Золотая моя девочка, — писал он ей. — Я связан с тобой жизнью, солнышком, светящим в окно, чувством сожаления и грусти, сознанием своей вины“.

Ольга помогала Пастернаку закончить роман.

Более того, уже заклейменная, она поддерживала Пастернака, удары на которого сыпались словно из рога изобилия.

Она была с ним и в то время, когда ни одно советское издательство не бралось публиковать „Доктора Живаго“, и когда роман вышел в свет за границей, и когда поэту присудили Нобелевскую премию, и когда опять началась травля с обвинениями в измене родине.

Последний раз они виделись в начале мая 1960 года.

Через несколько дней у Пастернака был инфаркт. Затем выяснилось, что у него был ещё и рак лёгких.

За ним ухаживала Зинаида.

Именно она со своим чувством долга, ответственности и самопожертвования делала для Бориса всё возможное.

Когда Пастернак уже не мог двигаться, она привезла рентгеновский аппарат из Кремлёвской больницы на дом, чтобы сделать необходимое обследование.

Ольга плакала под окнами Пастернака, а тот с слал ей короткие записки, в которых просил не искать с ним встреч.

Писатель считал, что так будет лучше и для него, и для неё, и для Зинаиды, которой он многим был обязан.

30 мая 1960 года Бориса Леонидовича Пастернака не стало.

Я не помню, кто сказал, что „личная жизнь сочинителя есть драгоценный комментарий к его сочинениям“.

У всех великих творцов было именно так, и Пастернак не стал исключением.

Ведь практически в каждом его произведении, будь то в стихах или в прозе, отражается образ женщины-музы, которая была с ним рядом…»

Таких муз в жизни великого российского писателя было три.

И все они сыграли в его творчестве огромную роль. Но все сами они были глубоко несчастны.

Евгения Лурье после развода несколько раз оказывалась в психиатрических клиниках.

Она постоянно перечитывала роман «Доктор Живаго» и говорила, что у неё много общего с главной героиней романа.

Зинаида Пастернак после смерти мужа осталась без средств к существованию.

Его произведения не издавали, пенсию за мужа ей так и не удалось получить.

За год до смерти она написала «Воспоминания» о своей жизни с Борисом и также претендовала на прообраз Лары в «Докторе Живаго».

Ольгу Ивинскую после смерти писателя снова арестовали. Ее обвинили в получении пришедшего из-за рубежа за публикацию романа «Доктор Живаго» гонорара.

Из лагерей она вернулась через четыре года и прожила долгую жизнь.

Ольга тоже написала воспоминания о своих отношениях с Борисом «Годы с Пастернаком и без него».

«Любимый мой! — писала она. — Вот я кончаю работу, завещанную тобой.

Прости меня, что написала так; я не могла и никогда не смогла бы написать на уровне, которого ты достоин…

Большая часть прожитой сознательной жизни была посвящена тебе, как будет посвящён и её остаток…»

Три женщины, три музы…

Ни одной из них любовь к Пастернаку не принесла счастья.

Вполне возможно, это удел всех муз, и чем ближе они приближались к солнцу, тем сильнее оно обжигало.

А, может, права была Цветаева, когда говорила о том, что Пастернак не способен на счастливую жизнь и счастливую любовь?

Кто знает…

Северная Муза короля вальсов Иоганна Штрауса

Как-то в Большом зале консерватории я стал свидетелем такой сцены.

После выступления известного на весь мир скрипача ведущий объявил, что в преддверии праздника 8 марта для любителей готовится сюрприз.

Им, по его словам, должен был стать концерт, который рассказывал о трогательной любви «короля вальсов» Иоганна Штрауса и первой русской женщины-композитора О. Смирнитской.

Сидевший рядом мальчик с некоторым удивлением взглянул на мать, и та, опережая его вопрос, начала рассказывать.

Не знаю, специально ли она изучала биографию великого музыканта, но о несчастной любви композитора она рассказывала так проникновенно, что вместе со мной ее внимательно слушало еще несколько человек.

И послушать было что…

Эта драматическая история началась летом 1854 года. Именно тогда представители русской железнодорожной компании, владевшей пригородной линией, связывавшей Санкт-Петербург с Царским селом и Павловском, встретились с прославленным на всю Европу королем вальсов И. Штраусом.

Маэстро получил приглашение выступать вместе со своим оркестром в роскошном Павловском вокзале и в парке, где располагались дворцы царя и великого князя Константина.

Согласно подписанному контракту, Штраус ежедневно, за исключением одного дня в неделю, должен был дирижировать своим оркестром в павловском павильоне «Воксал».

Дирекция железной дороги пригласила великого композитора отнюдь не из-за страстной любви к его музыке.

В то время поездов из-за их скорости боялись, и чтобы привлечь народ к новому виду передвижения, было решено устраивать в железнодорожном вокзале музыкальные вечера.

«Воксал» представлял собой изящное деревянное здание, на верхнем этаже располагались меблированные номера. Строители постарались, и здание отличалось довольно хорошей акустикой.

Расчет дирекции оказался верен, и уже через год Павловск стал музыкальным центром, куда многочисленные и состоятельные гости стали все чаще стали приезжать на поездах.

Дирекция решила приглашать на концерты звезд первой величины и, конечно, не могла пройти мимом уже покорившего Европу Штрауса.

Деньги маэстро были предложены хорошие, и 18 мая 1856 года начался его первый сезон под русским небом.

Публика сразу же была покорена его вальсами и польками, и концерты собирали не только дачники Павловска, но и меломаны Петербурга и Царского Села.

Зал, рассчитанный на три тысячи мест, не мог вместить всех желающих.

На его концертах бывали члены императорской семьи.

Из Павловска Штраус часто ездил на выступления в знатные аристократические салоны Петербурга, «выезжал ко двору», развлекал гостей императорских резиденций и играл на балах его величества.

Высший свет северной столицы был в восторге от Штрауса-сына, его стали приглашать в богатые дома давать концерты, заказывали произведения, слушать Штрауса было престижно, а во всех музыкальных магазинах Петербурга стали появляться ноты с его непревзойдёнными вальсами.

Российская слава Штрауса перешла все границы, его приветствовали высочайшие особы и боготворили меломаны.

Влюбленные улыбки, восхищенные глаза, тосты и восторги буквально преследовали его по пятам.

Особенно модными стали кольца и броши с изображением музыканта, поклонницы музыканта раскупали их сотнями.

В цветочных магазинах продавцы составляли букеты, которым давали названия его вальсов и маршей, гостиные знатных домов наполнялись ароматом папирос «Штраус», а парикмахеры укладывали волосы своих клиентов в прически «а'ля Штраус».

После нескольких концертов, за которые в России ему щедро заплатили, Штраус мог позволить себе всё, чего бы ни пожелал.

Он получил в Росси то, к чему всегда стремился любой художник: полную свободу творчества и значительные гонорары.

«Северная пчела» и «Голос», «Отечественные записки» и «Искра» публиковали не только восторженные статьи и отзывы о его выступлениях, но и карикатуры и фельетоны.

Газетные страницы гласили, что совсем скоро темпераментный маэстро «в состоянии будет ходить от своей квартиры до эстрады по ковру, сложенному из нежных записок восторженных поклонниц».

На шаржах — гибкая фигура «танцующего дирижера» под перекрестными взглядами обмирающих от восторга дам в кринолинах и негодующих ревнивых мужей.

В Павловске Штрауса не оставляет вдохновение, он пишет, возможно, свои лучшие произведения тех лет «Кадриль на стрельнинской террасе», «Прощание с Петербургом», вальс «Воспоминания о Павловске», «Польку Неву».

За ним прочно следует слава ветреного ловеласа и нарушителя спокойствия женских сердец. Истинный ценитель женщин, он восхищался русскими дамами и уделял им немало времени. До тех пор, пока однажды не встретил молодую аристократку Ольгу Смирницкую.

Ее отец, Василий Николаевич, происходил из довольно богатой дворянской семьи, но звезд с неба не хватал.

Он пошел по артиллерийской части, однако принять участие ему довелось всего в одной военной кампании.

В 1830 году он усмирял польское восстание.

Будучи уже штабс-капитаном, он женился на купеческой дочери Евдокии Гороховой.

В 1837 году у них родилась дочь Ольга. Она получила домашнее образование, затем окончила один из петербургских институтов благородных девиц, владела французским и немецким языками и сочиняла музыку.

В полном соответствии с модой времени она увлекалась литературой и музыкой, сочиняла романсы на стихи Лермонтова, Пушкина, Фета и Кольцова.

Когда ей было 19 лет, солидное петербургское музыкальное издательство опубликовало ноты ее первых романсов на слова Пушкина, Лермонтова и малоизвестной поэтессы Кутузовой.

Музыкальный критик «Северной пчелы» отозвался о «композициях госпожи Смирнитской» весьма благосклонно.

Печально-сентиментальные мелодии, написанные девушкой, ожидающей любви и готовой к встрече с ней, таят в себе предчувствия разочарований.

И неженатый красавец-композитор становится идеальным объектом обожания.

Каждое лето она проводила лето на даче в Павловске вместе с родителями и младшим братом.

И вряд ли подлежит сомнению то, что для Ольги приезд знаменитого музыканта явился самым настоящим событием.

Особенно если учесть то, что давно уже была его страстной почитательницей и пристально следила за его жизнью. А она на самом деле была интересна.

Иоганн Штраус родился в Вене в 1825 году. Его отец, тоже Иоганн, прежде чем стать скрипачом, перепробовал несколько профессий и добился на музыкальном поприще больших успехов.

Женившись, Штраус-отец организовал собственный оркестр, игравший танцевальную музыку для увеселения богатых жителей Вены, при необходимости сам сочинял, стал знаменит и получил титул «короля вальса».

Штраус-отец много гастролировал со своим ансамблем — выступая в Берлине, Париже, Брюсселе, Лондоне. Своими вальсами он оказывал магическое действие на публику — даже такие маэстро, как Лист и Берлиоз выражали ему свое восхищение.

Почти 10 лет семья Иоганна Штрауса кочевала из одной венской квартиры в другую, и почти в каждой из них появлялся на свет ребенок — сын или дочка.

Дети росли в атмосфере, насыщенной музыкой, и все были музыкальны.

Оркестр отца часто репетировал на дому, и маленький Иоганн внимательно следил за происходящим.

Он рано стал учиться на фортепьяно, пел в церковном хоре. Уже в шесть лет он наигрывал свои собственные танцы.

Однако ни отец, ни мать не желали музыкальной будущности своим детям.

Отец был для Иоганна кумиром, и все-таки юноша лелеял мечту когда-нибудь подняться еще выше.

Официально он числился в Политехническом училище, однако втайне продолжал заниматься музыкой: зарабатывая деньги преподаванием игры на фортепьяно, он отдавал их за уроки игры на скрипке.

Попытки же родителей пристроить его к банковскому делу успеха не имели.

Маленький Иоганн пообещал отомстить отцу, затмив его своим талантом и забрав у него титул «короля вальса».

Решительный, смелый и трудолюбивый, он посвятил себя занятиям музыкой втайне от честолюбивого родителя.

Вскоре юношу признали способным и подающим большие надежды дирижёром.

Однако в императорский оркестр, в котором долгие годы блистал отец, его не взяли.

В девятнадцать лет Иоганн Штраус собрал небольшой ансамбль и получил в венском магистрате официальное право зарабатывать на жизнь дирижерством.

Его дебют состоялся 15 октября 1844 года в качестве капельмейстера и композитора в знаменитом казино в предместье Вены.

Публичное выступление молодого Штрауса с собственным оркестром стало для венской публики настоящей сенсацией, и на следующее утро газеты написали: «Добрый вечер, Штраус-отец. Доброе утро, Штраус-сын».

Поступок сына привел Штрауса в ярость, и вскоре для Иоганна, упивающегося своим триумфом, начались жестокие будни — борьба за выживание.

Отец играл на светских балах и при дворе, на долю же сына во всей Вене оставалось лишь два небольших заведения — казино и кафе. К тому же, отец затеял бракоразводный процесс со своей первой женой, и обиженный сын не удержался от публичных нападок на отца.

Пользуясь своими связями, отец выиграл судебный процесс и, лишив первую семью прав на наследство, оставил в нищете.

Победил отец и на концертных подмостках, и оркестр сына, который имел у венской полиции репутацию человека легкомысленного, безнравственного и расточительного, влачил жалкое существование.

Вальсы отца покорили Петербург. Супруга Николая I Александра Федоровна бережно хранила ноты переписанных от руки вальсов.

В 1834 году русский император звал Штрауса в Россию, но поездка не осуществилась — неведомая страна внушала страх. Александра Федоровна познакомилась и с Иоганном Штраусом-сыном. Это произошло в 1850 году в Варшаве.

Она с восторгом приняла его музыку: «Ваши вальсы восхитительны. Предрекаю вам большое будущее».

В довершение сказанного подарила юному композитору, которого признала музыкальным преемником отца, бриллиант.

Он, в свою очередь, отблагодарил русскую императрицу музыкой — посвятил ее величеству «Варшавскую польку».

Осенью 1849 года Штраус-отец умер.

Его знаменитый оркестр выбрал Штрауса-сына своим дирижером, и почти все увеселительные заведения столицы возобновили с ним свои контракты.

Дела Штрауса быстро пошли в гору, и в 1852 году он уже играл при дворе молодого императора.

Продолжил он свои триумфальные поездки и по Европе, где исполнял произведения западноевропейских, русских композиторов и собственную музыку.

И вот теперь в Павловске произошла та самая встреча, которая перевернула жизнь великого музыканта.

Ольга часто бывала среди павловской аристократической публики вместе с родителями. Почему с родителями? Да потому, что дворянским происхождением чопорная чета Смирнитских необычайно гордилась, стараясь навек позабыть о купеческих корнях матери семейства.

Когда и как познакомились Штраус и Ольга и по сей день остается тайной. Биограф музыканта Томас Айгнер считал, что их знакомство относится к лету 1858 года, когда Штраус открыл свой третий «русский сезон».

Согласно его версии, во время концерта среди слушателей «Воксала» Штраус заметил прелестную девушку с грустным обожающим взглядом, в светлом открытом платье.

После концерта музыкант привычно разбирал цветы и послания и обратил внимание на небольшой букет белых роз с прикрепленной запиской: «Преподнесено мастеру в знак уважения от незнакомки».

Через несколько дней они встретились в нотном магазине и впоследствии оба рассматривали встречу как знак судьбы.

Ольга показала Штраусу свои романсы и уговорила его проконсультировать по части композиции. А вскоре попросила Штрауса исполнить ее произведения в Павловском «Воксале».

Разумеется, не только по этой причине Иоганн Штраус стал включать в программы своих концертов, которые давались в Павловском «воксале», произведения Ольги в собственной оркестровке.

Впрочем, он исполнял опусы и других русских композиторов-любителей благородного происхождения — публике это льстило.

Но Ольга все же — случай особый. Штраус несколько раз включал в репертуар Павловских концертов ее романсы.

К сожалению, из них сохранился только один-единственный, зато с многообещающим названием «Первая любовь».

Штраус аранжировал несколько сочинений Ольги, среди которых были «Полька-мазурка» и романс «Так и рвется душа» на стихи Кольцова, и включил их в свои концерты.

Очень скоро музыкант понял, что простая симпатия к молодой и красивой девушке переросла в большое чувство.

Любимец публики, кумир женщин, сердцеед, баловень судьбы, он всегда боялся серьезных чувств, тем более нового брака. И влюбился как мальчишка.

Ольга была полной противоположностью богемы — скромная и очаровательная, она была послушной дочерью строгих родителей.

Эта любовь превратилась для Штрауса в самую настоящую пытку. Он сходил с ума. «Целовать твои волосы (Ольга подарила Штраусу отрезанный локон), — писал он ей, — мое постоянное занятие, я не могу спать, потому что думаю, что из-за этого буду терять время».

«Так возьми же мое сердце, — просил он ее в другом письме, — чтобы оно могло доказать Тебе, как любит.

Тебя, чтобы оно без остатка отдало то, что ниспослано ему самим Создателем. Ольга!

С сегодняшнего дня я живу лишь надеждой не покидать Тебя никогда, принадлежать Тебе.

И если надо будет преодолевать трудности, они должны быть побеждены, а в противном случае я положу конец своей жизни…

Я был слишком горд, чтобы броситься к ногам другого создания, нежели к Твоим, мое обожаемое дитя.

Это мое искреннее и неиспорченной сердце, оно делает меня таким гордым; его я дарю Тебе и клянусь свято быть Твоим…

Береги себя, ангел, моя единственная на свете. Вечно Твой Жан».

Как и все влюбленные они мечтали о будущем и клялись в вечной любви.

Он хотел жениться на русской аристократке, а та, ответив ему взаимностью, дала согласие на их брак.

Штраус, как и положено, встретился с матерью Ольги, дамой властной и своенравной, не допускавшей никаких самостоятельных решений дочери.

Визит поверг влюбленного в ужас.

Сословные предрассудки родителей Ольги не допускали мезальянса, брака дочери с музыкантом «простого происхождения».

При этом худородная мамаша почему-то забывала, что в ее роду никогда не было аристократов, и те, в свою очередь, всегда презирали бакалейщиков.

Но не зря существует пословица, что из хама пан всегда хуже. И мать Ольги блестяще подтвердила ее.

Во время встречи с музыкантом она повела себя так, словно была представительницей царствующей династии Валуа, и от нее веяло крещенским холодом.

Помимо социального неравенства родителей смущали любовные похождения Штрауса, благо, что в то время весь Павловск обсуждал очередной роман композитора.

Впрочем, была и еще одна причина для отказа: Штраус часто болел.

Врачи предсказывали ему скорую смерть, и в одном из писем он сам сообщал Ольге, что ему отвели на жизнь всего два года.

Но все это были следствия.

Главной причиной было недворянское происхождение Штрауса.

Что же касается его таланта, то он для Смирницких не имел никакого значения.

Что было тоже в духе того времени.

Дворянину считалось зазорным писать стихи, играть на публике на музыкальных инструментах и становиться актерами.

Люди высшего света, сами прекрасно игравшие на многих музыкальных инструментах и почитавшие за честь принимать у себя великих музыкантов и певцов, мгновенно преображались, как только речь заходила о том, чтобы с этими самыми музыкантами породниться.

Когда не ожидавший ничего подобного Штраус робко возразил, что Ольга не против этого брака, ее мать цинично заявила, что её дочери нельзя ни в чём верить, что её чувства к иностранцу — лишь мимолётное увлечение кокетливой молодой девицы, которое скоро вылетит из «безрассудной головы» дочери.

«Я, — вспоминал позже Штраус, — почувствовал непроизвольно ненависть к этой матери, которая умышленно, чтобы исполнить свой план, говорит гнусности о своём ребёнке».

Но это были цветочки, ягодки были еще впереди.

— Как вы теперь сами видите, — холодно роняла слова в пустоту мать Ольги, — о вашем браке не может быть и речи, и я очень прошу вернуть мне сейчас же письма дочери, которые могли бы ее скомпрометировать!

— Можете не беспокоиться! — твердо ответил Штраус. — Вашей дочери ничего не грозит, а ее письма умрут вместе со мной!

— Вот этого я и боюсь, — перешла уже всякие приличия бывшая торговка, — поскольку при вашем слабом здоровье вы можете умереть в любой момент!

После такого заявления говорить было уже не о чем, и глубоко оскорбленный и расстроенный музыкант покинул оказавшийся столь негостеприимным дом.

— В момент, когда она говорила, — рассказывал он Ольге о свидании с ее матерью, — о том, что я должен тебе верить, поскольку ты часто не отдаешь себе отчета в том, что говоришь, я почувствовал ненависть к ней! Иначе и быть не могло, так как я впервые встречаю такую мать, которая в угоду своим планам говорить гадости о собственной дочери! А эти намеки на то, что я не первый, кого ты таким образом вводишь в заблуждение, а если говорить проще, то обманываешь? Более того, она опускается до лжи, полагая, что эта ложь станет преградой между нами!

Штраус был настолько взволнован, он задыхался, и ему было трудно говорить.

Ольга внимательно слушала его. В этот момент в ней самой появилось чувство, близкое к неприязни, к своей матери.

Да, она не желала этого брака, но могла отказать ее возлюбленному в куда более приличной форме, а не опускаться до лжи, достойной торговке, обвешивающей своих покупателей.

Впрочем, горько усмехнулась Ольга, ее мать и была торговкой. И никакими красивыми платьями и каретами нельзя было компенсировать отсутствие врожденного аристократизма.

Но уже в следующую минуту покорная и любящая свою мать дочь отогнала от себя эту мысль.

— Твоя мать, — продолжал взволнованный музыкант, — называет нашу любовь интригой с твоей стороны, за которую мы оба будем наказаны. Что касается ее поведения, то так себя аристократы не ведут! Да и как можно говорить не очень здоровому человеку, что дни его сочтены? А это — самая настоящая неделикатность по отноше6нию ко мне!

И надо отдать Штраусу должное.

Даже сейчас он, простолюдин, не опустился до рыночных разборок, и остался весьма корректным по отношению к дочери бакалейщика, разыгрывавшую из себя герцогиню.

И если называть вещи своими именами, это была самая настоящая подлость.

Как ни обожала Ольга мать, но Штрауса она тоже любила. И снова в ее душе шевельнулось что-то похожее на неприязнь к ней.

Сама она никогда не гордилась своим происхождением, но, будучи образованной девушкой, прекрасно понимала, что простолюдин Штраус и его музыка будут жить в веках, а ее мать, если войдет в историю, то только как мать девушки, которую любил великий музыкант.

Конечно, как и всякой женщине, ей было жалко его, и мать не имела никакого права бить по самому больному месту музыканта — его слабому здоровью.

Она обняла его и, преисполненная жалости к доверчиво склонившему ей на плечо голову Штраусу, тихо сказала:

— Поговори с отцом, может быть, он поймет… Он мужчина и сам любил…

Штраус удивленно взглянул на Ольгу, не шутит ли она. Да и какие могли быть с ним разговоры? Если уж дочь бакалейщика была против брака дочери с простолюдином, что же говорить о потомственном дворянине, ведущим свою родословную чуть ли не пятнадцатого века?

Он знал, что отец «будет отвечать как практично думающий человек, от которого нельзя ожидать понимания глубокой артистической души».

Помимо всего прочего, до него доходили слухи о том, что отец Ольги был недоволен ее связью с музыкантом и вместе с матерью настаивал на разумном выборе дочери.

— Нет, покачал он головой, я сделаю для тебя все, отдам жизнь свою, но с твоим отцом я говорить не буду!

Ольга задумчиво покачала головой.

Ей стало стыдно.

Она прекрасно знала, какой ответ ожидает Штрауса и, тем не менее, посылала его на новые унижения. И делала она это только для того, чтобы закончить эту в высшей степени неприятную для нее сцену.

Она очень боялась, что Штраус не выдержит напряжения и выскажет о ее родных все, что он на самом деле думал. Ведь до этой минуты, говоря о них, музыкант щадил ее.

— Что же, — делать нечего, — в отчаянии воскликнул Штраус, моя надежда погибла! Моим единственным стремлением было обладать тобой, но невозможно достичь моего горячо желанного счастья…

Если верить авторам фильма «Прощание с Петербургом», то идею побега вместе с возлюбленной Штраусу подсказал сам великий князь, который играл у него в оркестре.

Но Штраус и без него хорошо знал, что делают в таких случаях.

Ночью на тройке за границу, а там кривая куда-нибудь выведет.

К тому же он знал, что довольно часто эта самая кривая выводила на ровную дорогу: родители прощали свою дочь, и все устраивалось.

Но для столь рискованного шага нужно было одно непременное условие: беззаветная любовь женщины, которую собирались увезти.

Как выяснилось, у Штрауса такой женщины не было. Ольга много и красиво говорила о любви, но когда надо было действовать, она испугалась пойти против воли родителей.

А может быть, не решилась связать свою жизнь с бродячим музыкантом.

Тогда о любви говорить было бессмысленно, и Штраусу, можно сказать, повезло.

Правда, поначалу она дала согласие на побег, но долго не могла решиться на столь отчаянный поступок.

Дочерний долг победил мечту о побеге, и когда совершенно неожиданно для всех умер ее брат, она приняла решение не оставлять родителей.

Во всяком случае, такую причину ее отказа бежать за границу приводит один из биографов Штрауса.

Но, думается, это не серьезно.

И как тут не вспомнить аристократку Мари д'Агу, которая порвала с семье и бежала с Листом.

Я уже не говорю о княгине Каролине Витгенштейн, которая шла на любые лишения ради того, чтобы быть с любимым.

И можно себе представить все отчаяние влюбленного музыканта, когда он услышал от любимой им женщины:

— Я не могу бежать с вами… И прошу вас как можно реже видеться со мною. Так будет лучше для нас обоих…

Штраус смотрел на Ольгу и не верил своим ушам. И это говорила та самая Ольга, которая еще несколько дней назад обсуждала с ним их будущую жизнь в Вене.

На какое-то мгновение ему показалось, что перед ним ее мать, холодная и надменная. Уже понимая, что ничего изменить нельзя, он на всякий случай спросил:

— Это ваше окончательное решение?

— Да… — последовал, возможно, чересчур быстрый для такой ситуации ответ.

Штраус поклонился и медленно пошел по аллее старого парка.

Светило солнце, в его заходящих лучах алели клены, но музыкант не замечал окружавшего его великолепия.

На душе было пусть и тоскливо.

Что думала, глядя в спину удалявшегося Штрауса, сама Ольга?

Испытывала ли она угрызения совести или почувствовала неожиданное облегчение, какое чувствует путник, тащивший на своих плечах неподъемный и давивший на него груз?

Судя по его дальнейшему поведению, она чувствовала облегчение.

Ведь теперь не надо было пребывать в вечном напряжении и ловить на себе косые взгляды матери и неодобрительные отца.

Даже будучи человеком музыки, она вряд ли задумывалась и о том, сколько прекрасных мелодий украла она в этот час у человечества.

Можно было даже не сомневаться в том, что Штраус боготворил ее и посвятил бы своей Музе еще много великих произведений.

Один из хорошо знавших участников этой драмы современников назвал Ольгу не только общительной, но и лукавой.

И, как знать, не была ли права ее мать, когда рассказывала «гадости» о своей дочери Штраусу.

Да и сам музыкант почему-то назвал свой один из самых удивительных вальсов, посвященный своей возлюбленной, «Проказница»…

Через несколько дней Штраус покинул ставший для него сразу чужим Петербург.

Несмотря на многочисленные и очень выгодные с финансовой точки зрения предложения, делать ему в Северной Пальмире было больше нечего.

Однако на сердце у него было неспокойно, и всего через несколько дней после отъезда он писал Ольге: «Судьба моя решена… Я не сержусь на вас, просто я удивлён вами… Ваш благой совет — реже разговаривать с Вами, не был оставлен без внимания… Моё сердце кровоточит, но подчиняется вашему совету».

Что же касается их писем, то здесь разговор особый.

Что стало с письмами Ольги к знаменитому маэстро — неизвестно.

Возможно, он их сжёг или, как обещал, унёс в могилу.

Письма Штрауса к Ольге, долго хранились у её верной подруги, потом были проданы, а в 1992 году Томас Айгнер нашел их в архиве венской библиотеки.

Они помогли понять всю трагичность и глубину любви великого музыканта.

От их короткой, но яркой любовной истории осталось целых ста писем.

Драматургия этих писем почти идеальна: «мой ангел», «любимое дитя мое», «мой идеал», «свято быть твоим» и «пусть накажет меня Господь, если я не сдержу своего слова».

«С сегодняшнего дня я живу только одной надеждой: не покидать тебя никогда, принадлежать тебе, — писал Штраус Ольге в первые месяцы их знакомства, — клянусь свято быть твоим, и пусть накажет меня Господь, если я не сдержу своего слова».

«Ольга, — писал он в своем самом трагическом письме-апофеозе, — дитя мое, вот хочу открыть тебе мое сердце, что я тебя безумно люблю.

Ты уже знаешь, что мне невозможно жить без Тебя.

Сами твои дорогие мне письма в силах утешить меня только в тот момент, когда я их читаю, потому что лишение возможности тебя видеть делает меня нежизнеспособным; я могу жить, только обладая тобой, ангел, только чувствуя твое дыхание, я могу сохранить свою жизнь.

Моя боль с каждой минутой быть все дальше от тебя столь велика, что я предпочитаю умереть, чем выносить эту муку. У меня нет сил, я слишком люблю тебя, жизнь без обладания тобой подобна смерти для меня, — и лучше будет для нас обоих, если меня больше не будет.

Я вне себя, и если даже беру в руки твои письма, чтобы скорее немного успокоиться, то чувствую, несчастный, что все дальше пароход отдаляет меня от тебя, так что и сами твои письма не приносят мне больше утешения.

Я не могу больше мыслить, — я близок к безумию, я чувствую это. Небо, дай мне умереть, — нет у меня больше радости жизни, у меня нет больше надежды, мне не остается больше ничего, кроме смерти. На корабле люди смотрят на меня, как на сумасшедшего, я замечаю, что вызываю содрогание; скоро люди будут совсем избегать меня, и меня запрут в желтый дом, где я сдохну, как зверь.

Спасибо за твои утешительные письма, но для меня нет утешения. Моя страсть съедает меня. Прощай, ангел, я не могу больше писать. Бог знает, что со мной произойдет. Вечно твой Жан».

Композитор вернулся в Вену.

Он очень надеялся забыть Смирницкую, но так и не смог этого сделать.

Он страдал и тяжело переживал разлуку.

В его сердце ещё теплилась надежда о новой поездке в Россию и встрече с любимой русской.

Он всё ещё верил, что их чувство поможет пережить предрассудки, неприязнь родителей и они наконец свяжут свои судьбы.

Их переписка продолжалась.

«Я тебя безумно люблю, — писал он, — ты уже знаешь, что мне невозможно жить без тебя… я предпочитаю умереть, чем выносить эту муку… я слишком люблю тебя, жизнь без обладания тобой подобна смерти для меня, — и лучше будет для нас обоих, если меня больше не будет.

Небо, дай мне умереть, — нет у меня больше радости жизни, у меня нет больше надежды, мне не остаётся больше ничего, кроме смерти…»

Спустя год, не в силах терпеть разлуку, Штраус снова направился в Павловск, чтобы увидеть Смирницкую и настойчиво просить её выйти за него замуж.

Однако та, испуганная решительностью пылкого композитора, отказала ему окончательно.

Рыдая и прося у него прощения, Ольга была не в силах пойти против воли родителей и предпочла разорвать отношения с влюблённым иностранцем.

Штраус покинул Павловск. А спустя несколько месяцев узнал, что возлюбленная стала женой богатого аристократа, юриста Александра Лозинского.

Надежда связать свою судьбу с любимой женщиной умерла в один день…

Так навсегда из жизни великого музыканта ушла, по всей видимости, та единственная, которую он так страстно и безнадежно любил.

Ольга на два десятилетия пережила Штрауса. Она прожила в браке более 60 лет и ушла из жизни через неделю после смерти супруга.

В их отношениях не было никаких романтических чувств, почти как у Чехова — «они женились и были несчастливы».

Музыка все реже звучала в доме, отношения с мужем складывались весьма прохладно, жизнь оказывалась полна бытовых забот.

С матерью у мужа Ольги отношения не сложились. Ольга родила четырех сыновей, один из которых страдал расстройством рассудка, второй свел счеты с жизнью в молодые годы.

Вспоминала ли она иногда (или всю жизнь), то великое счастье, которое выпало на ее долю?

Ведь именно ее, совершенно обыкновенную женщину, страстно полюбил великий музыкант, который, по сути дела, обессмертил ее никому ничего не говорящее, по большому счету, имя.

Жалела ли она о том, что не поддалась чувству (если оно, конечно, было) и не бежала, бросив все, с любимым?

Кто знает…

Композитор так хотел забыть эту историю, оставившую в его сердце незаживающую рану, что вскоре вся Вена говорила о его любовных романах, бесчисленных похождениях и двух десятках невест, на которых музыкант якобы хотел жениться.

Супружеское счастье он нашел в Вене, женившись в августе 1862 года на Етти Трефц. Бывшая актриса была на семь лет старше мужа и имела семерых детей, которых родила от разных любовников.

В прочность и долговременность их союза не верил никто, поскольку уж слишком сомнительна была репутация жены.

Однако такой тяжелый груз прошлого не помешал ей стать не только возлюбленной великого музыканта, но и музой, сиделкой, секретаршей и деловой советчицей.

Етти посвятила жизнь «любимому Жану», выполняла любую его прихоть и в течение долгих шестнадцати лет была заботливой и терпеливой супругой.

При ней Штраус еще выше вознесся и еще больше окреп духом. На летний сезон 1863 года Етти вместе с мужем отправилась в Россию.

Именно в те годы он создал свои шедевры — вальсы «Голубой Дунай» и «Сказки Венского леса», в которых выразилась музыкальная душа Вены, сотканная из мелодий самых разных наций, ее населяющих.

В 1870 году венские газеты сообщили, что Штраус работает над опереттой.

На это его подвигла честолюбивая жена. Говоря откровенно, Штраусу уже надоели вальсы, и он отказался от должности «дирижера придворных балов».

Первую оперетту Штрауса под названием «Индиго и сорок разбойников» публика приняла на ура.

Третьей же опереттой композитора стала знаменитая «Летучая мышь».

Поставленная весной 1874 года, она сразу же полюбилась венцам. Композитор одолел еще один Олимп. Теперь он был признан во всем музыкальном мире, однако продолжал работать в лихорадочном темпе и с огромным напряжением.

Успех и слава так и не избавили его от страха, что однажды муза покинет его, и он больше ничего не сможет написать.

Этот баловень судьбы был вечно недоволен собой и полон сомнений.

Тем не менее, он продолжил свое триумфальное шествие по всем странам.

Побывал он в Санкт-Петербурге и Москве. И можно себе представить, с каким чувством слушала его Ольга.

Доходы композитора быстро росли, он вошел в элиту венского общества и построил свой собственный «городской дворец».

В 1878 году умерла любимая жена композитора.

Штраус был неутешен… ровно месяц. После чего снова женился.

Его супругой стала молодая актриса, тщеславная и хитрая особа, которая не желала хранить верность прославленному супругу и часто приходила домой лишь под утро, проводя ночи в объятиях пылких поклонников.

Униженный композитор решил уйти от жены.

Смерть жены и неудачный второй брак на некоторое время выбили Штрауса из привычной колеи успеха, но в 1887 году он, наконец, развелся и незамедлительно женился вновь — на Адели Дойч, вдове своего друга, с которой прожил до самой смерти.

После оперетты «Ночи в Венеции» он написал своего «Цыганского барона».

Премьера этой оперетты 24 октября 1885 года накануне шестидесятилетия композитора явилась для венцев подлинным праздником, а затем началось ее триумфальное шествие по всем крупным театрам Германии и Австрии.

Но Штраусу уже и этого было мало — душа его требовала другого музыкального простора, которыцй ему могла дать только опера.

Он внимательно следил за музыкальными тенденциями своего времени, учился у классиков, дружил с такими маэстро, как Иоганн Брамс и Ференц Лист.

Как настоящий художник, Штраус не мог не искать для себя новых путей, новых точек приложения своего недюжинного таланта.

Ему не давали покоя их лавры, и он решил одолеть еще один Олимп — оперный. Брамс пытался отговорить его от этой затеи, но куда там!

В 1892 году Штраус представил на суд света комическую оперу «Рыцарь Пасман», но она не имела никакого успеха. А если критики и сделали вид, что не заметили ее, то только из-за уважения к великому музыканту.

Для Штрауса это был крах его мечты.

После этого творчество композитора резко пошло по нисходящей.

Его новая оперетта «Венская кровь» не понравилась публике и выдержала всего несколько представлений.

В октябре 1894 года Вена торжественно отмечала 50-летие дирижерской деятельности «короля вальсов».

Однако маэстро был грустен.

Он прекрасно понимал, что это всего лишь ностальгия по старым добрым временам, от которых почти ничего не осталось.

В дверь стучался суровый двадцатый век.

Последние годы жизни Штраус провел уединенно, прятался в своем особняке, где время от времени гонял с друзьями биллиардные шары.

По случаю 25-летия оперетты «Летучая мышь» его уговорили дирижировать увертюрой.

Последнее выступление Штрауса оказалось для него роковым — он простудился и заболел.

Началось воспаление легких.

30 июня 1899 года Штраус умер. Как когда-то его отцу, Вена устроила ему грандиозные похороны.

Пройдя через три брака, не подарившие ему детей, Штраус, по свидетельству хорошо знавших его людей, не обрел настоящего счастья.

Всю свою жизнь он хранил портрет Ольги.

Его подарил музыканту автор, модный художник Иван Макаров.

Когда-то Иоганн сопровождал Ольгу на сеансы позирования.

Воспоминания, письма и портрет — вот все, что осталось композитору в память о его северной музе.

Мелодии Штрауса и сегодня звучат в Павловске, городе славных музыкальных традиций.

В Розовом павильоне парка проводится ежегодный штраусовский фестиваль «Большой вальс».

А в сквере, рядом с Павловским дворцом и парком, летом 2003 года установлен бронзовый памятник: Иоганн Штраус играет на скрипке.

Где-то давно уже спит вечным сном и та, которая подарила Штраусу и великую любовь, и великие страдания.

Их, переживших земные страдания, давно уже нет среди нас.

А музыка, в которой и по сей день, звучит неземная любовь композитора, жива и поныне…

Вечная Женственность Александра Блока

Вряд ли среди образованных людей, найдется человек, который не помнил бы знаменитых строчек Блока:

И странной близостью закованный,

Смотрю под черную вуаль

И вижу берег очарованный,

И очарованную даль.

Как известно, и Байрон, и Пушкин, и Лермонтов не ограничивались только видением и всегда старались не только заглянуть под вуаль, но и по возможности сорвать ее.

Вместе со всем остальным…

Однако у Блока было все не так.

Его поиски и любовь к Прекрасной Даме формировались под влиянием лирики и очень модной в то время философии Владимира Соловьева.

Именно они воссоздали в России на рубеже столетий ауру и мистику неоплатонических озарений.

И то, что для любого человека, включая самых великих поэтов, являлось совершенно естественным продолжением платонических чувств, Блоку казалось кощунственным.

Его Муза, дабы оставаться вечно женственной, должны была оставаться вечно девственной.

Для известных отношений существовали другие, совершенно земные женщины, но Муза должна была оставаться всегда чистой.

В этом тайна не только поэзии, но и всей жизни Блока, которого не без основания продолжают считать самым загадочным и мистическим поэтом России.

Наверное, именно поэтому в свое время две лучшие петербургские «гетеры» устроили самую настоящую охоту на поэта, пытаясь соблазнить его.

Но все было напрасно. Проговорив с дамой всю ночь о поэзии, он вставал с дивана.

— Уже утро, мадам, — холодно говорил он. — Извозчик ждет вас!

Почему? Только потому, что он был слишком захвачен поэзией, что быть хорошим любовником?

Если верить психоаналитикам, то человеку с утонченной красотой и тонкой психологией присуще ослабленное либидо, и секс у таких людей стоит далеко не на самом первом месте.

Однако Блок влюблялся неоднократно и вел себя с другими женщинами так, как и подобает вести себя мужчине. Был страстен и любвеобилен.

И первыми на себе это испытали девушки из дешевых публичных домов, где молодой Блок был частым гостем.

Другое дело, что это были короткие встречи.

Но их вполне хватило для того, чтобы заболеть сифилисом, от которого будущий поэт успешно излечился.

Впрочем, как знать.

Да, он излечил тело, а вот вылечил ли он свою душу после такого удара, еще вопрос.

И вполне возможно, что его мировоззрение было определено не столько философией Соловьева, сколько отвращением к тому, что его Муза (если она не девственна) может быть заразной. А грязь и стихи для него были несовместны.

При этом любовь, влюбленность, чем он жил как поэт, у него не имела ничего общего со стихией Дон Жуана, который стремился не к любви, а к обладанию, то есть к сексу.

И именно поэтому брак Блока был «условным», поскольку он, влюбленный и любящий, был счастлив со своей женой-музой без телесной связи.

Как и Александр Македонский, он, по всей видимости, считал, что близость с женщиной больше, чем что-либо напоминает ему о том, что он всего лишь человек.

Но осознание этого придет позже, а пока шестнадцатилетний Блок отправился на знаменитый германский курорте Бад-Наугейме, где и влюбился в тридцативосьмилетнюю Ксению Садовскую.

Несмотря на небольшой возраст, опыт общения с женщинами у будущего поэта был уже немалый.

Правда, это были по большей части короткие связи с проститутками.

Садовская приехала лечить сердце и нервы, расшатанные тяжелыми третьими родами.

И каково же было изумление отдыхающих, когда они увидели, что хорошо известная своими скандальными романами и похождениями светская дама увлеклась каким-то мальчишкой в гимназической тужурке, целого днями носившего за матерью и теткой книги, пледы и зонтики.

Да, удивляться было чему!

Повидавшая виды кокетка при желании могла увлечь любого мужчину, приехавшего на курорт в поисках приключений.

И вот на тебе: вместо какого-нибудь «милого друга» какой-то гимназист.

Но если бы все эти критики знали, что творилось в душе этого самого гимназиста, они удивились бы еще больше. Поскольку в нем клокотал самый настоящий вулкан чувств.

И напрасно испуганная зарождавшимися между «дрянной бездушной кокеткой» и «скромным мальчиком» отношениями и ни с кем не собиравшаяся делиться своим Сашенькой мать Блока, Александра Андреевна, устраивала сыну истерики.

Все было напрасно, и ее «Сашенька» впервые в жизни был равнодушен ко всему на свете, кроме своей «синеокой красавицы».

Ухаживал он неумело, но страстно. Ксения Михайловна сдалась. Борьба с неистовым поклонником и собственными чувствами была проиграна.

И когда Александр после очередного свидания вернулся домой под утро, бледный и еще более влюбленный, он записал в своей книжке:

В такую ночь успел узнать я,

При звуках ночи и весны,

Прекрасной женщины объятья

В лучах безжизненной луны.

Так было положено начало первому лирическому циклу стихов Блока, озаглавленному «К.М.С.»

Опасаясь новых истерик и скандалов, он впервые не показал матери ни одной написанной им строчки.

И той не осталось ничего другого, как отправиться к «перезрелой кокетке».

Сразу же задав разговору скандальный оттенок, она потребовала оставить ее сына в покое.

В противном случае, она пригрозила «гнусной совратительнице» каторгой, и, судя по положению ее мужа, это не было пустой угрозой.

Ксения Михайловна не стала ни спорить, ни ругаться с разгневанной женщиной.

Выслушала угрозы, она совершенно неожиданно Александры Андреевны улыбнулась и открыла дверь, и той не оставалось ничего другого, как покинуть ристалище.

Конечно, она была озлоблена и грозила разлучнице самыми страшными карами.

Только теперь уже про себя.

Однако через несколько дней ее настроение улучшилось.

Судя по всему, курортный роман прошел свой апогей и мирно катился к закономерному окончанию.

Александра Андреевна была настолько обрадована, что даже не пыталась скрыть своего цинизма, чем весьма покоробила тонкую душу сына.

— Ничего не поделаешь, Сашенька, — усмехнулась она, — возрастная физика дает себя знать! Впрочем, может, ты и прав, ведь это в любом случае лучше, чем публичный дом, где безобразия и болезни…

Александр поморщился и ничего не сказал. Его отношения с Садовской продолжались. Но что-то изменилось в нем после этих слов, поскольку мать, сама того не ведая, словно мучавшаяся от ненайденной любви Снежная королева врезала в его сердце кусочекльда, сквозь который он будет отныне смотреть на мир.

Более того, именно этот осколок льда будет разрушать его всю оставшуюся жизнь, пока, наконец, не растает. Но вместе с ним из сердца поэта уйдет и сама Жизнь.

Но все это будет потом, а пока его страсть день ото дня становилась сильнее.

«Ухожу от всех, — писал он ей, — и думаю о том, как бы быстрее попасть в Петербург, ни на что не обращаю внимания и вспоминаю о тех блаженных минутах, которые я провел с Тобой, мое Божество».

Но затем следует весьма многозначительная для него приписка.

«Если бы Ты, дорогая моя, — писал он, — знала, как я стремился все время увидеть Тебя, Ты бы не стала упрекать меня.

Меня удерживало все время все-таки чувство благоразумия, которое, Ты знаешь, с некоторых пор, слишком развито во мне, и простирается даже на те случаи, когда оно совсем некстати».

Что это за благоразумие у практически мальчика?

Пресыщенность, или поиск чего-то куда более возвышенного, нежели встречи, которые, несмотря на всю их романтичность, кончались одним и тем же.

Впрочем, выдержки пока хватало ненадолго и, отбросив к черту все свое благоразумие, Александр часами стоял у дома своей возлюбленной.

Однако с каждым разом он стоял все меньше, и какая-то неведомая ему сила уводила его от него. Да и сами свидания превращались в тягость.

Чтобы там не говорили, но отношения между почти сорокалетней женщиной и семнадцатилетним юношей не могли продолжаться вечно.

Острота ощущений проходила, начинались неизбежные в таких случаях ссоры, и, наконец, настал тот самый день, который принято называть последним.

Мы можем только догадываться, по каким причинам Садовская оставила Блока.

Но совершенно точно известно, что его расставанию с нею способствовала встреча Александра с Любовью Менделеевой, дочерью знаменитого ученого Дмитрия Ивановича Менделеева.

Впервые он увидел Любу в Боблово летом 1898 года. Он приехал на белом коне, в элегантном костюме, мягкой шляпе и щегольских сапогах.

Несмотря на весь его лоск, Любе он не понравился. Высокий и чересчур худощавый юноша с задумчивым взглядом и надменным выражением тонких губ показался ей актером, постоянно разыгрывающим какую-то выдуманную им сами роль.

Но в то же время она смутно почувствовала, что именно с этим мужчиной будет связано в ее жизни что-то очень важное. Его ранние стихи волновали душу молоденькой гимназистки.

«Меж листьев сирени мелькает белый конь, — напишет она в своих воспоминаниях, — которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твердые, решительные шаги.

Сердце бьется тяжело и глухо.

Предчувствие?

Или что?

Но эти удары сердца я слышу и сейчас, и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь».

А вот сам Блок сразу выделил Любу из множества других знакомых барышень. Строгая и неприступная, она, как никто другой, подходила на роль Музы, выдуманной молодым поэтом.

«В первые два-три приезда выходило так, — писала в своих воспоминаниях Менделеева, — что Блок больше обращал внимания на Лиду Менделееву и Юлю Кузьмину.

Они умели ловко болтать и легко кокетничать и без труда попали в тон, который он вносил в разговор.

Обе очень хорошенькие и веселые, они вызывали мою зависть…

Я была очень неумела в болтовне и в ту пору была в отчаянии от своей наружности.

С ревности и началось.

С внешней стороны я, по-видимому, была крайне сдержанна и холодна, — Блок всегда это потом и говорил мне, и писал.

Но внутренняя активность моя не пропала даром, и опять-таки очень скоро я стала уже с испугом замечать, что Блок, — да, положительно, — перешел ко мне, и уже это он окружает меня кольцом внимания.

Но как все это было не только не сказано, как все это было замкнуто, сдержанно, не видно, укрыто.

Всегда можно сомневаться — да или нет?

Кажется, или так и есть?»

Они стали встречаться, читать и обсуждать стихи, ставить отрывки из известных пьес.

Особенно им нравилось играть сцены из «Гамлета», где Гамлетом был Блок, а Офелией — Люба.

«Первый и единственный за эти годы мой более смелый шаг навстречу Блоку, — вспоминала Менделеева, — был вечер представления „Гамлета“.

Мы были уже в костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее.

Венок, сноп полевых цветов, распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающий ниже колен…

Блок в черном берете, в колете, со шпагой.

Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену.

Помост обрывался.

Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше, на самом помосте.

Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое — я не бежала, я смотрела в глаза, мы были вместе, мы были ближе, чем слова разговора.

Этот, может быть, десятиминутный разговор и был нашим „романом“ первых лет встречи, поверх „актера“, поверх вымуштрованной барышни, в стране черных плащей, шпаг и беретов, в стране безумной Офелии, склоненной над потоком, где ей суждено погибнуть.

Этот разговор и остался для меня реальной связью с Блоком, когда мы встретились потом в городе уже совсем в плане „барышни“ и „студента“.

Когда, еще позднее, мы стали отдаляться, когда я стала опять от Блока отчуждаться, считая унизительной свою влюбленность в „холодного“ фата, я все же говорила себе: „Но ведь было же…“»

Но дальше этого дело не пошло, и после того, как Люба назвала Александра «манерным фатом» он перестал бывать у нее. Так, по сути дела, не начавшись, могла закончиться эта любовь.

Когда мать Блока дарила сыну на Пасху 1901 года книгу стихов Владимира Соловьева, она даже не догадывалась, на что обрекала своего сына.

На впечатлительную натуру Блока книжка произвела неизгладимое впечатление.

И он был полностью согласен с философом-мистиком: земная жизнь есть только искаженное подобие мира высшей реальности, а пробудить человечество к ней способна только Вечная Женственность, которую Соловьев называл еще Мировой Душой.

Так был найден ключ к мирозданию.

Конечно, Александр сразу вспомнил о Любе и понял, что она его судьба.

«Ты, — писал он ей в своем письме от 10 ноября 1902 года, — мое солнце, мое небо, мое Блаженство.

Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там.

Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца.

Играй ей, если это может быть Тебе забавой.

Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе.

Твое Имя здешнее — великолепное, широкое, непостижимое.

Но Тебе нет имени.

Ты — Звенящая, Великая, Полная, Осанна моего сердца бедного, жалкого, ничтожного. Мне дано видеть Тебя Неизреченную».

Так было положено начало безумной теории поэта об идеальной любви.

Конечно, подобное признание льстило далекой от философии Соловьева Любе.

Она не придала никакого значения всем эти «тайнам», «непостижимому» и «надежде».

Да и как еще должен был объясняться в любви поэт?

Обычными фразами?

Если бы она только могла тогда понять, что поэт выдумал ее и любил в ней только свою мечту.

Впрочем, за два года знакомства с Блоком она пыталась вернуть его к земной жизни из его заоблачных далей.

Конечно, поначалу ей нравилась эта игра в возвышенную любовь, но очень скоро горячие и сумбурные речи стали утомлять ее.

Слушая увлекшегося своими теориями Блока, она довольно часто возвращала его на землю весьма прозаической фразой:

— Давай без мистики, Саша!

Устав от возвышенной любви Люба в одном из писем не выдержала и назвала вещи своими именами.

«Милый, милый мой, — писала она, — ненаглядный, голубчик, не надо в письмах целовать ноги и платье, целуй губы, как я хочу целовать долго, горячо».

После такого удара со стороны своей «неизреченной» Блок поссорился с Любой.

Он перестал с ней, с обыкновенной земной, встречаться. Мало ли их таких «изреченных» ходило по земле.

«Лето в Боблове, — вспоминала сама Менделеева, — я провела отчужденно от Блока, хотя он и бывал у нас. Я играла в спектакле в большом соседнем селе Рогачево (Наташа в „Трудовом хлебе“ Островского).

Блок ездил меня смотреть.

Потом надолго уезжала к кузинам Менделеевым в их новое именье.

Там я надеялась встретить их двоюродного брата, актера, очень красивого и сильно интересовавшего меня по рассказам.

Но судьба и тут или берегла меня, или издевалась надо мной: вместо него приехала его сестра с женихом.

Со зла я флиртовала с товарищами Миши Менделеева, мальчиками-реалистами.

Я рвалась в сторону, рвалась из прошлого; Блок был неизменно тут, и все его поведение показывало, что он ничего не считает ни потерянным, ни изменившимся.

Он по-прежнему бывал у нас…

Но объяснения все не было и не было. Это меня злило, я досадовала — пусть мне будет хоть интересно, если уж теперь и не затрагивает глубоко.

От всякого чувства к Блоку я была в ту осень свободна…»

Кто знает, чем бы закончилась вся эта эпопея, если не вмешался Его Величество Случай.

Александр очень любил бродить по улицам, постоянно надеясь на встречу с той самой, единственной, которую он потом назовет Таинственной Девой.

И как он потом сам признавался, свои поиски он часто вел в каком-то особом настроении, которое было сродни мистическому трансу.

Однажды он бродил по городу целых четыре часа, но ничего подходящего на роль Музы не встретил.

И когда он уже собирался идти домой, он совершенно неожиданно для себя увидел спешившую на занятия Любу (в то время она училась на историко-филологический факультет высших женских курсов).

Сложно понять, что произошло в его сознании (вполне возможно погруженном в транс), но, увидев ее, он вдруг понял, что она и есть тот самый идеал, который он так долго искал.

Затем…

«Подходило 7-е ноября, — вспоминала Менделеева, — день нашего курсового вечера в Дворянском собрании. И вдруг мне стало ясно — объяснение будет в этот вечер. Не волнение, а любопытство и нетерпение меня одолевали.

Дальше все было очень странно: если не допускать какого-то предопределения и моей абсолютной несвободы в поступках.

Я действовала совершенно точно и знала, что и как будет.

Я была на вечере с моими курсовыми подругами Шурой Никитиной и Верой Макоцковой. На мне было мое парижское суконное голубое платье.

Мы сидели на хорах в последних рядах, на уже сбитых в беспорядке стульях, недалеко от винтовой лестницы, ведущей вниз влево от входа, если стоять лицом к эстраде.

Я повернулась к этой лестнице, смотрела неотступно и знала — сейчас покажется на ней Блок.

Блок поднимался, ища меня глазами, и прямо подошел к нашей группе.

Потом он говорил, что, придя в Дворянское собрание, сразу же направился сюда, хотя прежде на хорах я и мои подруги никогда не бывали.

Дальше я уже не сопротивлялась судьбе: по лицу Блока я видела, что сегодня все решится, и затуманило меня какое-то странное чувство — что меня уже больше не спрашивают ни о чем, пойдет все само, вне моей воли, помимо моей воли.

Вечер проводили, как всегда, только фразы, которыми мы обменивались с Блоком, были какие-то в полтона, не то как несущественное, не то как у уже договорившихся людей.

Так часа в два он спросил, не устала ли я и не хочу ли идти домой.

Я сейчас же согласилась.

Когда я надевала свою красную ротонду, меня била лихорадка, как перед всяким надвигающимся событием.

Блок был взволнован не менее меня.

Мы вышли и, не сговариваясь, пошли вправо — по Итальянской, к Моховой, к Литейной — к нашим местам.

Была очень морозная, снежная ночь.

Взвивались снежные вихри.

Снег лежал сугробами, глубокий и чистый.

Блок начал говорить.

Как начал, не помню, но когда мы подходили к Фонтанке, к Семеновскому мосту, он говорил, что любит, что его судьба в моем ответе.

Помню, я отвечала, что теперь уже поздно об этом говорить, что я уже не люблю, что долго ждала его слов и что если и прощу его молчание, вряд ли это чему-нибудь поможет.

Блок продолжал говорить как-то мимо моего ответа, и я его слушала.

Я отдавалась привычному вниманию, привычной вере в его слова.

Он говорил, что для него вопрос жизни в том, как я приму его слова и еще долго, долго.

Это не запомнилось, но письма, дневники того времени говорят тем же языком.

Помню, что я в душе не оттаивала, но действовала как-то помимо воли этой минуты, каким-то нашим прошлым, несколько автоматически.

В каких словах я приняла его любовь, что сказала не помню, но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что если бы не мой ответ, утром его уже не было бы в живых.

Этот листок я скомкала, и он хранится весь пожелтевший со следами снега.

„Мой адрес, — было написано в нем, — Петербургская сторона, казармы Л. Гв. Гренадерского полка, кв. Полковника Кублицкого № 13. 7 ноября 1902 года. Город Петербург.

В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне `отвлеченны` и ничего общего с `человеческими` отношениями не имеют.

Верую в едину святую соборную и апостольскую церковь. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущего века. Аминь. Поэт Александр Блок“.

Потом он отвозил меня домой на санях.

Блок склонялся ко мне и что-то спрашивал.

Литературно, зная, что так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам.

Тут было пустое мое любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни».

Судя по другим рассказам самой Любы, Блок в тот вечер сказал ей:

— Прикажи, и я выдумаю скалу, чтобы броситься с нее в пропасть. Прикажи, и я убью первого, и второго, и тысячного человека из толпы! И вся моя жизнь в одних твоих глазах, в одном движении!

Люба задумчиво смотрела на него. Судя по его бредовым речам, он нисколько не изменился.

Все та же возвышенная любовь из рыцарских романов, и все тот же возведенный им пьедестал, на который он возводил Любу.

Чего, говоря откровенно, эта совершенно заурядная девушка вряд ли была достойна.

Он еще долго говорил в том же духе про «скалы» и «пропасти» и закончил свою речь предложением выйти за него замуж. Та по совершенно понятным причинам колебалась.

Одно дело слушать про Бога и Провидение на романтических свиданиях, и совсем другое — жить с носителем всех этих бесконечно для нее возвышенных идей.

В семейной жизни нужны были не музы, а, по словам одного из героев А. П. Чехова, утюг.

А с утюгом, судя по рассуждениям поведению Блока, у него было не очень.

Даже не представляя себе, как жить с экзальтированным и постоянно пребывавшим в каких-то заоблачных мирах человеком, Люба отказала ему.

Но не все оказалось так просто. Экзальтация сыграла свою роль даже сейчас, и там, где другой мужчина отступил бы, Александр пообещал покончить с собой.

И Люба, знавшая, что Александр приобрел пистолет, чтобы в случае отказа свести счеты с этой «неидеальной» жизнью, не рискнула брать грех на душу и сказала «да», наивно веря, что семейная жизнь все расставит по своим местам.

Конечно, со стороны вся эта сцена выглядела дешевой опереттой.

Но Любе было не до смеха.

Впрочем, кто знает, возможно, в ее душе нечто такое, что толкнуло ее на столь опрометчивый шаг.

Свадьба состоялась в августе 1904 года.

Невеста была хороша в длинном белом платье со шлейфом, а жених казался сошедшим со страниц модного английского романа: белая шляпа, фрак и высокие сапоги.

Когда смолкла веселая музыка, дорогое шампанское было допито, а за молодыми торжественно затворили дверь спальни, между ними произошел странный разговор:

— Любаша, я должен сказать тебе что-то очень важное, — начал Блок, нервно расхаживая по комнате.

«Сейчас он снова признается мне в страстной любви! Ох уж эти поэты!» — подумала Люба, опустившись на брачное ложе и мечтательно прикрыв глаза.

— Ты ведь знаешь, что между мужем и женой должна быть физическая близость? — продолжал муж.

— Да, — улыбнулась Люба, догадываюсь…

— Так вот запомни раз и навсегда: у нас этой самой близости не будет никогда! — вдруг жестко отрезал Блок.

От неожиданности невеста вскочила.

— Как не будет? Но почему, Сашура? Ты меня не любишь?

— Потому что все это темное начало, ты пока этого не понимаешь, но скоро… Сама посуди: как я могу верить в тебя как в земное воплощение Вечной Женственности и в то же время употреблять, как уличную девку? Пойми, плотские отношения не могут быть длительными!

Молодая жена в изумлении смотрела на мужа и отказывалась верить своим ушам.

Что он говорит?

А как же его стихи о прекрасной Незнакомке, в которой она сразу узнала себя?

Разве не ею он грезил?

Разве сегодня в церкви их соединили не для того, чтобы они стали единым целым и больше никогда не разлучались?

— Я все равно уйду от тебя к другим, — уверенно подытожил Блок, глядя ей прямо в глаза. — И ты тоже уйдешь. Мы беззаконны и мятежны, мы свободны, как птицы. Спокойной ночи, родная!

Блок по-братски поцеловал жену в лоб и вышел из спальни, плотно затворив за собой дверь.

И можно себе представить обиду и потрясение молодой женщины, услышавшей такие слова в самый интересный момент.

Люба в ту ночь так и не уснула.

Да и как уснуть, если боготворивший ее муж был совершенно не готов к супружеским отношениям.

И все-таки в ней жила надежда, что Александр опомнится и у них все наладиться.

Однако на следующую ночь повторилось то же самое.

Вместо того, чтобы занять жену ласками, Александр в течение двух часов рассказывал Любе сначала о грубых и чувственных ритуалах служителей Астарты, как звали богиню любви, не знавшую стыда.

Покончив с Астартой, он чуть ли не до утра с великим вдохновением говорил о другой Богине — о Душе Мира, Премудрой Софии, непорочной и лучезарной.

Пожелав жене спокойной ночи, Александр поцеловал ее в лоб и преспокойно отправился к себе в кабинет.

Через неделю измученная и обиженная Люба снова потребовала объяснений, и Александр снова заговорил о том, что физические отношения между мужчиной и женщиной не могут быть длительными.

Если Люба станет ему не мистической, а фактической женой, рано или поздно он разочаруется и уйдет к другой.

— А я? — спросила Люба.

— Ты уйдешь к другому мужчине! — последовал бесстрастный ответ.

— Но я люблю тебя! — в отчаянии вскричала Люба. — Я женщина и хочу быть любимой тобой не только на словах! Мне нет никакого дела до всех этих премудрых Софий, и я хочу только одного: быть твоей женой во всех отношениях! Неужели ты не понимаешь, какие муки я испытываю каждый раз, когда ты уходишь на ночь к себе?

Как тут же выяснилось, Александр этого не понимал и продолжал витийствовать с упорством, достойным лучшего применения.

— Моя жизнь, — сказал он, — немыслима без исходящего от тебя непознанного, а только еще смутно ощущаемого мною Духа. Я не хочу объятий. Я хочу сверхобъятий! Ты — моя Муза и должна оставаться ею, недостижимой и божественно-далекой…

В силу своего земного притяжения Люба не понимала, что это значит и продолжала мучиться.

«Отвергнута, не будучи еще женой», — напишет потом она в своих «И былях, и небылицах».

Что же, лучше, наверное, не скажешь.

Продолжать оставаться девственницей при живом муже, это было нечто.

И судя по его поведению, исправлять это положение Александр не собирался.

Вместо того, чтобы обнять жену и лечь с ней спать, он каждый вечер продолжал свои уже набившие Любови оскомину рассуждения о грядущем, мистическом и непознанном.

Сколько раз выходила Люба из спальни с красными от слез глазами и осунувшимся бледным лицом.

Но она и не думала сдаваться.

В ход пошли все традиционные женские средства обольщения: наряды от самых модных петербургских портних, белье из Парижа, приворотные зелья от деревенских знахарок и даже легкий флирт с лучшим другом Блока Андреем Белым.

Лишь осенью 1904 года Любе удалось «совратить» своего законного супруга.

Как видно, природа брала свое.

Помните студента из «Ямы» А. Куприна, который взял из публичного дома проститутку и решил сделать из нее товарища.

Однако в первый же вечер после возвышенных и заумных речей, из которых та не поняла ни слова, он лег с ней спать.

То же самое произошло и с Блоком, и осенью 1904 года в один из вечеров, как писала сама Менделеева, «неожиданно для Саши и со „злым умыслом“ моим произошло то, что должно было произойти».

«Злой умысел» увенчался успехом, и на какое-то время их отношения изменились.

«С тех пор, — вспоминала Менделеева, — установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи».

Но даже и эти «эгоистические встречи» продолжались недолго, и уже весной 1906 года с эгоизмом было покончено раз и навсегда.

И это происходило с человеком, который, судя по его записной книжке, как-то встретил девицу, которую «раззадорил до пылкой вакханки».

А, значит, и себя вел соответственно.

Иначе говоря, холодным он не было.

Как можно убедиться, ничто человеческое поэту было не чуждо. Другое дело, что в сфере красоты влюбленность и любовь понималась им совершенно иначе, чем у обычных людей.

Затем случилось то, что и должно было случиться.

В то время в доме Блоков было всегда много гостей, среди которых часто бывали Соловьев и Андрей Белый (Борис Бугаев).

Дружба с последним вообще началась с явления таинственного и даже мистического.

«Я написал Блоку, — писал позже Белый, — не будучи с ним знаком; и на другой день получил от него письмо.

Как выяснилось, он в тот же день почувствовал желание мне написать. Это было в декабре 1902 года».

Со дня первой встречи молодые люди почувствовали влечение друг и виделись чуть ли не каждый день.

Более того, они стали считать себя братьями. И они таковыми были и на самом деле. По духу.

Более того, Белый был одним из первых, кто провозгласил Блока великим поэтом и на самом деле преклонялся перед ним.

Преклонялся он и перед его женой, которая очаровала его своей красотой, скромностью, простотой и изяществом.

Белый каждый день дарил ей розы. А в те дни, когда он не мог приехать в Боблово, он присылал цветы с нарочным. Соловьев тоже лилии.

Судя по всему, в первое время они видели в Блоке своего пророка, а в его жене воплощение той самой Вечной Женственности, которую Блоку посчастливилось найти.

Если говорить откровенно, то они замучили Любовь Дмитриевну своим поклонением, если этим, конечно, можно замучить.

Они воспринимали каждое сказанное ею слово, как некое откровение, исполненное мало кому понятным значением.

Каждый ее шаг и жест становился для них событием, и они на полном серьезе погружались в философские диспуты относительно ее платьев и прически.

Иначе и быть не могло.

Ведь она была Музой великого поэта, который именно в ней черпал свое вдохновение и потом изливал его в прекрасных стихах.

В этих стихах восторженные и такие же странные приятели Блока, как и он сам, видели чуть ли не новое Евангелие, в которых раскрывалась великая и таинственная Любовь к Женщине. И это была уже не обыкновенная, плотская любовь, а проявление высшего Духа.

Несмотря на поиски и свое преклонение перед возвышенным, эти люди все же оставались пока еще людьми. А значит, были грешны.

И наступил день, когда «брат» Андрей вдруг увидел в жене приятеля не Великое и Возвышенное, а красивую и очень одинокую женщину, лишенную самого главного — обыкновенной земной любви.

Надо отдать ему должное, он не пошел напролом, а повел свою партию достаточно тонко.

Он посвятил Любови несколько своих песен, которые сам же и пел, подыгрывая себе на рояле.

Ей, и только ей, были посвящены и его стихи, которые Андрей читал теперь уже и своей Музе, вперив в нее свой страстный взгляд.

И, конечно же, он в буквально смысле завалил ее цветами.

«Не корзины, а целые „бугайные леса“ появлялись иногда в гостиной», — вспоминала о том периоде сама Менделеева.

Конечно, Менделеева не могла не видеть того, что «брат» ее мужа страстно влюблен в нее.

Наверное, это ей льстило, и она принимала его ухаживания. Но не более того.

«Злого умысла не было и в нем, как и во мне, — писала она в своих воспоминаниях. — Помню, с каким ужасом я увидела впервые: то единственное, казавшееся неповторимым моему детскому незнанию жизни, то, что было между мной и Сашей, что было для меня моим „изобретением“, неведомым, неповторимым, эта „отрава сладкая“ взглядов, это проникновение в душу без взгляда, даже без прикосновения руки, одним присутствием — это может быть еще раз и с другим?

За это я иногда впоследствии и ненавидела А. Белого, — он сбил меня с моей надежной, самоуверенной позиции».

Странно, скажите вы?

Для нашего времени действительно странно.

Да и почему молодой женщине, намеренно лишенной физической любви и страдающей от этого не сойтись с человеком, который любил ее?

Однако вместо этого следуют бесконечные рассуждения о Саше, «надежной, самоуверенной позиции», «незыблемой верности» и все те же полные ожидания и смятения ночи в одиночестве.

В чем же было дело?

Сама Менделеева объяснила свое поведение так.

«Я, — писала она о тех днях, — по-детски непоколебимо верила в единственность моей любви и в свою незыблемую верность, в то, что отношения наши с Сашей „потом“ наладятся».

Наивно?

Возможно.

Но при этом не надо забывать, что Менделеева жила в начале XIX века, когда такое почти напрочь сейчас позабытое слово «нравственность» значило еще очень много.

При этом она, как выясняется из ее же воспоминаний, любила Блока и верила в «единственность» своей любви.

Сыграло свою роль, несомненно, и то, что сумел ей внушить сам Блок.

Сыграли свою роль и все его заумные рассуждения о той Высшей Женственности и Чистоте, носительницей которой она, якобы, являлась.

Именно поэтому ей была неприятна даже сама мысль о том, что эта самая Чистота может быть нарушена таким способом.

К своему великому сожалению, Менделеева ошиблась, и ее отношения с мужем никогда не будут такими, какими она их видела.

И все ее надежды на то, что они «потом наладятся» пошли прахом.

Ее отношения с мужем будут доверительными, нежными, братскими, но никогда такими, о каких она мечтала с первого дня своего замужества.

Вот только, к сожалению ли?

Да, с человеческой точки зрения Менделееву можно надо жалеть.

Что же касается поэзии, то ей надо поставить памятник.

Еще вопрос, написал бы Блок, то, что написал, если бы его муза была как все, и он каждую ночь видел бы в ней обыкновенную женщину?

И в какой уже раз приходится говорить о том, что не только великие творческие личности вынуждены нести свой тяжелый крест, но и те, кто находится рядом с ними..

В первую очередь, это касается, конечно же, их возлюбленных.

Именно они чаще всего становятся жертвами великого дарования.

Да, многие шли на такую жертву несознательно, но были такие, кто понимал всю тяжесть выбранного ими пути, и тем не менее, шел по нему со смирением и любовью.

Время шло, отношения между Блоком и женой оставались все теми же, и Люба все острее чувствовала себя ненужной и покинутой.

Конечно, быть Музой было приятно.

Но только в стихах.

Как выяснилось, в жизни эта роль оказалась слишком тяжелой.

Не отступал и Белый, который любил жену «брата» все сильнее и был полон решимости взять на себя те самые обязанности, в которых ей отказывал Александр.

И Люба дрогнула.

Вечное ожидание и пустая кровать сделали свое дело.

«В сумбуре, — писала она, — я даже раз поехала к нему. Играя с огнем, уже позволила вынуть тяжелые черепаховые гребни и… волосы уже упали золотым плащом…

Но тут какое-то неловкое… движение (Боря был немногим опытнее меня) — отрезвило… и уже я бегу по лестнице, начиная понимать, что не так должна найти я выход из созданной мною путаницы».

На этом их плотская любовь кончилась, и измученный воздержанием Белый уехал за границу.

Любовь запретила ему приезжать в Петербург, но в то же самое время она писала ему весьма странные письма.

«Люблю Сашу, — писала она. — Не знаю, люблю ли тебя. Милый, что это?

Знаешь ли ты, что я тебя люблю и буду любить? Целую тебя. Твоя».

Давно, известно, что вначале было слово.

И когда это многообещающее слово «Твоя» было сказано, все было уже решено. Она сама позвала его.

«Она потребовала, — вспоминал позже сам Белый, — чтобы я дал ей клятву спасти ее, даже против ее воли.

А Саша молчал, бездонно молчал.

И мы пришли с нею к Саше в кабинет…

Его глаза просили: „Не надо“.

Но я безжалостно: „Нам надо с тобой поговорить“.

И он, кривя губы от боли, улыбаясь сквозь боль, тихо: „Что же? Я рад“.

И… по-детски смотрел на меня голубыми, чудными глазами….

Я все ему сказал. Как обвинитель… Я был готов принять удар… Нападай!..

Но он молчал… И… еще тише, чем раньше… повторил: „Что ж… Я рад…“

Она с дивана, где сидела, крикнула: „Саша, да неужели же?“

Но он ничего не ответил.

И мы с ней оба молча вышли…

Она заплакала. И я заплакал с ней…

А он…

Такое величие, такое мужество!

И как он был прекрасен в ту минуту…»

Остается только добавить, что после этого разговора Белый послал «прекрасному» Саше вызов на дуэль.

«Отношение мое к Боре, — писала в своих воспоминаниях сама Менделеева, — было бесчеловечно, в этом я должна сознаться. Я не жалела его ничуть, раз отшатнувшись.

Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней. Боря добивался, требовал, чтобы я согласилась на то, что он будет жить зимой в Петербурге, что мы будем видеться хотя бы просто как „знакомые“.

Мне, конечно, это было обременительно, трудно и хлопотливо — бестактность Бори была в те годы баснословна. Зима грозила стать пренеприятнейшей.

Но я не думала о том, что виновата перед Борей, что свое кокетство, свою эгоистическую игру я завела слишком далеко, что он-то продолжает любить, что я ответственна за это…

Обо всем этом я не думала и лишь с досадой рвала и бросала в печку груды писем, получаемых от него.

Я думала только о том, как бы избавиться от этой уже ненужной мне любви, и без жалости, без всякой деликатности просто запрещала ему приезд в Петербург.

Теперь я вижу, что сама доводила его до эксцессов, тогда я считала себя в праве так поступать, раз я-то уже свободна от влюбленности.

Вызов на дуэль был, конечно, ответ на все мое отношение, на мое поведение, которого Боря не понимал, не верил моим теперешним словам.

Раз сам он не изменил чувств, не верил измене моих. Верил весенним моим поступкам и словам. И имел полное основание быть сбитым с толку.

Он был уверен, что я „люблю“ его по-прежнему, но малодушно отступаю из страха приличия и тому подобных глупостей.

А главная его ошибка — был уверен, что Саша оказывает на меня давление, не имея на то морального права. Это он учуял.

Нужно ли говорить, что я не только ему, но и вообще никому не говорила о моем горестном браке. Если вообще я была молчалива и скрытна, то уж об этом…

Но совершенно не учуял основного Сашиного свойства.

Саша всегда становился совершенно равнодушным, как только видел, что я отхожу от него, что пришла какая-нибудь новая влюбленность.

Так и тут.

Он пальцем не пошевелил бы, чтобы удержать.

Рта не открыл бы.

Разве только для того, чтобы холодно и жестоко, как один он умел, язвить уничтожающими насмешками, нелестными характеристиками моих поступков, их мотивов, меня самой и моей менделеевской семьи, на придачу.

Поэтому, когда явился секундант Кобылинский, я моментально и энергично, как умею в критические минуты, решила, что я сама должна расхлебывать заваренную мною кашу.

Прежде всего, я спутала ему все карты и с самого начала испортила все дело.

Белый говорит, что приехал Кобылинский в день отъезда Александры Андреевны, т. е. 10 августа.

Может быть, этого я не помню, хотя прекрасно помню все дальнейшее.

Мы были с Сашей одни в Шахматове. День был дождливый, осенний.

Мы любили гулять в такие дни. Возвращались с Малиновой горы промокшие до колен в высоких лесных травах.

Подымаемся, в саду по дорожке, от пруда, и видим в стеклянную дверь балкона, что по столовой кто-то ходит взад и вперед.

Скоро узнаем и догадываемся.

Саша, как всегда, спокоен и охотно идет навстречу всему худшему — это уж его специальность.

Но я решила взять дело в свои руки и повернуть все по-своему, не успели мы еще подняться на балкон.

Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой.

На его попытку сохранить официальный тон и попросить немедленного разговора с Сашей наедине, шутя, но настолько властно, что он сбивается с тона, спрашиваю, что это за секреты?

У нас друг от друга секретов нет, прошу говорить при мне. И настолько в этом был силен мой внутренний напор, что он начинает говорить при мне, секундант-то!

Ну, все испорчено.

Я сейчас же пристыдила его, что он взялся за такое бессмысленное дело. Но говорить надо долго, и он устал, а мы, давайте сначала пообедаем.

Быстро мы с Сашей меняем наши промокшие платья. Ну, а за обедом уж было пустяшным делом пустить в ход улыбки и „очей немые разговоры“ — к этому времени я хорошо научилась ими владеть и знала их действие.

К концу обеда мой Лев Львович сидел уже совсем прирученный, и весь вопрос о дуэли был решен… за чаем. Расстались мы все большими друзьями».

После нескольких тяжелых встреч все трое решили, что в течение года им не следует видеться, а когда утихнут страсти, они встретятся и попытаются построить новые отношения.

Прошел год, но никаких отношений строить никто не собирался.

Люба вдруг поняла, что ее больше не тянет к Белому.

С Блоком тоже все было ясно.

Что ей оставалось?

Только одно: попытаться сделать что-нибудь самой.

Она достаточно побыла Музой, и теперь ей хотелось самовыражения.

Как и очень многие девицы того времени, она решила стать актрисой.

Но это не понравилось все еще остававшимся ее мужем Блоку, который не видел в ней никакого таланта.

Но прошло то время, когда любое суждение Блока было для нее приговором высшей инстанции.

Она решила жить своим умом и, поступив в труппу Мейерхольда, отправилась с ней на Кавказ.

Остались в прошлом и ее романтические представления о любви.

«Не могу сказать, — напишет она в своих мемуарах, — чтобы я была наделена бурным темпераментом южанки. Я северянка, а темперамент северянки — шампанское замороженное.

Только не верьте спокойному холоду прозрачного бокала, весь искрящийся огонь его укрыт лишь до времени».

И это было на самом деле так.

Так долго сдерживаемая страсть дала о себе знать, «весь искрящийся огонь» вспыхнул с новой силой, и Люба стала любовницей совершенно ничтожного фата и болтуна поэта Чулкова.

Чем вызвала к нему лютую ненависть со стороны так пока и не остывшего к ней Белого.

Оно и понятно!

Эта жалкая личность получила практически без труда то, чего он так и не смог добиться в течение стольких лет.

Когда слухи об этой связи дошли до Блока, она объяснила ему просто:

— Я же верна моей настоящей любви, как и ты? Курс взят определенный, так что дрейф в сторону не имеет значения, не правда ли, дорогой?

«Дорогой» так и не нашел, что ответить самим им воспитанной в таком духе жене, и та продолжала «дрейфовать» от одного любовника к другому.

Будучи заботливой женой, Люба честно рассказывала о каждом из них мужу, не забывая приписывать в конце письма: «Люблю тебя одного в целом мире».

Блок все больше замыкался в себе, наблюдая, как «идеальная любовь» терпит крах.

На гастролях в Могилеве Люба сошлась с начинающим актером Константином Лавидовским, выступавшим под псевдонимом Дагоберт.

«В нем и во мне бурлила молодая кровь, оказавшаяся так созвучной на заветных путях, — напишет она в своих воспоминаниях. — И начался пожар, экстаз почти до обморока, может быть, и до потери сознания — мы ничего не знали и не помнили и лишь с трудом возвращались к миру реальности».

Конечно, она поспешила оповестить о своем новом увлечении дорогого Сашуру.

И можно себе представить его чувства, когда он читал приблизительно следующее.

«Когда пробил час упасть одеждам, — описывал эту сцену сама Менделеева, — в порыве веры в созвучность чувств моего буйного пажа с моими, я как-то настолько убедительно просила дать мне возможность показать себя так, как я этого хочу, что он повиновался, отошел к окну, отвернувшись к нему.

Было уже темно, на потолке горела электрическая лампочка — убогая, банальная.

В несколько движений я сбросила с себя все и распустила блистательный плащ золотых волос, всегда легких, волнистых, холеных.

В наше время ими и любовались, и гордились. Отбросила одеяло на спинку кровати.

Гостиничную стенку я всегда завешивала простыней, также спинку кровати у подушек.

Я протянулась на фоне этой снежной белизны и знала, что контуры тела еле-еле на ней намечаются, что я могу не бояться грубого, прямого света, падающего с потолка, что нежная и тонкая, ослепительная кожа может не искать полумрака…

Может быть Джорджоне, может быть Тициан…

Когда паж Дагоберт повернулся…

Началось какое-то торжество, вне времени и пространства. Помню только его восклицание:

— А-а-а… что же это такое?

Помню, что он так и смотрел издали, схватившись за голову, и только умоляет иногда не шевелиться…

Сколько времени это длилось? Секунды или долгие минуты…

Потом он подходит, опускается на колено, целует руку, что-то бормочет о том, что хочет унести с собой эти минуты, не нарушив ничем их восторга…

Он видит, что я улыбаюсь ему гордо и счастливо и благодарным пожатием руки отвечаю на почтительные поцелуи».

К суровой реальности Любу вернуло известие о беременности.

Было и стыдно и страшно, но Блок, который в юности переболел сифилисом и не мог иметь детей, выслушал признание жены с радостью.

— Пусть будет ребенок! — сказал он. — Раз у нас нет, он будет общий!

Но и этого счастья Бог им не судил: новорожденный мальчик скончался, прожив на свете всего восемь дней.

Блок очень тяжело пережил эту смерть, сам похоронил младенца и часто навещал его могилу.

После смерти мальчика жизнь Блоков превратилась в какой-то бесконечный водевиль.

Они сходились, расходились, находили новые увлечения, снова сходились и снова расходились.

Вся эта эпопея сопровождалась истериками, терзаниями совести и отчаяньем.

Почему они не расстались? Наверное, потому, что, не смотря ни на что, любили друг друга, пусть и «странною любовью».

Дело было в том, что, отказывая собственной жене в любовных играх, Блок не чуждался их на стороне.

В конце 1900-х годов он увлекся красавицей-актрисой Натальей Волоховой, которую назвал своей «Снежной Девой».

«Посвящаю эти стихи Тебе, — писал он ей, — высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города».

Роман развивался настолько стремительно. Блок собирался разводиться, однако Люба не стала дожидаться его объяснений и пришла к актрисе домой.

— Я, — заявила она изумленной женщине, — пришла к вам как друг. Если вы действительно сильно любите моего Сашу, если с вами он будет счастливее, чем со мной, я не буду стоять на пути. Забирайте его себе! Но вы должны знать: быть женой великого поэта — это тяжелая ноша. К Сашеньке нужен особый подход, он очень нервный, его дед умер в психиатрической лечебнице, да и мать страдает эпилептическими припадками, а он к ней очень привязан… В общем, решайте сами, но трижды подумайте!

Менделеева хорошо знала, что говорила.

Она повидала родню Блока и самого Сашуру в разных видах и имела полное право на свое суждение о них.

«Несомненно, — напишет она позже в своих воспоминаниях, — вся семья Блока и он были не вполне нормальны — я это поняла слишком поздно, только после смерти их всех.

Особенно много ясности принесли мне попавшие мне в руки после смерти Марии Андреевны ее дневники и письма Александры Андреевны.

Это все — настоящая патология.

Первое мое чувство было — из уважения к Саше сжечь письма его матери, как он несомненно сделал бы сам, и раз он хотел, чтобы ее письма к нему были сожжены.

Но следующая мысль была другая: нельзя.

Это теперь только литературоведческое исследование так эмпирично, так элементарно, довольствуется каким-то пошлым, а через пять, десять, двадцать лет неизбежно прибегнут к точным методам и научной экспертизе и почерков, и психических состояний, и родственных, наследственных элементов во всем этом.

Ведь и со стороны Блоков (Лев Александрович), и со стороны Бекетовых (Наталья Александровна), и со стороны Карелиных (Александра Михайловна Марконет и Мария Андреевна Бекетова), — везде подлинное клиническое сумасшествие.

Двоюродный брат Александра Александровича — глухонемой.

Это — только крайние, медицински проверенные проявления их дворянского вырождения и оскудения крови.

Но неуравновешенность, крайняя „пограничность“ (как говорят психиатры) типов — это их общее свойство.

Если все это установить и взвесить — по-другому отнесешься ко всем их словам и поступкам.

Иначе оценишь трагизм положения Блока среди этой любимой им семьи, но которая так часто заставляла его страдать и от которой он порой так беспомощно и так безнадежно рвался…»

Волохова думать не стала и рассталась с «Сашенькой» на следующий день.

В своих воспоминаниях она написала, что ни «поцелуев на запрокинутом лице», ни «ночей мучительного брака» между ними не было и в помине, а была «одна только литература».

Люба победила, но это была пиррова победа. Как и раньше, Блок уверял, что любит только одну ее, но своих любовных похождений не оставил.

Его следующей музой стала словно сошедшая с полотен Рубенса оперная певица Любовь Лельмас.

Она поразила его в роли Кармен и осталась под этим именем в его стихах навсегда.

У всех, кто наблюдал за этим романом, создавалось впечатление, что Блок сошел с ума.

Он посещал все ее концерты, выступал вместе с нею на поэтических вечерах.

Затем он провожал ее до дома, где и оставался на несколько дней.

«Я не мальчик, я много любил и много влюблялся, — писал он ей в одном из писем. — Не знаю, какой заколдованный цветок Вы бросили мне, но Вы бросили, а я поймал…»

Но ничто не вечно под лучной, и очень скоро увял и этот цветок.

На этот раз Блок не искал любви у знаменитых актрис и дам света.

Он все чаще стал искать ее там, где и начинал: в самых дешевых борделях на Лиговке.

«Будьте с ним ласковее, — напутствовали бандерши своих девочек. — Это знаменитый поэт, и если вы ему понравитесь, он обязательно о вас что-нибудь напишет!»

Но Блок уже не писал.

По всей видимости, его время уже прошло, и он чувствовал себя разбитым и старым.

В принятой им поначалу революции он быстро разуверился, идеалы растерял и все чаще забывался за бутылкой дешевого портвейна, повторяя в полубреду строки, написанные в прошлой жизни:

— Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине…

Несмотря на такую жизнь, он очень скучал по Любе.

В 1920 году та поступила в театр Народной комедии и стала любовницей актера Жоржа Лельвари.

Как и ее муж, она вела в высшей степени разгульную жизнь, но так и не смогла забыть своего Сашуру.

«Я в третий раз зову тебя, мой Лаланька, приезжай ты ко мне, — писала она ему в письме из гастролей. — Сегодня Вознесение, я встала ровно в семь часов и пошла на Детинец, там растут березы и сирень, зеленая трава на останках стен, далеко под ногами сливаются Пскова и Великая, со всех сторон белые церквушки и голубое небо.

Мне было очень хорошо, только отчаянно хотелось, чтобы и ты был тут и видел…»

Но Блок уже не мог приехать.

Он был болен и не выходил из своей холодной квартиры.

Поэт часто бредил наяву и не хотел никого видеть.

Врачи так и не смогли поставить ему диагноз и сошлись на том, что у него целый букет болезней: сердце, неврастения и истощение.

Узнав о болезни мужа, Люба сразу же приехала к нему и стала ухаживать за ним.

Проявляя чудеса изобретательности, она умудрялась доставать продукты в голодавшем Петрограде 1921 года и меняла золото и драгоценные камни на лекарства.

И как знать, может быть, именно тогда умиравший поэт, наконец-то, понял, что он потерял, пойдя на поводу у психически тоже не совсем здорового Соловьева с его идеальной любовью.

Потому и написал раздиравшие Любе душу строки:

Эта прядь — такая золотая,

Разве не от старого огня?

Страстная, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня!

7 марта 1921 года поэта не стало.

По одной из версий он умер от голода.

Во что мало, надо заметить, вериться. Ведь рядом с ним уже была Люба, и вряд ли она позволила бы мужу голодать.

«Он умер как-то „вообще“, — писал об уходе Блока Ходасевич, — оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить».

Думается, что это было ближе к истине.

Надо полагать, свою знаменитую поэму «Двенадцать» Блок написал сгоряча, под влиянием минуты.

Но уже очень скоро он понял, что никакого Иисуса Христа «в венчике из роз» матросы никогда не признают и, скорее всего, и при первой же возможности пристрелят.

А жить и писать в стране, где разговаривали на языке штыков, он уже не мог.

Вполне возможно и то, что в революции он видел все ту же Прекрасную Даму, а вместо нее пришла кухарка с залитым кровью фартуком…

Любовь Дмитриевна пережила мужа на 18 лет, замуж она больше не выходила и остепенилась.

Она написала трогательные мемуары о своей жизни с Блоком и умерла с его именем на устах.

Как-то вечером она ждала у себя дома двух сотрудниц Литературного архива, которым намеревалась передать свою переписку с Блоком.

Когда раздался звонок, она успела открыть дверь, затем покачнулась и упала на пол. Последнее слово, которое она произнесла на этой земле, было:

— Сашенька!

Можно по-разному относиться к героям этой драмы: осуждать, возмущаться и даже презирать их.

Но можно, что гораздо труднее, и понять: они были посланы друг другу и, несмотря на все ниспосланные им испытания, исполнили предписанное им свыше.

Блок стал великим поэтом, а его Муза и жена помогала ему в этом.

Как могла…

Горький поцелуй Огюста Родена

Мужчина толкнул дверь и вошел в мастерскую, которая, судя по обстановке, служила одновременно спальней и жилым помещением.

На столе в беспорядке стояли фигуры из глины, гипсовые слепки, несколько бронз.

Единственную мебель в комнате составляли кровать и стул.

Сидевшая на стуле женщина медленно повернула голову и посмотрела на мужчину.

Он вздрогнул: настолько постаревшим ему показалось бледное и худое лицо его некогда прекрасной возлюбленной. В волосах седина, черты лица заострились — от прежней красоты почти не осталось следа.

Женщина даже не взглянула на протянутую ей руку и с нескрываемым раздражением произнесла каким-то скрипучим от злости скрипучим голосом:

— Зачем вы пришли? Я не нуждаюсь в вашей помощи, а ваше навязчивое стремление помочь свидетельствует не о заботе, а скорее о недобром отношении!

— Я хочу, — произнес мужчина, — чтобы у тебя не было на меня обид! Я никогда не обманывал тебя, и ты всегда знала, что главным для меня в жизни всегда было искусство! Что же касается брака, то это ужасное, длительное испытание, и мы бы с тобой очень быстро возненавидели бы друг друга. Может, я говорю резко, но я говорю правду…

Женщина поморщилась как от удара.

И у этого чудовища еще хватает наглости утверждать, что он ни в чем не виноват!

У него, сломавшего ей жизнь и карьеру, даже сейчас не нашлось никаких других слов, кроме самооправдания!

В следующее мгновение лицо женщины сморщилось, и с ней началась истерика.

— Вы, — указала она на мужчину указательным пальцем правой руки, — убийца! Вы убили меня и мою карьеру! Вы мучили меня много лет, как мучает палач свою жертву! Но, — задыхаясь от рыданий, всхлипнула она, — вы рано радуетесь! Я добьюсь своего! Я еще на многое способна, и мои работы займут достойное их место! Но если бы вы только знали, — без всякой связи закончила она, — как меня замучили эти выставки! Уходите!

Мужчина хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел из мастерской.

Ему было не по себе.

Всю дорогу до дома ему казалось, что его бывшая возлюбленная сошла с ума.

Так оно и оказалось, и еще через месяц он узнал, что у не сильнейшее нервное расстройство и ее забрали в приют для умалишенных.

Он снова навестил ее, но на этот раз она даже не узнала его.

Неожиданно для него она улыбнулась, но уже в следующее мгновение улыбка сменилась злобным выражением.

— Я знаю, — прокричала она, — это проделки дрейфусаров, этих грязных животных, которые посадили меня сюда. Сначала они лишили меня первой премии за мою «Бабушку», а теперь хотят упрятать в тюрьму, где содержат больных проституток!

Мужчина попытался что-то сказать, но больная посмотрела на не него, как на сумасшедшего, и позвала санитара.

— Кто этот мужчина? — кричала она, брызгая на растерянного санитара слюной. — Что ему здесь надо? Мне надо работать, а этот человек пришел мешать мне!

Мужчина поморщился как от зубной боли и пошел к двери.

— Дрейфусары, скульпторы! — неслись вслед ему истеричные выкрики. — Всех вас ненавижу!

Мужчина вышел из больницы и медленно пошел по бульвару.

Он тяжело опустился на первую попавшуюся ему скамейку.

Ему было грустно, но виноватым он себя не считал.

По той простой причине, что никогда не лгал своей возлюбленной.

И не его вина, что она не выдержала той ожесточенной борьбы, которую он сам вел всю свою жизнь.

Остается только добавить, что мужчину звали Огюстом Роденом, а женщину — Камиллой Клодель, и не так давно это была, возможно, самая счастливая пара в Париже.

Светило яркое солнце, но Роден, похоже, ничего не замечал, как не замечал удивленные и восхищенные взгляды, которые бросали на него узнававшие его прохожие.

Не обратил он внимания и на небольшую группу зевак, которая толпилась метрах в десяти от его скамейки и оживленно о чем-то переговаривалась. На него нахлынули воспоминания, и он сейчас был далеко…

Впервые он увидел Камиллу в тот самый день, когда его приятель скульптор Альфред Буше, у которого она брала уроки, привел ее к нему в мастерскую.

Роден недовольно взглянул на них. Роден не любил когда мешали.

Альфред улыбнулся и развел руками: «Сам, мол, разрешил!»

Роден тяжело качнул головой.

Он вспомнил, что Альфред просил его взглянуть на какую-то способную девушку, которая хотела брать у него уроки.

Но почему ее надо было приводить именно сейчас, когда его нервы были напряжены и он готов был сорваться по любому поводу.

Роден перевел свой хмурый взгляд на стоявшую рядом с приятелем девушку, и все его недовольство сразу куда-то ушло.

Внешность Камиллы поразила его.

Более того, он даже ощутил некоторое волнение, чего с ним давно не случалось.

После Мадлен у него было несколько возлюбленных, все они были привлекательны, но меркли рядом с этой молодой женщиной.

Роден смотрел на нее и как мужчина, и как скульптор.

Сколько в ней изящества, элегантности. Какая великолепная осанка и голова.

В чертах лица столько гармонии.

Глаза светлые, серо-голубые, как на портретах Боттичелли.

Более того, он вдруг почувствовал прилив сил.

Последние месяцы он трудился, как отшельник в пещере, лишь время от времени забываясь с Розой, чтобы стимулировать кровообращение и восстановить энергию, и появление этой молодой женщины напоминало ему, что он еще мужчина, полный страстей и желаний.

Когда Альфред представил ему гостью, он коротко буркнул.

— Доброе утро!

— Я вас предупреждал, — словно извиняясь за своего нелюбезного приятеля, улыбнулся скульптор, — что у Родена очень плохие манеры…

Нисколько не смущаясь нелюбезным приемом, девушка спокойно ответила:

— Мне нет никакого дела до манер господина Родена! Я хочу у него учиться…

Роден хмыкнул.

— А откуда вы знаете, что вам нужно учиться? — спросил он.

— Странный вопрос! — пожала плечами девушка. — Вряд ли бы месье Буше привел бы меня к вам, если бы считал это пустой тратой времени. Насколько мне известно, он тоже очень занятой человек…

Альфред кивнул.

— Возможно, это и так, — произнес Роден, — но учеников у меня достаточно. Вы можете работать секретарем?

— Иными словами, — усмехнулась девушка, — вы хотите сказать, что не верите в то, женщина может стать скульптором! Весьма странно! И удивительно!

— А что в этом странного? — спросил Роден.

— В своей мастерской, — продолжала Камилла, — вы создаете прекрасных, свободных женщин, а когда женщина хочет быть самостоятельной в жизни, вы противитесь этому.

— Мне нужен секретарь… — пожал плечами Роден.

По его мнению, эта девушка была слишком красива, чтобы быть скульптором и слишком благородна для натурщицы и секретаря.

Больше говорить было не о чем.

Однако Камилла без страха смотрела на стоявшего перед нею коренастого мужчину в длинной белой рабочей блузе скульптора, напоминавшего средневекового резчика по камню.

Широкие мускулистые плечи, сильные рабочие руки, большие, мощные кисти и гибкие, искусные пальцы с квадратными ногтями.

Он смотрел на нее строгим взглядом, а руки его, хотя она и оторвала его от работы, все поглаживали глину.

Когда они непроизвольно сжались в кулаки, словно он готовился к бою, она представила себе его работающим оголенным по пояс.

Настоящий Вулкан, раздувающий кузнечный горн.

— Я работаю с глиной с тринадцати лет, — улыбнулась она, — и с большим удовольствием сделала бы ваш бюст!

Роден нетерпеливо мотнул головой.

Вместо того, чтобы работать, он тратит драгоценное время на бессмысленные разговоры.

Он хотел ответить резкостью, но неожиданно поймал себя на мысли: ему не хочется, чтобы эта красивая и, по всей видимости, целеустремленная женщина уходила.

— Но поймите, — смягчив тон, произнес он, — Ваяние только на пять процентов удовольствию, все остальное — тяжелый труд, переживания и очень часто разочарования…

— Хорошо, — решительно произнесла Камилла, — я согласна помогать вам в качестве секретаря, но при этом я буду лепить!

— Вы будете подметать мастерскую, убирать глину, гипс и всякий мусор за другими? — с насмешкой спросил Роден.

— Если понадобится, то да, буду!

— И никогда не будете жаловаться!

— Никогда…

— Вы способны работать по многу часов каждый день!

— Да…

— Иными словами, вы отказываетесь от личной жизни? — спросил Роден, догадываясь, сколько должно быть поклонников у этой красотки.

Камилла хотела ответить, но с интересом слушавший их перепалку Буше перебил ее:

— Дорогой Огюст, мне кажется, подобные вопросы не совсем деликатны…

— Дело не в деликатности, — покачал головой Роден, — а в том, что я не хочу брать в мастерскую женщину, а потом потерять ее из-за любовной истории в тот самый момент, когда она научится мне помогать!

— Благодарю вас, месье Буше, — спокойно произнесла девушка, — но месье Роден прав: мы должны сразу все обговорить. А вас, месье Роден, подобные мелочи не должны беспокоить…

Роден только покачал головой.

Ничего себе, мелочи!

Но если эта девушка говорила сейчас правду, то воля и энергия у нее были.

А без этого не может быть мастера. Талант талантом, но все решает труд.

Роден еще раз внимательно взглянул на нее и вздрогнул.

Ее тонкое лицо было именно тем чудом, о котором он всегда мечтал.

Ее улыбка наполняла его радостью.

Он удивлялся своему волнению.

Это было смешно.

Он стар для нее. Семейный человек.

Он продолжал смотреть на нее, а где-то глубоко в подсознании ему уже виделись какие-то смутные образы его будущих творений, весьма похожих на стоявшую перед ним девушку.

— Ладно, — сдался он. — В понедельник приходите прямо ко мне, и я покажу вам, что делать. Но помните, это только испытательный срок. Если честно, то я не верю, что женщина может стать хорошим скульптором. Но вы можете попробовать, и запомните мои слова: ваяние — труд, тяжкий труд, а не удовольствие. Искать удовольствие в искусстве — удел дилетантов. А для меня нет ничего хуже, мадемуазель, чем видеть у себя в мастерской дилетантов…

Договорив, Роден кивнул своим гостям и принялся за работу, даже не потрудившись проводить их до двери.

Как только он остался один, он отбросил глину и подошел к окну.

Буше и Камилла медленно шли по улице.

Роден залюбовался ею.

— Боже, — вдруг грустно произнес он, — как она молода и как я стар…

Да, тогда он убедил себя, что красота и молодость тут ни причем, а волнение, которое он испытывал рядом с ней, лишь от желания ее лепить.

Но, как было сказано, что мужчина, смотревший на женщину с вожделением, в душе уже прелюбодействовал с нею.

И очень скоро Роден поймет, как он ошибался, видя в Камилле только натурщицу…

Он ошибался не только в отношении своих чувств к Камилле, но и в том, что женщина не может быть скульптором.

Конечно, она не шла в сравнение с самим Роденом (да и кто мог сказать о себе такое), но талант у нее был.

Как и то самое упорство и воля, без которой было невозможно достичь мастерства.

И эту волю она начала проявлять уже в самом раннем детстве.

Камилла Клодель родилась 8 декабря 1864 года в небольшой деревушке в Шампани. Ее семья считалась довольно благополучной, а среди предков были фабриканты и чиновники.

Что до ближайших родственников, то ее отец слыл личностью неординарной, с властным и взрывным, но не злым характером.

Он всегда выручал свою старшую дочь в трудные минуты ее жизни и почти всегда делал это втайне от своей сварливой супруги.

В молодости Луи учился в Страсбургском иезуитском коллеже, но духовный сан не принял.

По окончании курса он получил место регистратора, а потом и другие должности.

В 1860 году он женился на Луизе Серво, уроженке Шампани, которая родила ему троих детей: Камиллу, Луизу и Поля.

О детстве Камиллы известно мало. Ее личные воспоминания, переписка с отцом и Роденом, которые могла бы пролить свет на очень многое, не сохранились.

Только благодаря брату Полю, дипломату, поэту и драматургу, остались некоторые свидетельства.

По его словам, Камилла с ранних лет не сомневалась в своей гениальности.

— Я чувствую, что избрана для чего-то высокого! — заявила она своему младшему брату Полю.

Судя по всему, не сомневался в этом и сам Поль, который в предисловии к каталогу выставки своей сестры в 1951 году писал: «Я так и вижу ее, эту горделивую девушку в триумфальном расцвете красоты и гения, вижу то влияние, часто жестокое, которое она оказывала на мои ранние годы».

Девочка быстро переминала пальчиками податливую мокрую глину, и в крохотных ручонках рождались великолепные фигурки.

Когда они высохнут, их можно будет показать отцу, ведь только он не запрещал любимой дочке «заниматься ерундой».

Строгая мать со своими пуританскими взглядами лишь в бессилии опускала руки.

Не скрывал Поль и того, что в семье порой разгорались настоящие скандалы и кипели страсти.

Бунтарка по натуре, Камилла не желала вписываться в представления матери о том, какой должна быть девочка из порядочного семейства.

Изо всех сил пытаясь влиять на нее, Луиза Серво совсем не понимала, до какой степени иного взгляда на добродетель придерживается ее дочь.

Будучи близкой подругой Родена, она станет принимать его с супругой Розой в доме матери и отца и всю эту компанию сажать за один стол.

Любимым ребенком матери была ее другая дочь — Луиза.

Та на всю жизнь останется рядом с матерью и воплотит ее представления о женской добродетели.

Со временем эти две женщины, самые близкие Камилле по крови, но чуждые по духу, превратятся в ее сознании в воплощение зла.

Находясь позже в доме для душевнобольных, именно их она будет обвинять во многих своих бедах. А они действительно не понимали ее натуры, ни в коей мере не разделяя интереса к ваянию.

Желание постоянно возиться с глиной и камнем в их глазах выглядело блажью, если не сказать, глупостью.

Но в юности азарт художницы всегда брал верх, и девочка по очереди использовала своих домочадцев для лепки с натуры.

И, что самое странное, у нее, нигде и никогда не учившейся ваянию, получалось!

Когда и откуда пришла такая необычная для девушки из шампанской глуши жажда творчества, никто не знает.

В семье мнения разделились: мать и сестра пожимали плечами, а отец и брат относились к ее увлечению с интересом.

Луи всегда поддерживал детей в их начинаниях: хвалил первый поэтический опыт Поля и лояльно относился к странностям старшей дочери.

Он не разделял мнения супруги о том, что единственно правильный путь для женщины — быть женой и матерью.

Той же позиции придерживался и брат.

Его отношения с сестрой являют собой особую тему.

И по сей среди биографов идут споры о том жили ли брат и сестра душа в душу и было ли между ними соперничество?

Одни говорят, что брат и сестра очень любили и выручали друг друга.

Другие считают, что Поль вникал в ее трудности неохотно и не содействовал возвращению сестры из психиатрической клиники.

Достоверно одно: в детстве они подолгу гуляли вместе в окрестностях своей деревушки.

Уже тогда изрезанный скалами пейзаж привлекал Камиллу, которая в их в их линиях и формах видела множество каменных ликов и фигур, которые меняли свое «настроение» в разное время суток и разную погоду.

В шестилетнем возрасте Камилла поступила в Школу сестер христианского учения в Бар-ле-Дюке, куда был переведен ее отец.

В 1876 году году его перевели в небольшой городишко Ножан-сюр-Сен, расположенный в ста километрах от Парижа.

Отец, всегда желавший дать детям хорошее образование, пригласил для них наставника — господина Колена.

О нем также будет вспоминать впоследствии Поль, объясняя, что благодаря усердию их учителя все дети основательно изучили латынь, орфографию и арифметику.

Помимо основных занятий, брат и сестра много читали, а в их библиотеке была собрана почти вся античная литература.

Тогда же Камилла познакомилась с работами знаменитого писателя, философа и религиозного критика Эрнеста Ренана, и его идеи агностицизма, невозможности познания объективной истины оказались ей близкими и понятными.

Не оставила она и своих занятий и скульптурой, и как это ни покажется удивительным, работы пятнадцатилетней девушки весьма высоко оценили мастера того времени.

Первым ее заметил известный скульптор Альфред Буше, которого отец привел домой показать «занимательные» фигурки, которые лепила его дочка.

Альфред был в восторге от ее, к сожалению, несохранившихся «Наполеона», «Бисмарка» и «Давида и Голиафа».

Он сам предложил заниматься с нею, после чего девушка заявила ошарашенным родителям, что намерена уйти из дома и стать скульптором.

Понимая, что имеет дело с недюжинным талантом, Буше привел Камиллу к своему учителю, директору Национальной школы изящных искусств Полю Пигалю.

И случилось удивительное!

Ее маленькие скульптурные группы поразили Дюбуа своей неожиданной оригинальностью, и он поинтересовался, не училась ли она у… Родена.

Поскольку в голосе директора прозвучала ирония (Пигаль не любил Родена), не знакомая с работами Огюста Камилла так и не поняла, было ли его восклицание комплиментом или порицанием.

Но если серьезно вдуматься в слова директора, то нельзя не понять, что, сама того не ведая, Камилла уже тогда была близка по духу к великому ваятелю.

Что тот и сам признавал впоследствии.

В апреле 1881 года Луи Клодель перевез свою семью в Париж, и Камилла стала посещать Академию Коларосси — частную художественную мастерскую и вместе с тремя подругами-англичанками снимала студию.

Одна из них, Джесси Липском, со временем станет поверенной Камиллы в ее отношениях с Роденом.

Правда, ни знакомиться с ним, ни брать у него уроки Камилла не собиралась.

Как и всегда в таких случаях вмешался случай, а вернее сказать, рок. Альфред Буше собрался в Италию и попросил Родена поработать во время его отсутствия с молодым дарованием.

С первого же дня своего пребывания в мастерской Родена Камилла решила доказать Огюсту, что он не напрасно взял ее в ученицы.

Она не только работала вдвое больше других, но и исполняла все, что требовал скульптор: подметала и убирала мастерскую.

Конечно, она очень уставала, рабочий день был длинным, а ей полагалось наравне с мужчинами перетаскивать бюсты, взбираться по шатким, непрочным подмосткам и подавать мэтру инструменты.

Время от времени он давал ей указания и почти не обращал на нее внимания, но она чувствовала, что он за ней наблюдает.

Но куда больше усталости на нее давило одиночество.

Всем казалось странным, что так хорошо воспитанная барышня всерьез занимается ваянием и держались с нею на дистанции.

Разве это женское занятие?

Позировать — другое дело!

Но позировать Камилла боялась, хотя не могла не понимать, что с ее данными из нее вышла бы великолепная натурщица.

Ее смущало то, что позировали в мастерской главным образом обнаженными, к чему она не была готова.

К тому же, она уже знала, что, как и многие другие скульпторы, Роден имел привычку трогать своих натурщиц руками, дабы лучше почувствовать изгибы их тел.

Однако, к ее удивлению, Огюст не просил ее об этом, и она была благодарна ему.

Шло время, и Камилле становилось все тяжелее приходить в мастерскую.

С ней по-прежнему никто не сближался, и она чувствовала себя отверженной.

Более того, она работала в вечно неприбранной и захламленной мастерской, а в душе рос протест.

И все чаще она задавалась вопросом: зачем ей все это?

Мастерская Родена, о которой она так стала для нее тюремной камерой, где ее никто не понимал.

Как-то оставшись в мастерской одна, она в отчаянии от бессмысленности своих занятий Камилла принялась лепить Родена, работающего над «Вратами».

Окунувшись в родную стихию, она настолько забылась, что опомнилась только тогда, когда услышала у себя за спиной кашель.

Она обернулась.

Огюст внимательно разглядывал бюст.

Она ожидала, что он безжалостно раскритикует ее работу, но он только сказ зал:

— Нос великоват, и рот слишком тонок, а глаза без выражения. Но не отчаивайтесь, вы еще молоды и научитесь передавать правду, не льстя модели. Однако рука у вас верная, да и туше недурно…

С того дня он стал уделять ей особое внимание. Подбадривал ее, поощряя закончить портрет.

Те несколько минут, которые он уделял ей ежедневно, стали для нее дороже всего на свете.

— У вас, — как-то заметил Роден, развивается способность лепить бюсты. Возможно, это ваше призвание. На этом и нужно сосредоточиться…

Затем он пригласил ее в свою третью мастерскую, о которой не знал никто: смотреть его работы.

Впрочем, Камилла не обманывалась, она уже чувствовала, как между ними натянулись невидимые нити, которые с каждым днем становились все крепче.

И она даже не сомневалась в том, что показ работ только предлог…

Будучи одаренной от природы, Камилла прекрасно понимала, что собою представлял Роден.

Но увидев в его таинственной мастерской то, чего еще не видел никто, она была готова броситься ему в ноги.

Именно в этой мастерской она взглянула на Родена совсем другими глазами.

Она мгновенно позабыла о том, что совсем еще недавно так раздражало ее в нем: неуклюжесть, резкость, а порою и грубость, не всегда опрятная одежда.

Теперь она видела гения, который бросил вызов всем и всему, который неустрашимо шел вперед, несмотря на все насмешки и неприятие его коллег.

— Вы хотите, чтобы я вам позировала? — неожиданно для себя спросила она.

По его лицу она поняла, что попала в самую точку.

Его на самом деле мучило желание увидеть ее тело, поскольку, ее тело, как он догадывался, было телом идеальной натурщицы.

— Спасибо, — ответил Роден. — Мы будем работать в новой мастерской. Как только я ее сниму. Раз в неделю, по субботам…

Новая мастерская, около площади Италии, была тщательно прибрана, в ней было много света и какой-то особый уют.

— Что надо делать, мэтр? — спросила Камилла.

— Непринужденно прогуливаться, только и всего, — ответил Роден. — И вот еще что! Поскольку мы уже достаточно знакомы, пора перестать величать друг друга «мэтр» и «мадемуазель», а звать друг друга просто по имени. Но не в главной мастерской. Там это неуместно…

Она кивнула и, преодолевая смущение, разделась.

Она хорошо знала, какое впечатление производило ее тело на окружающих, но то, что она увидела на лице Родена, поразило ее.

Это было даже не восхищение, а скорее, великая благодарность судьбе, пославшей ему это чудо!

Это, действительно, было так, и если бы Родену предложили самому придумать себе натурщицу, он не выдумал бы ничего совершеннее…

Сложена она была изумительно, как он и предполагал, ее тело было столь же прекрасно, как и лицо.

Идеальное тело натурщицы, ликуя, говорил он себе, именно о таком он и мечтал: белоснежные девственные плечи, длинный изящный торс, тонкая талия, красивые бедра, стройные, хорошо развитые ноги, небольшие, но округлые ягодицы и самое волнующее — высокая грудь.

Он был очень доволен матово-розовым оттенком ее кожи.

Такая кожа прекрасно отражает свет.

Наконец-то перед ним тело, достойное мрамора!

Огюст сделал с нее десятки набросков.

Он внушал себе, что смотрит на нее с профессиональным бесстрастием, но, когда она, повернувшись, улыбнулась ему смущенной улыбкой, он понял, что обманывает себя.

Эта девушка необычайно волновала его.

Вид ее обнаженного тела разжигал в нем страсть.

Он желал ее, как никогда еще не желал ни одну женщину.

Его влекла к нему сила, с которой не совладать.

В последующие недели работа настолько захватила Огюста, что он совсем не замечал окружающих.

Она вдохновляла его, и он упорно работал.

Но когда он начал гладить сначала ее руки, потом плечи, спину и ягодицы, чтобы убедиться, правильно ли уловил их линии, Камилла сжалась.

— У каждого скульптора есть свои привычки, — недовольно сказал он. — Если тебя это не устраивает, ты можешь уйти. Мне не нужна модель, которая беспокоится, не остыл ли обед на плите, или опасается за свою невинность…

Камилла ничего не сказала.

Но ее по-прежнему била дрожь.

В эту минуту она безумно хотела Родена, и очень боялась, что он не ответит на ее призыв.

Но она напрасно боялась.

Когда она в очередной раз проходила мимо него, Огюст, уже не в силах владеть собой, остановил ее.

Надо прикоснуться к телу, чтобы уловить ритм движений.

Он провел ладонями по талии, чтобы запомнить точно линию, ощутить пульсирующую плоть, неуловимый аромат ее кожи.

Прикосновение чудесных рук Огюста родило в Камилле бурную волну ответных чувств.

Под его руками тело ее трепетало.

Он должен взять ее, она возненавидит его, если он этого не сделает.

Она любила его и уже не боялась.

В порыве чувств Камилла прильнула к Огюсту.

Он повел ее наверх, в спальню.

Она вселяла в него новые силы и уверенность, и он стал таким, каким хотел быть, и это, пожалуй, важнее всего.

Камилла была благодарна Огюсту: он не был с ней груб, резок и поспешен в любви; он сумел провести ее сквозь опасности, которые таятся в невинности и неведении, с тактом и бережностью, чего она не ожидала.

Она наслаждалась полнотой переполнявших ее чувств, прижимала его сильные ладони к своим нежным щекам, целовала и ласкала их.

И когда он вдруг отстранился, это ее потрясло. Не успела она спросить, в чем дело, как Огюст зажег свечу, набросил на плечи блузу и поспешил вниз, разговаривая на ходу сам с собой.

Стоя перед последним наброском, он вдруг понял, в чем была ошибка.

Он так ушел в работу, что не заметил тоже спустившуюся Камиллу.

А когда заметил, сказал:

— Ты очень мила вот так, с распущенными волосами. Встань около станка и не снимай одеяла.

Камилла была потрясена и обижена.

Вместо того, чтобы говорить об их любви, Огюст думал о своей работе.

И это после всего, что только что произошло между ними.

Не обращая внимания на ее обиженное лицо, Роден быстро работал.

— Я, — вдруг сказал он, — допустил ошибку. — Я видел в тебе идеал, а не индивидуальность. Когда я лепил тебя, я не был достаточно уверен в себе, достаточно объективен. Мало сделать тебя «Весной» иди «Данаидой», нужно видеть тебя такой, какая ты есть. А я был рабом своих чувств, а не их хозяином!

Он принялся с увлечением работать.

Камилла с некоторой грустью смотрела на него.

Даже сейчас работа стояла для него на первом месте.

Похоже, он даже забыл, что несколько минут назад наслаждался ее прекрасным телом см такой стратсьтю, словно он никогда не имел женщин.

Впрочем, вдруг подумала она, его можно понять. Иначе, наверное, он не был бы Роденом.

В ту знаменательную для нее ночь, они работали почти рассвета.

Теперь Огюст каждый день лепил Камиллу.

Он разрешал ей работать над своими незаконченными статуями — чего не разрешал никому, — доверял лепить головы, руки и ноги своих фигур.

Он проводил с ней в новой мастерской все среды и субботы.

Присутствие Камиллы было для него радостью еще никогда им не изведанной.

Она была для него идеалом красоты, олицетворением всего, что он мечтал встретить в женщине, и только от одной ее улыбки он молодел.

Когда он бывал с ней, куда бы они ни ходили, Париж становился прекрасным, полным романтики, веселья и жизни.

Бродили ли они по площади Оперы, любуясь группой Карпо «Танец», или рассматривали статую Генриха IV на Новом мосту, обменивались ли мнениями о скульптурах в Люксембургском саду, включая и его собственную, он смотрел на прекрасный Париж новыми глазами.

Камилла ушла от родителей и сняла квартиру на том же Итальянском бульваре, где располагалась новая мастерская.

Так началась богатая событиями жизнь: они ходили на приемы, где Камилла познакомилась с известнейшими художниками, композиторами, поэтами и политиками того времени.

Они вместе посещают выставки, везде, где только можно, показывают свои работы.

Но личная жизнь двадцатичетырехлетней красавицы оставалась неустроенной: даже в окружении молодых и талантливых людей при Родене ей невозможно рассчитывать на перемену участи.

Очень скоро Роден понял, как он ошибался: Камилла и на самом деле была талантливой.

Когда она начала лепить его бюст, он сразу распознал в ней природный талант скульптора, но не ожидал встретить в ней женщину, которую страстно полюбит и с которой сможет делиться всеми помыслами.

А вот ее интеллект оставался для него самой настоящей загадкой.

К амилла была очень начитанна, хорошо образованна, лишена предрассудков, а ее суждения о многих вещах были всегда оригинальны.

Вскоре Роден предложил Камилле полноценную совместную работу, и знаменитые «Врата Ада» были выполнены с ее участием в качестве не только модели, но и форматора.

«Господин Роден, — писал по этому поводу биограф Клодель, Анн Дельбе, — обрел новую натурщицу, совершенную, как Ева, но только для него одного.

Ничего общего с другими…

Камилла — для него, с ним, она — натура, придающая цельность творцу, она — его творение».

Будучи более чем на 20 лет моложе своего преподавателя, Камилла полюбила его за силу гения, устремленность и большой размах творческих дарований.

Работая до изнеможения, они вкладывали в совместный труд максимум усилий, стараясь передать через пластику душевные движения каждого образа.

Так скульптурная композиция «Вечная Весна» стала гимном сотворчеству двух Начал, которые, сливаясь в одно, являют удивительную гармонию Красоты и Совершенства.

Конечно, нашлись злые языки, которые утверждали, что Камилла не любила Огюста, а использовала отношения с известным мастером как выгодную сделку.

Это был тот случай, когда, работая рядом с Роденом, можно было заработать и громкую славу, и большие деньги.

Но вериться в подобное с трудом.

Достаточно посмотреть на работы двух скульпторов, чтобы понять, какое чувство охватывало их. Кроме того, очевидцы утверждали, что Роден стал меняьтся не только в творчестве, но и в жизни именно под влиянием своей молодой ученицы-любовницы.

Любовь к учителю-чародею обожгла душу Камиллы.

Она гордилась его похвалой.

Еще при первой встрече Роден с изумлением обнаружил сходство в их скульптурах.

Их волновало одно: не просто передать черты того или иного лица, а как бы выхватить самое потаенное, то, что скрывается за обыденной маской: мятеж, смирение, боль, радость, триумф…

Роден все чаще стал доверять Камилле завершение своих работ.

Так молодая и прекрасная Муза превратилась в «Данаиду», «Сирен», «Поцелуй», и именно это шедевры открыли новую главу в творчестве Родена.

Но даже среди этих прекрасных произведений «Поцелуй» занимает особое место.

Эта скульптура стала не только самой знаменитой, но и самой любимой самим Роденом.

Глядя на обнявшихся влюбленных, трудно представить себе более выразительное воплощение темы любви.

Сколько нежности, целомудрия и одновременно чувственности и страсти в позе этой любовной пары.

Благодаря своеобразной обработке камня, контуры скульптуры словно растворяются в воздухе.

В «Поцелуе» мягкая дымка окутывает тело девушки, а по мускулистому торсу юноши скользят вспышки света и тени.

Это стремление Родена создать «воздушную атмосферу», игра светотеней, усиливающая эффект движения, сближают его с импрессионистами.

Впрочем, опьянен любовью был не только Роден, но и сама Камилла, и, наверное, это было лучшее время ее жизни.

Как скульптор она уже нашла свой индивидуальный стиль, и ей казалось, что работа рядом с большим художником только отточит его.

Камилла была молода и неопытна.

Она плохо знала суровую прозу жизни. Возможно, именно поэтому она как-то сказала Родену:

— Я не хочу разбивать твою жизнь, я хочу лишь вдохновлять тебя!

И понять ее было можно.

Ей было двадцать лет, и каждую ночь они не уставали любить друг друга.

И когда отец советовал ей уйти из роденовской мастерской и работать самостоятельно, она только улыбалась в ответ.

Однако не все в их отношениях было так гладко, как того хотелось обоим бы.

Желал того Роден или нет, но все это время он был вынужден был вести двойную жизнь.

С Розой Бёре он познакомился в мастерской Гобеленов в 1864году, где двадцатилетняя Роза работала.

По другой версии он остановил ее прямо на улице, пораженный ее великолепной фигурой.

Вскоре она согласилась позировать ему.

«У моей модели, — писал много позже Роден, — не было изящества городских женщин, но в ней ощущалась физическая сила и телесная крепость крестьянской девушки, у нее был живой, открытый, решительный и мужественный вид, который подчеркивает красоту женског тела.

В дополнение ко всему этому, она всегда была готова на жертву ради меня, и оставалась такой всю свою жизнь».

Розе пришлось много вытерпеть от грубого и раздраждительного во время работы Родена.

Не раз и не два он клялась больше никогда не приходить к нему, но всякий раз возвращалась. Терпеливо позировала, готовила обеды, развлекала пением.

Увидев, что Роза беременна, Роден не нашел ничего лучше, чем закричать на нее:

— Ты сорвешь всю работу!

Об его отношении к ней говорило и то, что своей семье он представил ее только после рождения их сына.

Держа Розу в черном теле, Роден не стремился ни узаконить свои отношения с Розой, ни признать своего сына официально.

Но в то же время какая-то таинственная сила удерживала Родена около этой женщины, и он никогда даже не помышлял оставить ее.

Узнав о связи Огюста с Камиллой, Роза потребовала, чтобы он оставил девушку.

— Ты мне не жена, — грубо ответил Роден, — я хочу и буду жить с Камиллой!

Но если Роза была терпелива и, как показала ее пятидесятилетняя жизнь с Роденом, была готова на все, то с Камиллой все оказалось гораздо сложнее.

Поначалу Камилла даже не догадывалась о существовании Розы.

Но очень скоро тайное стало явным, и Камилла устроила возлюбленному «встречу с вопросами».

Однако Роден отделался туманными фразами. Это, говорил он, «всего лишь» старая подруга, от которой у него подрастает сын.

Они давно охладели друг к другу, но бросить ее он не может, так как она очень больна, и его уход просто убьет бедняжку.

Вполне возможно, что именно тогда Каилла впервые задумалась о собственной жизни.

Ей было уже за тридцать, а чего она добилась?

Да и кем она была?

Не жена, не любовница, не содержанка, не скульптор, а просто помощница великого Родена и сестра Поля Клоделя, ставшего к тому времени известным поэтом и художником.

Более того, за десять лет ее всепоглощающей любви и работы на обожаемого мастера, она чувствовала себя совершенно опустошенной.

Дело дошло до того, что в обществе уже начали поговаривать о тяжелой болезни мадемуазель Клодель.

Еще одним камнем не ее сердце дегло то, что после неудачного аборта она не могла больше иметь детей.

Смертельно устав от такой неопределенной жизни, она прямо спрсила Родена, собирается ли он на ней, в конце коцнов, жениться!

Однако Роден ушел от прямого ответа, еще раз повторив, что Роза ему не жена, а лишь преданная подруга и что оставить ее он пока не может.

«Пока» затянулось на долгие годы.

Рождались ли у Камиллы дети от Родена?

Предполагают, что да. То ли четверо, то ли двое.

Возможно, что все они были отданы на воспитание в семьи за границу.

Другого трудно было ждать от Родена, который и к сыну, рожденному от Розы, не проявлял особого интереса.

И оброненное им когда-то «пока уйти от Розы не могу» все большим камнем ложится на ее измученное сердце.

К этому времени относится письмо Камиллы Родену из замка Илетт в Турени, где они часто отдыхали.

«Как мило было бы с вашей стороны, — писала она, — купить мне купальный костюмчик, темно-синий с белой отделкой, раздельный, кофточку и панталоны в Лувре, или в Бон Марше, или в Туре…

Я сплю голая, чтобы представить себе, будто вы рядом, но когда просыпаюсь, это не так.

Главное, не обманывайте меня больше».

Сколько бы длились эти двусмысленные отношения, неизвестно, но внешним поводом к их разрушению стал грандиозный скандал, устроенный Розой.

Не в силах больше терпеть подобное положение, она явилась к Камилле в мастерскую с оскорблениями и угрозами.

Но самым удивительным в этом демарше было то, что Роза, хорошо зная Родена, решилась на него.

Что касается самого Родена, то он очень нервничал в то время и даже принимал успокоительные средства.

Как он относился к своим дамам? Да, очень просто: в одной он видел верную и способную все терпеть жену, в другой прекрасную Музу, постоянно вдохновлявшую его. И, как принято говоирть в таких случаях, каждую из них он любил по-своему.

Надо полагать, что и без визита Розы рано или поздно Камилла поставила бы все точки над «и» в их куда как затянувшемся романе.

Но этот визит, не только явился катализатором, но и сильно омрачил жизнь Камиллы.

То, о чем ей приходилось вспоминать лишь в отсутствие Родена, вдруг обозначилось совершенно ясно и отчетливо.

От этого некуда стало деться, и она вновь решилась пойти на обострение.

— Или я, или она! Выбирай! — заявила она.

Можно представить себе несчастного пятидесятилетнего художника, от которого два дорогих ему существа требуют выбора.

Можно представить и состояние Камиллы, обостренное самолюбие которой постоянно страдало: с годами это чувствовалось все сильнее.

А воображение Кмиллы шло все дальше, и ей все чаще приходило на ум, что Роден просто использует ее. И только от одной этой мысли ей становилось плохо.

Именно в то время, судьба, словно сжалившись над ней, дала ей еще один шанс устроить свою жизнь.

В нее страстно влюбился выдающийся композитора и не менее известный донжуан Клод Дебюсси, из-за которого две женщины пытались покончить с собой.

Как развиались между ними отношления (и развивались ли они вообще) и по сей день неизвестно.

Известно только то, что тесно пообщавшись примерно в течение года, они перестали встречаться.

От всей этой романтической истории до нас дошло только письмо Дебюсси коллекционеру Роберу Годе от 1891 года.

«Я, — писал композитор, — по-настоящему любил ее, и любил с еще более горестным пылом оттого, что чувствовал по явным признакам: она никогда не согласится отдать кому-то всю душу, и сердце ее всегда выходило неуязвимым из любых испытаний на прочность!

Теперь остается узнать, было ли в ней то, что я искал! Или в ней вообще ничего не было!

Несмотря на все, я плачу об утрате этой Грезы Грез».

Биографы Камиллы именно этим увлечением объясняют разрыв с Роденом, который будто бы ревновал ее.

Вполне возможно, что и ревновал, но куда убедительнее объясянет их разрыв та трагедия, которая разыгралась в 1892 году.

Ведь именно в тот год Камилла забеременела от Родена, но, в результате несчастного случая, потеряла ребенка.

Теперь она уже никогда не могла иметь детей.

У нее начинается сильнейшая депрессия, которую усиливало и неопределенное положение Камиллы.

И в 1893 году Камилла и Роден расстались, хотя и продолжали встречаться вплоть до 1898 года.

Вот как описывают некоторые авторы последний день их совместного проживания.

Роден приехал из Медона, где у него был дом и где постоянно теперь жила Роза, и сразу же отправился в мастерскую.

Как он и надеялся, Камилла была там.

Она была одета во все черное и на фоне белого мрамора «Руки бога» выглядела траурным барельефом.

Он не знал, что сказать.

За окном жизнь текла, как обычно: доносился крик разносчика овощей, посвистывание точильщика, привратники в синих блузах подметали улицы, полицейские в накидках следили за порядком.

— Ну как порадовал Розу? — с места в карьер начала Камилла.

— Я не был в Медоне, — солгал Роден. — Я был в Версале и Аржантейле. Повидался с Дега и Моне…

Камилла поморщилась, и Роден, понимая, что она не поверила ему, примирительно сказал:

— Оставим это! Давай лучше прокатимся в экипаже и спокойно обсудим все дела.

— А у меня к тебе, — насмешливо ответила Камилла, — только одно дело! И для того, чтобы обсудить его, вовсе не надо нанимать экипаж!

Понимая, о чем идет речь, Роден молчал.

— Так ты женишься на мне?

Он что-то невнятно пробормотал и умолк. Он не хотел выбора.

Более того, он не мог выбирать.

Выражение его лица, усталое, смущенное, сказало ей обо всем, но она все-таки спросила:

— Почему ты не оставишь ее? Ты ведь, кажется, ее не любишь?

— Не люблю? — переспросил Роден. — Не знаю, во всяком случае, не так, как тебя.

— Хватит, Огюст! — резко произнесла Камилла. — Мы не дети, и я устала от всех этих «люблю», «не люблю»!

Она помолчала и голосом, который заставил Родена похолодеть, сказала:

— В последний раз говорю тебе, Огюст, если ты не женишься на мне, мы расстаемся!

— Это шантаж? — вспыхнул начинавший заводиться Роден.

Камилла не ответила.

— Но я не могу ее бросить, она прожила со мной всю жизнь, она была моей…

— Я знаю, — неожиданно спокойно произнесла Камила, — я знаю, кем она была тебе. Служанкой! Точной такой же, какой для тебя являюсь и я! И именно поэтому я всегда должна терпеливо ждать тебя, подчиняться твоим желаниям. Я так больше не могу.

Камилла принялась собирать чемодан, вещи падали на пол, она поднимала их и снова пыталась втиснуть и без того уже полный чемодан.

Она намеренно тянула время, все еще надеясь на то, что Роден опомниться и не даст ей уйти. Однако тот наблюдал за ней с сумрачным лицом и не делал никакой попытки остановить ее.

И, как знать, может быть, он в глубине своей души хотел ее ухода. Все последнее время Камилла говорила только об их женитьбе, и ничего другого не желала слушать.

Но ему нечего было ответить ей, поскольку он твердо знал, что никогда и ни к кому не уйдет от Розы. А коль так, то не лучше ли было на самом деле закончить эту затянувшуюся мелодраму.

— Пойми, Огюст, — жалобно произнесла Камилла, обо всем догадавшаяся по его свинцовому молчанию, — я не могу больше терпеть…

— Но ведь ты была здесь счастлива, — наконец, произнес он.

Камилла горько усмехнулась.

О, да, она была здесь счастлива!

Но только так, как бывает счастлива любовница в начале романа, когда ни она, ни ее возлюбленный не задумываются о своем будущем.

Тогда она даже не вспоминала о том, что у Огюста есть жена.

Но со временем Роза превратилась для нее в какое-то чудовище, которое мешала ей жить.

Хотя она прекрасно понимала, что дело было не в Розе, а в самом Родене, который, как ей теперь казалось, прекрасно устроился в жизни.

У него была прекрасная молодая любовница, с которой ему было хорошо, и вечно заботливая жена, которую он не собирался оставлять.

Она вздохнула.

И еще у него было его искусство, которому он отдавал всего себя без остатка.

А она пожертвовала собой ради него, ради этого проклятого «Поцелуя», и в результате у нее не было ничего.

Ни мужа, ни карьеры, ни детей.

Она взглянула на Родена так, словно по-настоящему только сейчас увидела его.

Перед ней стоял самый обыкновенный эгоист, который все и всех заставил служить себе.

За все эти годы он ни разу не пожалел ее и не подумал о ее будущем.

Он и сейчас ничего не понимал в том, что происходило в ее душе, и продолжал думать только о себе.

Это надо же додуматься: «Давай прокатимся в экипаже и спокойно поговорим обо всех делах!»

Роден, не зная, что говорить, молчал.

Его рука поглаживала фигуру Евы в «Руке бога», для которой она была моделью.

Камилла а почувствовала безысходную тоску. Боль сжала ей горло.

«Никогда, — с горечью подумала Камилла, — я не владела его помыслами так, как вот эта, да и любая из его статуй. Чувственное желание владело им, и я всегда уступала этой страсти. И вот теперь я наказана за то, что любила его больше, чем он меня».

Понимая, что Камилла сейчас уйдет, Роден все-таки не выдержал.

— Ты должна подождать еще немного, — сказал он. — Я что-нибудь придумаю.

И по тому, как произнес эти слова, Камилла окончательно поняла, что ждать ей не надо и что ничего он не придумает.

«Я не существую для него больше, — подумала она, — ничто не существует для него, кроме работы».

Отчаяние захлестнуло ее. Она взяла чемодан и направилась к двери.

— Я ухожу…

Роден стал умолять ее, а просто загородил путь. Он всегда так делал в таких случаях, и Камилла всегда уступала. Но сегодня она сдаваться не собиралась. Какая-то странная сила влекла ее прочь от этой мастерской и того, кто предал ее.

— Дай мне пройти, — попросила она.

Но даже сейчас в глубине е души жила надежда на то, что он все поймет и не пустит ее. Но он не понял и отошел медленно, неохотно.

Боль и тоска охватили ее — неужели и на самом деле они сейчас поставят последнюю точку в своем двадцатилетнем романе? Огромным усилием воли она заставила себя открыть дверь и сказала:

— За вещами я пришлю завтра…

Роден кивнул и не двинулся с места.

Его лицо показалось ей белее смерти.

Тоска и уныние сломили его, он чувствовал свое полнейшее бессилие, но иначе уже не мог.

Они уже перешли ту черту, за которой любые его обещания должны были немедленно воплощаться в дела.

И за этой последней чертой он уже не мог давать обещаний, которые не мог выполнить.

И все-таки она не выдержала.

Взглянув Родену в глаза, она в каком-то исступлении почти прокричала:

— Значит, ты не женишься на мне? И никогда не собирался жениться?

Роден как-то беспомощно пожал плечами.

Каждый чувствовал собственное бессилие, но изменить что-либо не мог.

«Если я останусь с ним — это убьет меня», — думала Камилла. Но если бы она только знала, что убьет ее именно то, что она останется без него.

Не помня себя от горя и душившей ее обиды, Камилла выбежала из мастерской.

Огюст стоял потрясенный.

Его всего трясло так, словно его внезапно пробил приступ малярии. У него шла кругом голова, а ноги казались приросшими к полу.

Но он не побежал за ней, а только молил Бога, чтобы она опомнилась и вернулась, как возвращалась сюда уже много раз.

Однако Камилла не вернулась.

На следующий день привратник пришел за вещами, и Роден без лишних слов отдал их.

Потом он долго сидел в кресле и смотрел в окно отсутствующим взглядом.

Кто был виноват в том, что они расстались?

Роден лишь отчасти чувствовал свою вину.

Ведь он делал все, что мог.

Разве он не писал рекомендательные письма в журналы, в которых освещалось ее творчество?

Разве не выдвигал ее работы в Национальное общество искусств?

Разве не знакомил с известными во Франции людьми — Доде, Годе, Гонкурами, Моне, Ренуаром?.

Разве не он помогал ей в работе?

А ей не хватило терпения…

Вот строки из его письма тех лет, которые, увы, стали пророчеством: «Я уверен: она будет несчастна, узнав жизнь…»

Он не понимал ее.

Он никогда не обещал жениться на ней и не обманывал ее.

Она хотела соперничать с его работой, а это преступление, предательство.

Так в какой уже раз в этом лучшем из миров сошлись две правды: правда женщины и правда мужчины.

И каждый из них был по-своему прав.

Впрочем, какие-то объяснения найти можно.

Каждый из участников этой драмы мыслил своими категориями.

Роден был гений, и главным в жизни была работа. Все остальное для него было только приложением, помогавшим или мешавшим этой работе.

Камилла была талантливой.

Она очень любила искусство, но работа так и не стала для нее единственной целью в жизни.

Возможно, что у нее появился некий комплекс Родена, годы работы рядом с ним не могли пройти бесследно, и многие критики видели в ее произведениях лишь отголоски роденовских скульптур.

Так было и с законченным в 1888 году «Забвеньем», ее своим первым большим произведением, с которым она связывала столько надежд.

Однако критики сразу же увидели в нем всего-навсего версию их знаменитого «Поцелуя».

Хотя на самом деле это было не совсем так.

Конечно, влияние Родена чувствовалось, и все же она была вполне самостоятельным художником.

И далеко не случайно известный критик Октав Мирабо сказал о прекрасной скульпторше на одной из выставок:

— Это бунт против природы! Женщина — гений!

Коненчо, разрыв дался им тяжело.

Камилла тосковала, а Роден несколько недель провел в мастерской.

Заслышав на улице шаги, он спешил к двери, надеясь, что это была Камилла.

Однако она так и не пришла, и Роден закрыл мастерскую…

Первое время Камилла много и довольно продуктивно работала.

В 1893 году она создала одну из своих самых прекрасных скульптур «Бронзовый вальс», которая является аллегорией ее разрыва с любимым.

В изломе двух танцующих фигур ощущается не только страстность чувств, но и их болезненность.

Эту скульптуру приобрел Дебюссии и никогда не расставался с ней.

Она еще появлялась в свете, но не так часто, как раньше. Иногда она даже принимала приглашения от бывшего возлюбленного вместе прогуляться.

Но постепенно они виделись все реже, поскольку каждая их встреча заканчивалась выяснением отношений.

Камилла обвиняла Родена в своей загубленной жизни и карьере, а или угрюмо молчал, или начинал старую песню о том, что она поспешила с разрывом.

После таких свиданий Роден долго не мог придти в себя и, к велдикой радости Розы, стал избегать свою бывшую возлюбленную.

В 1895 году Камилла поздравила некогда близкого человека с очередной победой, его монументальным «Бальзаком».

Но когда бывший возлюбленный пригласил ее на прием, она отказалась, объясняя, что нет нового платья и обуви.

У нее началась депрессия, и она не желала никого видеть.

Однако Роден не забыл о ней.

Он писал рекомендательные письма редакторам журналов, критикам, чиновникам, от которых во все времена многое зависело.

«Что до мадемуазель Клодель, — писал он одному из своих приятелей, — чей талант достоин Марсова поля, она остается почти в безвестности.

Все считают, что она моя протеже, тогда как это непризнанный талант.

Не будем отчаиваться, друг мой, я уверен в том, что ее ждет успех.

Но бедная художница будет несчастна, еще несчастнее потом, узнав жизнь, сожалея и плача, осознав, может быть, слишком поздно, что она стала жертвой собственной творческой гордыни, она — художник, честно работающий, но, может быть, ей придется пожалеть о силах, потраченных на эту борьбу и запоздалую славу…»

Тем временем «бедная художница» создала первый вариант «Зрелого возраста», являвшего собой юную, коленопреклоненную женщину, которая пытается удержать за руку любимого, которого упрямо тянет к себе старуха-смерть.

Их руки еще не разомкнулись, герой еще не принял окончательного решения.

Во втором варианте, созданном через три года, старость властно уводит за собой покорившегося, смирившегося мужчину.

Камилле еще предстояло вылепить удивительные и совсем непохожие на все делавшееся ранее вещи, самая неожиданная из которых — жанровая композиция «За разговором»: сплетницы в бане упоенно и деловито обсуждают чью-то личную жизнь.

Ей предстояло еще создать «Ниобиду» — девушку-дитя с теми же чертами лица, что у счастливой героини «Забвенья», в той же самой позе, но теперь одинокую, смертельно раненную в грудь ядовитой стрелой.

До последнего мига, пока хватало воли и рассудка, Камилла Клодель в своих скульптурах оставалась собственным биографом.

Что наиболее ярко проявилось в ее «Зрелости», аллегорически представляющей ее личную жизненную драму.

Однако беспощадные к ней критики были, как всегда единодушны: «Все это мы уже видели у… Родена».

Конечно, подобная критика бесила Камиллу.

Свои работы она не считала плагиатом. Более того, как считали некоторые искусствоведы, она не только взяла все самое лучшее у своего учителя, но и пошла дальше его.

Ее скульптуры были нежнее и одухотвореннее и казались наполненными движением, что можно было сказать далеко не о всех работах самого Родена. А от ее наполненных чувством фигур веяло любовью…

Но при всем этом удары судьбы, сокрушившие Камиллу Клодель, не были искуплены признанием потомков.

От ее бедной и одинокой жизни остались разрозненные работы, прозябающие в малопосещаемых провинциальных музеях, в запасниках, в частных коллекциях, закрытых для исследователей и публики.

Многие ее произведения пропали бесследно и могут обнаружиться разве что случайно — щемящий пробел в итогах и без того краткого творческого пути.

Если искать не виновника, как это делает Поль Клодель, преисполненный боли и негодования за сестру, но катализатор крушения, назвать следует Родена, который дал Камилле Клодель почти все и почти все у нее забрал.

Трагедия этого незавершенного творческого пути и разбитой жизни есть трагедия их двойственной связи, взаимооплодотворяющей и взаиморазрушающей.

«Проклятый художник», романтическая героиня — у Камиллы Клодель все данные, чтобы заинтересовать современную публику.

Ее история должна привлечь большое внимание уже потому, что это история женщины, которая погибла из-за стремления порвать путы женского удела.

Но раз она могла так страдать из-за мужчины, не доказывает ли это, что она была предельным воплощением своего пола?

Запредельным — если вспомнить, что жила она в эпоху, когда женщине позволялось быть лишь супругой, матерью либо монахиней.

Провинциалка без связей, без поддержки, она только и могла, что получить все от мэтра в обмен на полную самоотдачу. В этом обмене — тайна ее гения. Когда обмен прекратился, все рухнуло.

В 1899 году Камилла поселилась на набережной Бурбон в мрачной двухкомнатной квартире.

В те годы с ней творилось что-то неладное.

Она стала еще боле замкнутой, часто и легко впадала в истерику и неделями не выходила из своей квартиры, которая превратилась для нее в самое настоящее убежице.

Персональная выставка 1905 года, устроенная с помощью Родена (Камилла об этом не знала) в галерее Эжена Бло, не обошлась без странностей художницы.

Она появилась на публике до такой степени раскрашенная белилами и румянами, что по залу прокатился гул недоумения.

В довершение всех бед, Камилла быстро теряла средства к существованию.

Скульптура была делом дорогим, ее работы продавались плохо, и очень скоро ей не на что было купить нужные для ваяния материалы.

Если почитать ее письма того врмени, то можно заметить, что тема бдности стнаовится основной темой ее разговоров.

Наступавшая нищета, не проходящая боль от разрыва с Роденом и раздражение, вызываемое критиками, которые продолжали видеть в ней лишь тень ее великого учителя, всего этого было достаточно для серьезного внутреннего надлома.

Со слов знакомых Роден знал, что Камилле живется трудно, а ее работы, о которых он сам был высокого мнения, плохо покупаются.

Используя все свои связи, он через министра изящных искусств добился, чтобы у нее купили несколько вещей для провинциальных музеев.

Более того, на выставке своих работ в Брюсселе и Праге он поместил на почетном месте свой бюст, выполненный Камиллой. Однако она осталась недовольной.

— Это студенческая работа, сказала она. — Он мог бы добиться, чтобы мои работы были в Люксембургском музее…

Понимая ее состояние, Огюст послал к ней приятеля с предложением помощи, но Камилла даже не стала с ним разговаривать.

Убивало ее еще и то, что ее творческие идеи весьма плодотворно использовались.

«Всякий раз, — в отчаянии писала она своим знакомым, — как я пускаю в обращение новую модель, на ней накручивают миллионы — литейщики, форматоры, художники и торговцы, а мне… нуль плюс нуль равняется нулю.

В прошлом году мой сосед господин Пикар (приятель Родена), брат инспектора Сюрте, проник ко мне, подделав ключ, у стены стояла моя женщина в желтом.

После чего он сделал несколько женщин в желтом в человеческий рост, в точности похожих на мою, и выставил их… с тех пор они все делают женщин в желтом, а когда я захочу выставить свою, они объединятся и добьются запрета…»

Несмотря ни чато, ее имя все еще было на слуху, и в 1902 году Камилле предложили выставиться в Праге. Узнав, что там будут работы Родена, она отказалась.

«Если я соглашусь выставиться в Праге вместе с г-ном Роденом, — заявила она, — чтобы он мог, как ему того хотелось бы, изображать моего покровителя, давая понять, что мои работы всем обязаны его наставлениям, я имела бы некоторые шансы на успех, который, исходя от него, к нему бы и вернулся.

Но я не в настроении и дальше позволять делать из меня посмешище этому мошеннику, этому двуличному человеку (всеобщему нашему учителю, как он утверждает), для него первое удовольствие издеваться над людьми».

С каждым днем отчаяние, злость и ненависть к Родену отнимали у нее последние силы, и все чаще она вела себя все более неадекватно.

Неприязнь к главному человеку в ее жизни постепенно обратилась в ненависть, а позднее — в настоящую манию преследования: Роден использует ее талант, выдавая ее работы за свои; Роден хочет ее смерти и может подослать к ней наемных убийц и т. д.

Она продолжала работать, но после очередного приступа депрессии принималась крушить все только что созданное ею. Потом она нанимала извозчика, и тот вывозил обломки.

Болезнь прогрессировала, и к 1905 году «мошенник Роден» превратился в воображении Камиллы в злодея, который завладел ее имуществом, украл ее работы, подсылает к ней людей с целью отравить ее.

У нее начался психоз с манией преследования.

С 1905 года Камилла стала каждое лето уничтожать, разбивая молотком, все созданное за год.

В это время ее двухкомнатная мастерская представляла собой печальную картину разрушения и опустошения.

Потом она вызывала возчика, которому поручала увезти и похоронить в каком-нибудь рву эти жалкие бесформенные обломки, после чего клала ключи под циновку и исчезала на целые месяцы, не оставив адреса.

Когда у нее появлялись хоть какие-то деньги, она приглашала к себе малознакомых людей, и веселье длилось всю ночь.

Итог был печальным, и как докладывали директору клиники для душевнобольных, Камилла стала закрываться на все замки, еду ей передавали через окно.

Своего знакомого, Анри Аслена, она долго не пускала на порог, а когда дверь открылась, он увидел ее c метлой, черенок которой был утыкан гвоздями.

Из ее несвязанной речи тот понял, что ночью ее пытались убить.

В 1909 году ее брат Поль навестил некогда так ему близкую сестру, а затем в ужасе записал в своем дневнике:

«Безумная Камилла… огромная и чумазая, безумолку говорящая монотонным металлическим голосом…»

2 марта 1913 года умер ее отец, а затем…

10 марта 1913 года к дому номер 19 на Набережной Бурбонов подъехала карета «скорой помощи».

Два здоровых санитара чуть не выломали дверь темной квартиры на первом этаже.

Когда ее обитательница попыталась протестовать, ее без лишних разговоров отвезли в психиатрическую клинику парижского пригорода Виль-Эврар.

Сделано это было с согласия членов ее семьи.

Использщуя все свои Роден сумел попасть к ней, но из этого ничего не вышло.

На этот его бывшая возлюбленная даже не узнала его…

— Вам плохо, месье Роден, — вдруг услышал он рядом с собой чей-то участливый голос.

Роден тяжело мотнул головой, отгоняя воспоминания.

Он поднял голову и увидел женщину лет сорока пяти, с интересом смотревшую на мировую знаменитость.

— Может быть, вам нужна помощь? — спросила она.

— Нет, — слегка улыбнулся он, — благодарю вас, я просто задумался…

Женщина кивнула и пошла по аллее.

Роден долго смотрел ей вслед.

Вспоминать больше ни о чем не хотелось.

Он тяжело поднялся со скамейки и горько усмехнулся.

— На этот раз, — негромко произнес он, — это, похоже, действительно все!

Не обращая внимания на узнававших его прохожих, он медленно двинулся к дому. Еще одна страница его трагической жизни была перевернута раз и навсегда.

В его душе — боль, усталость и тоска.

Больше ему никогда не придется пережить подобного взлета.

Когда из жизни уходит любовь, приходит старость.

Теперь он это хорошо понимал…

Страх одиночества заставил больного 75-летнего Родена приехать к Розе навсегда в Медон.

Вскоре он перенес удар, его правая рука почти отнялась.

Немного придя в себя, Роден составил завещание: 1000 франков в год — сыну, а все имущество — Розе.

Свои скульптуры Роден завещал Франции.

Однако Роза не могла по закону обладать наследством Родена, поскольку не являлась его официальной женой.

И 29 января 1917 года через пятьдесят лет совместной жизни Огюст и Роза наконец-то обвенчались.

Однако верной спутнице великого мастера не довелось пожить в официальном браке: спустя полмесяца после торжества она умерла.

19 ноября того же года ушел из жизни и сам Роден. Когда Камилле сообщили о его смерти, она долго рыдала…

Все последующие годы Камилла провела в сумасшедшем доме на юге Франции.

До самых последних дней она продолжала винить во всех своих несчастиях того, кого никогда не переставала любить.

«Для всех этих больных, — писала она в одном из писем родным, — возбужденных, крикливых, буйных, угрожающих другим здешние порядки необходимы.

Но почему же так случилось, что и я тоже вынуждена терпеть этот уклад?

Если бы я могла снова вернуться к нормальной жизни, то счастье мое было бы слишком велико, чтобы посметь хоть в чем-то вас ослушаться.

Я так настрадалась, что не решилась бы и шага лишнего сделать…»

Родные ни разу не навестили ее.

Даже сейчас мать Камиллы не простила ей связи с Роденом и отвечала на ее письма суровыми посланиями.

Семья отказалась забирать Камиллу из приюта даже тогда, когда сделать это советовали врачи.

В конце 1942 года здоровье Камилыы резко ухудшилось, и 19 октября 1943 года ее не стало.

Через двенадцать лет семья решила перезахоронить прах Камиллы, однако местное похоронное бюро ответило, что «данный участок кладбища был использован для других служебных нужд, и могила исчезла…»

Что же касается ее работ, то много лет спустя они были размещены в отдельном зале музея Родена.

Хотела того или нет перед смертью сама Камилла, но после нее она воссоединилась с любимым ею человеком в общем бессмертии…

Александр Куприн: «Любовь — крылатое чувство»

Как говорят очевидцы, самым страшным временем в блокадном Ленинграде была зима 1942 года.

Люди умирали от холода и голода.

Удивить кого-нибудь смертью в то тяжелое время было сложно.

И когда уже немолодая женщина выбросилась из окна дома на углу Лесного переулка и Кантемировской улицы на мостовую, мало кто обратил внимание на это событие.

Покончившая с собой женщина оказалась Елизаветой Морицовной Куприной, женой нашего замечательного писателя Александра Ивановича Куприна.

Как поговаривали хорошо знавшие ее люди, ее уход из жизни объяснялся не только нечеловеческими условиями жизни в блокадном Ленинграде.

До последнего дня Елизавета Морицовна трудилась над творческим наследием горячо любимого ею мужа и, закончив работу, посчитала, что одной ей на этой земле делать нечего…

Началась вся эта история в один из ноябрьских вечеров 1901 года, когда И. А. Бунин привел своего провинциального друга Сашу Куприна в редакцию журнала «Мир Божий».

Хозяйка журнала Александра Аркадьевна Давыдова, вдова директора Петербургской консерватории, «манящая красавица», которую сам Гончаров называл в письмах «сладостной», была больна.

Гостей приняла ее приемная дочь Муся, двадцатилетняя курсистка-бестужевка, черноглазая, остроумная Мария Карловна.

«Муся была подкидыш, — вспоминала деятель русской дореволюционной либеральной оппозиции, писатель и критик А. В. Тыркова-Вильямс. — Ее младенцем принесли к дверям Давыдовых. Очень хорошенькая.

Ее портил смех, недобрый, немолодой. Точно она говорила:

— Какие вы все дураки, и до чего вы мне надоели…

Она росла среди знаменитостей, в квартире бывали Тургенев, Чехов, Всеволод Гаршин, молодой Горький, и, конечно, Куприн, в провинциальном полосатом костюме, в низком крахмальном воротничке, каких давно не носили в Петербурге, и желтом галстуке с синими цветочками».

В тот вечер Куприн не только смешался, увидев ее, но едва не спрятался за спину друга.

— Разрешите представить вам жениха! — балагурил Бунин. — Талантливый беллетрист, недурен собой! Александр Иванович, повернись к свету! Ну, как вам? У вас товар, у нас купец!

— Нам ничего, — подхватила шутку Маша. — Мы что? Как маменька прикажут…

Но на другой день обоих принимали уже иначе: стол с крахмальными салфетками, хрусталь, дорогие вина.

Теперь обедали с хозяйкой, с маменькой. А двум горничным помогала прислуживать у стола хрупкая девушка с лебединой шеей, которую звали Лизой и к которой относились как «к нелюбимой сироте».

Впрочем, Елизвета Морицевна Гейнрих и была сиротой.

Она родилась в 1882 году в Перми и была младшей из двенадцати детей в семье фотографа Морица Гейнриха и его супруги Елизаветы Дмитриевны.

Её отцу досталась необычная судьба.

Мориц Гейнрих родился в Венгрии в старинной графской семье Ротони.

Он принимал участие в венгерской революции 1848–1849 годов.

После подавления восстания преследовался полицией, но скрылся в России, где осел в Оренбурге, сменив фамилию и женившись.

В 1861 году семья перебралась в Пермь.

Когда Елизавете было четыре года, от чахотки умерла её мама.

Воспитание девочки взяла на себя её старшая сестра актриса Мария Абрамова, впоследствии ставшая гражданской женой писателя Д. Н. Мамина-Сибиряка.

Маленькая Елизавета была очень привязана к сестре и сопровождала её на гастролях в провинциальных театрах.

В марте 1891 года Мария Абрамова и Мамин-Сибиряк уехали в Санкт-Петербург и забрали с собой Елизавету.

В 1892 году Мария умерла при родах, оставив своему гражданскому мужу новорожденную Алёну и десятилетнюю Елизавету.

«У меня, — писал 10 апреля 1892 года Мамин-Сибиряк Морицу Гейнриху, — осталась на руках Ваша дочь Лиза.

Вы пишете, что устроите её у старшего брата.

Дело в том, что и мне хотелось бы в память Марии Морицовны дать хорошее воспитание Лизе, которое в провинции недоступно.

Я её помещу или в институт, или в женскую гимназию».

Мамин-Сибиряк устроил Лизу в семью издателя журнала «Мир Божий» Александры Аркадьевны Давыдовой — вдове композитора Карла Юльевича Давыдова.

Александра Аркадьевна с большим сочувствием отнеслась к горю Дмитрия Наркисовича, приютив у себя Алёнушку и Лизу.

В тот день Куприн влюбился в Машу и не обратил на Лизу никакого внимания.

А посмотреть было на что. Конечно, Маша была ярче и по-светски луква, а Лиза скромней и простодушней.

Маша знала, как казаться доброй, а вот Лиза была воплощением этой самой доброты.

Куприн был без ума от Маши, и когда его друг на охоте, любуясь рассветом, заговорил о том, что «миром движет красота», Куприн воскликнул:

— О, нет! Миром движет любовь!

«Не в силе, не в уме, не в таланте, не в творчестве выражается индивидуальность! — напишет он тогда же. — Но в любви! Вся перечисленная бутафория только и служит, что оперением любви…»

К этому времени Куприн уже имел печальный любовный опыт.

В провинциальном городке, где он тянул военную лямку, на полковом балу в офицерском собрании, Куприн познакомился с 17-летней красавицей.

Для нее это первый бал. Она была сиротой и жила у сестры, бывшей замужем за капитаном, который является официальным опекуном ее.

Когда встречи влюбленных стали заметны, капитан позвал к себе Куприна и сказал:

— Я дам согласие на брак, если вы окончите Академию Генштаба.

Куприн забросил литературу и засел за учебники. Га свою беду, по дороге в Петербург, в Киеве, он встретил однокашников по кадетскому корпусу.

На радостях офицеры гуляли два дня.

Потом, по одной версии, они отправились завтракать в ресторан-поплавок на Днепре, по другой — оказались на пароме.

Там Куприн выбросил за борт полицейского, который цеплялся к какой-то девице.

Когда экзамены были сданы, в Петербург доставили приказ командующего Киевским военным округом Драгомирова: запретить подпоручику Куприну 5 лет поступать в Академию.

Так русская армия потеряла способного фоицера, а Россия приобрела большого писателя.

Через три месяца Маша стала его женой. Незадолго до свадьбы она сказала Ариадне Тырковой:

— Маме хочется, чтобы я вышла за Куприна…

— А вам? — спросила та. — Не выходите зря. Не надо. Он в вас по-настоящему влюблен.

— Знаете, что мама сказала? — неожиданно для собеседницы рассмеялась Маша. — Выходи! У нас будет ребеночек. А потом, если Куприн надоест, можно его сплавить, а ребеночек останется.

В день свадьбы на руке веселой красавицы засверкало обручальное кольцо, внутри которого Куприн написал свое самое короткое произведение: «Всегда твой — Александр».

Конечно, Маша любила его, но только как будущего великого писателя.

И верила.

Когда у Куприна появились затруднения при написании его знаменитого «Поединка», его любимая Маша выставила его за дверь.

— Сначала «Поединок»! — заявила она. — А пока его нет, я тебе не жена!

И Куприн покорился.

Он снял комнатку и с головой ушел в работу.

Более того, написав очередную главу, он спешил в дом Маши, где на черной лестнице, дабы не встретиться с Машиными знакомыми, и просвывать рукопись сквозь прикрытую на цепочку дверь.

А затем терпеливо ждать, чтобы его впустили.

Таков будет его «гонорар» за написанное.

Однажды, когда он, чтобы увидеть Машу, подсунул уже читанную ей раньше главу, жена не открыла ему дверь.

И тот самый Куприн, который наводил ужас в ресторанах, сел на грязные ступени черной лестницы и заплакал.

Куприн обожал жену, высоко ценил ее литературный вкус, всегда прислушивался к ее мнению.

Порой советы Маши помогали ему избегать ситуаций, которые могли поставить его в неловкое положение.

Хотя в недостатке любви и внимания к супруге Куприна упрекнуть было трудно, их совместная жизнь мало походила на идиллию.

Слишком уж разными людьми они были.

Мария Карловна, женщина светская и честолюбивая, задалась целью обуздать буйный нрав мужа и сделать его модным писателем.

Александр Иванович в салонах чувствовал себя неуютно, предпочитая им шумную богемную обстановку недорогих ресторанов, трактиров и погребков.

Только там, уверял Куприн жену, он мог отдохнуть душой.

Да и типажи попадались там интересные.

Мария Карповна нехотя соглашалась, но считала, что одному из самых известных писателей России не подобает устраивать дебоши в злачных местах.

Возожно, что, общаясь с Куприным, Маша на самом деле пронимала, что он хотел смотреть на мир глазами каждого, стать и лошадью, и растением, и рыбой.

Но одно дело понимать, и совсем другое дело жить с таким человеком.

И не каждой жене нравилось быть разбуженной среди ночи дворником и идти в участок удостоверивать личность своего мужа, который, защищая честь каких-то ночных девиц, подрался с полицейским.

Ожнажды Куприн, приревновав Машу, когда она вернулась из театра чересчур поздно, чиркнул спичкой и поджег на ней черное газовое платье.

А когда ей не понравились подаренные им золтые часики, он со всех сил ударил ими о стену и убежал из дома.

После очередной выходки он каялся и оставлял жене записки: «Между нами все кончено».

Куприн часто уезжал к так любимому им Черному морю, чтобы работать по-настоящему, но Маша верила ему все меньше и меньше.

Однажды он привез из Крыма несколько написанных глав будущего «Поединка» и стал читать их жене.

Когда он дошел до пятой главы, Маша вдруг заявила, что монолог героя взят из «Трех сестер» Чехова.

— Что?! — даже уже не воскликнул, а прорычал оскорбленный Куприн. — Я списал это у Чехова? Тогда к черту весь «Поединок»!

Затем, стиснув зубы, с искаженным от гнева лицом, он принялся рвать рукопись на куски.

Только через три месяца, извиняясь перед ней, он сказал, что в уничтоженной рукописи «было кое-что недурно» и ему очень жаль, что он ее порвал.

И тогда Маша достала из бюро и протянула ему склеенные ею страницы.

— Машенька! Это же чудо! — задыхаясь от радости, расцеловал он жену.

Но к работе над «Поединком», увы, вернулся только через долгих полтора года.

Да, запоев и кутежей стало меньше, но идеальным мужем он такк и не стал. И далеко не случайо именно про него говорили:

— Если истина в вине, сколько истин в Куприне!

Это он выставил за дверь ресторана, вызвал на дуэль, некоего Райляна и пригласил в ресторан мужской хор Александро-Невской лавры, включая знаменитых басов Здобнова и Ермилова.

Пригласил, чтобы пели лично ему — Куприну!

Затем он несколько дней пропадал у цыган, откуда его с большим трудом вытаскивал Вересаев.

— Что вы делаете, Алекснадр Иванович, — говорил он. — Ведь на вас смотрит вся читающая Россия!

В другой раз Куприн каким-то патентованным «голландским» средством от седины выкарсил голову масляной краской филеру из Одессы.

Затем, перебрав, облил горячим кофе писателя Найденова и порвал в клочья на нем жилет.

Однажды он стал душить Леонида Андреева, пока его, уже посиневшего, не вырывали из железных рук Куприна.

Он мог привести домой и огненно-рыжего Уточкина, модного летчика, и попа-расстригу Корецкого, и прямо из «Капернаума», трактира по соседству, какого-то хмельного раскосого штабс-капитана Рыбникова, которого он принял за японского шпиона.

Того самого Рыбникова, который и станте героем его блестящего рассказа с одноименным названием.

Давно ли, живя с Машей, он, «король слова», вывел на столешнице своей, где расписывались именитые гости, броский афоризм: «Мужчина в браке подобен мухе, севшей на липкую бумагу; и сладко, и скучно, и улететь нельзя».

Теперь же, в Одессе, натурально летает.

Уговаривает Уточкина взять его в полет на воздушном шаре и поднимается на 1200 метров.

Потом с Иваном Заикиным, знаменитым борцом и кумиром мальчишек, взлетел в небо на аэроплане.

Он же в Хлебной гавани под наблюдением водолаза Дюжева опускался на дно.

В Киеве Куприн организовал атлетическое общество и в 43 года начал учиться стильному плаванию у чемпиона мира Романенко.

Зачем?

Да затем, что, как в детстве, помните, не мог не раздвигать мир и себя в нем.

Все хотел испытать, проверить лично: на зуб, на мускул, на нерв.

— Есть двоякого рода мудрость, — скажет о нем его близкий приятель Батюшков. — Одна легко черпается из книг, другую с трудом берут у жизни.

Вот Куприн и брал ее — когда с трудом, а когда с птичьей легкостью, как барьер в конном манеже юности.

Брал, чтобы переплавлять мудрость эту в рассказы и повести, романы и пьесы.

Отношения с женой не становились лучше, и постепенно Куприны становились чужими людьми.

Связывала их только дочь — Люлюша.

Так что жизнь у Маши была веселая.

Однако это веслье ее не радовало, поскольку она мечтала совсем о друой жизни.

По-мещански размеренной и солидной.

В 1904 году Куприн зашел к Мамину-Сибиряку.

Дверь ему открыла красивая стройная девушка в форме сестры милосердия.

Куприн откровенно любовался ею.

Лиза тоже с интересом смотрела на него.

Имя Куприна гремело по всей стране.

Он был самым колоритным и рисковым среди русских писателей начала века.

Пресса постоянно писала о кутежах и экстравагантных выходках знаменитого писателя, который за поцелуй капризной дамы мог выпрыгнуть из окна.

— Не узнаешь? — усмехнулся Мамин-Сибиряк. — Это же Лиза!

— Теперь узнаю, — ответил Куприн. — А встретил бы на улице, не узнал. А почему вы в этой форме? — спросил он Лизу.

— Едет на войну с Японией, — ответил за девушку Мамин-Сибиряк. — Смотри, не влюбись!

— Достанется же кому-то такое счастье! — восхищенно сказал Куприн.

Отношения Лизы с «тётей Олей» не сложились, и она приняла решение покинуть дом Маминых, поступив в Евгеньевскую общину сестер милосердия.

Еще через несколько дней Лиза в качестве сестры милосердия добровольно отправилась на Дальний Восток.

Сложно сказать, как разивалась бы вся эта история, если бы, вернувшись с фронта, Лиза не зашла к Куприным.

Надо заметить, что в столице Лиза оказалась далеко не по собственной воле.

А все дело было в том, что в Иркутске Елизавета встретила свою первую любовь — молодого врача, грузина.

Они обручились, но дело до свадьбы не дошло: однажды она случайно увидела, как её жених жестоко избивал беззащитного солдата, и немедленно порвала с ним.

Чтобы больше с ним не встречаться, Лиза взяла отпуск и вернулась в Санкт-Петербург.

Куприных дома не было, а их дочь, Лида, оставленная на няньку, лежала в дифтерите.

Она осталась спасать девочку.

Муся, «обрадовавшись привязанности дочери к Лизе», предложила ей поехать с ними в Даниловское, в имение друга Куприна Батюшкова, знатока западной литературы, внучатого племянника поэта.

На этот раз Куприн смотрел на Лизу совсем другими глазами.

От Мамина-Сибиряка он слышал, что Лиза добралась до Мукдена, пережила крушение поезда в иркутском туннеле, работала в полевом госпитале и награждена медалями.

Но ошеломило писателя другое: то, что Лиза едва не покончила с собой из-за того, что врач, за которого собиралась замуж, на ее глазах избил до полусмерти солдата.

Вот чего не стерпела ее душа.

Как он понял тогда ее!

Ведь он и сам только что написал в «Поединке», как рядового Хлебникова смертельно избивает фельдфебель.

«Молчаливый, обезумевший от побоев солдат, — писал Куприн, — все представлялось ему мучительным сновидением, которые, должно быть, будут сниться людям в самые последние дни мира. Прилив теплого, бесконечного сострадания охватил его…»

И, как им, таким одинаковым, было не сойтись?..

— Среди равных побеждает тот, кто уверен в своей победе, — любил повторять Куприн. — А проигрывает тот, кто «потеряет» сердце.

«Потеря сердца… — писал он в одном из своих рассказов. — Ее знают акробаты, всадники, борцы, бретеры и великие артисты…»

И знаменитые писатели, добавили бы мы…

Не прошло и месяца, как в парке, у пруда во время страшной грозы Куприн объяснился в любви.

— Я, — говорил он под блистанье молний, — люблю вас больше всего на свете, больше себя, семьи и своих писаний!

Лиза убежала.

Рано утром, не сказав никому ни слова, она уехала.

Позже дочь Лизы и Куприна, Ксения, скажет, что первым чувством ее матери там, в Даниловском, была самая настоящая паника.

Разрушать семью, лишать отца Лиду — это казалось ей немыслимым.

Втайне от близких Лиза устроилась в какой-то госпиталь на окраине Петербурга, в отделение заразных больных, куда посторонних не пускали.

Куприн, потерявший, как он считал, все надежды на счастье, пошел вразнос и пил сильнее, чем когда бы то ни было.

Только через полгода, по просьбе Куприна, ее с неимоверным трудом и отыскал Батюшков.

Хорошо зная, что Лиза никуда не пойдет, он сыграл на ее жалости.

— Умоляю вас, — сказал он, — спасите Куприна от пьянства, от того сброда, который его окружает, от скандалов в семье и издателей, которые обирают его, пользуясь его беспомощным состоянием!

Отказаться от спасения человека Лиза не могла.

— Разойтись с ним было трудно, — говорила позже сама Маша. — Это было ожесточение мучительной страсти…

Он тоже назовет это страстью и, помудрев, скажет:

— Сила любовной страсти уравнивает все разницы: пола, крови, происхождения, возраста и даже социального положения — так велика ее блаженная и блажная мощь! Но в этой стихии всегда властвует не тот, который любит больше, а тот который любит меньше: странный и злой парадокс!

По другой версии Батюшков, видя, как Куприн губит здоровье и талант, нашел Лизу в одном из провинциальных городов и убедил в том, что разрыв Куприна с женой окончателен и что ему нужен рядом именно такой человек, как она.

И она согласилась. Думается, что не только из-за безликой любви к ближнему, а из-за великой любви к самому Куприну.

Что она доказала не только все последующей жизнью, но и самой смертью.

И как тут не вспомнить блестяще выписанную Куприным Женьку из «Ямы».

19 марта 1917 года, Лиза и Куприн выехали за границу.

Она везла его в Гельсингфорс лечиться — это было единственным ее условием.

Этот город стал первой точкой долгой эмиграции Куприных, последней ниткой, пуповиной, связывавшей их с Россией, которую на этот раз они разорвут вместе.

Отречение Николая II встретил в Гельсингфорсе, где проходил лечение, и воспринял его с энтузиазмом. После возвращения в Гатчину, был редактором газет «Свободная Россия», «Вольность», «Петроградский листок», симпатизировал эсерам.

После захвата власти большевиками писатель не принял политику военного коммунизма и царивший в стране террор.

В 1918 году он ходил к Ленину с предложением издавать газету для деревни — «Земля», затем работал в издательстве «Всемирная литература», основанном М. Горьким.

В это время он сделал перевод «Дон Карлос» Ф. Шиллера.

Был арестован, три дня просидел в тюрьме, был выпущен и внесён в список заложников.

16 октября 1919 года, с приходом в Гатчину белых, поступил в чине поручика в Северо-Западную армию, получил назначение редактором армейской газеты «Приневский край», которую возглавлял генерал П. Н. Краснов.

После поражения Северо-Западной армии отправился в Ревель, а оттуда в декабре 1919 года в Хельсинки, где пробыл до июля 1920 года, после чего отправился в Париж.

За границей Куприны встретили много друзей: Бунина — с ним они будут жить на одной площадке парижского дома, а потом не только разъедутся, но и разойдутся, Сашу Черного, Бориса Зайцева, Тэффи, Шмелева, художника Билибина.

Их дом всегда был полон гостей, но именно в эмиграции Лиза, по словам дочери, перестала улыбаться.

И это она, всегда ценившая щутку и интересный розыгрыш.

Куприн смеялся, вспоминая, как веселилась Лиза, когда он разыгрывал няню их дочери, предлагая ей в женихи приехавшего к ним Шаляпина, а туповатая девица заявила, что этот господин бритый, а она хочет «с усами».

А как она смеялась, когда Куприн выиграл в казино, прячась за портьерой номера в отеле, бросал монеты на аллею парка и наблюдал, как богатые обитатели гостиницы воровато поднимают их.

Как заразительно хохотала Лиза, когда Куприн устроил «астрально-спиритический сеанс» и, когда критик Аким Волынский пожелал говорить с Лессингом, с ним беседовал притаившийся в углу приятель писателя.

А какая счастливая улыбка светилась на ее лице, когда Куприн писал свою знаменитой «Суламифь» под впечатлением любви к ней.

Да и как было не улыбаться, если «Суламифь» сплошное объяснение в любви.

«Верь мне, — часто повторяла она особенно понравившиеся ей строчки из „Суламифи. — Тысячи раз может любить человек, но только один раз любит.

Тьмы людей думают, что любят, но только двум из них посылает Бог любовь“.

Теперь улыбки и смех остался в прошлой жизни, в той самой России, о которой они так оба скучали…

Советская критика не обходила вниманием жизнь и творчество знаменитого писателя.

И нельзя не стыдиться того, что писали о великом писателе убогие представители социалистического реализма.

Первым Куприна „оценил“ разъездной агент „Искры“, которого Ленин назвал одним из „главных писателей-большевиков“, Вацлав Воровский, печатавшийся под экзотическими псевдонимами Жозефина, Фавн и Профан.

Позже недоучившийся инженер Воровский стал именоваться „одним из создателей марксистской художественной критики в России“.

Взятый им у Ленина метод оценки явлений литературы стал впоследствии универсальным, обеспечивая бесхитростное просвечивание любых произведений искусства.

Он был записан и в уставы творческих союзов.

Суть его — польза для дела партии в данный момент.

Куприн-прозаик в жестких и нелицеприятных тонах описывал окружающую его „буржуазную“ действительность.

Не обошлось и без социалистических штампов: в „Поединке“ Куприн что-то там обнажил, в „Яме“ разоблачил, в „Молохе“ осудил, а в „Анафеме“ — пригвоздил.

Поскольку до революции Куприн печатался в издательстве „Знание“, руководимом Горьким, это дало основание Воровскому одобрить Куприна с точки зрения его приемлемости для пролетарской революции.

Воровский по-отечески пожурил Александра Ивановича за то, что в его произведениях звучит отвратительный „общечеловеческий гуманизм“, а классового подхода к явлениям нет.

Тем не мнее, по мнению „лучшего большевистского писателя“, у Куприна все-таки можно разглядеть прогрессивную „борьбу новых социальных начал“.

Благожелательное отношение большевистской печати тех лет к Куприну объясняется и тем, что он после революции сотрудничал с издательством „Всемирная литература“.

В декабре 1918 года с помощью Горького писатель попал на прием к Ленину с предложением издавать для деревни газету под названием „Земля“.

Предложение было принято, но, как тогда писали, не состоялось „по техническим причинам“.

Просто большевики еще не могли прибрать к рукам всю печать, не было ни станков, ни бумаги.

Печатники, наиболее квалифицированная часть рабочего народа, столь нужная партии, были против большевиков.

Вторым партийным критиком творчества Куприна стал Анатолий Луначарский.

Нарком просвещения требовал от художника связи с рабочим классом, которая у Куприна отсутствовала.

В этом плане Куприну предстояла перековка, выработка цельного мировоззрения.

Основные суждения Луначарского похожи на аргументы Воровского.

Когда Куприн стал редактором газеты „Приневский край“, которая издавалась при штабе белой армии Юденича, а затем уехал в Хельсинки и переселился в Париж, отношение к его творчеству в советской литературной критике изменилось на противоположное.

Оказывается, никаких прогрессивных начал, упомянутых выше, не было даже и в дореволюционном творчестве писателя.

В жизни у Куприна, по мнению советских биографов конца двадцатых — начала тридцатых годов, имелись две возможности реализовать себя: революция 1905-го и Октябрьская.

А у него не хватило сознательности „примкнуть“.

В результате в произведениях „искажался облик социал-демократической интеллигенции“.

Куприн, не ведающий об играх в Москве, продолжал писать и печататься.

Конечно, денег не хватало. Однако материальные трудности Куприн переносил юмором.

— Когда меня спрашивают, как поживаете, — шутил он, — я отвечаю: слава Богу, плохо!

Несмотря на всю свою огромную любовь к России, в СССР он возваращаться не собирался.

А в Москве тем временем Куприна обвиняли в „социальной слепоте“, „эпигонстве“, „мелкотравчатости“ и „тупой покорности“.

И это только малая толика обрушившейся на писателя критики партийных дураков.

Его упрекали в том, что он до революции „нигде не отметил роста пролетариата“, а после революции „никак не откликнулся на боевые выступления масс“.

Более того, в его творчестве держиморды от литературы нашли наличие „реакционной пошлости“ и „проповеди под Ницше“.

Известный советский критик Александр Воронский написал статью о Куприне под многозначительным названием „Вне жизни и вне времени“.

Этот приговор Куприну выстраивал идеологическую стену между эмиграцией и советской литературой.

Заведующий отделом печати Наркомата иностранных дел Волин, став главным цензором СССР — начальником Главлита и директором Института красной профессуры, возвел классовую борьбу с живущим в Париже Куприным в ранг важнейших внешних задач советского государства.

А заодно сам себе присвоил звание профессора.

В скулодробительной статье о Куприне критик М. Морозов установил, что „понятия Куприна о добродетели и красоте не выдерживают критики“.

Почему?

Да только потому, что в произведениях Куприна нет „женщины-общественницы“, а есть „пленительные самки“.

Критик объяснял такое печальное для Куприна положение дел наличием у него „нездорового скептицизма и идеологического дурмана“.

Не обошлось и без навешенного на писателя ярлыка „наиболее заклятого врага советской России“ который в своих злобных нападках на нее опускался до самого оголтелого черносотенства».

Всему этому советский читатель должен был верить на слово.

Более того, Куприн был внесен в составленный Наркоматом просвещения список писателей, чьи книги подлежали сожжению.

Остается добавить, что уничтожением вредных изданий, включая сочинения Достоевского и Куприна, руководила заместитель Наркома просвещения по библиотечному делу Надежда Крупская.

Можно долго рассказывать о жизни Куприна в Париже, в которой не было ничего хорошего.

«Дела мои — бамбук, — писал он другу из Парижа. Денег у меня — ни кляпа. Вино, здесь пахнет мокрой собакой».

Про Лизу написал, что ей приходится «столько бегать, хлопотать и разрываться на части, что не хватило бы и лошадиной силы».

А ей приходилсь нелегко. Постоянные долги, кухня, заклады, поиски квартир, лекарств, попытка открыть переплетную мастерскую, и после разорения и книжного магазина, — все это обрушилось на ее хрупкие плечи.

Но она не только крепилась, но и помогала другим.

«Сердечное спасибо за добрую волю к земным делам человека, — писала ей Марина Цветаева, — за неблагодарное дело продажи билетов на вечер стихов.

Я знаю, что ни до стихов, ни до поэтов никому нет дела. Тем ценнее участие и сочувствие».

Когда Куприн по каким-то причинам не смог написать заказанный самим Мозжухиным сценарий для кино о библейской Рахили, Лиза сказала, что напишет его сама.

И вполне возможно, что написала бы, если бы муж и дочь не ходили бы на цыпочках и не прикладывали пальцы к губам:

— Тсс, мама пишет!

«Мы так ее извели, — рассказывала дочь, — что она расплакалась и сожгла рукопись».

Сжигая свой сценарий о любви, она плакала последний раз в жизни.

А поводы для слез были, поскольку Куприн стал терять память.

Лиза не плакала даже тогода, когда у него нашли рак, когда везла его в СССР, а он уже не понимал, куда они едут — думал, что везут к другу, где дадут бокал вина.

Дочь Куприна стала довольно известной актрисой и снялась в нескольких фильмах.

Что же касается ее отношения к отцу…

Однажды, ожидая с любовником машину, Ксения увидела отца, который просил помочь ему перейти дорогу.

Думаете, что она кинулась, чтобы помочь полуслепому человеку?

Нет, не кинулась и даже не подошла, поскольку ей, по ее собственным словам, «было неловко подойти» к отцу.

Более того, она так и оставила беспомощного писателя на перекрестке.

Ну а то, что он мог попасть под машину, ей даже не пришло в ее пустую голову.

Куприн страдал не только от бедности.

Ему, русскому писателю было тяжело жить вдали от родины, среди чужой культуры, которую Есенин назвал «живым кладбищем».

Тем временем потоки брани в адрес Куприна стали исчезать со страниц советской прессы, и какое-то время о нем даже не вспоминают.

Зато потом…

Весной 1937 года советская литературная критика неожиданно сменила знак «минус» на «плюс».

А все дело было в том, что посол СССР во Франции докладывал Сталину:

— Куприн ничего больше не напишет, но с точки зрения политической его возвращение представляет для нас определенный интерес…

— Возвращайте! — согласился Стадин.

Кончено, лучший друг всех писателей прекрасно знал, что Куприн называл в своих статьях Россию «вонючей ночлежкой, где играют на человеческую жизнь мечеными картами — убийцы, воры и сутенеры».

Знал, что революцию писатель окрестил «омерзительной кровавой кашей, мраком, насилием, стыдом», а вместо аббревиатуры СССР издевательски рычал «Сррр…»

Знал все и… пустил…

На Белорусском вокзале к нему кинулся председатель Союза своетских писателей А. А. Фадеев, еще недавно на все лады клеймивший «не нашего» Куприна.

— Дорогой Александр Иванович! — торжественно произнес он. — Поздравляю вас с возвращением на родину!

Куприн глянул на него сквозь темные очки и холодно спросил:

— А вы кто такой?

Обиженный Фадеев поспешил к своему лимузину.

Так и осталось неясным: Куприн и впрямь не узнал Фадеева или издевался над соловьем режима?

Надо ли говорить, что вчерашний «оголтелый черносотенец» был тепло встречен советской общественностью.

«С чувством огромной радости я вернулся на родину»… «Я готов был идти в Москву по шпалам»… «Это чудо, что я снова в своей, ставшей сказочной, стране»… «Я бесконечно признателен советскому правительству, давшему мне возможность вернуться»…

Такими интервью Куприна запестрели советские газеты, стоило ему вернуться.

Ни одно слово в них не принадлежало писателю, весь этот бред было придуман продажными журналистами.

Таким образлм спектакль «Возвращение» удался на славу!

Те самые полные идеологического дурмана книги знаменитого писателя, которые совсем недавно сжигались, теперь издавались большими тиражами многими издательствами.

По уверению советской прессы, именно они вдруг стали «любимым чтением советских людей».

Больше того. Оказывается, бывший «заклятый враг советской России» Куприн всю свою жизни занимался разоблачением «уродливой буржуазной действительности».

Даже, видимо, тогда, когда писал антисоветские статьи в западной прессе. А то, что раньше называлось «злобными нападками» на большевиков, теперь выдавалось за «восторженный гимн борцам русской революции».

В дореволюционном творчестве Куприна обнаружат лишь один недостаток: он следовал «традиционному реализму» вместо того, чтобы следовать реализму социалистическому.

Ну а все те, кто совсем недавно измывался над великим писетелем, теперь защищал диссертации о его выдающемся творчестве.

Куприн стали переводить на многие языков народов СССР, а его повести экранизировались.

Что там говорить, неисповедимы пути Господни!

Сам Куприн якобы изъявил страстное желание вступить в Союх писателей.

На родине Куприн, уже слепой, узнал только Мусю, первую жену.

Теперь она была «товарищем Иорданской».

Ее новый муж, когда-то сотрудник журнала «Мир Божий», стал видным большевиком, бывал в Кремле, назначался послом СССР в Италии.

И вот ее-то Куприн не увидел, когда они встретились, — услышал.

Лиза обняла Машу, расцеловала.

— Муся, — сказала она, — он почти ничего не видит.

— Кто это? — спросил Куприн.

— Это я, Сашенька! — кинулась к нему Муся.

— Маша? — спросил Куприн изменившимся голосом. — Подойди ближе. Ты где-то далеко, я тебя не вижу…

Когда-то в молодости фаталист Куприн сказал, что, умирая, хотел бы, чтобы любящая рука держала его руку до самого конца.

Так оно и случилось.

Как это ни печально, но Александр Иванович не увидел ни новых тиражей своих книг, ни поставленных по ним фильмов.

Не успел он стать и членом в Союзе советских писателей, поскольку не прошел испытательный срок.

Умирал Куприн на руках у Лизы в Ленинграде.

После операции по поводу рака пищевода он прожил около двух месяцев, и все это время у его постели сидела Елизавета Морицевна.

— Не оставляй меня, — шептал он в полузабытьи. — Люблю смотреть на тебя… Мне страшно…

Это были его последние слова.

Белый гроб с телом писателя везли шесть белых лошадей.

Все было символично в этот день — 25 августа 1938 года.

Хоронили поручика белой армии, прекрасного блестящего наездника, способного подняться на лошади на второй этаж, выпить стакан коньяка и вернуться на улицу.

Его последний путь — от дворца на Неве до Волкова кладбища — проходил по той самой Разъезжей улице, где он встретился с двумя своими самыми любимыми женщинами и писал прославивший его «Поединок».

Между белыми дрогами и белой колесницей с венками в черной машине его провожали в последний путь две его музы.

Когда все разошлись и Лиза осталась у заваленной белыми цветами могилы с Машей, она сказала всего одну фразу:

— Из меня вынули жизнь…

«Любовь — крылатое чувство, — когда-то написал Куприн. — У любви за плечами два белоснежных, длинных лебединых крыла.

Я чувствовал ее духовное превосходство надо мною и мою земную тяжесть».

Лебеди не живут друг без друга.

И когда один из них умирает, второй поднимается высоко в небо и, сложив крылья, падает на землю.

Не смогла жить без Куприна и Лиза…

Роковой треугольник (Владимир Маяковский — Лиля Брик)

Тем жарким июльским вечером 1915 года он увез ее в Сокольники.

Они часто посещали этот парк, который очень скоро стал одним из самых любимых мест в Москве.

Его звали Владимиром Маяковским. Он был начинающим поэтом, в мае 1913 был напечатан литографским способом в количестве 300 экземпляров первый сборник Маяковского «Я!» с иллюстрациями автора и его товарищей по Школе живописи, ваяния и зодчества.

Девушкой была младшая дочь Гурия Александровича Кагана, который работал юрисконсультом в австрийском посольстве.

Мать, Елена Юльевна, окончила Московскую консерваторию по классу рояля и преподавала музыку.

Отец увлекался Гете, и старшую дочь, которая родилась в 1891 году, назвал в честь возлюбленной великого немецкого поэта Лили Шенеман.

Когда пять лет спустя появилась на свет ее сестра, она тоже получила имя одной из героинь поэзии Гете — Эльза.

Родители дали им хорошее образование. С детства сестры говорили по-французски, по-немецки, играли на рояле.

Девочки обращали на себя внимание.

У Эльзы были ангельские голубые глаза и белокурые локоны, а у Лили глаза были огромные и карие, а волосы ярко-рыжие. Она отличалась норовом, самостоятельностью, родители ее обожали.

В гимназии преуспевала, особенно по математике, и сразу же не захотела быть «как все». Схватила ножницы, отрезала себе косы — к ужасу родителей.

Эльза была мягче. Она училась сначала в гимназии, а затем в архитектурном институте. Как и все девушки того времени увлекалась поэзией.

С Владимиром Эльза познакомилась на одном из поэтических вечеров Элла Каган. Роман их был искренний, нежный, временами бурный — с размолвками и примирениями.

Маяковский тогда был франтом, он брал напрокат визитку, цилиндр, трость из дешевого магазина на Сретенке. Увлекался картами.

Он приходил к ней в гости или засиживался допоздна, провожая ее, но Лилю ни разу там не видел. Он ездил к ней на дачу в Малаховку, которую снимала семья.

Семья Эллы к дружбе младшей дочери с дурно воспитанным, склонным к эпатажу, в те годы мало кому известным поэтом, отнеслась неодобрительно.

Его сочли неподходящей парой. И настойчивые визиты будущего гения, мягко говоря, не поощрялись, и он старался не попадаться им на глаза.

В силу своего характера, Маяковский не чувствовал себя скованным в доме Эллы, он вообще никого не стеснялся. Однако сама девушка становилась скованной, в каждом ее слове сквозило напряжение, и Владимир предпочитал гулять с ней на нейтральной территории.

И лучше Сокольников в этом плане нельзя было выдумать ничего лучше. Это был в те времена самый настоящий лес, где было достаточно укромных уголоков для влюбленной пары от нескромных глаз.

Почти в каждый приезд Владимир читал свои новые стихи, которые Эллы воспринимала с восторгом. Тогда были модными все эти движения футуристов, акмеистов и прочих новаторов, и она видела в молодом поэте достойного представителя современной поэзии.

Не стал исключением и этот июльский вечер, и когда Владимир хорошо посмтавленным голосом прочитал свое быстро ставшее знаменитым «Если зведы зажигают, значит, это кому-нибудь нужно», Эльза долго молчала.

Ей и раньше нравились стихи Володи, но сегодня она поняла, что это далеко не увлечение, и рядом с нею растет настоящий и, как ей очень хотелось надеяться, большой поэт.

— Как ты смотришь на то, — после долгой паузы спросила Эльза, — если в субботу мы пойдем в гости к сестре?

— К Лиле? — улыбнулся Маяковский, который за два года знакомства с Эльзой умудрился так ни разу не встретиться с ее сестрой.

— Да, — ответила девушка, — к ней…

— Хорошо, — кивнул головой Маяковский, которому давно хотелось посмотреть на хваленые вечера, которые устраивала у себя Лиля.

Эльза много раз в весьма восторженных тонах рассказывала сестре о своем друге, поэте — футуристе. Рассказывала, какие замечательные стихи он пишет, как трогательно он ей их читает, как, за неимением денег, возит ее на прогулках на трамвае.

Лиля только качала головой. Ее совершенно не интересовали рассказы влюбленной младшей сестрички. Куда больше ее волновали собственные любовные похождения.

Но в 1915 году Эльза уговорила Лилю и Осипа принять у себя молодого поэта, которого никто не хотел печатать. Она прекрасно знала, что в доме у Бриков часто собираются люди, имеющие отношение к литературе, и надеялась, что они чем-нибудь помогут Маяковскому.

Старшая сестра Эльзы к тому времени была уже три года замужем за адвокатом Осипом Бриком. Из рассказов Эльзы Маяковский знал, что она вышла замуж за этого человека только потому, что был единственным, кто долгое время казался равнодушным к ее обаянию.

Со своим будущим мужем Осипом Бриком Лиля познакомилась еще в гимназии. Семнадцатилетний учитель и тринадцатилетняя ученица сразу приглянулись друг другу.

В 1908 году она закончила гимназию.

Лиля продолжила образование в Архитектурном институте, а через два года уехала в Германию учиться скульптуре.

Они встретились вновь в день возвращения Лили на родину.

В фойе художественного театра.

Опять показалось, что это судьба.

Но родители Осипа были против брака, так как сомневались в «нравственных устоях» невесты.

Однако сыну удалось уговорить родителей, и свадьба состоялась в 1912 году.

С первых же дней своего замужества Лиля Юрьевна держала салон, в котором собиралась элита — поэты, художники, актеры.

Не чурались ее салона и политики, военные, чекисты. Одно время ее возлюбленным был всесильный чекист Яков Агранов, считавшийся другом и Брика, и Маяковского.

Внешне их жизнь казалась счастливой. Лили, умевшая украсить любой, даже более чем скромный быт, способная радоваться каждой приятной мелочи, была отзывчивой и легкой в общении.

В их с Осипом доме собирались художники, поэты, политики. Иногда гостей нечем было угощать, и в доме Бриков их кормили чаем с хлебом, однако этого, казалось, не замечали — ведь в центре была обаятельная, удивительная Лили.

То, что супруга заигрывает с гостями и иногда ведет себя более чем нескромно, проницательный Осип старался не замечать.

Он понимал, что ни ревностью, ни скандалами, ни упреками удержать возле себя жену было невозможно.

В субботу влюбленная пара отправилась в гости, и никто из них, включая ожидавшую сестру Лилю, даже не подозревала о том, что именно в тот день все трое сделали свой по-настоящему серьезный первый шаг навстречу судьбе.

По словам Лили, до встречи с Маяковским у них с мужем «интерес к литературе был пассивный» и выражался главным образом в том, что они любили читать друг другу вслух.

Пишет она и о признаках меценатства, которые были в них («свезли одного поэта в Туркестан, оттого что он любил Восток»).

Слово «меценатство» можно употребить, говоря и о начале отношений О. М. Брика к Маяковскому.

Поэт рассказал о себе, о мытарствах с изданием поэмы, и предприимчивый Брик решил организовать чтение ее у себя.

«В июле, — вспоминает о первом визите Маяковского к Брикам Эльза, — умер отец.

Лиля приехала на похороны. И, несмотря ни на что, мы говорили о Маяковском.

После похорон… я поехала в Петроград, и Маяковский пришел меня навестить к Лиле, на улицу Жуковского.

В этот ли первый раз, в другую ли встречу, но я уговорила Володю прочесть стихи Брикам…

Брики отнеслись к стихам, восторженно, безвозвратно полюбили их. Маяковский безвозвратно полюбил Лилю».

Для экономии места между двумя комнатами была вынута дверь.

Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме.

Он заметно волновался.

Достав из внутреннего кармана пиджака небольшую тетрадку, он заглянул в нее и положил обратно в карман.

Обведя глазами комнату, он начал читать свою поэму «Облако в штанах».

Когда он замолчал, в комнате воцарилась мертвая тишина.

Все были потрясены услышаным.

Маяковский стоял все в той же позе, но теперь он не волновался.

Он видел, какое впечатление произвели его стихи на гостей, и наблюдал за ними с видом победителя.

«Мы подняли головы, — вспоминала Лиля Юрьевна, — и до конца вечера не спускали глаз с невиданного чуда».

Маяковский тоже был сражен хозяйкой дома.

Брик не была красивой.

Маленькая ростом, худенькая, сутулая, с огромными глазами, она казалась совсем подростком.

Однако было в ней что-то особенное, женственное, что так притягивало мужчин и заставляло тех восхищаться этой удивительной женщиной.

Лиля это знала и использовала свои чары при встрече с каждым понравившимся ей мужчиной.

«Она умела быть грустной, капризной, женственной, гордой, пустой, непостоянной, умной и какой угодно», — вспоминал один из ее современников.

А другой знакомый так описывал Лили: «У нее торжественные глаза; есть наглое и сладкое в ее лице с накрашенными губами и темными волосами… эта самая обаятельная женщина много знает о человеческой любви и любви чувственной».

Однако этот факт Лиля, казалось, проигнорировала и в тот день по-особому была мила и приветлива с новым гостем.

Но даже ей, со свсей ее интуицией и чутьем не могло придти в голову, что очень скоро она станет огромным счастьем и самой большой трагедией в жизни читавшего ей сейчас свои удивительные стихи поэта.

Более того, многие литературоведы и исследователи творчества Маяковского будут совершенно уверены в том, что именно она, став его «дамой сердца», сильно повлияет на его творчество и поднимет его на вершину славы.

Но все это будет потом, а пока восхищенный хозяйкой дома Маяковский на коленях попросил разрешения у Лилечки посвятить их ей. Получив согласие, он вывел посвящение на титульном листе: «Тебе, Лиля!»

Маяковский вернулся домой в необыкновенном волнении. Он не спал целую ночь и курил одну папиросу за другой.

Он сидел на подоконнике и вглядывался в ночную тьму.

Но он уже видел в этой темноте просвет, и им была Лиля Брик.

И далеко не случайно она напишет спустя много лет в своей биографии: «Июль 1915 года. Радостнейшая дата. Знакомлюсь с Л.Ю. и О. М. Бриками».

«Я сразу поняла, — писала о том времени сама Лиля, — что Володя гениальный поэт, но он мне не нравился. Я не любила звонких людей — внешне звонких.

Мне не нравилось, что он такого большого роста, что на него оборачиваются на улице, не нравилось, что он слушает свой собственный голос, не нравилось даже, что фамилия его — Маяковский — такая звучная и похожая на псевдоним, причем на пошлый псевдоним».

К своим двадцати четырем годам, а столько было ей на момент встречи с Маяковским, Лиля привыкла, что мужчины не остаются равнодушными к ее чарам. Что ей был этот неизвестный поэтик?

Однако «наступление» Маяковского продолжалось. Владимир хотел видеть Лилю постоянно, и через несколько дней после «радостнейшей даты», переехал в гостиницу «Пале-Рояль», расположенную недалеко от дома Бриков.

Почти ежедневно он приходит к ним в гости.

Осип Брик с появлением Маяковского обретает свое настоящее дело, становится сначала издателем новой поэзии, а затем и литературоведом, исследователем стиха, участником знаменитого ОПОЯЗА.

Между Бриком и Маяковским завязывается настоящая дружба, скрепленная общими интересами.

«Маяковский, — вспоминала Лиля, — мог часами слушать разговоры опоязовцев.

Он не переставал спрашивать Осипа Максимовича: „Ну как? Нашел что-нибудь? Что еще нашел?“ Заставлял рассказывать о каждом новом примере».

Но главной, конечно, оставалась Лилечка.

И она не смогла устоять под его бешеным напором. Вначале влюбленные скрывали свои отношения от Брика.

«С 1915 года, — напишет в своих мемуарах Лиля, — мои отношения с О.М. перешли в чисто дружеские, и эта любовь не могла омрачить ни мою с ним дружбу, ни дружбу Маяковского и Брика».

Однако вряд ли так оно и было на самом деле.

В те годы в Петербурге существовали дома свиданий, то есть попросту публичные дома, куда Маяковский водил ее.

Ей там очень нравилось, о чем свидетельствует ее дневник.

Маяковский безумно ревновал Лилю ко всем мужчинам, любой флирт с ее стороны воспринимался, как удар по его самолюбию.

Однажды, после очередного выяснения отношений, он даже пытался застрелиться. Правда, перед этим позвонил своей любимой Лилечке:

— Я стреляюсь, прощай, Лилик.

— Подожди меня! — крикнула она в трубку и помчалась к поэту.

На его столе лежал пистолет. Он признался:

— Стрелялся, осечка. Второй раз не решился, ждал тебя…

Как можно видеть, Маяковский был не только большим поэтом, но и хорошим постановщиком трюков. Потому как хотел бы, застрелился…

«Володя, — полвека спустя напишет Лиля Брик в своих мемуарах, — не просто влюбился в меня, он напал на меня, это было нападение. Два с половиной года у меня не было спокойной минуты — буквально.

Меня пугала его напористость, рост, его громада, неуемная, необузданная страсть.

Любовь его была безмерна. Когда мы познакомились, он бросился бешено за мной ухаживать, вокруг ходили мрачные мои поклонники.

Я помню, он сказал: „Господи, как мне нравится, когда мучаются, ревнуют…“»

Нельзя сказать, что внезапно охватившая Маяковского страсть к сестре не задела Эллу.

Сохранились письма Эльзы той поры, когда герой ее романа уже увлекся Лилей.

По ним видно, что разрыв прошел нелегко для Эльзы, что чувства ее еще не остыли, она ревновала и досадовала.

«Сердечные дела мои все по-старому, — писала она, — кто мне мил, тому я не мила, и наоборот. Уже отчаялась в возможности, что будет по-другому, но это совершенно неважно».

Однако Лиля умела влиять на сестру и подчинять ее своей воле.

И Эльза не порвала ни с нею, ни с Владимиром Владимировичем, а, страдая, подчинилась обстоятельствам.

Она навсегда сохранила хорошие отношения с Маяковским.

Они были неизменно дружескими, вплоть до смерти поэта.

И еще Элла продолжала любить сестру.

Более того, очутившись волею судеб в Париже, она первой стала переводить Маяковского на французский язык, издавала его пьесы, читала доклады и устраивала выставки.

Кроме Маяковского у Эллы Каган были и другие поклонники.

В их числе соратник Маяковского футурист Василий Каменский, известные литературоведы Роман Якобсон и Виктор Шкловский.

Обо всем этом подробно мы расскажем в следующей статье, посвященной Эльзе, которая также как и Лиля, стала Музой знаменитого французского писателя Луи Арагона.

Как-то вечером Маяковский явился к Брикам с весьма странной просьбой принять его «насовсем».

Свою просьбу он объяснял тем, что «влюбился безвозвратно в Лилю Юрьевну».

Впрочем, для поэтов, которые живут в других мирах, подобное поведение было нормальным. К тому же он уже знал, что Брики уже два года были в разводе, но оставались в дружеских отношениях и жили в одной квартире.

Одним словом, «я к вам пришел навеки поселиться».

Что и говорить, Ильфу и Петрову было с кого писать своего Лоханкина.

Этическая сторона поэта, как видно, не волновала. Как очень скоро выяснилось, не волновала она и Лилю с мужем.

В двадцатые годы Лиля пользовалась большим успехом.

О ней говорили, в то время чаще, чем о какой-либо другой женщине.

Она была максималистка, в достижении цели ничто не могло остановить ее.

Если она хотела завести с кем-нибудь роман, она легко заводила его.

Она была хороша собой, сексапильна, знала секреты обольщения и элегантно одевалась.

Ее не останавливало семейное положение «объекта» или его отношения с другими женщинами.

Она хотела любить этого человека, проводить с ним время и обязательно дружить с его женой.

Что же касается все той же пресловутой нравственности, то…

«Надо внушить мужчине, — говорила она, — что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают.

И разрешать ему то, что не разрешают ему дома.

Например, курить или ездить куда вздумается.

Остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье».

В этой связи возникает интересный вопрос: а был бы Маяковский интересен Лиле, если бы он не стал тем, кем стал?

Думается, вряд ли.

По той простой причине, что и сама Лиля, и ее не совсем нормальный, но, в высшей степени прагматичный, Ося жили за счет Маяковского.

И жили, надо заметить, хорошо!

Глашатай революции выступал, публиковался, рисовал и, возглавлял литературно-художественное объединение ЛЭФ.

Осип Брик — рядом, в ЛЭФ-е, в редакции газеты «Искусство коммуны», в создании пьесы.

Лиля тоже вся в делах: путешествует по постелям, магазинам, ресторанам, иногда работает, пытается писать сценарии, делает переводы.

И занимается издательскими делами Маяковского.

Оно и понятно!

Теперь на кону стояли серьезные деньги, и, будучи человеком рациональным, Лиля не подпускала к Маяковскому ни одной женщины.

Когда к 1935 году Маяковского перестали читать, а значит и публиковать, недовольная падением уровня жизни Лиля обратилась с письмом к Сталину.

В нем он просила лучшего друга всех советских поэтов и их содержанок «не предавать забвению великого поэта революции».

Сталин был согласен.

«Т. Ежов! — писал он. — Очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик.

Маяковский был и остаётся лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.

Безразличие к его памяти и к его произведениям — преступление.

Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней, или вызовите её в Москву, привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами.

Если моя помощь понадобится, я готов. И. Сталин».

Лиля все рассчитала правильно.

Ей назначили огромную, в 300 рублей, пенсию, а миллионные тиражи Маяковского, половина доходов от которых, принадлежала по завещанию бывшей гражданской жене, стали хорошим подспорьем в хозяйстве, пока их у нее не отобрал Хрущев.

Маяковский однажды заметил:

— Ты не женщина, ты — исключение…

А когда это «исключение» будут осуждать за ее уход от Маяковского, она заявит:

— Конечно, Володе следовало бы жениться на Аннушке (домработница Маяковского), подобно тому, как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне…

Сложно сказать, согласилась Лиля принять Маяковского только «по любви», что сомнительно, или имела на него дальние планы, что вероятнее, но она приняла еего предложение.

Осип был вынужден смириться с прихотями ветреной супруги.

Окончательно в квартиру к Брикам Маяковский перебрался только в 1918 году.

Так начался один из самых громких романов ушедшего столетия, «брак втроем», слухи о котором быстро распространялись среди знакомых, друзей и в литературных кругах.

В конце концов, она начала жить с Маяковским на глазах у мужа, с которым она не собиралась расставаться.

И у нее, и у Маяковского до конца дней сохранялись с Бриком дружеские и уважительные отношения.

Лиля постоянно всем объясняла, что «с Осей интимные отношения у них давно закончены», странная троица каким-то таинственным для всех образом проживала вместе в крохотной квартирке под одной крышей.

Говоря о «законченных интимных отношениях» с мужем, Лиля беспардонно лгала.

«Я, — признается она через много лет спустя, — любила заниматься любовью с Осей.

Мы запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал».

Сложно себе представить более омерзительную сцену, и остается только понять, зачем плачущий и царапающий дверь поэт «хотел к ним».

Но самое удивительное заключалось в том, что никто не посмел бросить в Лилю камень, хотя сплетен, конечно же, хватало.

Впрочем, у Лили для совместного проживания с двумя мужчинами была весьма уважительная причина.

«Я, — скажет она через много лет, — влюбилась в Володю, едва он начал читать „Облако в штанах“.

Полюбила его сразу и навсегда».

Остается только добавить, что под словом навсегда она подразумевала отрезок времени до следующей влюбленности, которая не заставляла себя долго ждать.

В 1919 году Брики и Маяковский переехали в Москву.

На двери квартиры они повесили табличку: «Брики. Маяковский».

И вот тут-то Маяковский узнал цену вечной любви Лили.

Она и не думала хранить верность молодому поэту и заводила все новые романы.

Это было весьма удобно, поскольку Маяковский в те годы часто ездил за границу и провдил по несколько месяцев в Лондоне, Берлине и Париже.

Ну, а когда у нее не было любвника, его заменял ей всегда готовый получить кость с барского стола Осип.

Будучи распутной по природе, Лиля, тем не менее, пристально следила за Маяковским, и жившая в Париже Эльза внимательно наблюдала за поэтом и докладывала Лиле о его любовных интригах.

Рассказывая сестре о «романчиках», Эльза всегда добавляла: «Пустое, Лилечка, можно не волноваться».

И та успокаивалась ненадолго и продолжала с упоением читать письма и телеграммы своего поклонника.

А ревнивый Маяковский на самом деле встречался с женщинами, проводил с ними все время.

Более того, ему нравилось именно вместе с ними выбирать подарки для своей московской возлюбленной.

«Первый же день по приезде посвятили твоим покупкам, — радотстно сообщал он в Москву, — заказали тебе чемоданчик и купили шляпы. Осилив вышеизложенное, займусь пижамками».

«Милый щененок, — отвечала ему Лиля из чужой кровати, — я не забыла тебя… ужасно люблю тебя. Кольца твоего не снимаю…»

Маяковский возвращался из-за границы с подарками. С вокзала он ехал к Брикам, и целый вечер Лиля примеряла платья, кофточки, жакетики, бросалась от радости на шею поэту, а тот ликовал от счастья.

Казалось, его возлюбленная принадлежала только ему.

Однако наутро поэт вновь сходил с ума от ревности, бил посуду, ломал мебель, кричал и, наконец, хлопая дверью, уходил из дома, чтобы «скитаться» в своем маленьком кабинете на Лубянской площади.

Скитания продолжались недолго, и спустя несколько дней Маяковский вновь возвращался к Брикам.

«Лиля — стихия, — успокаивал Владимира бывший муж, — и с этим надо считаться».

Пербив всю повуду в доме и преломав стулья, поэт опять успокаивался.

— Делай, как хочешь, — заявлял он Лиле. — Ничто никогда и никак моей любви к тебе не изменит…

Когда друзья Маяковского упрекали его в излишней покорности Лиле Брик, он решительно заявлял:

— Запомните! Лиля Юрьевна — моя жена!

А когда те позволяли себе иногда подшучивать над ним, он гордо отвечал:

— В любви обиды нет!

Маяковский старался терпеть все унижения, лишь бы быть рядом с любимой музой.

Особые муки доставляли ему показательные занятия любовью его возлюбленной с Осей.

Конечно, дверь от него запирали, и ему оставалось догадываться о царившем в комнате пиршестве плоти только по долетавшим до него громким звукам.

Они рвали ему душу и, не в силах справиться с собой, он словно собака скулил и царапался в дверь.

Но все было напрасно.

Осипу с его «стихией» не было до страданий поэта никакого дела, и они продолжали свои сексуальные утехи.

Когда ему становилось совсем невмоготу, он убегал и давал страшные клятвы никогда больше не переступать квартиры Бриков, которая по царившим в ней нравам куда больше напоминала публичный дом.

Но проходило несколько дней, и поэт опять не выдерживал.

Летом 1922 года Брики и Маяковский отдыхали на даче под Москвой.

Рядом с ними жил известный революционер в прошлом и председателя правления Промбанка СССР в настоящем Александр Краснощеков.

Марксисткие взгляды не помешали ему завязать с Лилей прямо на глазах Маяковского бурный роман с Лилей.

Вполне возможно, что роман продолжался бы очень долго, если бы бывшего революционера не посадили в 1923 году за воровство.

Как ни странно, Маяковскому это не понравилось, и он стал требовать у возлюбленной прекратить все отношения, или вернее, сношения, с революционером-любовником.

Однако Лиля осталась верна себе.

Она не собиралась терпеть подобную наглость от своего «щенонока» и, заявив, не пожелав выслушивать от него упреки, отлучила его от своего тела на целых три месяца.

«Щенонок» оказался послушным и, посадив себя «под домашний арест», три месяца не виделся со своей Лиличкой.

Новый год Маяковский встретил в гордом одиночестве, а 28 февраля, как было условленно, отправился на вокзале, чтобы отправиться с Лилей на несколько дней в Петроград.

В то утро поэт мчался к Лиле, сбивая на пути всех прохожих.

Увидев ее на вокзале, в пушистой шубке, красивую и надушенную, он схватил ее и потащил в вагон поезда.

Там, взволнованный и счастливый, Маяковский на одном дыхании прочитал новую поэму «Про это».

Посвятил он ее, разумеется, Лиле.

В 1926 году, вернувшись из Америки, Владимир Маяковский сообщил Лиле, что там пережил бурный роман с русской эмигранткой Элли Джонс, и та теперь ждет от него ребенка.

Лицо Лили не выражало ни малейшего огорчения. Она ничем не выдала свое волнение, продемонстрировав любовнику лишь равнодушие и хладнокровие. Такой реакции Маяковский не ожидал.

Поэт сходил с ума, мучился от ревности и пытался забыть Лилю, встречаясь с другими женщинами.

Однажды, когда он отдыхал в Ялте с очередной подружкой Натальей Брюханенко, Лиля всерьез испугалась за «Володину любовь» к ней. Она направила телеграмму возлюбленному, где с отчаянием просила не жениться и вернуться «в семью».

Спустя несколько дней Маяковский приехал в Москву.

Осенью 1928 года он направился во Францию якобы на лечение. Однако верные Лилины друзья сообщили ей, что за границу Маяковский едет, чтобы встретиться с Элли Джонс и своей маленькой дочерью.

Лиле стало тревожно. Однако она всегда привыкла добиваться своих целей.

Верная себе, решительная и изобретательная Брик затеяла новую авантюру.

Она попросила сестру «не упускать Володю из виду», и Эльза, чтобы как-то оторвать Маяковского от американки, познакомила его с молодой моделью Дома Шанель, русской эмигранткой Татьяной Яковлевой.

Сестры не ошиблись, и вскоре после встречи с Татьяной Маяковский забыл об Элли.

Однако он влюбился в новую знакомую так, что решил жениться на ней и привезти ее в Россию.

Восторженный и влюбленный, он посвятил Яковлевой стихотворение.

Это означало для Лили Брик лишь одно: для Маяковского она больше не является музой.

Но куда страшнее было то, что она могла в одночасье лишиться той сладкой жизни, которую она вела вместе с бездельником-мужем за счет глуповатого по жизни поэта.

«Ты в первый раз меня предал», — с горечью сказала Владимиру Лиля, когда он вернулся в Москву.

А он впервые ничего не объяснил.

Что оставалось Лиле?

Да, только одно: любыми путями вернуть заблудшего!

Что она успешно и сделала, разгрыв целый спектакль в в октябре 1929 года, на который она пригласила своих друзей.

В середине вечера Лиля якобы нечаянно заговорила о своей сестре, от которой недавно получила письмо.

Затем хитрая хозяйка прочитала это письмо, из которого следовало, что Татьяна Яковлева выходит замуж за знатного и очень богатого виконта.

Маяковский, услышав новость, побледнел, встал и вышел из квартиры.

Он так и не понял, что Татьяна вовсе не собиралась выходить замуж, что сестры провернули очередную авантюру, чтобы Володенька остался с Лилей и содержал ее и Осю и дальше.

Спустя полгода Брики отправлялись в Берлин.

Маяковский провожал их на вокзале, а через несколько дней в отеле Осипа и Лилю ждала телеграмма из России: «Сегодня утром Володя покончил с собой».

Это произошло 14 апреля 1930 года.

Он оставил записку, в которой среди других фраз были слова: «Лиля, люби меня».

Справедливости ради надо заметить, что в то время он любил свою последнюю в жизни женщину — актрису Веронику Полонскую.

Именно она находилась с ним в последние минуты его жизни, ее имя упомянуто в его предсмертном письме.

Вероника Полонская — актриса МХАТа, в кино дебютировала в фильме Лили Брик и Владимира Жемчужного «Стеклянный глаз».

С Маяковским ее познакомил Осип Брик.

На тот момент Маяковскому было 36 лет, Веронике Полонской — 21.

Она была замужем за актером Михаилом Яншиным.

Несмотря на разницу в возрасте и семейное положение актрисы, роман развивался стремительно.

Говорят, несвободные женщины — это рок, который преследовал Маяковского всю жизнь.

Лиля Брик была замужем, у Татьяны Яковлевой было еще три поклонника, кроме него, Вероника Полонская так и не поддалась на его уговоры и не развелась с мужем.

Поэт очень тяжело переживал вынужденную необходимость делить любимых женщин с другими мужчинами. Никто из них не принадлежал ему до конца.

«Человек он был со сложным, неровным характером, — говорила Полонская в одном из интервью, — как всякая одаренная личность.

Бывали резкие перепады настроений. Было нелегко, к тому же у нас была большая разница в возрасте. Это вносило определенную ноту в наши отношения.

Он относился ко мне, как к очень молодому существу, боялся огорчить, скрывал свои неприятности. Многие стороны его жизни оставались для меня закрытыми.

Все осложнялось еще и тем, что я была замужем, это мучило Владимира Владимировича. Он ревновал меня, в последнее время настаивал на разводе.

1930 год начался для него скверно. Много болел. Неудачно прошла его выставка, никто из коллег не пришел, хотя было много молодежи.

Еще одна неудача — премьера „Бани“ в марте. Начались разговоры, что Маяковский исписался, и он это слышал. А у меня как раз в это время тоже не ладилось в театре. Он хотел, чтобы я ушла из театра, чего я не могла сделать.

Мы ссорились, иногда из-за мелочей, ссоры перерастали в бурные объяснения».

В последние дни своей жизни Маяковский находился на грани безумия.

Он постоянно устраивал скандалы Полонской, вынуждал ее бросить театр и уйти от мужа. Якобы ее отказ в последнем их разговоре и стал поводом для самоубийства — поэт застрелился через три минуты после того, как актриса от него вышла.

Последний вечер своей жизни он провел в гостях у Валентина Катаева. Он знал, что должна прийти Вероника и рассчитывал на решительное объяснение с ней.

Катаев потом вспоминал: «Никогда еще не видел я Маяковского таким растерянным, подавленным…»

Она пришла с мужем и увидела Маяковского пьяным. Весь вечер они, сидя рядом за столом, писали друг другу записки. Он требовал, чтобы Вероника сейчас же объявила мужу о разрыве. Она обещала, что сделает это через два дня.

Он настаивал на своем. Уединившись в соседней комнате, Маяковский выхватыл пистолет и объявил, что застрелит ее и себя.

Полонская испугалась и ушла.

14 апреля в половине девятого он заехал за ней на такси, и вид его ей показался ужасным. Ночью он не спал: сосед слышал, как поэт вздыхал, даже стонал.

Он привез ее на Лубянку, запер дверь и не хотел отпускать в театр. Потом снова заговорил о разводе.

— Я люблю тебя, — ответила Полонская, — и буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас, ничего не сказав Яншину. А театр я не брошу никогда…

— Тогда уходи сию же минуту! — закричал в истулпении Маяковский.

Вскоре он успокоился. Вероника опаздывала на репетицию, и он дал денег на такси.

Она едва дошла до двери на лестницу, как услышала выстрел.

— У меня, — рассказывала потом Полонская, — подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти…

И все же вошла.

Он лежал на спине, широко раскинув ноги. На груди она увидела маленькое алое пятнышко. В комнате витало облачко сизого дыма.

Часы показывали 10 часов 15 минут…

После его гибели многие винили Полонскую в том, что она стала причиной этого страшного шага.

Она и сама чувствовала вину.

«Было бы нелепо, — писала она в мемуарах, — если бы я этим хотела сказать: Маяковский застрелился, чтобы разрушить мой семейный быт. Но в комплексе причин, которые привели его к гибели, было и то недоразумение между нами, которое он принял за разрыв».

Тем не менее, утверждать, что их ссора была причиной самоубийства, — преувеличение. Скорее — поводом, последней каплей.

В предсмертном письме Маяковский написал: «В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля — люби меня.

Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо».

В июле того же года вышло правительственное постановление, в котором Лиле Брик начислялась пенсия в размере 300 рублей и отходила половина авторских прав на произведения Владимира Маяковского.

Другая половина была разделена между родственниками поэта.

Лиля, хотя и переживала смерть любимого друга, однако объясняла ее с завидным спокойствием.

— Володя был неврастеник, — говорила Брик, — едва я его узнала, он уже думал о самоубийстве…

В год смерти поэта ей было тридцать девять лет.

Она еще прожила долгую и интересную жизнь.

После смерти Маяковского она развелась с Осипом Бриком и вышла замуж за Виталия Примакова.

Когда того расстреляли, Лиля вступила в брак с Василием Катаняном, литературоведом, изучавшим жизнь и творчество Владимира Маяковского.

Брик увела Катаняна из семьи и прожила с ним около сорока лет.

Осип умер в 1947 году.

Его смерть Лиля переживала по-особенному.

— Я любила, — говорила она, — люблю и буду любить Осю больше чем брата, больше чем мужа, больше чем сына. Он неотделим от меня. Я отказалась бы от всего в жизни, лишь бы только Осип продолжал жить…

Когда ее осторожно спросили, отказалась бы Лиля Юрьевна от Маяковского, чтобы не потерять Осипа, она утвердительно кивнула головой.

Умерла Лиля Брик в 1978 году.

Она ушла из жизни, выпив большую дозу снотворного.

До последних дней она не снимала кольца, подаренного Владимиром Маяковским.

На небольшом скромном колечке было выгравировано три буквы с инициалами Лиля — Люб.

Когда она вращала его в руках, вспоминая о поэте, буквы сливались в одно слово — «Люблю».

Есть женщины, которые заколдовывают мужчин. Лиля Брик была именно такой женщиной…

Луи Арагон: «Весь мир в тебе одной…»

Лиля Брик вошла в историю только благодаря своей близости с Маяковским.

Больше никаких талантов за ней, кроме умения обольщать мужчин, замечено не было.

А вот ее сестра, та самая Эльза, которую Маяковский оставил ради Лили, прожила куда более насыщенную и интересную жизнь.

Она родилась 12 сентября 1896 года в Москве, в семье известного адвоката Юрия Кагана.

Родители назвали дочь Эллой.

Эльзой она стала называть себя позже, в эмиграции. Триоле — фамилия её первого мужа.

Семья Каганов была необычной для своего времени. Отец, Юрий Александрович, вырос в еврейском гетто, окончил юридический факультет университета и стал бестящим адвокатом, представлявшим интересы актёров и музыкантов.

Мать, Елена Юрьевна родилась в Прибалтике. Она была пианисткой и знала несколько языков.

В возрасте, когда девочки играют в куклы, Элла читала Лермонтова и Пушкина. Она была способной, очень прилежной и послушной.

А ещё она была очень красива, всегда обращала на себя внимание.

Однажды, когда девочки гуляли по Тверской улице, какой-то господин в роскошной шубе остановил извозчика.

— Боже! Какие прелестные создания! — воскликнул он.

Этим «господином» оказался Федор Шаляпин, который и пригласил их в Большой театр на свой спектакль.

Эльза всегда любила поэзию и посещала вечера декадентов, символистов и футуристов.

На одном из таких вечеров она познакомилась с Владимиром Маяковским.

Мечтательная и впечатлительная девушка была поражена его атлетической фигурой, вызывающей одеждой и трубным голосом.

Всё в нём вызывало у нее удивление, которое постепенно переросло в восхищение, а затем и во влюблённость.

Однако никому не известного поэта в ее семье встретили более, чем сдержано.

Отношение родных к поэту Эльзу не смутило, и она продолжала встречаться с ним.

Он читал ей свои первые стихи, и…

«Его гениальность, — напишет Эльза в своих воспоминаниях, — была для меня очевидна».

В 1915 году она познакомила поэта с своей старшей сестрой.

Что из этого вышло, мы уже знаем из рассказа о Лиле Брик, и именно она, а не «первооткрывательница» Эдьза, стала музой и возлюбленной Маяковского.

Однако Эльза не озлобилась и дружила с поэтом.

В 1915 году у Эльзы умер отец.

Траур по отцу совпал с трагическими событиями в истории России: поражением Русской армии, экономическим и политическим кризисами.

Затем последовал Октябрьский переворот.

Наступила сложная эпоха, в которой не каждому было дано разобраться.

Однако Эльзе было не до политики.

В 1917 году она познакомилась с элегантным французским офицером, служившим в представительстве Франции в России.

Они поженились, и Эльза, мечтавшая стать музой творческой личности, стала женой офицера, не блещущего талантами.

Надо полагать, что это был брак по расчету, поскольку только с помощью очень состоятельного мужа она вместе с матреью могла избавиться из ужасов революции.

Они уехапи в Париж, откуда Эльза вместе с мужем отправилась на Таити, где Андрэ намеревался заняться сельским хозяйством.

Два года Эльза провела на райском острове, и пребывание на нем превратилось для нее в самую настоящую пытку.

Она пыталась приобщить Андре к русской культуре и учить ее русскому языку, но отчаянного гуляку куда больше Толстого и Репина интересовали лошади и яхты.

Эльза откровенно скучала. По Москве, по интеерсным людям, по снегу и по друзьям. Об это она напишет в своем первом романе «На Таити».

Ничего не вышло и с сельским хозяйством, посольку Триоле мог строить грандиозные прожекты и совершенно не умел работать.

Они вернулись во Францию, и начались тоскливые семейные будни с совершенно чужым человеком..

«Андрей, — писала Эльза сестре, — как полагается французскому мужу, меня шпыняет, что я ему носки не штопаю, бифштексы не жарю и что беспорядок.

Пришлось превратиться в примерную хозяйку, и теперь у меня чистота, у меня порядок.

Во всех прочих делах, абсолютно во всех — у меня свобода полная, но т. к. жизнь моя здесь только налаживается, то как да что будет, я еще не знаю».

Когда Эльза заговорила о разводе, Андре не удивился и не расстроился.

И, что гораздо важнее, выделил ей приличные деньги на жизнь.

Эльза сохранила фамилию мужа, под которым и вошла сначала в русскую и в французскую литературу.

После развода Эльза время жила в Лондоне, где работала в архитектурной мастерской, благо, что диплом архитектора она получила еще в Москве.

Затем отправилась в Берлин, являвшийся в те времена центром русской эмиграции.

В 1923 году в Берлине жило около 300 тыс. русских эмигрантов.

Там она начала писать.

В Берлине в нее страстно влюбился Виктор Шкловский — будущий известный прозаик и литературовед, описавшмий жизнь Эдьзы в Берлине в своей книге «Zoo».

Однако, не смотря на все старания Шкловского, Эльза так и не ответила на его чувства, поскольку он был совершенно не в её вкусе.

Она ценила его талант и с удовольствием общалась, но дальше дело так и не пошло.

Тем не менее, Шкловский с каждым дне все более навязчиво продолжа ухаживать за ней. Кончилось это тем, что смертельно уставшая от бесконечных объяснений в любви и требований любить его Эльза запретила ему говорить и писать о своей любви.

Вот тогда и пояивился тот самый роман «Zoo», благодаря которому имя Эльзы вошло в историю русской литературы.

Более того, прочитав в романе письма Эльзы, Горький обратил на нее внимание и, оценив способности, посоветовал ей заняться литературным творчеством.

В 1924 году Эльза вернулась в Париж, и художник Фернан Леже снял для неё номер в недорогом отеле на Монпарнасе.

Об этом человеке надо сказать особо, так как и его музой была русская девушка Надежда Ходасевич.

Родители будущей художницы были родом из Борисовского уезда Белоруссии.

Это были весьма приземленные люди и мечты юной Нади о профессии художника воспринимали как блажь.

В 1919 году Надя приехала в Смоленск и поступила в Государственные свободные мастерские.

Там она познакомилась с авангардистом Казимиром Малевичем. Юную художницу поразила новизна системы восприятия мира в новом искусстве.

Вскоре Надя оказалась в Варшаве, где её без экзаменов приняли в Варшавскую Академию художеств.

В Академии Надя вышла замуж за художника Станислава Грабовского, сына зажиточного польского чиновника.

Жизнь в Варшаве в консервативной семье родителей мужа мало вязалась с авангардистскими идеалами молодых супругов.

В конце концов, устав от вечных попреков, они отправились в Париж, где Надя стажировалась в Академии современного искусства, возглавляемой Фернаном Леже.

Совместная жизнь со Станиславом Грабовским не задалась, и 1927 году, вскоре после рождения дочери Ванды, супруги разошлись.

После смерти первой жены Фернан Леже стал оказывать бывшей слушательнице Академии, а теперь его личной ассистентке, Наде Ходасевич знаки особого внимания.

Говорят, что именно Надя и просила Леже помочь ее соотечественнице.

Художник помог, и Эльза окунулась в бурную парижскую жизнь.

Однако, в душе была пустота: она была по-прежнему одна. И не случайно в те дни она записала в дневнике: «Мне 28 лет и я надоела сама себе».

Она металась между Францией и Россией. В Париже она тосковала по Москве, а, приехав в Москву, скучала по Парижу.

В 1924 году в Париж впервые приехал Владимир Маяковский.

Эльза была в восторге.

«С ним, — писала она сестре, — приехали моя юность, моя Родина, мой язык».

Они виделись каждый день. Эльза стала для него не просто переводчиком, она познакомила поэта с неповторимой атмосферой Парижа, водила его по музеям, знаменитым парижским соборам и мастерским художников.

Более того, теперь уэе она читала ему свои литературные произведения.

О любви они не говорили.

И все-таки Эльза дождалась своего часа.

В те времена на Монпарнасе можно было увидеть таких будущих знаменитостей, как Модильяни, Кокто, Пикассо, Леже, Ривера, Элюар, Шагал и многих других.

Но даже на фоне этой яркой компании выделялся романтический красавец в плаще, шляпе и с тростью с дорогим набалдашником.

Это был известный поэт-сюрреалист Луи Арагон, считавшийся среди своих коллег первым среди равных.

Он появился на свет 3 октября 1897 года и всегда считал свое рождение ошибкой.

Префект полиции Парижа Луи Андрие крутил роман с гризеткой Маргаритой Тука-Масийон, и… докрутился.

В честь своей испанской любовницы он дал мальчику фамилию Арагон и определил мальчика приемным сыном его бабушки.

Однако Арагон не мог пожаловаться на судьбу, поскольку его любили и мать, и бабушка.

После лицея последовал медицинский факультет и служба санитаром в военном госпитале в первую мировую войну.

Все эти годы он много читал.

«Он, — говорил о нем Андре Моруа, — обладает огромной культурой, он прочитал все, что читают все, и всё, чего никто не читает».

Он познакомился с такими начинающими литераторами, как Поль Элюар, Андре Бретон и другие будущие звезды литературы.

Отсюда шло и его увлечение модными в то время дадаизмом и сюрреализм.

Арагон воспевал смятенного человека в таинственном и непознаваемом мире, стремясь очистить его от нравственной «шелухи».

Иными словами, человека без границ и берегов, которому, по Достоевскому, все повзолено.

Меньше чем за 10 лет он написал романы «Анисе, или Панорама», «Приключения Телемаха», «Париж», «Ночь», «Вечное движение», «Парижский крестьянин», «Эссе о стиле» и одну из самых противоречивых своих вещей — «Защиту бесконечности».

Сложно сказать, что произошло с Арагоном, но в самый последний момент он бросил рукопись «Защиты бесконечности» в огонь, и его с огромным трудом спасла любовница Арагона Нэнси Кунар, эксцентричная английская аристократка и издательница по совместильству.

Она спасла роман, но спасти Арагона от постоянных приступов депрессии не смогла.

Нэнси родилась в Англии. Ее родители придерживались весьма свободных отнолений, и она, по ее собственным словам, выросла только для того, чтобы «презирать все, что представляли собой они и их класс».

Начало войны ознаменовала для Нэнси начало «открытого неповиновения требованиям общества и родителей и артистических и сексуальных экспериментов».

Беря пример с матери, Кунард основала «Порочный круг избранных», в который входили артисты, многие из которых рано были ее любовниками.

В 1920 году она переехала в Париж, где познакомилась с Эрнестом Хемингуэем, Карлосом Уильямсом и многими видными сюрреалистами.

Они привлекли ее тем, что, как и она сама, свято верили в священную миссию искусства и разоблачали пустые мечты и ложные цели правящего класса.

В Париже она оказалась в своей среде, основатель дадаизма Тристан Тцар посвятил ей свой «Платок облаков», а Константин Бранкузи сделал с нее скульптуру «Утонченная молодая женщина».

Уильям Карлос Уильямс носил ее фотографию и считал ее «одним из главных явлений в мире».

В 1928 году она основала издательство «Hours Press». Дело пошло хорошо, но Нэнси отвлекла от дела любовь к Генри Кроудеру, афроамериканскому джазовому пианисту.

Она сошлась с ним в Венеции.

Арагон попытался покончить с собой, но не рассчитал дозу снотворного и остался жив.

В то время Арагон еще не отошел от своей любви к Нанси Кюнар, наследнице американской трансатлантической компании.

Забвение от Нанси он находил в объятиях югославкой актрисы Лены Амсель.

Вот с таким человеком свела судьба Эльзу.

Впервые она увидела Арагона еще в 1925 году на вечере французских поэтов — сюрреалистов.

Но тогда межэду ними ничего не могло быть, поскольку в эизни поэта еще была Нэнси.

Со своей ветреной любовницей Арагон расстался в сентябре 1928 года, а уже 6 ноября он встретил в парижском кафе «Куполь» на Монпарнасе Эльзу Триоле.

Судя по тому, что она подошла к нему сама, Эльза поняла, что именно этот мужчина послан ей судьбою.

И надо отдать ей должное: она быстро устранила всех соперниц и стала его музой.

Более того, став женой Арагона, она способствовала превращению убежденного сюрреалиста в коммуниста.

Ведь именно она познакомила его с Маяковским и пробудила его интерес к России и ее истории и культуре.

И именно она воплотила для него в едином лице классического Пушкина, авангардиста Кандинского, балет Дягилева, необычную музыку Стравинского и футуризм Маяковского.

Ну а затем пришгла любовь. Любовь выстрадананая и завоеванная Эльзой. Но тем она и была дороже.

Боже, до последнего мгновенья…

Сердцем бледным и лишенным сил

Я неотвратимо ощутил,

Став своею собственною тенью.

Что случилось? Все! Я полюбил.

Как еще назвать мое мученье?

Эльза добилась своего, вызвав у нравившегося ей мужчины чувство любви, но и стала его секретарем, помощницей и музой.

В конце концов, дело дошло до того, что Арагон стал изучать русский язык, дабы понимать о чем Эльза говорит с другими. А если верить хорошо его знавшего Бернар-Анри Леви, то учил он язк из-за ревности.

Начало совместной выдалось сложным, поскольку первый муж Эльзы прекратил выделять ей деньги, а на скромные литературные заработки Арагона прожить было невозможно.

Положение спасла Эльза, которая из всего возможного стала делать ожерелья на продажу, а Арагон продавать их. Парижанам нравились необычные и недорогие ожерелья, и деньги в семью поступали.

Американский корреспондент журнала «Vogue» был в восторге от изделий Эльзы, и он рекомендовал их таким знаменитым домам мод, как «Пуарэ», «Скьяпарелли» и «Шанель».

Популярность «ожерелий Триоле» оказалась фантастической, и чтобы вовремя выполнить многочисленные заказы, Эльза сидела за работой целыми ночами.

Очень скоро она начала не только очень хорошо зарабатывать, но стала признанной законодательницей мод.

В написанной ею на русском языке книге «Ожерелья», которая вышла в 1933 году, Эльза весьма иронично описала мир парижских кутюрье.

По понятным причинам в СССР книгу печатать не стали.

Любовь Эльзы и Луи вдохновляла их обоих.

Эльза наконец-то получила тот заряд, которого ей так не хватало все эти годы и стала много писать.

Сначала она переводила русских авторов, а потом стала писать на французском языке.

И сразу же возникли проблемы. Нет, не с книгами.

Все дело было в том, что тридцатых годах Арагон был уже довольно известен и Эльза, хотела оно того или нет, так или иначе жила в ореоле его славы.

И это убивало ее, поскольку она пыталась понять, печатают ее только потому, что она что «бездарная возлюбленная Арагона», как многие критики будут ее называть до конца жизни, или все-таки талантливая писательница и самостоятельная писательница.

Более того, ее частые поездки вместе с Арагоном в СССР привели к тому, что французская печать обвинила ее в сотрудничестве с КГБ.

Ну а затем обвинения посыпались как из рога изобилия. Ей приписывали жажду славы и прагаматичное отношение к Арагону, ну и, конечно, ненавидели за ее влияние на некогда талантливого сюрреалиста, превратившегося в правоверного коммуниста.

Но при этом как-то забывали о том, что Л. Арагон вступил коммунистическую партию за год до знакомства с Эльзой.

Вопреки ожиданиям критиков и злопыхателей, все эти нападки на Эльзу не только не охладили Арагона по отношению к жене, но еще больше сблизили. И именно в то время Арагон написал чудесные стихи, которые стали ставшие классикой любовной лирики во французской литературе.

Отчаявшись напечататься на родине, Эльза стала французской писательницей, и такие ее крупные произведения, как романы «Добрый вечер, Тереза», «Конь белый», «Великое никогда», «Луна-парк», «Конь красный», «Авиньонские любовники», сборник рассказов «За порчу сукна штраф 200 франков», «Вооружённые призраки», «Никто меня не любит», «Инспектор развалин», «Свидание чужеземцев» написаны на французском языке.

Самым популярным произведением Зльзы Триоле стала трилогия «Нейлоновый век», состоящая из романов «Розы в кредит» и «Душа».

Большой известностью ползовалась и ее повесть «Авиньонские любовники». Она была напечатана в 1943 году в подпольной типографий под псевдонимом Лорент Даниэль, так как Эльза вместе с мужем скрывалась от оккупантов.

В 1944 году она получила за эту повесть высшую награду во французской литератыре — Гонкуровскую премию. И особенно она была ценна потому, что ее получила не француженка, а русская женщина.

Надо ли говорить, что после войны Эльза Триоле и Луи Арагон стали литературными знаменитостями.

Они ни в чем не нуждались и много путешествовали по миру.

Они стали желанными гостями повсюду, и их портреты и интервью с ними считали за честь публиковать на своих страницах многие престижные журналы мира.

Да, «двадцать лет спустя» — насмешливая фраза!

В ней подведен итог всей нашей жизни сразу.

В трех издевательских словцах Дюма-отца —

Мечта и та, чья тень живет у нас в сердцах.

Единственная, Ты, кто всех нежней и ближе,

Весь мир в тебе одной, как эта осень, рыжей,

Надежда и печаль — в тебе, любовь моя,

И вот я жду письма, и дни считаю я.

Они любили и вдохновляли друг друга, ошибались и не боялись признавать свои ошибки.

Именно так они поступили в 1968 году, когда советские танки утюжили улицы не пожелавшей жить под коммунистическим игом Праги.

В то же самое время Эльза Триоле много сделала для сближения русской и французской литературы.

Она переводила А. П. Чехова, Н. В. Гоголя, В. В. Маяковского, Вел. Хлебникова, В. Я. Брюсова, Б. Л. Пастернака и составила «Антологию русской поэзии XVIII–XX вв.»

Более того, она написала интересную книгу о Чехове, оставила ценные воспоминания о Маяковском и принимала участие в постановках пьес Чехова в парижских театрах.

В январе 1970 году Эдьза издала свой последний роман «Соловей умолкает на заре», а в июне она умерла от сердечной недостаточности.

Как это ни печально, но во Франции ее помнять больше, нежели на роидне.

Сегодня во Франции существует «Общество друзей Арагона и Триоле».

Квартира, где они жили, превращена в музей. Творчество Эльзы Триоле и её жизнь продолжают привлекать внимание читателей.

Были полностью опубликованы её дневники и письма на французском языке.

Напечатана и полувековая переписка сестёр Эльзы и Лили.

Что же касается Москвы, то там ограничились тем, что переиздали роман Шкловского «Zoo».

Однажды у Пикассо вырвалось:

— Ох уж эти русские! Эта Эльза! И эта её верность!

О чём думал великий художник?

Быть может, о своей первой жене — Ольге Хохловой — тоже русской, оставшейся верной ему даже после развода?

А может вообще о тех Женщинах, которые обладали удивительным даром — не затрагивая самолюбия своих избранников, вдохновлять их, помогать, и, незаметно влияя на них, направлять к успеху…

Она сделала Феллини

— Я всегда считал, что моя встреча с Джульеттой была предопределена самой судьбой, и не думаю, что все могло сложиться иначе, — как-то в порыве откровенности сказал Феллини.

Так оно, наверное, и было. Федерико Феллини и Джульетта Мазина и по сей день считаются одной из самых романтических пар XX вена.

Да и когда еще женщина умирала от тоски по мужчине? Разве что в сагах и легендах. А Феллини с Мазиной и были одной из легенд нашего времени, разрушить которую не смогли даже посмертные скандалы.

Когда Италия хоронила Феллини, движение в Риме было остановлено. Многотысячная толпа провожала траурный кортеж аплодисментами по дорогам Италии — от Рима до фамильного склепа семьи Феллини в маленьком приморском городке Римини. Там маэстро родился, там и был похоронен.

Джульетта Мазина не скрывала слез. Она принимала соболезнования с беззащитной, известной всему миру улыбкой и взглядом Кабирии, о котором сам маэстро говорил, что это взгляд потерявшейся собачки.

Через пять месяцев она проделает тот же путь — от госпиталя Рима до кладбища в Римини. Умрет она не только от болезни, но от тоски, и как рассказывали близкие к ней люди, после смерти Феллини Джульетта почти не разговаривала и время от времени повторяла одну и ту же фразу:

— Без Федерико меня нет…

Джулия Анна Мазина родилась 22 февраля 1921 года в селении Сан-Джорд-жо ди Пьяно, недалеко от Болоньи, в семье учительницы и служащего. Она была старшей из четырех детей. Девочка с ранних лет играла в детских спектаклях, любила танцевать и петь.

После окончания начальной школы ее отправили учиться в Рим, где жила ее тетушка Джулия, которая первая разглядела в ней актерское дарование.

Тетя Джулия была так уверена в необыкновенности племянницы, что не стала отдавать ее в школу. Школьную программу девочка проходила летом с матерью.

Затем Мазина попала в гимназию сестер урсулинок. Она готовилась стать пианисткой, но поступила в университет. Джульетта прилежно изучала литературу и археологию, однако её темперамент и деятельная натура требовали выхода куда более значительного, нежели тот, который могли ей дать строгие учебные аудитории.

Джульетта получила диплом преподавателя современной литературы, но работать по специальности не собиралась и все чаще думала о карьере актрисы.

Необычный мимический талант Мазины разглядели и в студенческом театре, и на профессиональных римских драматических сценах. В студенческом экспериментальном театре она играла Плавта, Гольдони, и как говорили знатоки, играла хорошо.

По поводу своей не совсем актерской внешности Джулия не комплексовала. Она была уверена в себе, в ней жили страстная жажда работы и искреннее желание сказать миру то, о чём еще никто не говорил.

Нескромно, скажите вы? Возможно. Но скромным в искусстве делать нечего, и, как говорил один всемирной известный художник, каждый служитель искусства должен ставить перед собой только не выполнимые цели. Ибо только тогда, по его мнению, было возможно сделать что-то великое.

Она добилась того, что ее пригласили в театр Квирино. Джульетта получала первые роли на любительской сцене, а когда ее пригласили работать на радио, она с радостью ухватилась за эту возможность.

На радио она играла в забавных скетчах о жизни двух влюбленных, которые писал неведомый ей автор.

Вскоре она познакомилась с ним. Им оказался черноволосый красавец Федерико Феллини, который был на три года старше Джульетты. Он работал карикатуристом в маленькой газете, «косил» от армии Муссолини и писал сценарий «Моральдо в городе» для киностудии, которой руководил сын диктатора.

Так и не снятый фильм должен был рассказывать о любви. Чтобы познакомиться с будущей женой, главный герой просил подарить ему ее фотографию. Потом приглашал на обед, а еще через пару недель переезжал к ней на квартиру.

Феллини не стал выдумывать ничего нового и повел себя точно так же, как и его герой. Он попросил у уже становившейся популярной среди радиослушателей Джульетты фотографию (якобы для кинопроб), а на следующий день пригласил ее в ресторан.

Пока Феллини заказывал ужин, она с интересом рассматривала роскошный интерьер ресторана и, по всей вероятности, полагала, что ее спутник сошел с ума. Слишком уж он размахнулся.

Но она ошиблась. Когда ужин был окончен и подали счет, ее спутник небрежно достал толстую пачку банкнот, чем весьма подивил не только Джульетты, но и официанта. По словам самой Мазины, позже она «никогда не видела Федерико с такой огромной суммой».

Надо полагать, что будущий великий режиссер сразу же понравился Джульетте, хотя сама она позже говорила, что он «не произвел на нее особого впечатления. Дружелюбный молодой человек — и все».

Однако этого «дружелюбия» хватило для того, чтобы всего через две недели объявить об их помолвке, после чего и Феллини переехал в дом тети Джулии.

Через несколько месяцев они обвенчались. Брачная церемония проходила на лестничном пролете. В католический собор жених, который по-прежнему скрывался от армии, идти не рискнул.

После венчания молодые отправились в кинотеатр «Галерея», где, к удивлению Джульетты, конферансье попросил публику поприветствовать молодоженов аплодисментами. Это был свадебный подарок Федерико.

Мы уже знакомы с фразой Феллини о том, что его встреча с Джульеттой была предопределена свыше. Но это будет позже, когда он станет великим режиссером, а его жена знаменитой актрисой. А пока приятели Феллини не могли взять в толк, как он, преклонявшийся перед пышногрудыми женщинами, мог выбрать в подруги жизни столь незаметное существо, какое представляла собой Джульетта.

Разве такая женщина способна представлять в обществе человека публичной профессии, разве она может заинтересовать собой претенциозную богему?

Ну а что же Феллини? Как он сам рассказывал позже, его покорил голос Джульетты, когда он слушал одну из передач, сделанных по его сценарию.

Услышав его, он потерял голову. Ибо в ее голосе он почувствовал страсть и ранимость, чувственность и невинность, которые, как ему казалось, сливались в удивительной гармонии и околдовывая всех, кто ее слышал.

Слушая Джульетту, он даже не сомневался, что именно эта женщина была женщиной его мечты. Другое дело, что мечтал он, как мы уже говорили выше, о блондинках с полотен Рубенса с их могучей плотью.

Был ли он разочарован, увидев вместо обещавшей ему пир плоти тоненькую изящную брюнетку с большими карими глазами. Да, она была по-своему красива, но совершенно не в его вкусе.

И тем не менее именно эта худышка привлекла его внимание. Почему? Ответ был прост: Джульетта понимала Феллини как никто другой. Она не только выслушивала его бесконечные фантазии, она делала их реальностью.

Что же касается фантазий, то их у него хватало, и убогая действительность представлялась лишь декорацией, за которой скрывалась настоящая жизнь. И он всеми своими силами боролся с реальностью, пытаясь переделать ее.

Еще в детстве он сочинял про себя небылицы. Увлеченный литературой и очень начитанный мальчик, он при первом же удобном случае рассказывал, что прочитал всего три книги. Будучи лучшим учеником в классе, он хвалился вымышленными неудовлетворительными отметками.

Став старше, он не изменился и с увлечением рассказывал о том, как страдал в католическом колледже, где злые монахи-воспитатели били его палками и ставили голыми коленями на горох.

Конечно, к этим фантазиям можно относиться по-разному. Но можно видеть в них и то воображение, без которого не может быть настоящего художника.

Ну а насколько это воображение было развито в Феллини, прекрасно иллюстрирует такой случай. В детстве он услышал сказку, в которой главной героиней вместо Царевны-лягушки была курица. После этого рассказа мальчик, поев супа с курицей, слег с такой сильной болью в животе, что пришлось вызывать доктора.

Когда перепуганная мать решила узнать, в чем дело, сказал:

— Я очень боюсь того, что курица превратится в принцессу у меня в животе!

Этот страх остался с Феллини на всю жизнь. Неудивительно, что этот странный молодой человек, так непохожий на окружающих, покорил сердце чувствительной Джульетты.

Именно это было нужно Феллини. Друг семьи композитор Нино Рота вспоминал, как однажды во время обеда Федерико окликнул жену:

— Помнишь, Джульетта, когда мы были в Австралии…

Все сидящие за столом прекрасно знали, что ни Федерико, ни Мазина никогда не были в Австралии. Но Мазина лишь улыбнулась и кивнула:

— Да, милый, там были чудесные артишоки!

И как знать, может быть уже тогда Феллини почувствовал: то, что его самого пленяет в Джульетте, не оставит равнодушным мир. А он со временем сможет заставить мир увидеть показать настоящую красоту его жены…

Ну а пока… «Она была хрупка и нуждалась в защите, — говорил позже Феллини. — Милая и невинная, добродушная и доверчивая. Я властвовал над нею, был рядом с ней великаном. Она всегда смотрела на меня снизу вверх — и была мной очарована.

Мы с Джульеттой оба были молоды. Мы вместе открывали жизнь. Ни у одного из нас не было большого жизненного опыта. У меня его было немного больше. Джульетту очень опекали дома. Она была такой маленькой и нуждалась в моей заботе. Она была невинной, доверчивой, нежной, очень хорошей. Я руководил ею. До этого времени никто не зависел от меня так сильно. Я влюбился в собственное отражение в ее глазах».

Была и еще одна причина покорности Джульетты: она верила в вечную любовь. И все основания ждать и искать искреннее, романтическое чувство у нее были. Поскольку брак ее родителей был неопровержимым доказательством существования этой самой вечной любви.

Отец Джульетты был прекрасный виолончелист и считал музыку своей самой большой страстью. Но когда родители его девушки заявили, что молодые смогут обвенчаться лишь в том случае, если юноша сменит свою сомнительную профессию на что-нибудь более респектабельное и надежное, молодой влюбленный без лишних слов исполнил их волю.

В итоге музыкант от Бога всю свою жизнь прозябал в должности кассира на заводе минеральных удобрений. Но ни разу не пожалел о своем решении, и в споре между любовью и призванием победила любовь.

Конечно, можно по-разному относиться к такому решению. Вполне возможно, что все было намного проще, и на самом деле отец Джульетты не был большим музыкантом. И как показывает жизнь, в таких случаях чаще всего побеждает призвание.

Однако Джульетта никогда не рассуждала на эту тему. Пример родителей оказался заразительным, и она ждала того самого человека, которому со всей страстью и пылкостью смогла бы посвятить свою жизнь. Человека неординарного и особенного. Именно таким и оказался начинающий режиссер, молодой и никому еще не известный Феллини.

Как это ни печально, но между мечтами и реальностью всегда лежит дистанция огромного размера, и редко кому удается безболезненно преодолеть ее.

Не стала исключением из этого печального правила и Джульетта. «Замужество для Джульетты, — писал позже в своих мемуарах сам Феллини, — оказалось не тем, чего она ждала. Оно не принесло ей исполнения заветных желаний. Она ждала от брака детей. Собственного дома. И верного мужа. Я ее разочаровал. Она меня — нет. Не думаю, что мог бы найти жену лучше».

Так оно и было на самом деле. Джульетта мечтала стать матерью, и когда вскоре после свадьбы она забеременела, ее радости не было предела.

Однако радовалась она рано. Случилось непредвиденное: Джульетта упала с лестницы и потеряла ребенка. Какое-то время она была неутешной, почти не разговаривала и потеряла аппетит.

.

Исцелить ее боль мог только другой ребенок, и когда Джульетта забеременела во второй раз, они решили, что счастье совсем близко.

Еще не родившийся, но уже такой реальный и любимый ребенок вошел в их жизнь. Джульетта настояла на том, чтобы назвать любимого сына в честь любимого мужа.

Роды прошли удачно, но малыш умер, прожив всего две недели.

Несчастная мать несколько недель находилась на границе жизни и смерти, а когда опасность миновала, врачи заявили убитому горем Феллини, что детей у его жены больше не будет.

Умерший ребенок связал Джульетту и Федерико еще сильнее. «Общая трагедия, — говорил по этому поводу сам Феллини, — особенно пережитая в молодости, устанавливает между людьми прочную связь. Если бездетная пара не распадается, это означает, что связь действительно прочна. У супругов есть только они сами».

Через год Джульетта несколько успокоилась, и Феллини предложил жене усыновить ребенка. Однако она отказалась.

Да и зачем? Как она теперь начинала понимать, у нее уже был ребенок. Им был будущий великий маэстро, ради которого она шла на любые жертвы, и кому она отдала всю любовь и привязанность, которой не смогла согреть погибшего сына.

Да, Феллини прославил Джульетту, дав ей роли в своих лучших фильмах. Но также верно и то, что Джульетта Мазина стала той женщиной, которая сделала великого режиссера Федерико Феллини.

Она прилагала максимум усилий для того, чтобы огромный талант безумно любимого ею человека был реализован и нашел признание.

Она устраивала званые обеды для режиссеров и людей, которые были полезны Феллини, именно она настояла на том, чтобы маэстро снял свой первый фильм, и помогла найти средства, обхаживала его коллег, утверждала актеров, выбирала натуру.

Что же касается ее собственных мечтаний об актерской карьере, то они отошли на второй план. Это был самый настоящий подвиг, особенно если учесть то, что Феллини вел себя так, словно все еще оставался холостым.

Он бывал на всех богемных вечеринках, сидел по ночам в редакции или монтажной. И Джульетта открыла двери дома всем его друзьям.

Иногда этими друзьями оказывались привлекательные женщины. Он рассказывал жене обо всем — и о собственных романах тоже. А когда он был в чем-то виноват перед нею, она узнавала об этом первой — от него самого. И можно себе представить, чего стоили ей все эти откровения любимого ею человека, который обманывал ее.

Конечно, Феллини, женившись на Мазине, вытащил беспроигрышный билет. Джулия со своим бесовским характером как нельзя лучше подходила ему.

Она была сказочно хрупкой лукавой феей и при этом сильной женщиной и надежным партнером. И вряд ли мы ошибемся, если предположим, что режиссер без памяти влюбился в Джульетту еще и потому, что она позволяла ему жить по придуманному им самим сценарию.

Устраивала ли такая жизнь саму Джулию? Думается, что вряд ли. Да и какого нормального человека она может устраивать. Однако гениальные люди никогда не бывают нормальными с общепринятой точки зрения, и Джулия терпела.

На свое счастье, она очень быстро поняла и то, что больше всего на свете Федерико убивала так называемая реальная жизнь с ее убогими проблемами.

Вполне возможно, она уже осознавала и то, что, подобно другим великим людям, он пришел в этот мир отнюдь не для того, чтобы тешить жену и тещу.

Перед ним стояли совершенно иные и куда как великие задачи: перевернуть представление большинства людей о кинематографе и самой жизни. И что представляли собой по сравнению с этой титанической задачей какие-то там мелкие измены и сопровождавшие их сплетни? Так, мышиная возня…

Что же касается ее самой, то все ее грезы об актерской карьере остались в прошлом. Ей стало достаточно преклонения лишь одного, желанного мужчины, который своим неотразимым обаянием и богатым любовным опытом, сделал их ночи любви неподражаемыми.

Теперь все умственные силы Джульетты, восхищавшие раньше её педагогов, направлялись на одного единственного, её «дорогого гения».

Они словно заключили тогда, в пылу страсти, немой союз — вывести друг друга к высотам творчества, вместе испытать экстаз духовный, несравнимый по силе восторга с физическим.

Джульетта, желая помочь Федерико, оставалась пока в тени и не помышляла о славе, считая кощунственным рядом с такой величиной «выпячивать» себя. Хотя будущий маэстро еще ничем не прославился, Джульетта свято верила в то, что рано или поздно он докажет миру свою состоятельность. И ту роль верной подруги и хорошей матери, которую она изначально предназначала себе, она свелась теперь к служению только мужу.

Но, как известно, человек предполагает, а располагает Бог, и несмотря на оставленные мечты о собственной карьере Джулия все-таки стала актрисой.

Еще после смерти второго ребенка Феллини, пытаясь вытащить жену из депрессии, взял её с собой на съёмки знаменитой фильма Роберто Росселлини «Пайза», куда он был приглашен на роль помощника режиссера.

В нем режиссер создал документально точную хронику жизни Италии в годы войны. Шесть новелл рассказывали о героизме и благородстве простых людей.

«Чтобы отобрать актеров для „Пайзы“, — вспоминал он, — я встал с оператором там, где собирались снимать. Вокруг собралась толпа любопытных. Из нее-то я и взял несколько человек. Мы приспосабливались к существующим обстоятельствам и к актерам, которых сами выбрали».

Одной из таких выбранных стала Джулия Мазина, дебютировавшая в кино в качестве статистки.

Однако это незаметное для зрителей и кинематографистов появление на экране вернуло Мазину к жизни. Надо было бороться, бороться за себя, за любимого.

Господь лишил их детей, но жизнь на этом не заканчивалась. И она была трижды согласна с мужем, который в одну из самых тяжелых минут их жизни сказал:

— Теперь нашими детьми будут наши фильмы. Разве они не рождаются в муках? И разве их творец не любит их, как детей?

Джулия приглашала Росселлини на воскресные обеды, которые она устраивала для тех людей, кто мог бы быть полезен Феллини. Они вместе гуляли по Риму и говорили «о чем угодно, кроме кинематографа».

Позже Феллини скажет, что Росселлини был всего лишь регулировщиком, который помог ему перейти улицу.

— Но разве этого мало? — спросит Джульетта, и ее муж согласно кивнет в ответ.

Молодая пара настолько понравилась маститому режиссеру, и когда Росселлини начал снимать вторую часть короткометражного фильма «Человеческий голос», он снова пригласил Феллини. Так началась карьера великого режиссера.

Мазина, которая по просьбе мужа стала Джульеттой, увлеклась кино. Однако продюсеры находили ее недостаточно красивой. Феллини писал один сценарий за другим, однако его жена так пока и не получила ни одной роли.

«Я, — вспоминала она, — чувствовала себя обделенной, лишенной собственного дела, и это чувство все обострялось».

Дело вполне могло кончиться новым, на этот раз уже творческим кризисом, если бы в 1948 году приятель Феллини, режиссёр Альберто Латтуада, не пригласил Мазину сняться в его фильме «Без жалости».

Роль проститутки Марчеллы — простодушной, импульсивной, непосредственной девушки, с доброй доверчивой душой — не была главной в фильме.

Однако она запомнилась, и Джульетту наградили премией «Серебряная лента», присуждаемой итальянскими кинокритиками за роль второго плана. И очень многим людям кино, как это часто бывает в подобных случаях, показалось, что успешный дебют «приговорил» новоиспеченную Джульетту к ролям проститутки — смешным и одновременно патетичным.

Такое положение Джульетту не устраивало, и в поисках новых ролей она обивала пороги киностудий. В это время сам Феллини вместе с Латуадой начал снимать свой первый фильм «Огни варьете», на который его благословила жена.

Деньги на съемку фильма помог найти все тот же Росселлини. «Огни варьете» не принесла громкого успеха его создателям. Однако Джульетта, которую Феллини именно тогда назвал «маленькой женщиной с глазами потерявшейся собачки», вновь получила «Серебряную ленту» за небольшую роль странствующей актрисы.

Это обнадеживало, и Мазина очень надеялось на то, что лед, наконец-то, тронулся и она получит достойные ее дарования роли.

Но, увы, ничего этого не было, и ее по-прежнему считали актрисой второго плана. Невыигрышная внешность Джульетты, словно дамоклов меч, повисла над её дальнейшей судьбой. Некоторые режиссёры соглашались работать с талантливой дурнушкой, однако продюсеры наотрез отказывались вкладывать деньги в бесперспективную актрису.

И понять их было можно. Им были нужны полные сборы. А кто пойдёт в кинотеатры на фильм с такой неэффектной главной героиней?

«Кругом говорили, что мне предстоит большая карьера, — вспоминала о том времени Джульетта, — Однако ни один продюсер не давал мне ничего, кроме эпизодов. Даже в „Белом шейхе“, который ставил мой муж, я играла самую маленькую роль уличной девки за гонорар в пятьдесят тысяч лир. Я уже начинала думать, что до конца своих дней буду выступать в таких ролях…»

Так продолжалось до тех пор, пока Феллини не напсиал сценарий фильма «Дорога». Он сразу привлек внимание продюсеров, но они все, как один, возражали против того, чтобы главную роль играла Мазина.

Взбешенный их упрямством режиссер разорвал контракт на постановку картины.

Однако сценарий не отпускал его и он снова заговорил о дороге. И снова в главной роли они видел только одну актрису — свою жену.

На этот раз судьба сжалилась над будущей звездной парой, и после долгих споров и скандалов продюсеры Карло Понти и Дино де Лаурентис согласились на Мазину.

Именно в фильме-притче «Дорога», снятом в 1954 году, произошло подлинное рождение великой актрисы. Мазина сыграла деревенскую девушку Джельсомину, из-за жестокой нужды проданную матерью бродячему циркачу. Ее святая простота, естественность чувств, бесхитростность и доброта противостоят жестокости, лжи грубого и бесчувственного мира.

«Походка и клоунские жесты Джельсомины, ее плачущие и одновременно смеющиеся глаза, немые вопросы, застывшие в ее взгляде, ее неподвижная улыбка навсегда останутся в нашей памяти, — писал советский кинокритик Г. Богемский. — Созданное актрисой в этом фильме превосходит понятие о профессиональном мастерстве, просто с ним несопоставимо. Гениальная — нет другого слова, чтобы оценить ее игру».

«Этой актрисой, — писал сам Чаплин, — я восхищен больше, чем кем бы то ни было».

В Англии, США и особенно во Франции имя ее героини было у всех на устах. Ну а саму Джульетту называли по-разному: «муза Феллини», «дитя-клоун» и «Чаплин в юбке»!

Дело дошло до того, что именем героини Мазины стали называть рестораны, куклы и конфеты. А какой-то поклонник ее таланта назвал в ее честь пароход.

Надо ли говорить, что после «Дороги» Мазину превозносили все. И только сам Феллини был несколько сдержан. Впрочем, он будет таким всегда.

«Я, — объяснял он свою сдержанность, — всегда испытываю некоторое затруднение, когда приходится говорить о Джульетте как об актрисе: мне трудно оценить ее мастерство в отрыве от личности. Наши жизни переплелись очень давно, и все же, говоря с журналистами, попытайся я объяснить им, какую именно роль она сыграла в моем творчестве, я скажу нечто такое, чего никогда не говорил ей самой.

Она не только вдохновила меня на создание фильмов „Дорога“ и „Ночи Кабирии“, но и всегда оставалась в моей жизни маленькой доброй феей. С нею я ступил на особую территорию, которая стала моей жизнью, — территорию, которую без нее я, возможно, никогда бы и не открыл. Я познакомился с ней, когда ее назначили на главную роль в радиопостановке по моему сценарию, а она стала звездой всей моей жизни».

А вот как оценивала свою роль сама Мазина. «За два года до съемок „Дороги“, — рассказывала она, — я прошла кинопробы. Съемки отложили на два года, потому что продюсеры сочли сюжет чем-то вроде „Кармен“ — истории любви, ревности, смерти. Но это совсем не так. Куда Джельсомине до блестящей Кармен?

Джельсомина — серая мышка, зверушка, необыкновенное существо, у которого должна быть моя смешная мордочка и мой маленький рост. Она совсем не похожа на Кармен. Джельсомина обречена носить груз, который ей не по плечу, должна волочить ноги и никогда не распахивать глаз, иначе вылезут хитрость, лукавство Джульетты и улыбка, уверенная, нахальная. У Джельсомины должна быть смущенная улыбка той малютки, что смотрит на меня с моих детских фотографий».

Более того, она не раз говорила о том, что ей не нравился весь «цирковой» антураж, — грим, тряпки, в которые ее обрядили, и то, что она должна была изображать полную подчиненность своей героини «этому чудовищу Дзампано», как звали главного героя ленты.

Что же касается собственного успеха, то Мазины объясняла его так: «Джельсомина росла как ребенок в течение десяти лет нашего брака. Изо дня в день мой муж наблюдал за мной, делал заметки, выращивая этот образ. Многое он почерпнул из моих детских фотографий, многое — из жестов, подсмотренных на кухне, когда я злилась на себя из-за пережаренного жаркого. Особенно ему нравилось мое обыкновение улыбаться, не разжимая губ, той известной улыбкой, которая стала одной из характерных черт облика Джельсомины».

Однако друзьям Мазина говорила совсем другое. «Никто, — уверяла она, — так и не понял, что Джельсомина — это вовсе не я, а он, „женская“ часть его души, ранимая, поэтическая…»

Так, ненавязчиво, может быть против собственной воли, Мазина лишний раз говорила о том, что именно она была музой уже заявившего о себе на весь мир великого режиссера.

После сделавшей ее знаменитой «Дороги» Мазина снялась в небольшой роли в картине Феллини «Мошенничество». Там Джульетта играла молодую жену художника, которого она пытается вернуть на путь честной жизни.

Фильм не остался не замеченным, но особого восторга не вызвал ни у кого. В том числе, похоже, и звездной пары. Однако они не отчаивались и продолжали работать, словно чувствуя, что их ждет новый и еще оглушительный успех.

Так оно и случилось. В знаменитых «Ночах Кабирии» Мазина снова играла роль проститутки, но уже не сломленной, а полной жизни, и готовой бороться за себя женщины.

Когда-то никому не известная Джулия Мазина мечтала о том, что станет великой актрисой и удивит мир тем, чего он еще не видел. Ей удалось претворить в жизнь свою мечту, и ее исполнение ролей Джельсомины и Кабирии совершило настоящий переворот в послевоенном европейском кино, решительно размежевав неореалистический и последующий его периоды.

И вряд ли Феллини кривил душой, когда заявил после первых же успехов «Ночей Кабирии»: «В сущности, я обязан ей всем. И я никогда не устану повторять, какая она добрая, терпеливая и умная, что за прирожденная замечательная актриса эта маленькая женщина вот такого росточка».

Две главные роли в фильмах «Дорога» и «Ночи Кабирии» вознесли Джульетту на недосягаемую высоту. Ее начали называть великой, сравнивать с Чарли Чаплином, ей вручали «Оскары» и предлагали самые выгодные контракты.

Столь непохожие меж собой героини Мазины с их отчаянием, незащищенностью и робкой попыткой веры в будущее заставили говорить об актрисе как о продолжательнице великого Чаплина в новое время.

«Я, — оценивала свой успех сама Мазина, — всегда остаюсь самой собой и в кино, и в жизни, если не считать интервью. Рассказы о самой себе настолько зависят от настроения, от обстановки, от того или иного момента твоей жизни, что иной раз кажешься спокойной, довольной, а иной раз трагическим персонажем. Мне трудно сказать, какая я, поскольку сама не знаю. Хотя, наверное, я и Джельсомина, и Фортунелла, и Кабирия. Однако по характеру я, скорее всего, все же Кабирия…»

После оглушительного успеха «Ночей Кабирии» Мазина получила всевозможные премии на самых престижных международных кинофестивалях.

«Она, — писал Григорий Козинцев, — сердце фильма, актриса удивительного своеобразия и обаяния. Однако это — особое обаяние, оно достигается не внешней привлекательностью…

Суть ее искусства в том, что она находит в этой забитой девчонке человечность. Актриса показывает, что по своей природе она создана для доброй и разумной жизни, но общественный строй, в котором она существует, уродует ее. И сквозь убожество начинает светиться человеческая прелесть».

Мазина и Феллини совершили триумфальную поездку в Голливуд. Джульетта вспоминала, как на званом обеде, устроенном в их честь американскими режиссерами, на десерт подали ужасающую статую из марципана, изображающую обеих ее героинь, а рядом водворили также съедобный мотоцикл главного героя фильма «Дорога».

Конечно, ее звали сниматься в Голливуде, но на все заманчивые предложения Мазина отвечала твердым «нет».

С тех пор без Джульетты не обходился ни один фильм Феллини. Поначалу Феллини хотел снимать только жену. Они обсуждали сценарии еще до того, как он садился их писать.

Друзья вспоминают, что во время работы над фильмами выше всего для Феллини было мнение жены. Если Джульетты не было на съемочной площадке, Федерико постоянно звонил ей домой и советовался даже по самым пустячным поводам.

Она ублажала его друзей и коллег, утверждала актеров. Ездила выбирать натуру и сопровождала во всех съемочных экспедициях.

Но это вовсе не означало того, что в их семействе царила тишь, да гладь, да божья благодать. Отнюдь! Они часто ссорились. Не как режиссер и актриса, а как муж и жена. Феллини обвинял Джульетту в сварливости, она его — в нетерпимости.

Во время съемок фильма «Сатирикон» они настолько серьезно поругались, что Мазина перестала приходить на съемки. Феллини бесился от своего бессилия и отказывался снимать.

Она появилась на площадке в день, когда снимался самый сложный эпизод — гибель города Инсулы Феличе. Атмосфера была накалена до предела. Джульетта поздоровалась, села в угол и достала из сумочки вязание.

С третьей попытки Инсула была, наконец, взорвана, и съемочная площадка превратилась в ураган из камней и пыли. Испуганные лошади едва не смели камеры. После того как Феллини крикнул: «Стоп!», Джульетта, не обращая ни на кого внимания, принялась за вязание.

Несмотря на ошеломляющий успех, Джульетта Мазина снималась немного. Она отказывалась от ролей, противоречащих ее представлениям о высоких задачах искусства. Позже она жалела о некоторых своих отказах.

Особенно она переживала из-за своего отказа сниматься у Антониони в фильме «Приключение» и у Берланги в экранизации «Ласарильо с Тормеса». В последнем случае ее смутило то, что ей, признанной всем миром актрисе, придется играть мальчика-подростка.

После «Ночей Кабирии» она сыграла наивную и немножко смешную тряпичницу Нанду в фильме «Фортунелла».

Затем вместе с Анной Маньяни снялась в картине Ренато Кастеллани «Ад в городе». Однако эта жестокая и сентиментальная драма не стала откровением, и о ней почти не говорили.

Голливудские продюсеры снова предложили Мазине выгодный пятилетний контракт. Но она отказалась. Она не могла разлучиться надолго с Феллини.

В течение пятидесяти лет совместной жизни она играла роль любящей супруги, совсем неревнивой, доверяющей ему во всем.

Конечно, она знала о всех его многочисленных связях, и тем не менее, они не могли жить друг без друга.

Помимо кино, Джульетта стремилась проявить себя и в других сферах деятельности: журналистике, издательской, иногда выступала как ведущая на телевидении, на концертах с чтением стихов классиков.

Более того, она даже умудрилась получить ученую степень, защитив в Римском университете диссертацию на тему «Социальное положение и психология актера в наше время».

Несколько ролей, в которых она снялась в ФРГ, не принесли ей удовлетворения.

Третий фильм Феллини, сделанный специально для Мазины — «Джульетта и духи», был поставлен в 1965 году. На этот раз она предстала в образе светской дамы.

«Весь фильм, — рассказывала журналистам актриса, — это история переживаемого человеком кризиса. Но если сравнить его с другими произведениями Феллини, то могу сказать, что героиня этого фильма не находится в том клиническом состоянии, в котором был показан Гуидо в „872“.

Джульетта лишь испытывает глубочайшее изумление перед окружающим ее реальным миром. Этому робкому существу редко когда удается приспособиться к укладу и людям своего общества. Я слилась с персонажем, который мне предстояло воплотить, сразу же, как только Федерико рассказал мне содержание картины…»

На самом деле обманутая и пассивная женщина в «Джульетте и духах» вызывала у Мазины самое настоящее отвращение: «Это, — говорила она, — робкая, задавленная женщина со множеством комплексов. Мне не нравится такой тип средиземноморской женщины, которая сначала полностью подчиняется воле родителей, а потом — воле мужа. Я бы не только совершенно спокойно восприняла уход мужа из семьи, я бы ему голову размозжила. И уж ни за что не позволила потихонечку сбежать».

Джельсомина, Кабирия, Джульетта, Джинджер — это были их общие дети. Их признания в любви, которыми они не уставали обмениваться всю жизнь.

В конце 1960-х актриса снималась у английского режиссера Б. Форбса в фильме «Безумная из Шайо». В 1973 году она сыграла главную роль в телесериале «Элеонора», а в 1976 году — в сериале «Камилла», поставленном по известному роману писательницы Фаусты Чаленте «Очень холодная зима».

Здесь Мазина играла в реалистическом ключе. Ее героиня — уже немолодая, оставленная мужем женщина, которая в трудные послевоенные годы одна растит трех детей.

«В работе над образом Камиллы, — говорила Джульетта, — мне помог опыт собственной послевоенной жизни, когда я произвела некоторую переоценку ценностей, осознала, что действительно важно человеку в жизни».

Эти два телеромана пользовались у итальянских зрителей огромным успехом.

В 1985 году были показаны две новые картины с участием Мазины — «Матушка Метелица» и «Джинджер и Фред». Роль Матушки Метелицы Джульетта сыграла мудро и тепло. Талант и мастерство актрисы, выдумки режиссера, сочность фольклора принесли фильму заслуженный успех.

В том же году Джульетта сыграла в фильме Феллини «Джинджер и Фред» роль известной в свое время эстрадной артистки по прозвищу Джинджер.

Ее партнером был Марчелло Мастроянни. По словам Феллини, в фильме соединились в одном общем сюжете две линии его кино. «С одной стороны, Джульетта — олицетворение словно зачарованной, ранимой и торжествующей невинности, с другой — Марчелло — воплощение права жить безответственно…»

Мазина подчеркивала, что созданный ею в этом фильме образ роднит со всеми прежними чувство любви. В этом смысле, по утверждению Джульетты, это фильм не о трогательной паре старых эстрадников, а о любви, встрече и разлуке любящих друг друга людей.

Мазина признавала, что именно благодаря фильмам Феллини ее узнали, повсюду восхищались ею — и актрисе это льстило. Однако она считала, что по-настоящему ее не понимают.

Между первым фильмом с ее участием, снятом в 1948 году, и последним, который был закончен в 1985-м, прошло тридцать семь лет. Двадцать из них она не снималась. А всего она участвовала в двадцати семи фильмах. Из них значительными можно назвать только одиннадцать. Семь снял Феллини, лишь в четырех она играла роль главной героини.

В беседе с кинокритиком Тулио Кедзихо, который написал книгу о Джульетте Мазине, она обвиняла мужа в том, что он нетерпелив с ней, своевластен, не хочет ее слушать, говорила, что имеет право на собственное мнение. И это несмотря на то, что в своей семье, по словам Джульетты, командовала именно она.

Она никогда не соглашалась с теми, кто под словом «женственность» подразумевал слабость характера, подчиненность, тихую нежность.

Феллини был нетерпим, Джульетта не хотела подчиняться. Он не выносил сигаретного дыма, даже запаха табака, в его присутствии никто не курил, за исключением неисправимого Мастроянни.

Она демонстративно зажигала одну сигарету за другой, и не обращала никакого внимания на недовольные замечания мужа.

Феллини заказывал свои знаменитые красные шарфы у дорогих портных и не замечал, что у его жены, в отличие от прочих кинозвезд, нет ни шикарных нарядов, ни драгоценностей.

В 1963 году главный приз Московского международного кинофестиваля присудили картине Феллини «8 1/2». Но на вручение приза маэстро не явился. Говорят, когда Феллини узнал, что Хрущев уснул на премьере фильма, он уехал с Джульеттой и друзьями на дачу.

Феллини мог ворваться за кулисы и упасть на колени перед никому не известным Никитой Михалковым, поставившим в римском театре «Механическое пианино». Мог снять для пресс-конференции зал в роскошном отеле «Хасслер», в котором останавливались Чаплин и Одри Хепберн.

Он заказывал свои знаменитые красные шарфы в дорогих ателье. Его мало интересовало, что у Мазины, в отличие от прочих кинозвезд, нет ни меховых манто, ни россыпи бриллиантов.

Мазина мечтала о загородном доме, но по прихоти Феллини они жили в самом центре Рима. Джульетта не упрекала мужа, не расстраивалась и… улыбалась.

Джульетта улыбалась, экономила, сопровождала Федерико на съемках, оплачивая билеты и гостиницы из своего кошелька, и проводила лето на родине мужа в Римини. Ради Феллини она была готова на все. Он стал смыслом ее жизни.

Этот самый смысл она потеряла осенью 1993 года. 31 октября Феллини не стало, а за сутки до его смерти исполнилось пятьдесят лет их свадьбы.

День, когда хоронили Феллини, стал днем национального траура, в Риме было остановлено движение, телевидение и радиостанции прекратили свою работу.

Со всех концов страны в столицу съезжались десятки тысяч людей, чтобы проводить великого режиссера в последний путь.

Джульетта Мазина перестала общаться с друзьями, почти не разговаривала. Время от времени она, как заведенная, повторяла одну и та же фразу:

— Без Федерико меня нет…

Как это всегда бывает в таких случаях, после смерти режиссера в прессе появились многочисленные скандальные публикации, касавшиеся его личной жизни.

Ни для кого не было секретом, что Феллини любил женщин и был уверен, что мужчина «не моногамное животное», и хранить верность он не в состоянии.

Он изменял Джульетте и не только никогда не скрывал этого, но и сам рассказывал жене о своих интрижках. Для Федерико это было не больше, чем утеха плоти, мимолетное сексуальное влечение.

Но любил и ценил он только одну Джульетту. А она свято верила в это на протяжении всей своей жизни. И вдруг в одночасье самая главная истина в ее жизни была поставлена под сомнение какой-то Анной Джованни, которая заявила на весь мир, что долгое время была гражданской женой маэстро.

Глядя на многочисленные фотографии в газетах, Джульетта не могла поверить своим глазам, и у нее просто не укладывалось в голове, как эта стареющая отечная дама могла утверждать, что Федерико любил ее больше, чем ее.

В своих многочисленных интервью Анна рассказывала, что познакомилась с Феллини в кафе. Увидев пышную блондинку в вызывающем алом платье (как тут не вспомнить столь любимого режиссером Рубенса), которая с невероятной скоростью поглощала кремовые пирожные, режиссер не смог пройти мимо.

— Меня, — якобы сказал он тогда, — всегда возбуждало это великолепное зрелище: женщина, которая ни в чем себе не отказывает и ест с аппетитом. Дама, которая любит поесть, не может не любить секс. И именно поэтому полные женщины интересуют меня с детства!

Дальше, понятно, было больше, и если верить этой Анне, то чуть ли не после первой же ночи Феллини не только назвал ее своей гражданской женой, но и предложил выйти замуж. Однако Анна ответила ему отказом. Причина была куда как уважительная! По ее словам, она не могла разрушать счастье своей любимой актрисы…

Читая всю эту мерзость, Джульетта боялась сойти с ума. Ее маленький мир, доступный только ей и любимому мужу, разрушился. Долгими бессонными ночами она размышляла, мучилась, старалась понять, но так и не смогла поверить в правдивость слов этой женщины. Джульетта.

Мазина пережила Феллини всего на пять месяцев. Она так и ушла, уверенная, что была единственной настоящей любовью великого режиссера…

Мазина не стала кинозвездой. Она сыграла всего четыре больших роли в фильмах одного режиссера. Конечно, это мало. И, наверное, именно поэтому газета «Нью-Йорк Таймс» назвала актрису «вечной сиротой кино».

Но если вспомнить, что идет о фильмах Феллини, то это, очень много. Да и где можно было еще увидеть актрису, которая потрясла весь мир в целых четырех фильмах так, как это сделала Мазина?

Что же касается Джульетты-женщины, то, конечно, ей было нелегко. По определению. Жизнь с гением хороша только на страницах журналов, а в быту она чаще всего превращается в пытку. Особенно если учесть и то, что Джульетта сама была не обделена талантом, и стал бы Феллини тем самым Феллини, если бы Кабирию сыграла бы другая актриса, еще вопрос.

Именно поэтому жизнь Джульетты, как и все в этом мире, обратную сторону. И если кому-нибудь придет в голову написать о ней роман, то назвать его автор должен будет «Две жизни», или даже «Тайные страдания Джульетты».

Другое дело, что особенно нового здесь ничего нет, и многие актрисы хорошо знают эту горечь двойного существования в собственной семье.

Надо отдать ей должное, несмотря ни на какие горести, она всегда скрывала свою личную жизнь. Однако интерес к великому режиссеру, с которым Джульетту связывали полвека жизни, не оставил ей никаких надежд на тайну личной жизни.

Даже самые заурядные люди далеко не ангелы, то что же говорить о такой яркой личностью, какой был Феллини. И если говорить откровенно, то он был создан для всевозможных скандалов и любовных приключений, поскольку этого требовало такое же искромётное творчество.

«Неутолимый голод, с каким грандо Фефе набрасывался на всякую доступную женскую особь, — писала в своей книге актриса Сандра Мило о „своём милом Федерико“, — относится не к обычной похоти, а всего лишь к „кладоискательству“».

Вполне возможно, что так оно и было на самом деле. Творчество не может стоять на месте и постоянно должно чем-то питаться, и не случайно Лермонтов в свое время сказал: «что без страданий жизнь поэта, и что бури океан».

И кто знал бы сейчас великого Гогена, останься он со своей женой и пятью детьми? Да, никто! И людям, если это, конечно, не любители подсматривать в дверную скважину, нет никакого дела до переживаний его жены! И куда больше их волнует не то, как жил Гоген, а то, что он и по сей день радует миллионы людей своим неповторимым искусством.

Другое дело, что умной и тонкой Джульетте, которая сама была слишком незаурядной личностью, измены мужа доставляли страдание.

Она знала, что за многие годы их совместной жизни именно в ней великий режиссёр нашёл «магический кристалл», шлифующий грани его недюжинного таланта.

В какой-то момент он вдруг начинал уставать духовности и лиризма и убегал в мир, где царствовала страсть и плоть. Но всегда возвращался обратно. Иначе и быть не могло, потому что Феллини был все-таки из того мира, где властвовала духовность, понимание и любви. И он прекрасно понимал, что никто другой, кроме Джульетты, ему этот мир не даст.

Возможно, именно поэтому Джульетта, несмотря на тоску одиночества долгие томительные вечера и откровения многочисленных поклонниц режиссёра, несла крест законной жены Феллини с ангельским терпением.

Только один раз, после того как Сандро Мило опубликовала свою книжонку, в которой бесцеремонно позволила себе показать интимную жизнь ее мужа, Джульетта Мазина позволила себе возмутиться.

Как и всегда бывает в таких случаях, газеты наперебой заговорили о том, что самая великая пара Италии находится на грани распада.

Однако до развода дело не дошло. Угроза потерять Джульетту настолько напугала режиссера, что он на время ушел из светской жизни и прятался от надоевших ему журналистов.

Через два месяца после начала скандала какой-то не в меру пронырливый корреспондент все-таки сумел спросить Джульетту:

— Как чувствует себя жена почитаемого и обожаемого, как никто другой, женщинами человека?

Джульетта насмешливо взглянула на затаившего дыхание в ожидании сенсации щелкопера и с прославившей ее на весь мир улыбкой Кабирии, улыбкой сквозь слёзы, ответила:

— Когда знаешь, что он с тобой, вновь дарит тебе розы и пишет нежные письма, то чувствуешь себя неплохо…

Ну а чего стоила ей эта самая улыбка, знала только она сама.

Да, со стороны было невозможно понять, где в их отношениях кончалась реальность и начиналась игра. Но несомненно другое: несмотря ни на что, они сообща разыгрывали веселый спектакль жизни и превратили скучную реальность в одно большое приключение, где жизнь и кино постоянно меняются местами.

Юбилейный «Оскар» за вклад в развитие кинематографа стал последней наградой Федерико. После вручения он крикнул сидевшей в партере жене:

— Перестань плакать, Джульетта!

Все камеры, как по команде, нацелили свои объективы на залитое слезами лицо Мазины. Но Джульетта зарыдала еще сильнее.

«Надо быть полным идиотом, — говорил композитор Нино Рота, когда вся Италия обсуждала откровения Стенбек, очередной гражданской жены режиссера, — чтобы столько лет наблюдать мужчину и женщину и не почувствовать фальшь в их отношениях.

Им нечего скрывать. Они любили друг друга…»

Но любила жизнь Джульетта, может быть, еще больше, чем ее муж.

Ей нравилось общаться с другими людьми.

Она много лет вела рубрику на страницах газеты «Стампа», прилежно отвечала на письма читателей.

Когда она была моложе, ей нравились роскошные машины, дорогие платья, нравилось смотреть на красивых мужчин и танцевать.

Нравились праздники, большие многодетные семьи.

Ей было приятно, когда люди выражали ей свое признание и любовь.

Летом 1993 года в клинике ей поставили диагноз — «тяжелое онкологическое заболевание».

— Точного диагноза Джульетта Мазина так и не узнала, — сказал уже после смерти актрисы ее лечащий врач. — Она проходила курс химиотерапии, но была уверена, что ее болезнь не опасна…

Весной 1994 года Джульетты Мазины не стало. Ей было 73 года. Она умерла во сне.

— Хотя я католичка и постоянно хожу в церковь, — часто повторяла она в последние дни своей жизни, — я очень боюсь смерти…

Так закончила свой земной путь женщина, которой мировой кинематограф обязан одними из своих самых лучших творений…

~ ~ ~

Content

Александр Ушаков
Женщины, которые вдохновляли

Вместо предисловия. История двух шедевров

Сильней, чем смерть, или Сикстинская мадонна

Лопе де Вега: «Любить и сочинять стихи — это одно и то же»

Любвиобильный Гете

Шиллер: «Вы воодушевили и успокоили меня»

Джордж Байрон: «Только в женщине могу я найти исцеление»

Три страсти Вагнера

Тютчев: «Я встретил вас…»

Смертельный полонез Фредерика Шопена

Горькая любовь «Аббата Музыки»

Две «элегии» Тургенева

Заратустра был женщиной

Уходящая с бала, или «итальянское» сердце Карла Брюллова

«Попрыгунья» Исаака Левитана

Русское вдохновение французского гения

Богини и «коврики» Пабло Паикассо

Николай Гумилев: «Я потерял тебя, как Дамиянти…»

Женщины из снов Модильяни

Гала — Муза великих

Три Музы Пастернака

Северная Муза короля вальсов Иоганна Штрауса

Вечная Женственность Александра Блока

Горький поцелуй Огюста Родена

Александр Куприн: «Любовь — крылатое чувство»

Роковой треугольник (Владимир Маяковский — Лиля Брик)

Луи Арагон: «Весь мир в тебе одной…»

Она сделала Феллини

~ ~ ~