Брент Уикс

Черная Призма

Посвящается моей жене Кристи, которая чуть не десять лет доказывала мне, что я прав.

Brent Weeks

THE BLACK PRISM

Copyright © 2010 by Brent Weeks

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов:

Donald Maass Literary Agency (USA) при содействии Агентства Александра Корженевского, Россия

Cover © Dark Crayon

© Н. Некрасова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Кип, пригнувшись, пробирался в темноте к полю битвы. Опускался туман, гася звуки и рассеивая свет звезд. Хотя взрослые сторонились этого места и запрещали детям сюда ходить, он играл на открытом поле сотни раз, да еще и днем. Но сегодня вечером его намерения были куда серьезнее. Добравшись до вершины холма, Кип выпрямился и подтянул штаны. За его спиной шептала река – или, может, те солдаты под ее водами, что погибли здесь шестнадцать лет назад. Он расправил плечи, гоня прочь воображение. Из-за тумана он слово завис в безвременье. Солнце вставало, хотя пока ничто об этом не говорило. Когда рассветет, ему надо будет оказаться на дальнем краю поля. Так далеко он еще никогда не заходил.

Даже Рамир не сунулся бы сюда ночью. Все знали, что Расколотая Скала – место гиблое. Но Раму не надо было кормить семью, его мать не спускала свой заработок на дурь.

Крепко сжимая свой маленький поясной ножик, Кип зашагал вперед. Не только неупокоенные мертвецы могли утащить его в вечный мрак. В ночи видели стаю гигантских кабанов со страшными клыками и острыми копытами. Они хороши на вкус, если у тебя есть мушкет, железные нервы и меткость, но поскольку Война Призм вымела всех городских мужчин, осталось мало людей, готовых играть со смертью ради малой толики бекона. Ректон уже давно стал тенью себя прежнего. Алькадеса не жаждала, чтобы люди ее города рисковали жизнью. К тому же у Кипа не было мушкета.

Не только кабаны рыскали в ночи. Горный лев или золотой медведь тоже были бы не прочь закусить Кипом.

Низкий вой прорезал туман и тьму на поле в нескольких сотнях шагов от него. Кип застыл. Еще и волки. Как он мог забыть о волках?

Издалека откликнулся другой волк. Жуткий звук, сущий глас пустоши. От такого не захочешь – оцепенеешь. Леденящая душу красота, от которой в штаны наложить можно.

Облизнув губы, Кип продолжал продвигаться вперед. У него было четкое ощущение, что за ним идут. Преследуют. Он оглянулся через плечо. Никого. Конечно. Мать всегда говорила, что у него слишком сильное воображение.

Просто иди, Кип. У тебя есть цель. Звери куда больше боятся тебя, и все такое. Кроме того, с воем всегда такая штука – кажется ближе, чем на самом деле. Эти волки, наверное, в нескольких лигах отсюда.

До Войны Призм это была отличная пахотная земля. Прямо рядом с Бурой рекой, годная для инжира, винограда, персиков, ежевики, спаржи – тут все росло. И с момента последней битвы прошло уже шестнадцать лет – она была за год до рождения Кипа. Но равнина до сих пор оставалась развороченной. Несколько горелых остовов старых домов и сараев торчали из грязи. Глубокие борозды и рытвины от пушечных ядер. Заполненные клубящимся туманом, сейчас эти воронки казались озерами, туннелями, ловушками. Бездонными. Неизмеримыми.

Большая часть магии, использованной в той битве, со временем выцвела под солнцем, но тут и там по-прежнему поблескивали сломанные зеленые люксиновые копья. Твердые желтые осколки кололи ступни сквозь крепкую кожу подметки.

Мародеры давно ушли, забрав с поля боя все самое ценное – оружие, кольчуги и люксин, но с каждым годом дожди вымывали новые сокровища. На это и надеялся Кип, и то, что он искал, было лучше всего видно в первых лучах рассвета.

Волки перестали выть. Нет ничего хуже, чем слушать эти зловещие звуки, но по ним хотя бы можно было понять, где сейчас эти твари. Теперь же… Кип сглотнул комок, подступивший к горлу.

Проходя по долине тени между двумя неестественного происхождения холмами – остатками двух огромных погребальных костров, на которых сожгли десятки тысяч трупов, – Кип заметил что-то в тумане. Сердце подпрыгнуло и забилось в глотке. Изгиб кольчужного капюшона. Блеск глаз, рыщущих в темноте. Затем все поглотил наползающий туман.

Призрак. Благой Оролам. Какой-то дух стоит на страже у своей могилы. Но есть и светлая сторона. Может, волки боятся призраков. Кип понял, что стоит, вглядываясь во тьму.

Двигайся, болван.

Он двинулся вперед, низко пригибаясь. Может, он и рослый, но он гордился тем, что ходит бесшумно. От оторвал взгляд от холма – по-прежнему ни следа призрака или человека, или чего там еще. Снова возникло чувство, что за ним следят. Он оглянулся. Ничего.

Легкий щелчок, словно кто-то уронил маленький камешек. И что-то такое на границе зрения. Кип посмотрел вверх, на холм. Щелчок, искра, удар кремня по стали.

В мгновенной вспышке в тумане Кип успел кое-что увидеть. Это был не призрак – солдат пытался выбить искру, чтобы зажечь фитиль. Тот занялся, отбрасывая красный отблеск на лицо солдата, от чего его глаза словно вспыхнули. Он закрепил фитиль в зажиме мушкета и стал поворачиваться, ища во тьме цель.

Его ночное зрение наверняка было нарушено тем, что он короткое время смотрел на фитиль, который теперь был дымящимся красным угольком, поскольку взгляд его прошел мимо Кипа.

Солдат снова обернулся, резко, испуганно.

– Ну и какого хрена я тут увижу? Клятые волки.

Очень-очень осторожно Кип начал уходить. Ему придется зайти глубже в туман и мрак прежде, чем солдат снова начнет видеть в сумерках, но если он наделает шума, тот может начать палить вслепую. Кип шел на цыпочках, молча, спина зудела в ожидании свинцовой пули в любой момент. Но все получилось. Сто шагов, и никто не окликнул его. Ни единый выстрел не разорвал ночи. Дальше. Еще двести шагов, и он увидел слева от себя свет. Костер. Он горел так слабо, что представлял собой сейчас почти что угли. Кип попытался не смотреть прямо на него, чтобы не повредить ночному зрению. Рядом не было ни палатки, ни спальных одеял, только костер.

Кип попробовал повторить трюк мастера Данависа, чтобы видеть в темноте. Он расслабил фокус и попытался смотреть периферийным зрением. Ничего особенного, кроме, возможно, какой-то неровности. Он подошел ближе.

На холодной земле лежали двое. Один был солдатом. Кип не раз видел свою мать в бессознательном состоянии, так что сразу понял, что этот мертв. Он как-то неестественно раскинулся, без одеял, рот его был вяло раззявлен, глаза немигающе пялились в ночь. Рядом с солдатом лежал еще один человек, в цепях, но живой. Лежал он на боку, руки его были скованы за спиной, на голову падет черный мешок, крепко завязанный вокруг шеи.

Этот мужчина был жив, он дрожал. Не плакал. Кип огляделся – никого.

– Почему тебе просто не покончить с этим, будь ты проклят? – сказал пленник.

Кип застыл. Он-то думал, что подошел неслышно.

– Трус, – продолжал мужчина. – Просто приказ выполняешь, да? Оролам уничтожит вас за то, что вы хотите сделать с этим городком.

Кип понятия не имел, о чем это он.

Возможно, его молчание говорило за него.

– Ты не из них. – В голосе пленника послышалась надежда. – Прошу, помоги мне!

Кип шагнул вперед. Этот человек страдает. Затем он остановился. Посмотрел на мертвого солдата. Рубашка на его груди промокла от крови. Это пленник его убил? Как?

– Прошу, оставь меня в кандалах, если что. Но не дай мне умереть во тьме.

Кип стоял на месте, хотя понимал, что это жестоко.

– Это ты его убил?

– Меня должны были казнить на заре. Я сбежал. Он охотился за мной и надел мне мешок на голову прежде, чем умер. Если рассвет близко, в любой момент придет смена.

Кип по-прежнему не понимал. Никто в Ректоне не доверял проходившим солдатам, а алькадеса сказала, чтобы городская молодежь пока обходила солдат стороной – сдается, новый сатрап Гарадул объявил себя независимым от Хромерии. Теперь он стал королем Гарадулом, как он сказал, но требовал рекрутов как прежде. Алькадеса сказала его представителю, что если он больше не сатрап, то у него нет права на рекрутов. Кем бы ни был Гарадул, королем или сатрапом, он не обрадовался, но Ректон был слишком маленьким, чтобы возиться с ним. И все же лучше держаться подальше от солдат, пока все это не уляжется. С другой стороны, то, что Ректон сейчас не соглашался с правом сатрапа, не делало этого человека другом Кипа.

– Так ты преступник? – спросил Кип.

– Как шесть теней в Солнцедень, – ответил человек. Надежда уходила из его голоса. – Послушай, мальчик – ты ведь мальчик, судя по голосу? Я сегодня намерен умереть. Я не могу уйти. Честно говоря, и не хочу. Я набегался. На сей раз я буду драться.

– Я не понимаю.

– Поймешь. Сними мешок.

Хотя Кипа и терзали смутные сомнения, он развязал узел на шее мужчины и снял мешок. Сначала Кип не понимал, о чем говорил пленник. Он сел, по-прежнему с руками за спиной. Ему было лет тридцать, тиреец, как и Кип, но более хрупкого сложения, с волосами скорее волнистыми, чем курчавыми, с тонкими мускулистыми руками и ногами. И тут Кип увидел его глаза.

Женщины и мужчины, способные обуздывать свет и делать люксин – извлекатели, – всегда имели необычные глаза. Небольшой остаток того цвета, который они извлекали из света, накапливался в их глазах. В течение их жизни он окрашивал всю радужку в красный, синий или какой еще цвет.

Пленник был зеленым извлекателем – или когда-то был. Радужка его глаз представляла собой не ровный ореол, а была потрескавшейся, как брошенная на пол тарелка. Маленькие зеленые фрагменты полыхали даже в его белках. Кип ахнул и попятился.

– Прошу тебя! – взмолился мужчина. – Пожалуйста, безумие мной не овладело, я не причиню тебе зла.

– Ты цветодей!

– И теперь ты знаешь, почему я бежал из Хромерии, – ответил тот.

Потому, что Хромерия поступала с цветодеями как крестьянин с любимой взбесившейся собакой.

Кип уже был готов бежать, но мужчина не делал никаких угрожающих движений. К тому же было еще темно. Даже цветовикам нужен свет, чтобы извлекать. Однако туман начинал светлеть, тьма на горизонте серела. Безумие говорить с безумным, но, может, стоило попытаться. Хотя бы до рассвета.

Цветодей странно посмотрел на Кипа.

– Синие глаза. – Он рассмеялся.

Кип нахмурился. Он ненавидел свои синие глаза. Одно дело, когда у чужестранца вроде мастера Данависа глаза синие. Они ему шли.

Кип чувствовал себя по-дурацки.

– Как тебя зовут? – спросил цветодей.

Кип сглотнул, подумав, что, наверное, лучше убежать.

– О, ради Оролама, ты думаешь, что я зачарую тебя по имени? Ну и замшелый же у вас медвежий угол. Хроматургия работает не так…

– Кип.

Цветовик усмехнулся:

– Кип. Что же, Кип, ты когда-нибудь задумывался, почему ты ведешь такую жалкую жизнь? У тебя никогда не возникало ощущения, что ты особенный?

Кип ничего не сказал. Да и да.

– Ты знаешь, почему у тебя ощущение, что ты предназначен для чего-то большего?

– Почему? – тихо, с надеждой спросил Кип.

– Потому, что ты заносчивый маленький засранец, – рассмеялся цветодей.

Кип не должен был дать застать себя врасплох. Мать его и не такое говорила. И все же он на мгновение растерялся. Небольшой промах.

– Гори в аду, трус, – сказал он. – Ты даже сбежать не сумел. Тебя сцапали железноногие солдаты.

Цветодей рассмеялся громче:

– Да нет, не поймали. Они меня завербовали.

Кто будет вербовать чокнутого?

– Они не знали, что ты…

– Знали.

Страх свинцом свернулся в желудке Кипа.

– Ты что-то говорил про мой город. Раньше. Что они хотят сделать?

– Знаешь, у Оролама хорошее чувство юмора. До сих пор я этого не понимал. Ты ведь сирота?

– Нет. У меня мама есть, – сказал Кип. И тут же пожалел, что сказал это цветодею.

– Ты поверил бы мне, если бы я сказал, что есть пророчество о тебе?

– Это было бы не смешно, – сказал Кип. – Что случится с моим городом?

Разгорался рассвет, и Кип не собирался мешкать здесь. Тут не только смена караула придет, да еще и неизвестно, что сделает цветодей, как только рассветет.

– Знаешь, – сказал цветодей, – а я здесь из-за тебя. Не здесь здесь. Не в смысле «почему я существую». Не в Тирее. В цепях.

– Что? – спросил Кип.

– В безумии есть сила, Кип. Конечно… – Он осекся, рассмеявшись какой-то мысли. Пришел в себя. – Послушай. У солдата есть ключ в нагрудном кармане. Я не мог его достать, когда, – он тряхнул скованными за спиной руками.

– И зачем мне тебе помогать? – спросил Кип.

– Ради ответов на несколько прямых вопросов перед рассветом.

Безумно и хитро. Безупречно.

– Сначала ответь на один, – сказал Кип.

– Валяй.

– Что готовят для Ректона?

– Огонь.

– Что? – спросил Кип.

– Прости, но ты сказал – один ответ.

– Это не ответ!

– Они намерены стереть с лица земли ваш городишко. В качестве примера, чтобы никто не смел отказывать королю Гарадулу. Другие деревни, конечно, тоже отказали ему. Его мятеж против Хромерии нигде не популярен. На каждый город, сожженный ради мести Призме, найдется другой, который в войну ввязываться не желает. Твоя деревня выбрана специально. В любом случае у меня случился проблеск сознания, и я воспротивился. Пошла ругань. Я двинул по морде командиру. Это не то чтобы моя вина. Они знают, что мы, зеленые, плюем на правила и иерархию. Особенно когда ореол прорван. – Цветодей пожал плечами: – Ладно. Мне кажется, что этот ответ стоит ключа?

Информации было слишком много, чтобы переварить ее сразу – рваный ореол? – но ответ был прямой. Кип подошел к мертвому. В разгорающемся рассвете кожа его была бледной. Соображай, Кип. Задай нужный вопрос.

Кип понимал, что начинает светать. Из ночи выступали фантастические образы. Гигантские двойные холмы Расколотой Скалы казались просто местом, где что-то заслоняло звезды.

Что мне нужно спросить?

Он медлил, не желая трогать труп. Встал на колени.

– Почему мой город? – Он пошарил в карманах покойника, стараясь не коснуться кожи. Там было два ключа.

– Они считают, что у вас есть нечто, принадлежащее королю. Не знаю, что именно. Я всего лишь подслушал.

– Да что в Ректоне может быть такого, чего хочет король? – спросил Кип.

– Не в Ректоне. В тебе.

Кип осознавал целую секунду. Он ткнул себя в грудь.

– Во мне? Лично во мне? Да у меня и нет ничего!

Цветодей безумно осклабился, но Кип подумал, что он только для виду.

– Тогда это трагическая ошибка. Ошибка их, трагедия ваша.

– Думаешь, я вру? – сказал Кип. – Ходил бы я сюда собирать люксин, будь у меня выбор?

– Да мне вообще-то все равно. Так ты принесешь ключ или мне действительно очень попросить?

Кип знал, что принести ключи было ошибкой. Цветодей был не в себе. Он был опасен. Сам признался. Но он сдержал слово. Как теперь Кип мог поступить иначе?

Кип расстегнул наручники, затем замок на кандалах. Он осторожно попятился, как от дикого зверя.

Цветодей сделал вид, будто не заметил, растирая запястья и потягиваясь. Он подобрался к охраннику и снова порылся в его карманах. Его рука выудила зеленые очки с одной треснутой линзой.

– Ты мог бы пойти со мной, – сказал Кип. – Если все, что ты сказал, правда…

– Как думаешь, насколько близко я успею подойти к твоему городу, прежде чем меня догонят с мушкетом? Кроме того, как только встанет солнце… Я готов. – Цветодей глубоко вздохнул, глядя на горизонт. – Скажи мне, Кип, если бы ты делал всю жизнь только плохое, но умер, делая хорошее дело, это искупило бы все плохое?

– Нет, – честно ответил Кип прежде, чем успел спохватиться.

– Вот и я так считаю.

– Но это лучше, чем ничего, – сказал Кип. – Оролам милосерден.

– Скажешь ли ты так после того, как они покончат с твоей деревней.

У Кипа было еще много вопросов, но все случилось так стремительно, что мысли разбежались.

В лучах рассвета Кип увидел все, что скрывали туман и мрак. Сотни палаток, расставленных с армейской четкостью. Солдаты. Много. И хотя Кип стоял в двух сотнях шагов от ближайшей палатки, равнина начала сверкать. Искры битого люксина мерцали как звезды, отвечая сестрам в небесах.

Именно ради него Кип и пришел сюда. Обычно, когда извлекатель высвобождает люксин, тот просто рассеивается независимо от света. Но в бою, среди хаоса и стольких цветодеев, некоторое количество запечатанной магии оказывается захороненной и закрытой от лучей солнца, которые разложили бы ее. Недавний дождь высвободил новую.

Но взгляд Кипа вместо люксина был устремлен на четырех солдат и мужчину в ярко-красном плаще и красных очках, шагавших к ним от лагеря.

– Кстати, меня зовут Гаспар. Гаспар Элос. – Цветодей смотрел на Кипа.

– Что?

– Я не просто какой-то цветодей. Мой отец любил меня. У меня были планы. Девушка. Жизнь.

– Я не…

– Поймешь. – Цветодей надел зеленые очки – они сидели идеально плотно, линзы поворачивались следом за взглядом, так что куда бы он ни смотрел, видел он сквозь зеленый фильтр. – А теперь дуй отсюда.

Когда солнце показалось над горизонтом, Гаспар вздохнул. Кип для него перестал существовать. Это было словно видеть, как его мать делает первый глубокий вдох дыма. Между сверкающими прожилками темно-зеленого по белкам глаз Гаспара цвет расходился как капли зеленой крови, падающие в воду, сначала рассеиваясь, затем окрашивая все. Изумрудно-зеленый люксин набухал в его глазах, густел, пока не стал твердым, а затем распространился по телу. От щек до линии волос, затем вниз по шее, ярко выделяясь, пока не наполнил его кончики пальцев, словно они были вырезаны из сияющего нефрита.

Гаспар захохотал. Это был низкий, неуемный глухой кашель. Безумец. На сей раз не прикидывается.

Кип бросился прочь.

Он добежал до погребального холма, где стоял часовой, стараясь держаться на противоположной от армии стороне. Он должен добраться до мастера Данависа. Мастер Данавис всегда знает, что делать.

Сейчас на холме часового не было. Кип обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть преображение Гаспара. Зеленый люксин распространился с его рук на тело, покрыв всю его поверхность как скорлупа, как чудовищная броня. Кип не мог разглядеть, как солдаты и красный извлекатель подошли к Гаспару, но увидел шар огня размером с его голову, летящий в сторону цветодея, видел, как тот попал ему в грудь и взорвался, рассыпая пламя.

Гаспар прорвался сквозь него, покрытый пылающим красным люксином, прилипшим к его зеленой броне. Он был великолепен, ужасен, могуч. Он мчался на солдат с вызывающим воплем и исчез из вида. Кип бежал прочь, а алое солнце зажигало туман огнем.

Глава 2

Гэвин Гайл [1] окинул сонным взглядом просунутые под дверь бумаги и подумал, за что его Каррис наказывает на сей раз. Его комнаты занимали половину верхнего этажа Хромерии, но панорамные окна были затемнены так, чтобы если вдруг он вообще будет спать, то он мог бы заснуть здесь. Печать на письме еле заметно пульсировала, чтобы Гэвин не мог сказать, какой в нее был влит цвет. Он сел в кровати так, чтобы получше его рассмотреть, и расширил зрачки, чтобы вобрать как можно больше света.

Суперфиолетовый. О, блин…

По обе стороны затемненные окна ушли в пол, залив комнату светом полного спектра, как только над горизонтом над двойными островами показалось утреннее солнце. Поскольку зрачки Гэвина были расширены, магия переполнила его. Слишком много, чтобы сдержать.

Свет вырвался из его тела во все стороны, проходя сквозь него последовательными волнами, начиная от суперфиолетового. Последним был субкрасный, прокатившийся сквозь его кожу как волна пламени. Гэвин выскочил из постели, мгновенно вспотев. Но поскольку окна были открыты, холодный ветер летнего утра ворвался в его покои и охладил его. Он взвизгнул, снова ныряя в постель.

Наверное, Гэвин охнул достаточно громко, чтобы Каррис услышала и поняла, что ей удалось вот так резко пробудить его, поскольку он различил ее безошибочно узнаваемый смех. Она не была суперфиолетом, так что у нее явно был приятель, который помог ей с этой маленькой проделкой. Быстрый выброс суперфиолетового люксина на пульт управления комнаты закрыл окна и наполовину опустил фильтры. Гэвин протянул руку, чтобы распахнуть дверь, затем остановился. Он не намеревался требовать от Каррис сатисфакции. Ее нарочно назначили девочкой на побегушках к Белой, чтобы научить смирению и серьезности. Пока это было очевидным провалом, хотя Белая всегда вела более глубокую игру. И все же Гэвин не мог сдержать ухмылки, вставая и сгребая письма, подсунутые Каррис под дверь.

Он подошел к двери. Прямо за ней на маленьком сервировочном столике он нашел блюдо с завтраком. Тот всегда был одинаков – два квадратных куска хлеба и бледное вино в прозрачной стеклянной чаше. Хлеб был без закваски, из пшеницы, ячменя, бобов, чечевицы, проса и полбы. Таким хлебом можно прокормиться. Вообще, кое-кто таким хлебом и жил. Просто это был не Гэвин. От его вида у него желудок сводило. Конечно, он мог потребовать другой завтрак, но никогда этого не просил.

Он принес его в комнату, разложил бумаги на столе рядом с хлебом. Один документ был странным, простая записка, непохожая ни на личный бланк Белой, ни на другие плотные белые бланки Хромерии. Он перевернул ее. Почтовая служба Хромерии пометила его как «СТ, Ректон» – Сатрапия Тирея, Ректон. Название было знакомым – может, один из тех городков возле Расколотой Скалы? Но там некогда было множество городков. Может, кто-то просит аудиенции, хотя такие письма следовало отсекать и разбираться с ними отдельно.

И все же дело прежде всего. Он разломил каждый кусок, проверив, нет ли внутри чего-нибудь. Удовлетворившись, он достал бутылочку синего цвета, которую держал в столе, и капнул в вино. Покрутил бокал, чтобы смешать, и поднял его, остановив на фоне гранитно-синего неба на картине, которую держал в качестве сравнения.

Конечно, он сделал все в совершенстве. Он проделывал это по утрам уже почти шесть тысяч раз. Почти шестнадцать лет. Довольно долго для тридцатитрехлетнего мужчины. Он вылил вино на разломленный хлеб, сделав его синим – и безопасным. Раз в неделю Гэвин готовил синий сыр и синие фрукты, но это занимало больше времени.

Он взял записку из Тиреи.

«Я умираю, Гэвин. Тебе пора познакомиться с нашим сыном, Кипом. Лина».

Сын? У меня нет…

Внезапно у него перехватило горло, и грудь стало распирать так, словно сердце вдруг распухло, хотя хирурги и говорили, что такого не бывает. Просто расслабьтесь, говорили они. Молод и силен, как конь, говорили они. Они не говорили – будь мужиком. У тебя полно друзей, враги тебя боятся, у тебя нет соперников. Ты Призма. Чего тебе бояться? Никто так не говорил с ним уже много лет. Иногда он хотел такого.

Оролам, письмо не было даже запечатано.

Гэвин вышел на стеклянный балкон, бессознательно проверяя свое извлечение, как делал это каждым утром. Он посмотрел на свою руку, расщепляя солнечный свет на цветовые компоненты, как умел только он, наполняя каждый палец по очереди разным цветом – от частот ниже видимого спектра до сверхвысоких: субкрасный, красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, суперфиолетовый. Какая-то заминка на синем? Он еще раз проверил, коротко глянув на солнце.

Нет, свет было по-прежнему легко расщеплять, по-прежнему все было безупречно. Он высвободил люксин, каждый цвет истекал и рассеивался из-под его ногтей как дым, оставляя знакомый букет смолистых ароматов. Он повернул лицо к солнцу, к его почти материнской теплой ласке. Гэвин открыл глаза и втянул приятную мягкую красноту. Внутрь и наружу, в такт с затрудненным дыханием, чтобы сердце успокоилось. Затем он отпустил красный и взял глубокий льдистый синий. Глаза словно бы замерзли. Как всегда, синий давал ясность, мир и порядок. Но только не план – слишком мало информации. Гэвин отпустил цвета. Он был по-прежнему в порядке. У него оставалось по крайней мере еще пять лет из семи. Полно времени. Пять лет, пять великих целей.

Ну, может, пять не великих.

И все же его предшественники за последние четыре столетия, не считая тех, кто пал жертвой убийцы или умер по другим причинам, служили ровно семь, четырнадцать или двадцать один год после того, как становились Призмами. Гэвин уже миновал четырнадцатилетний рубеж. Значит, полно времени. Не с чего думать, что он исключение. В любом случае причин мало.

Он взял второе письмо. Сломал печать Белой – старая карга запечатывала все, хотя делила остальную часть этажа с ним, и Каррис передавала письма из рук в руки. Но все должно быть на своем месте и сделано правильно. Сразу видно, что она прежде была Синей.

Письмо Белой гласило: «Если только ты не предпочтешь приветствовать студентов, которые прибудут этим утром, любезный мой господин Призма, прошу, присоединись ко мне на крыше».

Устремив взгляд за дома и центр Хромерии, Гэвин рассматривал торговые корабли в тишине залива острова Большая Яшма. Потрепанный аташийский корабль маневрировал, чтобы причалить прямо к пирсу.

Приветствовать новых студентов. Невероятно. Не то чтобы он не мог сказать им пару слов – ну ладно, не так уж у него хорошо был подвешен язык. Он, Белая и Спектр должны были уравновешивать друг друга. Но хотя Спектр больше всего боялся его, реальность состояла в том, что старая карга добивалась своего куда чаще, чем Гэвин и все семь Цветов вместе взятые. Тем утром она наверняка опять захочет на нем поэкспериментировать, и если он намерен избежать чего-то более нудного вроде обучения, лучше ему подняться к ней на вершину башни.

Гэвин стянул свои рыжие волосы в хвост и надел одежду, разложенную для него его комнатной рабыней: рубашку цвета слоновой кости и отлично скроенные черные шерстяные брюки с очень широким поясом, усеянным драгоценными камнями, сапоги с серебряными заклепками и черный плащ с грубыми старинными илитийскими руническими узорами, вышитыми серебряной нитью. Призма принадлежал всем сатрапиям, так что Гэвин как мог чтил традиции всех стран – даже той, в которой жили только пираты да еретики.

Он чуть помедлил, затем выдвинул ящик и достал оттуда пару пистолетов. Они были илитийской работы и, характерно, имели наиболее совершенный механизм, какой только видел Гэвин. Ударный механизм был куда надежнее, чем колесцовый замок – он назывался кремневым. У каждого пистолета под стволом был длинный клинок и даже выступ, чтобы если их засунуть сзади за пояс, они держались крепко и под таким углом, чтобы не напороться на них, если сесть. Илитийцы продумывали все до мелочей.

И, конечно, пистолеты заставляли Черную Гвардию Белой нервничать.

Гэвин осклабился.

Когда он отвернулся от дверей и снова глянул на картину, усмешка его погасла.

Он вернулся к столу, на котором лежал синий хлеб. Схватив картину за сгладившийся от употребления край, он потянул ее. Она бесшумно повернулась, открывая узкую шахту.

В ней не было ничего угрожающего. Слишком узкая, чтобы по ней мог подняться человек, даже если ему удастся преодолеть все остальное. Это могла быть шахта для подъема белья. Но Гэвину она казалась вратами ада, распахнувшейся пастью вечной ночи. Он бросил туда кусок хлеба, подождал. Послышался глухой стук, когда твердый хлеб ударился о первый люк, затем слабое шипение, когда тот открылся, затем закрылся, менее громкий удар об очередной люк, и через несколько мгновений последний удар. Каждый из люков все еще работал. Все было нормально. Безопасно. За много лет бывали ошибки, но на сей раз никто не умрет. Давить паранойю. Он чуть не зарычал, захлопнув дверь за картиной.

Глава 3

Три удара. Тройное шипение. Трое врат между ним и свободой.

Желоб выплюнул разломленный кусок хлеба прямо в лицо узнику. Он поймал его почти не глядя. Он знал, что хлеб синий, ровного цвета глубокого озера ранним утром, когда ночь еще царит в небесах и воздух не смеет ласкать поверхности вод. Извлекать эту незамутненную никаким другим цветом синеву было трудно. Хуже того, от этого узник чувствовал себя равнодушным, бесстрастным, спокойным, в гармонии даже с этим местом. А сегодня ему было необходимо пламя ненависти. Сегодня он сбежит.

После всех проведенных здесь лет иногда он даже не мог видеть цвета, словно просыпался в мире оттенков серого. Первый год был тяжелее всего. Его глаза, так привыкшие к нюансам, так умело различавшие весь спектр света, начали подводить его. Он видел цветовые галлюцинации. Он пытался вливать эти цвета в инструменты, чтобы разбить свою тюрьму. Но для магии воображения недостаточно, нужен свет. Настоящий свет. Он прежде был Призмой, потому подошел бы любой цвет, от суперфиолетового до субкрасного. Он вытягивал тепло из собственного тела, наполнял свои глаза этим субкрасным и бросал его в эти монотонные синие стены.

Конечно, эти стены были укреплены против таких жалких доз тепла. Он создал синий кинжал и рассек запястье. Там, где капли крови падали на пол, они мгновенно теряли цвет. В другой раз он держал кровь в ладонях, пытаясь вытянуть красный, но цвета было недостаточно, поскольку единственным светом в камере был синий. Он вылил кровь на хлеб – тоже не сработало. Его природный коричневый цвет всегда окрашивался синим, так что добавление красного давало лишь темный красновато-коричневый. Непригодный. Конечно. Его брат продумал все. Он всегда все продумывал.

Узник сел рядом с водостоком и начал есть. Подземелье было сделано в виде приплюснутого шара: стены и потолок представляли собой совершенную сферу, пол был не так покат, но все же понижался к середине. Стены подсвечивались изнутри, все поверхности испускали свет одного и того же цвета. Единственной тенью в камере был сам узник. Здесь были два отверстия – желоб сверху, по которому ему подавалась еда и струился единственный постоянный поток воды, который ему приходилось слизывать, и водосток внизу для его испражнений. У него не было ни утвари, ничего, кроме его рук и его воли, всегда его воли. При помощи воли он мог вытянуть что угодно из синего, хотя это рассеивалось сразу же, как он выпускал предмет, оставляя только пыль и слабый минерально-смолистый запах.

Но сегодняшний день должен стать днем начала его мести, первым днем его свободы. Эта попытка не провалится – он даже отказывался думать о ней как о попытке, – так что надо кое-что сделать. Все нужно делать по порядку. Он не мог вспомнить, всегда ли он делал так или он купался в синем слишком долго, так что цвет фундаментально изменил его.

Он опустился на колени перед единственным в этой камере, что не было сделано его братом. Мелкое углубление в полу. Сначала он оттер его голыми руками, втирая едкое сало с кончиков своих пальцев в камень сколько мог. Рубцовая ткань не производит сала, так что ему пришлось остановиться прежде, чем он стер пальцы в кровь. Он поскреб двумя ногтями впадину между носом и щекой, еще двумя за ушами, набирая больше сала. Он собрал сало со своего тела отовсюду, где только мог, и втер его в углубление. Нельзя сказать, чтобы была различимая разница, но за годы впадинка углубилась достаточно, чтобы палец входил туда до второго сустава. Его тюремщик вмонтировал вытягивающие цвет адские камни в пол решеткой. Все, что распространялось достаточно далеко, чтобы пересечь одну из таких линий, теряло цвет почти мгновенно. Но адский камень чудовищно дорог. Насколько глубоко он уходит?

Если решетка уходит в пол лишь на несколько пальцев, его стертые пальцы однажды проникнут сквозь нее. Свобода будет тогда недалеко. Но если пересекающиеся линии уходят в глубину на фут, то тогда он стирал пальцы почти шесть тысяч дней напрасно. Он умрет здесь. Однажды его брат спустится сюда, увидит эту маленькую выемку – единственный его след в этом мире – и рассмеется.

От звенящего эхом в его ушах этого смеха он ощутил маленькую искру гнева в груди. Он стал раздувать ее, купаясь в ее жаре. Его было достаточно, чтобы помочь ему двигаться, противостоять успокаивающей обессиливающей синеве.

Закончив, он помочился в углубление. И стал наблюдать.

На миг сквозь желтизну мочи этот проклятый синий цвет рассекла зелень. Он затаил дыхание. Время тянулось, а зеленый оставался зеленым… оставался зеленым. Оролам, он сделал это! Он пробился достаточно глубоко. Он пробился сквозь адский камень!

И тут зеленый исчез. Ровно за те две секунды, что и каждый день. Он завопил от ярости, но и ярость его была слабой, и кричал он, лишь чтобы увериться, что способен себя слышать, а не от настоящей ярости.

Дальнейшее все еще сводило его с ума. Он опустился на колени у выемки. Его брат превратил его в животное. В собаку, играющую с собственным дерьмом. Но эта эмоция была слишком старой, загоралась слишком много раз, чтобы дать ему настоящее тепло. После шести тысяч дней он был слишком унижен, чтобы отрицать свое унижение. Погрузив обе руки в мочу, он начал втирать ее в углубление, как втирал сало. Даже лишенная цвета, моча остается мочой. Она должна оставаться едкой. Она должна проесть адский камень быстрее, чем одно кожное сало.

Или моча нейтрализует сало. Возможно, он отодвигает день освобождения. Он понятия не имел. Именно это погружало его в безумие, а не опускание пальцев в горячую мочу. Уже нет. Он вычерпал мочу из углубления и вытер ее комком синих тряпок – его одежда, подушка теперь воняли мочой. Так давно воняли, что он больше не ощущал этого запаха. Вонь не имела значения. Значение имело то, что углубление должно высохнуть к утру, чтобы он мог на другой день попробовать снова.

Еще один день, еще один провал. Завтра он снова попробует субкрасный. Давно не пробовал. Он достаточно оправился после последней попытки. Ему должно хватить сил. Уж что-что, а брат показал ему, насколько он силен. И, возможно, это заставляло его ненавидеть Гэвина больше, чем что-либо иное. Но эта ненависть была холодна, как его камера.

Глава 4

В холоде раннего утра Кип бежал через городскую площадь быстро, насколько позволяло его неуклюжее тело пятнадцатилетнего подростка. Он споткнулся о камень брусчатки и влетел головой вперед в заднюю калитку дома мастера Данависа.

– Ты в порядке, парень? – спросил мастер Данавис с рабочей скамьи, подняв темные брови над васильковыми глазами, чьи радужки были наполовину полны темно-рубиновым, что выдавало в нем извлекателя. Мастеру Данавису едва стукнуло сорок, он был безбород и жилист, носил толстые шерстяные штаны и тонкую рубашку, обнажавшую его худые мускулистые руки, несмотря на утренний холод. На носу его сидели красные очки.

– Ой-ой. – Кип посмотрел на ободранные ладони. Колени тоже горели. – Нет, не в порядке. – Он поддернул штаны, скривившись, когда его ободранные ладони коснулись толстого, некогда черного льна.

– Хорошо, хорошо, поскольку… а, вот. Скажи, это те самые?

Мастер Данавис протянул обе руки. Обе были ярко-красные, наполненные люксином от локтей до пальцев. Он поворачивал свою руку так, чтобы его молочно-белая кожа не мешала Кипу смотреть. Как и Кип, мастер Данавис был полукровкой – хотя Кип не слыхал, чтобы кто-то презирал извлекателя за такое, в отличие от него. Красильщик был наполовину кроволесцем, и на его лице было несколько странных пятнышек, которые назывались веснушками, и его в целом обычные темные волосы имели рыжий отлив. Но по крайней мере его слишком светлая кожа облегчала Кипу дело.

Кип показал на участок от предплечья до локтя.

– Этот красный меняет цвет здесь, и он чуть ярче. Могу я, ну, поговорить с вами, сударь?

Мастер Данавис с отвращением встряхнул обеими руками, и люксин плюхнулся на землю, уже разбившись на сотни оттенков красного. Этот липкий люксин сморщился и рассеялся. Кип приходил сюда по большей части убирать остатки – красный люксин горюч, даже превратившись в пыль.

– Ох уж эти суперхроматы! Ладно, когда моя дочь такая, но муж алькадесы? И ты еще. Два человека на город! Минутку, что не так, Кип?

– Сударь, тут, а… – Кип замялся. Не только на поле боя запрещалось ходить, но мастер Данавис однажды сказал, что мародерство не лучше, чем грабеж могил. – Вы ничего не слышали о Лив, сударь? – Трус. Три года назад Лив Данавис уехала в Хромерию, чтобы обучаться, как и ее отец. Ей разрешили приехать домой только на страду в первый год обучения.

– Иди сюда, парень. Покажи руки. – Мастер Данавис взял чистую тряпицу и стер кровь, снимая грязь сильными движениями. Затем он откупорил бутыль и смочил тряпицу. Протер пропитавшейся самогоном тряпкой ладони Кипа.

Кип охнул.

– Не будь ребенком, – сказал мастер Данавис. Хотя сколько Кип себя помнил, он подхалтуривал у красильщика, он все равно порой боялся его. – Коленки.

Гримасничая, Кип задрал одну штанину и положил ногу на верстак. Лив была двумя годами старше Кипа – сейчас ей было почти семнадцать. Но даже недостаток мужчин в городке не заставил ее смотреть на Кипа иначе, чем на мальчишку, конечно же, но она всегда была добра к нему. Доброе расположение симпатичной девушки и порой снисходительность – большее, на что мог надеяться Кип.

– Скажем так, не все акулы и морские демоны живут в море. Хромерия – не лучшее место для тирейца после войны.

– Вы думаете, она может приехать домой?

– Кип, – сказал мастер Данавис, – у твоей мамы опять проблемы?

Мастер Данавис отказался взять Кипа в подмастерья красильщика, говоря, что в маленьком Ректоне Кипу в будущем будет мало работы, к тому же он сам очень посредственный красильщик, поскольку умел извлекать. Очевидно, до Войны Призм он был кем-то другим, поскольку учился в Хромерии. Учеба там стоит денег, и большинство извлекателей служат, чтобы отработать учебу. Так что, наверное, наставник самого мастера Данависа был убит на войне, оставив его на произвол судьбы. Но мало кто из взрослых говорил о тех днях. Тирея проиграла, и все стало плохо – вот все, что знали Кип и прочие дети.

И все же мастер Данавис платил Кипу за случайную работу и, как половина матерей в городе, подкармливал его каждый раз, как он попадался ему на глаза. Более того, он всегда позволял Кипу есть печенья, которые присылали городские женщины, пытаясь привлечь внимание симпатичного холостяка.

– Сударь, на той стороне реки армия. Они идут уничтожить город, чтобы показать, что бывает с теми, кто отказывает королю Гарадулу.

Мастер Данавис открыл было рот, затем увидел, что Кип серьезен. Он мгновение не говорил ничего, затем все его поведение изменилось.

Он начал обстреливать Кипа вопросами: где точно они находятся, когда он там был, откуда узнал, что они собираются уничтожить город, как выглядели палатки, сколько он их насчитал, были ли там извлекатели? Ответы Кипа были невероятны даже для его собственных ушей, но мастер Данавис принял их все.

– Он сказал, король Гарадул нанимает цветодеев? Ты уверен?

– Да, сударь.

Мастер Данавис потер верхнюю губу пальцами, словно приглаживал усики, хотя был чисто выбрит. Он подошел к сундуку, открыл его и достал оттуда кошель.

– Кип, твои друзья ловят нынче утром рыбу на Зеленом мосту. Иди туда и предупреди их. Люди короля захватят мост. Если не предупредишь, твоих друзей перебьют или уведут в рабство. Я предупрежу всех в городе. Беда одна не ходит, используй эти деньги, чтобы добраться до Хромерии. Лив тебе поможет.

– Но… но моя мама! Где…

– Кип, я сделаю все, чтобы спасти ее и остальных. Больше некому помочь твоим друзьям. Хочешь, чтобы Изабель забрали в рабство? Ты же понимаешь, что происходит, верно?

Кип побледнел. Иза была девчонкой-сорвиголовой, но он видел, что она станет красивой женщиной. Она не всегда была доброй к нему, но мысль о том, что кто-то может причинить ей зло, наполнила его яростью.

– Да, сударь. – Кип повернулся было, замялся. – Сударь, а что такое суперхромат?

– Заноза в моей заднице. Иди!

Глава 5

Это не сулило ничего хорошего. То письмо – у тебя есть сын – не было запечатано. Гэвин мог об заклад побиться, что люди Белой читали всю его корреспонденцию. Но Каррис смеялась, передавая ему письмо, стало быть, не читала. Значит, не знает. Пока. Но она пошла доложиться Белой. А Гэвина там ждали.

Он передернул плечами, подвигал шеей, каждый раз с приятным легким щелчком, затем двинулся вперед. Его Черная Гвардия пошла в ногу следом. У каждого был мушкет с колесцовым замком, ятаган или другое оружие. Он поднялся по лестнице на открытый балкон на крыше Хромерии. Как всегда, первой заметил Каррис. Она была низенькой, с отличной от природы фигурой ныне со слишком выдающимися мускулами и венами после многих лет изматывающих тренировок. У нее были прямые длинные волосы, сегодня платиновые. Вчера были розовые. Гэвин любил светлые. Это обычно означало, что она в хорошем настроении. В перемене цвета ее волос не было никакой магии. Она просто любила частые перемены. Или, возможно, понимала, что слишком выделяется и может даже не пытаться смешаться с остальными.

Как и прочие черные гвардейцы, охраняющие Белую, Каррис носила тонкие черные брюки и куртку, сшитые для боя, за исключением вышитого золотой нитью знака ее ранга на плече и вороте. Как и остальные, она носила узкий черный ятаган – чуть искривленный меч с обратной заточкой с единственной режущей кромкой почти по всей длине – а вместо щита металлическую гарду-рамку с острым клинком посередине [2]. Как и прочие, она была отлично обучена владению обоими клинками, как и многими прочими видами вооружения. В отличие от остальных ее кожа не была черной, как у парийцев или илитийцев.

И настроение ее, похоже, тоже не было мрачным. На ее губах играла еле заметная усмешечка. Гэвин поднял бровь, делая вид, что несколько уязвлен ее недавней проказой с цветами в его комнате, и подошел к Белой.

Орея Пуллаур была морщинистой старухой, которая все чаще появлялась в кресле-каталке, в котором сидела и сейчас. Ее Черная Гвардия включала в каждую смену караула как минимум одного крепкого мужчину, если понадобится нести ее вниз или вверх по лестнице. Но несмотря на физическую немощь, Орее Пуллаур более десяти уже лет не осмеливался бросить вызов ни один искатель белой хламиды. Большинство даже не помнили ее настоящего имени – она просто была Белой.

– Ты готов? – спросила она. Даже после стольких лет ей трудно было смириться с тем, что для него это так легко.

– Справлюсь.

– Как всегда, – сказала она. Глаза ее были прозрачными, серыми, не считая двух широких полукружий вокруг зрачка, синего сверху и зеленого внизу. Белая была сине-зеленым бихромом, но эти цветовые дуги выцвели в ее глазах из-за того, что она давно не извлекала цвета. Но каждая дуга была максимально широкой, от самого зрачка до края радужки. Если она когда-нибудь еще раз извлечет цвет, она прорвет ореол: цвет рассыплется осколками по ее белкам, и ей придет конец. Потому она и не носила цветных очков. В отличие от других извлекателей на покое она даже не пыталась носить ненужных очков при себе, чтобы напоминать всем, кем она была прежде. Орея Пуллаур была Белой, и этого было достаточно.

Гэвин направился к возвышению. Над ним, на дуговых направляющих, чтобы использовать в любое время дня и года, висел огромный полированный кристалл. Ему он не был нужен. Да и прежде не был нужен никогда, но всем вроде было приятно думать, что ему требуется какой-то костыль, чтобы управляться с таким количеством света. У него никогда не бывало и светоболезни. Жизнь нечестная штука.

– Есть особые просьбы? – спросил он.

Как именно Призма ощущает дисбаланс мировой магии, по-прежнему оставалось тайной. Этот предмет, облаченный в религиозную бредятину, что якобы Призма напрямую связан с Ороламом и, следовательно, со всеми сатрапиями, никогда не изучался до того, как Гэвин стал Призмой.

Даже Белая почти со страхом спросила его об этом, а она была самой жесткой из всех женщин, которых только встречал Гэвин.

Не то чтобы они сильно продвинулись, но давным-давно Белая и Гэвин заключили уговор: она будет интенсивно его изучать. А он будет ей помогать, а за это она позволит ему путешествовать без Черной Гвардии, следящей за каждым его шагом. По большей части это работало. Иногда он не мог удержаться от того, чтобы подразнить ее, поскольку ему казалось, что за шестнадцать лет, которые он пробыл Призмой, они не узнали ничего. Конечно, когда он заходил слишком далеко, она приводила его сюда, говоря, что ей надо исследовать, как свет проходит сквозь его кожу. Так что придется балансировать. На открытом воздухе. Зимой. Нагишом.

Неприятно. Будучи Гэвином, Гэвин прекрасно усвоил, где проходит граница. Да уж, император Семи Сатрапий.

– Мне было бы приятно, если бы вы начали позволять Черной Страже выполнять свой долг, Владыка Призма.

– Я имел в виду урановешивание.

– Они всю жизнь учатся служить нам. Они рискуют жизнью. А ты исчезаешь каждую неделю. Мы договорились, что ты сможешь путешествовать без них, но лишь в чрезвычайной ситуации.

Служить нам? На самом деле все немного сложнее.

– У меня опасная жизнь, – сказал Гэвин. Они спорили по этому поводу постоянно. Несомненно, Белая понимала, что если она не устроит здесь показательной выволочки, он будет требовать большей свободы. Несомненно, она была права. Гэвин посмотрел на нее прямым взглядом. Белая ответила ему тем же. Черная Гвардия стояла очень-очень тихо.

Так бы ты управлял ими, братец? Или просто чарами заставил бы их подчиниться? Все в моей жизни завязано на власть.

– Ничего особенного сегодня, – сказала Белая. Гэвин начал. Призма, по сути, делает две вещи, которых больше никто не может. Во-первых, Гэвин мог расщеплять свет на составляющие цвета без внешней помощи. Обычный красный извлекатель мог вытянуть лишь одну полосу из спектра, кто пошире, кто поуже. Чтобы тянуть, им нужно видеть красное – красные скалы, кровь, закат, пустыню, что угодно. Или, как учили извлекателей в старину, они могли носить красные очки, отфильтровывавшие остальные цвета, кроме красного. Это давало меньше мощи, но все же лучше, чем полностью зависеть от окружения.

Такие же ограничения были у каждого извлекателя: монохромы могли вытягивать только один свет; бихромы два. Обычно это были соседние цвета, как красный и оранжевый или зеленый и желтый. Полихромы – которые контролировали два или три – были самыми редкими, но даже им приходилось тянуть из тех цветов, которые они могли видеть. Только Призме не нужны очки. Только Гэвин мог расщеплять свет внутри себя.

Это было удобно Гэвину, но больше никому пользы не приносило.

А приносило пользу вот что: стоя над Хромерией, когда свет струился сквозь его глаза, наполнял его кожу всеми цветами спектра, источая его сквозь все поры, он мог ощущать дисбаланс в магии по всему миру.

– На юго-востоке по-прежнему, – говорил Гэвин. – В глубине Тиреи, похоже в Келфинге, кто-то использует субкрасный, и много. – Огонь и жар, как правило, означали боевую магию. Именно к этому прибегало большинство военных предводителей и сатрапов, когда они хотели убивать людей. Никакой тонкости.

Количество субкрасного в Тирее означало, что либо у них тихая война или что новый сатрап Гарадул основал собственную школу для натаскивания боевых извлекателей. Соседей это не обрадует. Уж точно не рутгарского губернатора, захватившего бывшую столицу Тиреи Гарристон.

Вдобавок к избытку субкрасного использовалось больше красной магии, чем синей, по сравнению с последним балансированием Гэвина, и больше зеленой, чем оранжевой.

Эта система поначалу саморегулировалась. Если красные извлекатели по всему миру использовали слишком много красного, им становилось труднее тянуть цвет, и, соответственно, легче становилось синим. Запечатанный красный люксин рассеивался легче, а синий запечатывался лучше. На этом уровне это было неудобство, досадный факт.

Легенды рассказывали об эпохе до прихода Люцидония, принесшего истинное поклонение Ороламу, когда магические центры были рассеяны по всему миру: зеленый в нынешнем Рутгаре, красный в Аташе и так далее, везде поклонялись языческим богам и тонули в суевериях и невежестве. Один вождь вырезал почти всех синих. За несколько месяцев, как говорят, Лазурное море превратилось в кровь, все в воде умерло. Рыбаки по оба берега моря начали голодать. Несколько выживших синих извлекателей героически пытались восстановить равновесие собственными силами – используя столько синей магии, что извели сами себя. Моря очистились, красные извлекатели вернулись к прежнему порядку. Но на сей раз синих не осталось. Все, что использовало красный люксин, рассыпалось, моря снова стали кровавыми, начались глад и мор.

Так все и шло. Почти в каждом поколении страшные природные катаклизмы губили тысячи тех, кто верил, что они чем-то оскорбили своих капризных богов.

Призмы предотвращали такое. Гэвин чувствовал дисбаланс задолго до того, как тот проявлялся физически, и исправлял его, извлекая противоположный цвет. Когда у Призм не получалось, что было неизбежно после семи, четырнадцати или двадцати одного года, Хромерии приходилось предотвращать катастрофы более жестко – вдобавок к тушению пожара (иногда в буквальном смысле) они рассылали по всему миру послания, возможно, прося синих не извлекать цвет за исключением чрезвычайных ситуаций, а красным тянуть больше обычного. Поскольку каждый в жизни может вытянуть лишь конечное количество, это означало подталкивать красных к смерти, а синим не давать выполнять полезную работу во всех Семи Сатрапиях. В такие времена Хромерия с великим нетерпением ждала замены Призмы. И Оролам непременно присылал новую Призму в каждом поколении, или так гласило учение.

Исключением стало поколение Гэвина, когда в непостижимой мудрости своей Оролам послал сразу двоих – и мир раскололся.

Гэвин медленно повернулся, широко раскинув руки и испуская волны суперфиолетового света для баланса субкрасного, затем красного для баланса синего, затем оранжевого для баланса зеленого. Когда мир снова стал ощущаться правильно, он остановился.

Он обернулся и улыбнулся Белой. Ее лицо, как всегда, было непроницаемо. Ее Черная Гвардия – все до единого извлекатели, понимавшие потому, какой мощью сейчас управлял Гэвин, – выглядели столь же бесстрастными. Или просто привыкли. Он, в конце концов, Призма. Это его работа – делать невозможное. Может, они чуть выдохнули. Их работа – защищать Белую даже от него, если что.

Гэвин был Призмой и формально императором Семи Сатрапий. В реальности его должность была по большей части сакральной. Призм, становившихся более чем просто украшением, убирали. Порой навсегда. Черная Гвардия умрет, защищая его от любой опасности, но Белая была главой Хромерии.

Так что если дойдет до дела, они будут драться за нее, не за него. Они понимали, что в этом случае погибнут все, но в конце концов их для этого готовили. Даже Каррис.

Иногда Гэвин задавался вопросом – если такое однажды случится, Каррис попытается убить его последней или первой?

– Каррис? – сказала Белая. – Тебя ждет корабль в Тирею. Возьми. Прочтешь, когда отплывешь. Когда сможешь, пройди остаток пути на веслах. Время не ждет. – Она протянула Каррис сложенное послание. Оно даже не было запечатано. Либо Белая доверяла Каррис, либо знала, что та прочтет письмо сразу же, запечатано оно или нет. Гэвин думал, что хорошо знает Каррис, но не мог угадать, как она поступит.

Каррис взяла письмо и низко поклонилась Белой, даже не глянув на Гэвина. Затем она повернулась и ушла. Гэвин не мог удержаться, чтобы не посмотреть ей вслед, ее гибкой, изящной, сильной фигурке, но быстро отвел взгляд. Белая все равно заметила, но если бы он продолжал пялиться, она, вероятно, что-нибудь сказала бы.

Она махнула рукой, когда Каррис спустилась на лестницу и исчезла, и остальная Черная Гвардия отошла, чтобы не слышать.

– Итак, Гэвин, – сказала Белая, сложив руки. – Значит, сын. Рассказывай.

Глава 6

Зеленый мост был меньше чем в миле вверх по реке от Ректона. Тело Кипа молило о передышке, но каждый раз, как он замедлял бег, он воображал солдат, подходящих с того берега реки. Он должен прибежать первым.

Раз двенадцать представив себе кошмар рабства и последующей смерти, он добежал дотуда.

Изабель, Рам и Сансон сидели, лениво привалившись к перилам, и удили рыбу. Изабель куталась от холода, глядя, как Сансон пытается выманить радужную форель, а Рам говорил, что тот все делает неправильно. Все они уставились на Кипа, когда тот, задыхаясь и сложившись пополам, остановился перед ними. Солдат нигде не было видно.

– Надо уходить, – выдохнул он. – Солдаты идут.

– О нет-нет-нет! Только не солдаты! – в насмешливой панике крикнул Рам.

Сансон вскочил на ноги, думая, что Рамир серьезно. Доверчивый паренек с торчащими вперед зубами, он был добродушным и до него шутка всегда доходила в последнюю очередь.

– Спокуха, Сансон, я пошутил, – сказал Рамир, жестковато тыча Сансона в плечо.

Когда они впервые услышали о рекрутском наборе, они через секунду решили, что если кого из них и загребут в армию короля Гарадула, то это будет Рам. Ему было шестнадцать – на год старше всех их и единственный, кто хоть отдаленно тянул на солдата.

– Я не шучу, – сказал Кип, все еще согнувшись и опираясь руками на колени, тяжело дыша.

Сансон, по-прежнему не уверенный, сказал:

– Моя мама говорит, что алькадеса сильно поссорилась с людьми короля. Говорит, что алькадеса велела им сунуть эти приказы ему в ухо.

– Насколько я знаю алькадесу, не про ухо она говорила, – сказала Иза. Она коварно усмехнулась, и Сансон с Рамом рассмеялись. Они просто не понимали. Кип заметил, как Иза глянула на Рама – ища его одобрения. Уловив его, она расцвела вдвойне, и у Кипа свело желудок. Опять.

– Что творится, Кип? – спросила она. Большие карие глаза, полные губы, хорошая фигура, безупречная кожа. Невозможно было говорить с ней и не сознавать ее красоты. Она была даже симпатичнее, чем Лив, правда куда более от мира сего.

Кип пытался найти слова. Идут люди, чтобы убить нас, а я беспокоюсь о девчонке, которая даже не любит меня.

От Зеленого моста было около трехсот-четырехсот шагов до ближайшей апельсиновой рощи. Между мостом и деревьями укрыться было, считай, негде.

– Идут… – начал было Кип, но Рам перебил его.

– Если меня загребут, то я вызовусь в боевые извлекатели, – сказал Рам. – Это опасно, я знаю, но если мне придется бросить все, что я здесь люблю, то я намерен кем-то да стать. – Он посмотрел вдаль, в свое великое будущее. Кипу захотелось двинуть кулаком в его красивую героическую физиономию.

– Почему бы вам с Сансоном не удрать? – сказал Рам. – Ну, спрятаться от большой страшной армии? Нам с Изой надо попрощаться.

– А почему бы тебе не попрощаться с нами здесь? – спросил Сансон.

Иза вспыхнула.

Глаза Рама сверкнули.

– Серьезно, неужто вы оба такие говнюки, а? – сказал он, делая вид, что шутит.

– Рам, послушай, – сказал Кип. – Эта армия идет, чтобы покарать нас ради примера. Надо уходить. Прямо сейчас. Мастер Данавис сказал, что они захватят мост. – На самом деле Зеленый мост был рухлядью, построенный еще прошлой проходившей через эти места армией. Он весь был из зеленого люксина – самого стойкого: будучи запечатанным, он разваливался гораздо дольше, чем любой другой. Говорили, что когда Гэвин Гайл вел здесь свою армию, чтобы сокрушить своего злого брата Дазена Гайла, Гэвин Гайл, сам Призма, возвел этот мост. Лично. За секунды. Армия прошла его не останавливаясь, хотя ее фуражиры забрали все съестные припасы и угнали весь скот из города. Всех мужчин угнали на войну на той стороне или другой.

Вот почему все они выросли без отцов. Никто в Ректоне не считал проходящую армию пустяком. Даже дети.

– Сделай мне одолжение, Пухляш. А я сделаю одолжение тебе, – сказал Рам.

– Если ты уйдешь с солдатами, то со мной ты не рассчитаешься, – сказал Кип. Ему хотелось убить Рама, когда тот назвал его Пухляшом. На лице Рама возникло мерзкое выражение. Они уже дрались прежде, и Рам всегда побеждал. Но никогда влегкую. Кип умел выдерживать побои, и порой у него сносило крышу. Они оба это знали.

– Сделай одолжение, а? – сказал Рам.

– Нам надо уходить! – Кип почти кричал. Он не знал, почему это все его удивляло. Они не просто так всегда называли Рамира Бараном. Он намечал цель и пер прямо на нее, снося все на своем пути и не сворачивая в сторону. Сегодня его целью было забрать невинность Изы. Вот и все. И никакая наступающая армия не могла остановить это тупое животное.

– Ладно. Давай, Иза, пошли в рощу, – сказал Рам. – И не думай, что я это забуду, Кип.

Рам взял ее за руку и потянул. Она пошла следом, но обернулась через плечо на Кипа, словно ожидая, что он что-то сделает.

Но что он мог? Они пошли куда надо. Если он бросится за ними и даст Раму в морду, тот изобьет его, и еще хуже, они оба останутся на открытой местности. Если Кип пойдет за ними, Рам может решить, что он хочет затеять драку, и результат будет тот же.

Изабель все еще смотрела на него. Она была мучительно красива.

Кип мог остаться. Ничего не делать. Спрятаться под мостом.

Нет!

Кип выругался. Иза обернулась, когда он вышел из тени Зеленого моста. Глаза ее распахнулись, и ему показалось, что на ее губах возникла тень улыбки. От настоящей радости, что Кип преследует ее как мужчина, или это просто корыстная радость от того, что за нее будут драться? Затем ее взгляд скользнул вверх и влево, на противоположный берег реки. Стал изумленным.

Сверху послышался мужской окрик, но за шумом воды Кип не разобрал слов. Рам споткнулся, добравшись до верхнего края берега. Он не выпрямился. Упал на колени, пошатнувшись, затем на спину.

И лишь когда безжизненное тело Рама скатилось вниз, Кип увидел стрелу у него в спине. Иза тоже. Она посмотрела на кого-то на берегу, глянула на Кипа, а затем бросилась прочь.

– Убей ее! – послышался громкий отчетливый приказ с моста прямо над головой Кипа. Голос был бесстрастен.

Кипу стало дурно. Он был беспомощен. Он потратил слишком много времени. Разум отказывался верить глазам. Иза бежала вдоль берега реки, быстро бежала. Она всегда быстро бегала, но тут негде было спрятаться, не было укрытия от стрелы, которая, как он понимал, непременно прилетит. Сердце колотилось в груди, кровь ревела в ушах, внезапно сердце застучало вдвое, втрое чаще.

Что-то мелькнуло на границе зрения. Стрела. Рука Кипа сжалась. Будто попали в него самого. Едва заметная голубая вспышка, тонкая, как камышинка, метнулась от него в воздух.

Стрела упала в реку в добрых пятнадцати шагах от Изы. Лучник ругнулся. Кип посмотрел на руки. Они дрожали и были синими. Ослепительно синими, как небо. Он был так ошеломлен, что на миг застыл.

Он обернулся к Изе, которая была уже более чем в ста шагах.

Снова стрела чиркнула на границе видимости, оказавшись в самом центре – в спине Изы. Она упала лицом вперед на острые камни берега, но медленно поднялась на колени. Из ее поясницы торчала стрела, по лицу и рукам струилась кровь. Она уже почти встала на ноги, когда в спину ее вошла другая стрела. Она упала лицом в реку на мелководье и больше не двигалась.

Кип тупо, не веря своим глазам, смотрел на нее. Он видел лишь алую жизнь, яркой струйкой смешивавшуюся с прозрачной водой реки.

Над ними на мосту послышался цокот копыт. Разум Кипа бурлил.

– Господин, люди готовы, – сказал кто-то над ними. – Но, господин… это же наш город. – Кип поднял взгляд. Зеленый люксин у них над головой был прозрачен, и он видел тени людей – то есть если они с Сансоном пошевелятся, их увидят тоже.

Молчание. Затем тот же голос, который потребовал смерти Изы, произнес:

– Значит, мы должны позволить подданным решать, будут ли они подчиняться королю? Может, подчинение моим приказам тоже должно быть опциональным?

– Нет, господин. Я просто…

– Вы закончили?

– Да, господин.

– Тогда сожгите город. Перебейте всех.

Глава 7

– Вы даже не делаете вид, что не читаете мою почту? – спросил Гэвин.

Белая хохотнула:

– Зачем обижать твою разведку?

– Я мог бы придумать с полдесятка причин, стало быть, вы наверняка могли бы придумать сотню, – сказал Гэвин.

– Уклоняешься от ответа. У тебя есть сын? – Несмотря на ее упрямое стремление получить ответ – и Гэвин знал, что она не даст ему увильнуть, хитро или нет, – она говорила ровно. Она лучше всех понимала серьезность ситуации. Даже Черной Гвардии не удастся подслушать. Но если она прочла незапечатанное письмо, то любой мог это сделать.

– Насколько я знаю, это неправда. Я не понимаю, как такое могло случиться.

– Потому, что ты был осторожен, или потому, что это действительно невозможно?

– Вы ведь не ждете ответа на этот вопрос? – ответил Гэвин.

– Я понимаю, что Призма сталкивается с большими соблазнами, и ценю твою выдержку или умение хранить тайну в течение многих лет, что бы там ни было. Мне не приходилось иметь дел с беременными молодыми излекательницами или взбешенными папашами, требующими, чтобы ты женился на их дочках. Я благодарю тебя за это. В ответ я не настаивала вместе с твоим отцом на твоей женитьбе, хотя это явно облегчило бы и твою, и мою жизнь. Ты умный человек, Гэвин. Надеюсь, достаточно умный, чтобы понять, что ты можешь попросить у меня новую комнатную рабыню, или несколько рабынь, или все что пожелаешь. Во всем остальном я надеюсь, что ты… очень осторожен.

Гэвин закашлялся.

– Осторожнее всех.

– Я не утверждаю, что способна отслеживать все твои перемещения, но согласно всему, что я знаю, ты не бывал в Тирее после войны.

– Шестнадцать лет, – спокойно сказал Гэвин. Шестнадцать лет? Он действительно был там шестнадцать лет назад? Что бы сделала Белая, если бы узнала, что мой брат жив? Что я держу его в личном аду внизу в этой самой башне?

Ее брови взлетели вверх, когда она прочла что-то еще на его встревоженном лице.

– А. Мужчины и женщины во время войны много чего делают, когда думают, что могут погибнуть. Это были жестокие дни для тебя. Так что, возможно, это открытие – особая проблема.

У Гэвина сердце замерло. Из всего, что случилось шестнадцать лет назад, важнее всего сейчас было то, что в то время, когда ребенок был зачат, Гэвин был помолвлен с Каррис.

– Если ты абсолютно уверен, что это неправда, – сказала Белая, – я отправлю человека забрать это письмо у Каррис. Я пыталась оказать тебе услугу. Ты знаешь ее нрав. Я думала, что для вас обоих будет лучше, если она узнает это во время плавания. Когда она остынет, она простит тебя. Но если ты клянешься, что это неправда, то зачем ей знать?

На миг Гэвин восхитился старой каргой. Белая, несомненно, была добра, но это ведь она устроила так, чтобы эта ситуация развернулась прямо перед ее глазами, – и всего лишь затем, чтобы увидеть самую откровенную реакцию Гэвина. Это было одновременно и милосердно, и жестоко, и коварно и ни в коем разе не случайно. Гэвин напомнил себе в сотый раз не идти против Ореи Пуллаур.

– Я не помню этой женщины. Совсем. Но время было ужасное. Я… я не могу поклясться. – Он знал, что подумает об этом Белая. Она думает, что он признается, что обманул Каррис во время помолвки, но уверен в том, что был осторожен. Но молодежь делает ошибки.

– Мне надо идти, – сказал он. – Я разберусь с этим. Это мой промах.

– Нет, – отрезала она. – Теперь это дело Каррис. Я не посылаю тебя в Тирею, Гэвин. Ты Призма. И так уже плохо, что я послала тебя против цветодеев…

– Вы не посылали меня. Вы просто меня не остановили.

Это был первый их титанический поединок воли. Она отказывалась допускать личное вмешательство Призмы, называя это безумием. Гэвин даже не спорил – он просто отказался остановиться. Она заперла его в его апартаментах. Он вышиб дверь.

В конце концов она сдалась, и он заплатил за свое упорство по-другому.

Через мгновение она сказала – очень тихо и ласково:

– Скажи, Гэвин. После того, как ты перебил всех этих цветодеев и спас столько людей, боль утихла?

– Я слышал здесь толки о ереси, – резко ответил Гэвин. – Кто-то снова молится старым богам. Я мог бы выяснить.

– Ты больше не промахос, Гэвин.

– Вряд ли кто-то из полусотни их полуобученных цветодеев мог бы остановить…

– Ты лучший Призма из тех, какие только были у нас за пятьдесят, возможно, сто лет. Будь там полсотни или пять сотен цветодеев в их маленькой еретической Хромерии, я не желаю об этом слышать. Каррис найдет эту женщину и ее сына и посмотрит, что сможет узнать об этом самом «короле Гарадуле». Она вернется месяца через два. Кстати, о цветодеях – необычно сильный синий цветодей был замечен на окраинах Кровавого Леса в направлении Ру.

Синий цветодей, идущий в направлении самой красной страны в мире. Странно.

А ведь синие обычно так логичны. Это отвлекало, но дело было хорошее, и ему почти не останется времени добраться до Каррис.

– Позвольте удалиться, верховная госпожа, – сказал он, как всегда, чуть иронично. Он не стал ждать ее разрешения, собрав свою магию и направившись к краю башни.

– О нет! – воскликнула она.

Он остановился. Вздохнул.

– В чем дело?

– Гэвин! – упрекнула она. – Ты ведь не забыл, что обещал сегодня преподавать? Для каждого класса такая честь встретиться с тобой. Они месяцами такого ждут.

– Что за класс? – с подозрением спросил он.

– Суперфиолеты. Их всего шестеро.

– Это не тот класс, в котором у девушки постоянно вываливается грудь? Лана? Ана? – Одно дело, когда женщины преследовали Гэвина, но эта бросалась на него со своих четырнадцати лет.

Белая обиженно посмотрела на него.

– Мы говорили с ней несколько раз.

– Послушайте, – сказал Гэвин, – прилив отступает, я должен перехватить Каррис. Я буду обучать этот класс в следующий раз, когда пожелаете. Без всякого отпирательства.

– Ты даешь слово?

– Даю слово.

Белая улыбнулась, как сытая кошка.

– Ты ведь наслаждаешься процессом обучения больше, чем признаешь, Гэвин?

– Ха! – воскликнул Гэвин. – До свидания!

Прежде чем она успела сказать что-либо еще, он подбежал к краю площадки и прыгнул в воздух.

Глава 8

Кип не мог отвести взгляда от тела Изы. После того как она увидела, как солдаты убили Рама, она обернулась к Кипу. Она искала спасения, защиты. Она смотрела на него и знала, что он не сможет ей помочь.

Звук и внезапная пустота рядом заставили Кипа оторвать взгляд от Изы. Сансон бежал к деревне. Сансон был недалекий парень, но практичный. Такой дурости он ни разу в жизни не делал. Но Кип не мог его винить. Никто из них прежде не видел смерти.

Но солдаты-то Сансона увидели, и сейчас он умрет, если Кип ничего не сделает.

Кип достаточно уже стоял в сторонке, ничего не делая, пока его друзья гибли. Он не думал. Он действовал. Он побежал – в другую сторону.

Кип терпеть не мог бегать. Когда бежал Рам, это было как бег борзой за оленем, он был жилистый и поджарый, полный текучей силы. Когда бежала Иза, она была как убегающая лань, вся изящество и удивительная скорость. Кип бегал как молочная корова, бредущая к пастбищу. Но все же это оказалось неожиданно для всех.

Он добежал до тела Рама и пустился вперед сломя голову, когда услышал окрик. Он взлетел на берег, едва замедлившись. Как только он разгонялся всей массой, его было трудно остановить.

Но сухого дерева, чей ствол поднимался на уровень голени, скрытого в высокой траве, оказалось достаточно. Кип с треском ударился голенью о ствол на ходу и полетел головой вперед. Он проехался на пузе и шлепнулся, как рыба. От боли в глазах все почернело и покраснело. На секунду ему показалось, что его сейчас вывернет, затем голова закружилась. Он посмотрел вниз, ожидая, что из ноги будет торчать кость. Нет. Слюнтяй.

Слезы хлынули из его глаз. Руки его снова кровоточили, он сорвал ногти. Он слышал, как кричат люди на мосту. Они на миг упустили его, но в погоню пустились всадники. Он был всего в пятидесяти шагах. Трава была всего лишь по колено. Через пару секунд всадники увидят его, и ему конец. Как Изе.

Он с трудом поднялся, голень горела, от слез все размывалось. Он ненавидел себя. Он плакал от того, что упал. От того, что был неуклюж.

От того, что был слаб.

Всадник крикнул, когда он встал. Кип прежде видел, как всадники короля Гарадула проходят через город, но они никогда не были в полном вооружении. Когда они проходили через Ректон, их доспехи были по большей части сложены в телеги. Ректон был слишком небольшим, чтобы ради него облачаться. Два всадника галопом неслись к Кипу, оба были из мелкого дворянства. Едва наскребшие денег на собственных пони, оружие и броню, они служили только в сухое время года. Солдаты-любители, надеявшиеся вернуться домой с добычей и враками до сбора урожая. Оба были в кольчужно-пластинчатых куртках. Более легкие и дешевые, чем полный доспех, как у знати и Зерцал короля Гарадула, эти длинные куртки имели шесть узких рядов тонких перекрывающихся пластин впереди, кольчужные рукава и спину плетением один в четыре. У каждого был круглый шлем с острием наверху и перьями хищной птицы. На плечах лежала кольчужная бармица, прикрывая шею и давая двойную защиту верхней части груди. Ни у одного не было копья. Вместо них они носили вичарувалы, мечи-серпы. У них была длинная рукоять, как у секиры, с полумесяцем клинка на конце с обратной заточкой. Всадники толкались со смехом, соревнуясь, кто лучше зарубит ребенка.

Смех все решил. Одно дело сдаться и умереть, другое – позволить убить себя хихикающим подонкам. Но времени не было. Всадники пустились полным галопом, топча нежную, яркую зеленую траву, так же, как они затопчут Кипа. Наконец они разделились, один перекинул вичарувал в левую руку, чтобы они могли рубануть по Кипу одновременно.

Кип прыгнул вперед, надеясь хотя бы двинуть по одной тупой ухмылке прежде, чем умереть. Прыжок был плохой и слишком преждевременный. Но когда Кип поднялся, чтобы встретить лезвия, сквозь него хлынула сверкающая зеленая масса. Он ощутил, как из его тела вырвалась энергия. С десяток лезвий травы проросло сквозь его руку в момент его удара, разрывая кожу и вырываясь из него. Они стали толстыми, как рогатина, пока зеленый свет изливался из него, и стали настоящими лезвиями. Когда он метнул их в воздух, Кипа отбросило на землю. Тупые концы десятка сверкающих нефритовых копий с ударом вошли в землю вокруг него.

У всадников не было времени, чтобы натянуть поводья прежде, чем они въехали в стену копий. Их вичарувалы вылетели из их рук, когда лошади наделись на копья, оторвались от земли из-за их наклона, сломав передние силой своего удара – но за ними было еще больше, и вошли они еще глубже. Всадники вылетели из седел в гущу зеленых копий. Более легкий из двоих повис в пяти футах от земли. Более тяжелый поломал копья и упал на землю спиной рядом с Кипом.

Долгий, тупой момент Кип не понимал, что произошло. Он услышал крик с моста:

– Извлекатель! Зеленый извлекатель! – Он посмотрел на свои руки. Светящаяся зелень медленно стекала с кончиков его окровавленных пальцев – того же цвета, что и трава, и копья. Все его костяшки, запястья были в порезах, под ногтями тоже была кровь, словно что-то, вырываясь наружу, порвало его кожу. Воздух наполнял запах смолы и кедра.

Кип чувствовал дурноту. Кто-то ругался тихо и отчаянно. Он обернулся.

Это был солдат, истекавший кровью рядом с ним. Кип не понимал, как тот еще жив. Его тело пронзили четыре копья, но теперь они исчезали, сгибаясь под собственным весом, мерцая, словно на каком-то тонком уровне они испарялись и превращались в ничто. Солдат втянул воздух. От движения два пронзивших его грудь копья шевельнулись. Солдат заскулил и выругался, и копья медленно исчезли, оставив только известково-зеленый порошок, смешивавшийся с его кровью. Несмотря на бармицу, закрывшую его лицо наискосок, Кип видел его блестящие карие глаза, полные слез.

Несколько мгновений Кип ощущал связь. Зелень была едина – рост, неистовство, целостность. Но она ускользала из его пальцев, большие зеленые копья гнулись, как увядающие цветы, и он снова ощутил себя одиноким. Испуганным. Малорослый всадник, повисший над землей, грянулся оземь, звякнув кольчугой. Копья мерцали, растворялись и разлетались на ветру, как прах.

Кип услышал скулеж. Это был более крупный всадник, который продолжал ругаться. Он сделал глубокий вдох и внезапно закашлялся, кровь брызнула сквозь кольчугу на его лице. Он перевернулся на живот, и кровь хлынула из-под его разбитого шлема.

Кип отвернулся, посмотрел на мост. Королевские солдаты ушли. Кип мог только догадываться, что они подумали, будто какой-то опытный извлекатель пришел спасти его. Может, подождут до ночи и придут за ним, или, может, у них свой извлекатель есть в лагере. В любом случае Кипу нужно было скорее уносить ноги.

Он повернулся на ватных коленях. Пальцы его саднило, разум был полон горя и опустошения. Он похромал к апельсиновой роще.

Глава 9

Гэвин Гайл пролетел мимо аудиторий и казарм, понимая, что немало народу бросится к окнам посмотреть, что будет дальше. Вообще-то это был первый день обучения извлечению новичков, так что он, наверное, был совершенным примером для начального урока, который только мог дать любой магистр.

Магистр зажег бы свечу и велел бы ученикам комментировать, что происходит. Это всегда давало магистрам изобилие возможностей выбранить растерянных детей, которые непременно сказали бы – «она горит». «Но что ты подразумеваешь под словом “гореть”?» – «Ну, горит?» В конечном счете смысл в том, что любой огонь начинается с чего-то ощутимого и не оставляет после себя почти ничего ощутимого.

Когда свеча сгорает, куда девается фитиль? Он переходит в силу, которую мы знаем как свет и тепло, оставляя некий остаток – более-менее зависящий от того, как горела свеча.

Магия была противоположным. Она начиналась с силы – света или тепла, – и выражение ее было всегда физическим. Ты делаешь люксин. Ты можешь коснуться его, подержать – или быть удерживаемым им.

На полпути вниз Гэвин создал синий купол и страховку из холодной голубизны неба и добавил немного зелени для гибкости. Купол с хлопком развернулся и замедлил его падение. Когда он был в нескольких шагах от земли, он выпустил вниз несколько взрывных волн субкрасного, что достаточно его замедлило, чтобы он легко приземлился на улице. Купол рассыпался синей пылью и зеленым прахом, испуская запах смолы, мела и кедра. Он зашагал к докам.

Он нашел ее через несколько минут – она сама только что приехала, через плечо была перекинута котомка. Она переоделась из униформы Черной Гвардии, но по-прежнему была в брюках. Каррис надевала платье только раз в год, на Бал Люксократов, поскольку это требовалось. Она также выкрасила свои волосы в почти черный цвет, чтобы не так выделяться в Тирее.

Конечно, невозможно было не выделяться с такими глазами, подобными изумрудному небу, усыпанному рубиновыми звездами. Каррис была красно-зеленым бихромом – почти полихромом. Это «почти» она ненавидела всю жизнь. Ее красная дуга уходила в субкрасный настолько далеко, что она могла извлекать огонь, но она не могла извлекать стабильный субкрасный люксин. Она провалила экзамен. Дважды. Не имело значения, что она могла извлечь больше субкрасного, чем большинство субкрасных извлекателей, или то, что она была самым быстрым извлекателем, которых когда-либо встречал Гэвин. Она не была полихромом.

Но с другой стороны, полихромы были слишком ценными, чтобы разрешать им вступать в Черную Гвардию.

– Каррис! – позвал Гэвин, догоняя ее.

Она остановилась, поджидая его с озадаченным видом.

– Владыка Призма, – вместо приветствия сказала она, всегда соблюдая этикет на людях. Она явно до сих пор не прочла то письмо.

Он приноровился к ее шагу.

– Значит, – сказал он, – Тирея?

– Жопа всех Семи Сатрапий, – ответила она.

Пять лет, пять великих целей, Гэвин. Он ставил перед собой цели с тех пор, как стал Призмой, как фокус и отвлечение от мыслей. Семь целей на каждый семилетний срок. И первая была – рассказать Каррис всю правду. Правду, которая может разрушить все. Что я сделал. Почему. И почему я разорвал нашу помолвку пятнадцать лет назад.

И за это ты будешь вечно гнить в этой синей темнице, братец.

– Важная миссия, – сказал он.

Она пожала плечами:

– И как это важные миссии не заводили меня еще в Рутгар или Кровавый Лес?

Он хмыкнул. Рутгар был самым цивилизованным и процветающим государством Семи Сатрапий, и, конечно, будучи зеленым извлекателем, Каррис не могла не испытывать сильного влечения к Зеленым равнинам. А вот Кровавый Лес был местом, откуда происходил ее народ, и среди сосен она с юных лет не бродила.

– Почему бы тебе тогда не сократить поездку? Я бы мог доставить тебя туда.

– В Тирею? Это же на той стороне моря!

– Это по дороге к тому цветодею, с которым мне надо разобраться. – И мне может больше не подвернуться случая побыть рядом с тобой.

Она нахмурилась:

– Похоже, там в последнее время что-то много цветодеев.

– Всегда кажется, что их в последнее время много. Помнишь прошлое лето, когда появилось шесть за шесть дней, а потом ни одного за три месяца?

– Ну да. А какой? – спросила она. Как большинство извлекателей, она испытывала особую ненависть к цветодеям своего цвета.

– Синий.

– А. Догадываюсь, что вы разберетесь с ним. – Каррис знала об особенной ненависти Гэвина к синим лучедеям. – Минутку, вы охотитесь за синим цветодеем… в Тирее? – спросила она, поворачиваясь к нему, чтобы посмотреть на него своими призрачными зелеными глазами с красными искорками.

– На самом деле в окрестностях Ру, – прокашлялся он.

Она рассмеялась. В тридцать два года на ее лице появились лишь еле заметные морщинки – как ни печально, скорее мимические линии, чем следы улыбки, но ямочки на щеках были все те же. Это было нечестно. После стольких лет знакомства женская красота не должна попадать прямо в сердце мужчины и стискивать его до остановки дыхания. Тем более если она никогда не достанется ему.

– Тирея в тысяче лиг от Ру!

– Да ладно. В лучшем случае двести. Если ты перестанешь тратить дневные часы, споря со мной, я мог бы доставить тебя туда до заката.

– Гэвин, это невозможно. Даже для тебя. Но даже если бы и было возможно, я не могла бы просить тебя…

– И не надо. Я сам вызвался. Скажи мне, ты предпочла бы торчать две недели на корвете? Сегодня ясно, но ты же знаешь, как налетают эти штормы. Я слышал, что во время твоего последнего плавания ты так позеленела, что могла бы извлекать прямо из своей кожи.

– Гэвин…

– Важная миссия, не так ли? – спросил он.

– Белая убьет тебя за это. Она назвала твоим именем язву. В буквальном смысле.

– Я Призма. Это дает некоторые преимущества. И я люблю греблю.

– Ты невозможен, – сдалась она.

– У всех нас есть свои маленькие таланты.

Глава 10

Кипа разбудил запах апельсинов и дыма. Было все еще жарко, вечернее солнце проникало сквозь листву и щекотало его лицо. Он каким-то образом сумел добраться до одной из апельсиновых рощ, перед тем как потерял сознание. Кип посмотрел вдоль длинных ровных рядов в поисках солдат, прежде чем встать. Голова все еще была тяжелая, но запах дыма вытеснил все мысли о нем самом.

Когда он подошел к краю рощи, смрад усилился. Кип увидел вспышки света вдалеке. Он выбрался из рощи и увидел садящееся за поместьем алькадесы солнце, это было самое высокое здание в Ректоне. Пока он смотрел, цвет солнца перешел из красивого темно-красного в более темный, злобный. Затем Кип снова увидел свет – огонь. Густой дым внезапно поднялся в небо и, словно по сигналу, взметнулся вверх в десятке мест по городу. За какие-то мгновения дым расцвел в бушующие над крышами пожары.

Кип услышал вопли. В апельсиновой роще лежала древняя статуя. Горожане называли ее Разбитым человеком. Большая часть ее исчезла за века после падения, но голова по большей части сохранилась.

Кто-то давным-давно вырезал ступеньки на разбитой шее. Голова была достаточно высокой, чтобы наблюдать восход солнца над апельсиновыми деревьями. Любимое место для парочек. Кип взобрался по ступенькам.

Город был в огне. Сотни пехотинцев окружили поселение широким свободным кругом. Когда огонь выгнал каких-то жителей из укрытий, конники короля Гарадула приготовили копья.

Это были старая хозяйка Дельклара и шестеро ее сыновей, каменотесов. Самый здоровенный, Микаель, тащил ее на могучем плече. Он что-то кричал остальным, но Кип не мог разобрать слов. Братья вместе побежали к реке, видимо, надеясь спастись там.

Им не суждено было туда добраться.

Всадники опустили копья, пустившись галопом шагах в тридцати от бегущей семьи.

– Давай! – крикнул Микаель. Со своего места Кип услышал это. Пятеро братьев упали наземь. Зало замешкался. Копье пронзило ему спину и швырнуло наземь. Двое других были заколоты, когда солдаты быстро сменили цель и настигли их у самой земли. Преследователь Микаеля тоже опустил копье, но промахнулся. Копье вонзилось в землю и застряло.

Всадник не успел выпустить оружие и вылетел из седла. Микаель подбежал к солдату и вырвал у него вичарувал. Дико размахнувшись, он почти снес ему голову, несмотря на кольчужное прикрытие.

Но остальные всадники успели натянуть поводья, и через секунду лес сверкающей стали заслонил от Кипа Микаеля, его брата и мать.

Кип почувствовал, что его сейчас вывернет. По какому-то сигналу, которого он не видел и не слышал, всадники отошли назад, построились и помчались к новым жертвам вдалеке. Кип был рад, что находится слишком далеко, чтобы узнать их.

В останки города входила пехота.

Мама! Кип несколько минут наблюдал за пожаром без единой мысли в голове. Его мать была там.

Он должен добраться до нее.

И как он войдет в город? Даже если он пройдет мимо солдат и сквозь пожары, будет ли его мать все еще жива? Люди короля были и в том направлении, откуда он убежал. Они подумают, что «извлекатель», которого они видели раньше, единственная угроза во всей округе. Конечно, они станут его искать. Может, уже ищут.

Если так, торчать на самой высокой точке в апельсиновой роще вряд ли разумно.

И, словно по сигналу, Кип услышал хруст ветки. Может, олень. В конце концов, наступает вечер. В апельсиновых рощах всегда полно оленей после…

Менее чем в тридцати шагах от него кто-то ругнулся.

Говорящий олень?

Кип упал на живот. Он не мог вздохнуть. Не мог шевельнуться.

Они идут убить его. Прямо как они убили Дельклара. Микаель Дельклара был крупным мужиком. Крепким как старый дуб. И они его убили.

Двигайся, Кип, просто двигайся. Сердце колотилось в груди. Его трясло. Он коротко дышал, слишком быстро. Спокойно, Кип. Дыши. Он сделал глубокий вдох и оторвал взгляд от своих дрожащих рук.

Неподалеку отсюда была пещера. Как-то раз Кип нашел там мать, после того как она пропадала три дня. Слухи о пещерах контрабандистов в округе ходили давно, и каждый раз, как у матери кончалась «дурь» и деньги, она шла их искать. Около двух лет назад ей наконец повезло, и она нашла достаточно травы, чтобы не прийти домой. Когда Кип добрался до нее, она уже несколько дней не ела. Почти умирала. Он слышал, как кто-то сказал, что лучше бы она померла ради его блага.

Спустившись с обзорной точки, Кип потрусил прочь, стараясь оставить между собой и тем, кого он услышал, каменную голову. Он бежал почти так же быстро, как побежал бы Сансон, таща на спине другого Сансона. Кип бежал, стараясь ступать тихо, петляя из стороны в сторону по ровным рядам деревьев. И тут он услышал звук, от которого у него кровь застыла в жилах, – собачий лай.

Подстегиваемый страхом, Кип помчался сломя голову. Он не обращал внимания на боль в ноге, на колотье в боку. Он уже направлялся к реке – пещера была на берегу. Кип слышал ругань и крики солдат, может, в двух сотнях шагов за ним, может, меньше.

– Держите собак! Или хотите напороться на цветодея, пока еще светло?

С каждой минутой становилось темнее. Значит, вот почему он все еще жив. Когда темнота скрадывает все цвета, извлекатели вовсе не так сильны. А между полосой дыма и краем клубящихся темных облаков темнело быстрее обычного. Ели бы они спустили собак, они уже настигли бы его. Но когда так быстро темнеет, они, наверное, думают, что безопаснее будет спустить их позже.

Внезапно Кип оказался на берегу. Он наступил на штанину и чуть не упал, едва успев опереться на руку. Остановился. Пещера была выше по течению, вдали от города, не более чем в двух сотнях шагов. Он подобрал два камня, хорошо легшие в ладонь. В пещере он будет прикрыт со спины и боков и сможет… Что? Умереть не так скоро?

Он посмотрел на камни в руке. Камни. Против солдат и боевых псов. Дурак. Чокнутый. Он снова посмотрел на камни, затем бросил один на другой берег реки, ниже по течению. Второй забросил дальше. Затем схватил еще два, потер их о себя и забросил как мог далеко. Последний сломал ветку ивы. Паршивый бросок.

Некогда сетовать. Запах Кипа уже шел вверх по реке – туда, куда ему надо было попасть. Остается только надеяться. Это была отчаянная попытка, но больше ничего не оставалось. Он продолжал двигаться вверх по течению вдоль берега, стараясь не прислушиваться к приближающемуся лаю собак. Затем он вошел в реку, осторожно, чтобы не дать одежде коснуться сухих камней. Там, где он вошел в воду, река делала изгиб, и вскоре он исчез из виду.

– Спускай собак! – крикнул тот же самый голос.

Кип был уже напротив входа в пещеру. С реки ее не было видно за валунами, лежавшими перед входом.

Но как только он выйдет из реки, он оставит собакам запах, а солдатам – мокрые следы на камнях. Он не мог выйти из воды. Пока не мог. Он поднял голову к темным облакам.

Не болтайтесь здесь без толку. Дайте мне дождя!

– В чем загвоздка? Что с ними не так? – крикнул солдат.

– Это боевые псы, сударь, не охотничьи. Я даже не уверен, что они взяли след извлекателя.

Кип прошел вверх по течению еще сотню шагов до места, где русло снова выпрямлялось, а на берегу лежало поваленное дерево, погружаясь в воду. С запахом тут ничего не поделать, но мокрые следы оно скроет. Он рванул к берегу и остановился.

Если он пойдет вниз по реке, он приблизится к тем, кто за ним охотится. Но Кипу дало некоторую надежду то, что солдат упомянул другие следы. Другие следы – то есть другие свежие следы. И если бы не собаки, то пещера была бы самым безопасным местом, чтобы пересидеть ночь.

Сглотнув, чтобы сердце не выскочило из глотки, Кип повернул вниз по течению, к пещере. Он ощутил холодок на коже. Дождь? Он посмотрел на тучи, но, наверное, это было просто воображение. Он подошел к месту над входом в пещеру.

Почти прямо под ним стояли двое солдат. Еще два на противоположном берегу. На каждой стороне было по боевому псу. Голова каждого легко достигала плеча Кипа. Оба были в кожаной броне вроде конской, но без седла.

Кип упал на землю.

– Позвольте сказать, сударь, – сказал один солдат. Видимо, получив разрешение, продолжил: – Извлекатель побежал прямо к реке, затем резко свернул вверх по течению прежде, чем войти в реку? Он знает, что мы идем за ним. Я думаю, он вернулся назад и пошел вниз по течению.

– Когда мы на хвосте? – спросил командир.

– Он не мог не услышать собак.

Это заставило Кипа вспомнить еще кое о чем: псы могут взять след по воздуху, не только по земле. У Кипа перехватило глотку. Он даже не подумал о ветре. Он дул с юго-запада. Путь вел его на восток и потом на север, когда река повернула – туда, куда надо. Если бы он пошел вниз по течению, к городу, собаки тотчас учуяли бы его. Если бы командир подумал об этом, он бы тоже это понял.

– Дождь надвигается. У нас только одна попытка. – Командир помолчал. – Быстро. – Он свистнул и жестом велел людям на той стороне реки идти вниз по течению. Они пустились бегом.

У Кипа снова забилось сердце. Он сполз по берегу к двум большим валунам. Между ними был узкий проход. Казалось, что через четыре шага он упирается в тупик, но Кип знал, что проход резко поворачивает. Он никогда бы его не нашел в прошлый раз, если бы оттуда не сочился едкий, прилипчивый запах дымка. Оролам знает, как его мать обнаружила это место.

Но даже зная, что он на месте, Кип не мог набраться духу, чтобы протиснуться между валунами. Что-то было не так. Не так темно, как должно было бы. Снаружи стояла ночь, Кип загораживал проход, так что внутри кто-то был и у него был светильник.

Кип снова застыл, пока не услышал, как боевые псы залаяли иначе. Они нашли камни, которые он перекинул через реку. Значит, очень скоро они обнаружат его обман. Тьма и теснота душили его. Надо было двигаться, туда или сюда.

Он протиснулся за угол и попал в пещеру контрабандистов. В слабом свете светильника он увидел две сидящие фигуры: Сансона и свою мать. Оба были в крови.

Глава 11

Кип не смог удержаться от вскрика. Его мать сидела, привалившись к стене пещеры, ее некогда синее платье было черно-красным, испачканным запекшейся и свежей кровью. Темные волосы Лины, тоже слипшиеся от крови, казались темнее обычного. Правая сторона ее лица была девственно-чистой и прекрасной. Вся кровь натекала с левой стороны ее головы, сползая по волосам жгутами и расцветая на ее платье. Сансон сидел рядом с ней, закрыв глаза и запрокинув голову, одежда его была почти так же окровавлена.

Веки его матери затрепетали в ответ на его крик. На боку ее головы была чудовищная вмятина. Оролам милосердный, ей проломили череп. Она несколько мгновений смотрела на него, прежде чем осознала его присутствие. В ее глаза было страшно смотреть – левый зрачок был расширен, правый сжался до булавочной головки.

– Кип, – сказала она. – Я и не думала, что буду так рада увидеть тебя.

– Я тоже люблю тебя, мам, – ответил он, стараясь говорить беспечно.

– Моя вина, – сказала она. Веки ее задрожали и закрылись.

У Кипа сердце замерло. Она умерла? До нынешнего дня он никогда не видел чужой смерти. Оролам, это его мать! Он глянул на Сансона, который казался в порядке, несмотря на кровь на его одежде.

– Я попытался, Кип. Алькадеса не стала слушать. Я рассказал ей…

– Даже его собственная семья не поверила ему, – сказала мать Кипа, не открывая глаз. – Даже когда конники догнали его мать и распороли живот его брату, Адан Марта стояла и говорила, что сатрап никогда не сделает такого со своими людьми. Только Сансон спасся. И кто бы мог подумать, что он самый умный в семье?

– Мама! Хватит! – по-детски проскулил Кип.

– Но ты ведь вернулся, Сансон? Попытался спасти меня, в отличие от моего сына. Плохо, что он не попытался помочь мне так, как ты пытался помочь своей семье, может, тогда у меня был бы шанс.

Ее слова затронули в нем источник гнева. Мощный и неуправляемый. Он взял себя в руки, проглотил слезы.

– Мать. Прекрати. Ты умираешь.

– Сансон говорит, что ты теперь извлекатель. Забавно, – с горечью сказала она. – Всю жизнь ты не оправдывал моих ожиданий, а сегодня вдруг научился извлекать. Слишком поздно для всех нас. – Она с усилием сделала вдох, затем открыла глаза и уставилась на Кипа. Сфокусировалась не сразу. – Убей его, Кип. Убей этого ублюдка. – Она протянула ему узкий ларчик из резного палисандра длиной с локоть, лежавший на полу пещеры рядом с ней. Кип никогда прежде его не видел.

Кип взял ларчик и открыл. В нем лежал кинжал – обоюдоострый, из странного материала, ослепительно белый, как слоновая кость, с черной полосой, идущей по центру от рукояти до острия, без каких-либо украшений, кроме семи алмазов, вделанных в сам клинок. Кип ничего в жизни красивее не видел, и ему было все равно. Он не знал, что думать о ценности кинжала, но один ларчик стоил не меньше месячного запаса «дури» для матери.

– Мам, что это?

– А мне казалось, что это Сансон тугодум, – сказала она жестко, глумливо, умирающе, испуганно. – Вонзи это в его гнилое сердце. Пусть ублюдок страдает. Пусть заплатит за это.

– Мам, ты что говоришь? – в отчаянии спросил Кип. – Чтоб я убил короля Гарадула?

Она рассмеялась, и от движения по ее лицу потекла свежая струя крови.

– Ты тупой, глупый мальчишка, Кип. Но, может, тупой клинок сделает то, чего не смог острый. – Голова ее дернулась. Дыхание стало затрудненным. Она уронила голову на грудь, и Кип подумал, что она умерла, но глаза ее снова открылись, сфокусировался лишь один, пригвоздив Кипа к месту яростным взглядом. Ее ногти больно впились в руку Кипа. – Ступай, обучись на извлекателя, иди в… – Похоже, она искала слово «Хромерия» и не находила его. Она заметила это, яростная, испуганная. Это означало, что она действительно умирает. – Научись всему, что нужно, но не забывай обо мне. Не забудь этого. Не слушай его, ты понимаешь? Он лгун. Не подведи меня, Кип. Обучись. А затем убей его, ты понял?

– Да, мама. – Она говорила так, словно знала короля Гарадула. Откуда?

– Кип, если ты хоть немного любил меня, отомсти. Поклянись мне в этом своей никчемной душой, Кип. Поклянись, или, клянусь Ороламом, я буду преследовать тебя. Я не… дам…

Она потеряла мысль.

Кип глянул на Сансона, который в ужасе молча пялился на них.

Ногти матери еще глубже впились в руку Кипа, ее зрячий глаз почти полыхал, требуя его внимания, его обещания. Он сказал:

– Мама, всей душой моей клянусь отомстить за тебя.

Подобие умиротворенности осенило ее лицо, смягчив заострившиеся черты. Затем она тихо рассмеялась, удовлетворенная, и в смехе ее слышалась жестокость – а потом замолкла. Ее рука выпустила руку Кипа, оставив на ней кровавые следы.

– Я не подведу тебя, мама, я пойду прямо в…

Она умерла.

Кип тупо смотрел на нее в необъяснимом оцепенении. Закрыл ее жуткие, налитые кровью глаза.

– Ты не ранен? – спросил Кип.

– А? – ответил Сансон. – Я?

Кип уставился на него.

– Нет, гений, я с покойником говорю. – Это было жестоко, бездушно.

На глаза Сансона навернулись слезы.

– Прости, Кип, я пытался спасти ее. Я опоздал. – Он был на грани срыва.

Кип вел себя как скотина.

– Нет, Сансон. Это я должен извиниться. Не говори так. Это не твоя вина. Послушай. Сейчас нам надо действовать, а не думать. Мы в опасности. Ты не ранен?

Глаза Сансона просияли, он поднял голову, встретил взгляд Кипа.

– Нет, эта кровь не… нет, я в порядке.

– Тогда нам надо уходить прямо сейчас, пока темно и дождь. У них собаки. Они могут выследить нас. Это наш единственный шанс.

– Но, Кип, куда нам идти? – Странно. Вот так запросто Кип стал главным. В нем открылся новый источник силы или просто Сансон был настолько слаб? Нет, даже не думай так, Кип. Он доверяет тебе. Разве этого не достаточно?

А если я не достоин доверия?

– Я собираюсь стать извлекателем, – сказал Кип, – наверное. Значит, надо идти к морю. В Гарристоне найдем корабль до Хромерии.

У Сансона глаза на лоб полезли, он явно подумал о клятве, которую взяла с Кипа его мать, но сказал только:

– А как мы до Гарристона-то доберемся?

– Сначала поплывем по реке. – Кип осознал, что потерял кошелек, который дал ему мастер Данавис. Он даже не помнил когда. Так что даже если они спустятся по реке, они не смогут оплатить дорогу до Хромерии.

– Кип, солдаты окружили весь город. Если они все еще там, нам дважды придется пересекать оцепление. А город все еще горит. Река может быть перекрыта.

Сансон был прав, и почему-то это внезапно взбесило Кипа. Он спохватился. Сансон не был в этом виноват. На глаза Кипа навернулись горячие слезы. Все было безнадежно. Он быстро заморгал.

– Я понимаю, что это глупо, Сансон. – Он не мог посмотреть другу в глаза. – Но других идей у меня нет. А у тебя?

Сансон долго молчал.

– Я видел мертвое дерево на берегу, может пригодиться, – сказал он наконец, и Кип понял, что так друг показывает, что доверяет ему.

– Тогда пошли, – сказал Кип.

– Кип, ты не хочешь… попрощаться? – Сансон кивнул на мать Кипа.

Кип сглотнул, сжимая ларец до белых костяшек.

И что мне сказать? Что мне жаль, что я твоя неудача и разочарование? Что я любил тебя, хотя ты меня не любила?

– Нет, – сказал он. – Пошли.

Глава 12

Мальчики выбрались из пещеры. Кип первым. Наверное, такова цена лидерства. Кип стоял под этими же звездами на реке десятки раз, но сегодня в холодном воздухе висела жажда. Ветер сменил направление, и теперь запах легкого моросящего дождика, раскрывавшего лоно земли, мешался с дымом и слабым свежим ароматом спеющих апельсинов. Раньше этот запах всегда будоражил Кипа. Сегодня он был слабым, эфемерным и призрачным, как и шансы Кипа.

Они добрались до края реки, не увидев ни единого солдата. Они и прежде сплавлялись по реке, ради плавучести все вчетвером вцепившись в деревяшку, но по большей части лежали на спине и позволяли течению нести их. Но они всегда ждали до поздней осени, когда уровень воды спадал. И даже тогда они бывали все в царапинах и синяках от камней. Сейчас была середина лета, и хотя вода стояла ниже, чем весной, она все равно была высокой и быстрой. Это означало, что они смогут проплыть над камнями, о которые ободрались бы осенью, но их куда крепче приложит о те камни, от которых не удастся увернуться.

Сансон нашел палки, которые видел прежде, пока Кип тревожно ждал, высматривая в темноте солдат ниже по течению. Облака над городком пылали оранжевым от горящих внизу пожаров. Сансон вернулся с несколькими сучьями, которых было недостаточно для них двоих. Мальчики переглянулись.

– Бери их, – шепнул Кип. – Я лучше тебя плаваю.

– А что нам делать, если нас увидят? – спросил Сансон.

Кип почти утратил мужество, подумав об этом. А что они могли сделать? Убежать? Уплыть? Ну доберутся они до берега, и куда пойдут? Город горит, а вокруг одни поля. Конники, да еще с собаками, вмиг найдут Кипа с Сансоном.

– Прикинемся мертвыми, – сказал Кип. – В конце концов, мы будем не единственными трупами в воде. Вообще, это было не так – так высоко по течению в реке не должно быть других тел. Если кто из солдат это поймет, мальчики быстро станут настоящими трупами.

Вода была холодной даже так далеко от гор, но не ледяной. Кип лег в воду, и течение повлекло его к городу. Сансон последовал за ним. Их вынесло на первый изгиб и понесло к точке, где Кип впервые спустился к реке. И тут он увидел брешь в своем плане.

Притворяться трупами означало, что на самых опасных участках реки, где им больше всего понадобятся глаза и уши, чтобы понять, не обнаружили ли их, им придется держать уши под водой, а глаза устремлять в небо. Если мальчиков заметят, то они сами поймут это слишком поздно.

Надо было выбираться из воды. Он не мог этого сделать. Кип оглянулся. Сансон уже лежал на спине, расслабившись. Его тащило к другому берегу реки, и течение уже несло его более легкое тело вровень с Кипом.

У Кипа колотилось сердце. Если он сейчас вылезет, Сансон об этом не узнает.

Кип не мог схватить своего друга, не наделав шуму, так что всполошил бы всех в сотне шагов в округе.

С берега из тьмы раздался голос:

– Да, ваше величество. Мы думаем, что извлекатель взобрался по тому дереву. Собаки отследили его дотуда, а потом потеряли след.

Кип заметил факел первым. Кто-то приближался к берегу, не более чем в пяти шагах вниз по течению. Первая мысль – бежать сломя голову – погубила бы его. Он сделал пару гребков вниз по течению, затем лег на спину. Холодная вода заполнила его уши, приглушив все звуки, кроме отчаянно бьющегося сердца. Берег здесь был высотой в полтора шага, достаточно, чтобы даже лежа Кип мог увидеть этого человека. Он был не более чем в двух шагах, когда факел осветил своим мерцающим оранжевым светом властное лицо. В этом лице, даже подсвеченном теплым светом, было нечто глубинно-холодное, и неприятная ухмылка таилась в уголках его губ. Королю – Кип за эти полсекунды даже не усомнился, что это был король Гарадул – еще не было тридцати, но он уже наполовину облысел, оставшиеся волосы были зачесаны назад и падали на плечи. У него был крупный нос над тонкой безупречной бородкой и густые черные брови. Король смотрел вверх по реке на противоположный берег, откуда отправился Кип. Жилка на его лбу была видна даже в свете факела. Его сердитый вопрос едва слышался, как бормотание, сквозь шум воды в ушах Кипа.

Затем король повернулся как раз в тот момент, как Кипа начало относить вниз по течению. И он повернулся влево, к Кипу. Кип не шевельнул ни единым мускулом, но не потому, что был слишком хитер. Он ощутил теплоту в воде между ног.

Мальчиков спасло то, что между мужчиной и Кипом был факел. Его взгляд прошел прямо над ними, но, ослепленный светом во тьме, король ничего не заметил. Он обернулся, что-то пробормотал и исчез.

Кип плыл по течению, запрокинув голову, почти не веря, что остался жив. Вокруг него вода была холодной, звезды казались крошечными дырочками в плаще Оролама. Они были красивее, чем он прежде осознавал. Каждая звезда имела свой цвет, свой оттенок; яркие рубины, ослепительные сапфиры и даже изменчивые изумруды. Шагов двадцать Кип проплыл в полной умиротворенности, поглощенный этой красотой.

Затем он ударился о камень. Сначала зацепился ногой и его развернуло так, что он поплыл в сторону. Затем другой камень, почти весь скрытый водой, зацепил его за рубашку и перевернул на живот. Он ойкнул и забил руками, оцепенев от ужаса, когда его голова вынырнула наверх и он понял, насколько это было громко.

Чуть ниже по реке Сансон высунул голову из воды и в ужасе глядел на него. Как Кип мог наделать столько шума? Кип со стыдом огляделся. Они целую минуту плыли молча, глядя во тьму и высматривая солдат. Как могли, избегали камней, направляли ноги вниз по течению и подгребали руками, чтобы держаться на плаву. Но никого не было.

Они плыли рядом, насколько могли, хотя Кип понимал, что это неразумно. Два тела, плывущие отдельно, это нормально, но два бок о бок? И все же он не отдалялся. Молчание охватывало мальчиков, пока они все ближе подплывали к мосту, где утром погибли их друзья. Казалось, это было так давно. А затем Кип увидел на берегу ее. Солдаты, убившие Изу, выдернули стрелы из ее тела. Но они лишь перевернули ее, и все. Она лежала на спине, раскрыв глаза, повернув голову к Кипу, ее темные волосы колыхались в воде. Одна рука была закинута за голову, не качаясь в потоке, а застыв, как поваленное дерево. Внутренняя часть ее руки и даже ее лицо были ужасающего лилового цвета от пролитой крови.

Кип поставил ногу на скользкий подводный камень, чтобы подойти к ней. Он уже был готов встать, когда какое-то шестое чувство остановило его. Он помедлил и, все еще лежа в воде, огляделся как мог.

Да! На мосту стоял на страже солдат. Была видна лишь его голова. Значит, они не дураки. Они поняли, что, кем бы ни был тот извлекатель, на которого они напоролись раньше, у него хватит порядочности вернуться и похоронить друзей.

Поток тянул Кипа вниз. Верного решения не было.

Но что он мог сделать? Схватиться с солдатами? Если там был один, могло быть и десять, а где десять – там и сотня. Кип не был бойцом, он был ребенком. Толстым, слабым. Ему и одного солдата хватит.

Кип отвернулся от трупа Изы и снова лег на спину в воду. Он не хотел запоминать ее такой. В горле его набухал комок, такой жесткий и тугой, что грозил удушить его. И лишь страх перед солдатом наверху не дал ему расплакаться, пока он проплывал под Зеленым мостом.

Он даже не думал о кинжале в резном ларчике, привязанном к его спине, пока они не оказались ниже по течению. Он мог бы попытаться; он мог хотя бы выйти из воды и посмотреть на нее. Иза заслуживала большего. Вскоре они вплыли в город, где река текла в более узком и глубоком канале, по обе стороны выложенном камнем и пересекаемом крепкими деревянными мостами.

Местами город еще горел, хотя Кип не знал, из-за того ли, что там дома были построены не из столь горючих материалов, или потому, что по каким-то участкам огонь распространялся медленнее и только-только добрался до некоторых домов. Вскоре они натолкнулись на первый труп. Конский. Он был все еще впряжен в телегу, полную поздних апельсинов. Телега застряла в той части города, которая еще тлела. Обезумев от огня, кобыла прыгнула в воду. Телега последовала за ней, сломала ей спину или утопила, рассыпав повсюду апельсины.

Кип подумал, что это могут быть лошадь и телега семейства Сендина. Сансон, который никогда не был сентиментален, схватил несколько апельсинов и распихал по карманам.

Вероятно, он был прав. Кип не ел целый день и до сих пор не замечал, что голоден. Несмотря на то что ему казалось, что его сейчас вырвет, он потянулся к полуутонувшей лошади и тоже схватил несколько апельсинов.

Они подплыли к водяному рынку. Становилось жарче.

Кип услышал странные крики. Впереди еще бушевали пожары. Водяной рынок представлял собой маленькое круглое озеро, которое регулярно чистили, чтобы поддерживать ровную глубину. Говорили, что когда-то и река, и город были намного больше. Река вроде бы была судоходной ниже водопадов до самого Лазурного моря, а потом от Ректона вплоть до гор, и по ней приезжали торговцы со всех Семи Сатрапий за знаменитыми тирейскими апельсинами и прочими цитрусовыми. Сейчас только маленькие плоскодонки могли пройти вниз по реке, и многочисленные разбойники с радостью избавляли торговцев от всего ценного, что заставляло большинство фермеров отправлять свои апельсины более медленным путем – хорошо охраняемыми и гораздо менее прибыльными караванами. Но даже самые маленькие, твердые и толстокорые апельсины, отправляемые караванами по суше, сгнивали задолго до того, как успевали достичь далеких дворов, где знать и сатрапы платили целое состояние за этот деликатес. Так что почти каждый год какой-нибудь молодой фермер пытался прорваться по реке – и порой им удавалось добраться до Гарристона и вернуться домой с полным кошельком – если они умудрялись не попасться разбойникам по дороге домой.

Но в целом та торговля, ради которой был построен этот рынок, давно заглохла. Горожане содержали его ради гордости и для личных целей. В любом случае, все дороги уже сходились к водному рынку, вокруг были построены склады, так что теперь в них хранились баржи, которые плавали кругами каждый базарный день согласно правилам и этикету, которых чужаку было не понять. В середине водного рынка находился островок, связанный с северной стороной разводным мостом.

Когда они оказались неподалеку от острова, Кип увидел, откуда слышались крики. Мост был опущен, а сам остров был забит животными, отрезанными огнем. Даже мост, прогибавшийся под весом десятков лошадей, овец, свиней и шевелящимся ковром крыс, дымился с одной стороны. Выпучив от ужаса глаза, тягловая лошадь кирпичника была готова броситься вперед, хотя куда – невозможно было понять. Животные переполняли остров; они забили весь маленький его круг и весь мост.

Кип был настолько поглощен зрелищем, что выплыл на середину реки между причалами и островом.

– Мастер, здесь так жарко, – услышал Кип молодой голос наверху и позади.

Кип задергался и обернулся. На высоком берегу рыночного круга стоял молодой человек чуть старше Кипа. Он был только в красной набедренной повязке. Его кудрявые черные волосы и обнаженная грудь блестели от пота. Он оглядывался через плечо, вероятно на человека у себя за спиной. Кип не мог разглядеть его, но ждать не собирался. Он подумал, что они могли слышать его, когда он бил руками по воде, но, вероятно, рев пожара поглотил звуки.

Дав знак Сансону, Кип поплыл к стене, Сансон следом. Мастер молодого человека что-то сказал, но ответ потонул в шуме. Кип и Сансон припали к стене, прижавшись к ней всем телом, и посмотрели вверх.

– Смотри, – услышали они мужской голос. Огненная петля пролетела у них над головами и взметнулась вперед. Она захлестнула одну из опор моста и обвилась вокруг нее. Одна часть петли вспыхнула и исчезла, но другая осталась, дымясь, язычки пламени заплясали на дереве, щепки чернели и, тлея, отгибались.

Кип был одновременно испуган до смерти и поглощен зрелищем. За все годы, пока он помогал мастеру Данавису, извлекатель никогда не делал такого.

– Теперь попробуй ты, – сказал мужчина.

Мгновение ничего не происходило. Кип глянул на Сансона. Оба они распластались по стене, раскинув руки, чтобы держаться за камень и не плыть по воде. У Кипа внезапно возникло ощущение, что их заметили. Этот извлекатель знает, где они; он позвал ученика, лишь чтобы Кип и Сансон оставались на месте. Они сейчас их обходят. Надо плыть, прямо сейчас, как можно быстрее.

Он попытался дышать глубже, подавляя свой страх. Сансон ответил ему взглядом – он был встревожен, но не понимал, что думает Кип.

Затем у них над головами прошло колесо огня. Животные на мосту и островке завопили разными голосами. Колесо развернулось, превратившись в бич, похожий на тот, что мастер-извлекатель выпустил минуту назад, но намного, намного больше. Это тот юноша сделал?

Бич щелкнул, но не по опоре моста.

Он громко затрещал и попал по боку тяжеловозу. Обезумев от боли и страха, старая лошадь бросилась вперед. Кип услышал смех юноши, когда лошадь влетела прямо в перила моста. Перила треснули. Несколько свиней и тонкорунных овец упали в воду. Тяжеловоз пытался остановиться, внезапно увидев провал, но его копыта лишь мгновение скребли по дереву, прежде чем он головой вперед полетел в воду. Сансона и Кипа обдало брызгами.

– Это что было? Что я велел тебе сделать? – рявкнул мастер-извлекатель.

Кип быстро перевел взгляд от животных в воде на мост. Опора начала разгораться. Как только огонь охватит мост, животные взбесятся, как этот конь. Кип не думал, что сам мост займется быстро, но уверенности не было.

Если они с Сансоном хотят выбраться с водного рынка и из горящего города, быстрее всего будет проплыть под этим перегруженным мостом и прямо через водопад вниз по течению. Иначе придется долго плыть вдоль круглого озера, на глазах у извлекателя и его ученика. Куда бы они ни двинулись, в какой-то момент они окажутся на виду.

Из упавших в воду животных только конь был хорошим пловцом. Он пробирался на другую сторону водяного рынка, подальше от юноши и огня. Овцы блеяли, бешено молотя короткими ножками. Свиньи визжали, бросаясь друг на друга.

Над головами у мальчиков раздался звук увесистой оплеухи и вопль боли.

– Не смей никогда нарушать мои приказы, Зимун! Понял?

Извлекатель продолжал орать, но Кип уже не слушал. Извлекатели отвлеклись друг на друга. Сейчас или никогда. Кип сделал несколько коротких вдохов, кивнул Сансону – вид у того был безумный, – оттолкнулся от стены и поплыл к мосту.

Глава 13

Гэвин изобразил синюю платформу, едва видимую на фоне воды, по которой она плыла.

– Ты это сделал, чтобы я занервничала, да? – спросила Каррис.

Гэвин ухмыльнулся и ступил на весло. Он протянул руку Каррис и слегка поклонился. Она не приняла его руки и прыгнула на борт.

Он приподнял киль, когда она приземлилась, так что ялик вывернулся у нее из-под ног. Она ахнула – и он поймал ее на подушку мягкого зеленого люксина, который быстро преобразовался в сиденье. Он поднял сиденье и поместил его на носу ялика, затем перебросил их багаж себе под ноги.

– Гэвин, я не сяду, пока ты… – Она попыталась устоять, а он бросил ялик вперед. Поскольку держаться было не за что, она упала в кресло, снова вскрикнув. Гэвин рассмеялся. Каррис была одним из лучших воинов Хромерии – и все равно визжала от неожиданности.

Она обернулась и метнула на него взгляд, одновременно рассерженный и изумленный.

– Мне казалось, что тебе понравится, если за тобой будут ухаживать, – сказал он.

– У тебя уже была возможность это сделать, – ответила она.

Его улыбка разбилась и канула в воду, как и многие другие сокровища.

– Гэвин, я… – встревоженно сказала Каррис.

– Нет, я это заслужил. Прошу, передвинься вперед и встань.

Шестнадцать лет. Должны были уже проехать. И ведь пытались.

– Спасибо, – сказала она, но голос ее был полон раскаяния. Она встала, широко расставив ноги и чуть согнув колени.

Ялик несли вперед ряды маленьких весел, торчащих по обе стороны. За многие поколения исследований зеленые и синие извлекатели поняли, как использовать зубчатые передачи, колеса и цепи для движения весел. Каждый извлекатель приспосабливал их к своему телу, чтобы он мог двигать ими при любой комбинации движений ног и рук, какие были ему предпочтительны, и регулировал так, чтобы достичь большей эффективности. Поскольку трение суденышка о воду было малым, атлетически развитый извлекатель мог двигаться со скоростью бегуна в течение часа. Это было быстро. Очень быстро. Но совсем не так быстро, как обещал Гэвин. И все же он наклонился вперед в люксиновой сетке, двигая руками и ногами. Он вытянул и сузил ялик так, что он превратился в кинжал над поверхностью воды. Покинув гавань, они разогнались до полной скорости.

Гэвин исходил по2том, но это было хорошее, чистое ощущение. Ветер дул ему в лицо, унося слова, которые могли бы сказать друг другу он и Каррис, а без слов оставалось лишь ее присутствие, ее темные волосы, бьющиеся на соленом ветру, чеканные черты ее лица, румяная от утреннего света кожа, поднятый подбородок – она наслаждалась свободой не меньше, чем он.

Каррис смотрела вперед, так что не видела, как он перекачивает горсти люксина в воду. Гэвин всегда думал, что есть способ получше. В конце концов, извлекатель может швырять огненные шары на любой скорости, все зависит лишь от его воли – если он бросит что-то слишком большое или слишком быстро, он, конечно, может повредить себе отдачей – но ялики двигались не волей. Они были совершенными судами, которые использовали мускульную силу более эффективно, чем любая другая машина. Гэвин хотел сделать лучше – он хотел использовать магию так, как парус использует ветер.

Это привело лишь к тому, что у него валилась одна-две мачты. Но он отказывался сдаваться. Это была одна из его семи целей на оставшиеся семь лет жизни: научиться путешествовать быстрее, чем считается возможным. Это решение пришло к нему, еще когда он был ребенком и стрелял горохом из тростниковой трубочки в братьев. Воздух, зажатый между затычкой и стенками трубки, мог выстрелить горошиной с гораздо большей силой, чем если просто попытаться бросить ее рукой. После долгих проб и ошибок он поместил открытую с обоих концов трубку под воду. Другую трубку он присоединил диагонально и резко выбрасывал заряды магии в воду и через заднюю часть тростинок.

Он позволил веслам упасть, и весь механизм исчез с едва заметным всплеском, люксин рассеялся, как только он коснулся воды. Он положил руки на рычаги.

После первого толчка Каррис шатнуло. Она присела поглубже, чтобы опустить свой центр тяжести, и ее рука инстинктивно рванулась к ятагану – только вот он был в ее багаже. Затем ялик рванул вперед. Первые сильные рывки сотрясли все, пока Гэвин пытался набрать скорость, напрягая мускулы. Но через несколько мгновений ялик выпрямился, и напряжение в руках и плечах Гэвина несколько ослабло. Заряды магии равномерно ударялись о воду – шлеп-шлеп-шлеп. Этот модифицированный ялик – который он называл амфибией – едва касался воды.

Однако физическое усилие оставалось необходимым. Гэвин выбрасывал большое количество силы в воду, и его руки и плечи поднимали в целом его вес и вес Каррис. Но магию можно извлекать из всего тела, так что это было все равно что нести тяжелый тюк с лямками, наилучшим образом распределявшими вес – тяжело, но не смертельно. И все же последний год он проделывал это каждый день, и его руки и плечи окрепли сильнее, чем за всю жизнь.

Каррис обернулась. У нее в буквальном смысле отвисла челюсть. Она взирала на все сооружение, на горсти синего люксина, придававшего гибкости зеленому, с супергибким липким красным там, где заряды влетали в трубки, чтобы те не лопнули. Она медленно выпрямилась, наклонившись навстречу ветру, прижавшись спиной к Гэвину, чтобы не создавать дополнительной парусности.

Он ощутил ее дрожь и понял, что она смеется от удовольствия, хотя едва слышал ее смех. Ветер сдувал аромат ее волос, но на миг он представил, что может снова его ощущать. Ему стало больно.

– Смотри! – крикнул он. Вдалеке появился остров. Он наклонился, и амфибия резко повернула к нему. Он быстро осознал, что амфибия способна маневрировать куда быстрее, чем он. Реальным ограничением была его способность быстро менять направление, чтобы не порваться пополам. Он наклонился вправо, потом влево, выписывая красивые зигзаги на спокойной глади моря. Гэвин наклонил трубки вниз, и амфибия перепрыгнула одну из волн повыше, и они внезапно взлетели в воздух.

Они пролетели более ста шагов в тишине, не считая шума ветра, прямо над островком. Затем приземлились, как брошенный по воде камешек, и снова взлетели.

На скорости, среди ветра, рядом с Каррис Гэвин наконец снова ощутил себя свободным. Несмотря на теплый день, ветер был холодным, и если уж Каррис не совсем зарылась в него, она все же позволила своему телу расслабиться рядом с ним, благодаря за его тепло. Если она слишком замерзнет, она вытянет субкрасный, но он берег ее силы.

Она не знала, что ждет ее в Тирее.

И потому он – хотя бы отчасти – придал сладости этому моменту. Она прочтет письмо Белой и узнает, что он заделал другой женщине ребенка, когда они были помолвлены. Хотя сейчас она не выказывала интереса к его любовным отношениям, был вопрос, который она задала, когда он разорвал их связь: это из-за другой женщины? Нет. У тебя была другая женщина, пока мы были помолвлены? Нет, клянусь.

На сей раз Каррис его не простит. У нее много лет ушло, чтобы простить его за разрыв помолвки и отказ дать объяснения.

Но вот это уже предательство.

Оролам, как же ему не хватает ее.

Он избегал торговых путей и держался вдали от берега. Около полудня он заметил впереди облака. Это не было похоже на шторм, так что он догадался, что это остров сатрапии Илита. Страна множества портов и еще большего числа пиратов. Центральное правительство пало несколько десятилетий назад, и теперь осколками управляли самые сильные на этот момент пиратские главари. Большинство Семи Сатрапий платили дань тому или иному пиратскому вожаку, обогащая их и побуждая пиратствовать еще больше.

Гэвин их не боялся, но и не хотел, чтобы его заметили.

Хотя было бы хорошо, чтобы у пиратов был еще один повод бояться Хромерии. Однако он предпочитал держать свое маленькое изобретение в тайне как можно дольше. Кроме того, Илита была ему нужна только в качестве ориентира. С астролябией было много возни, и пока Гэвин будет высчитывать их местоположение, он рискует обогнуть нужную точку прежде, чем найдет ее. Гарристон стоял в устье большой реки. Это был самый оживленный порт в Тирее, но это мало что говорило. Он повернул на юг.

Каррис что-то сказала ему, но он не расслышал и замедлил амфибию.

– Можно мне тоже попробовать? – спросила она.

– Я думал, ты бережешь силы.

– Не тебе же одному вся забава. – Поскольку он стоял у нее за спиной, он не мог видеть всей ее улыбки, но заметил ямочку на щеке и поднятую бровь. Он расширил обшивку амфибии так, чтобы они могли стоять рядом, и передал ей направляющую правого борта. Каррис всегда предпочитала извлекать с правой руки.

Поначалу они не попадали в такт, и суденышко тряслось и корежилось, когда они бросали заряды с разной скоростью и невпопад. Гэвин посмотрел на нее, но прежде, чем он успел сказать что-нибудь, она взяла правой рукой его левую руку. Каррис сжала его ладонь так, чтобы он двигался с ней в такт, как бывало в танцах.

Эти воспоминания обрушились на него, как если бы амфибия зацепила риф и сбросила его в море: Каррис, пятнадцати лет от роду, до войны, на ежегодном Балу Люксократов наверху Хромерии. У нее светлые прямые длинные волосы, гладкие и блестящие, как ее зеленое шелковое платье. Их отцы обсуждают, кто из братьев Гайл женится на ней. Гэвин, старший и, вероятно, новая Призма, конечно, предпочтительнее. Его отцу, Андроссу Гайлу, наплевать на красоту Каррис.

– Хочешь красотку? Для этого есть любовницы.

Но хотя ему было наплевать и на предпочтения мальчиков – союзы следует покупать как можно дешевле, и свадьба старшего самый ценный козырь, который надо разыграть, – Андросс Гайл прекрасно знал, что остальные семьи не столь расчетливы. Некоторые отцы не желали выдавать своих дочерей за мужчин, которым они безразличны. Андросс Гайл велел младшему, Дазену, соблазнить Каррис.

– Этажом ниже есть комната для слуг. Вот ключ. Через двадцать минут после того, как ты уйдешь с ней, я найду повод поговорить наедине с ее отцом, и мы спустимся. Надеюсь застать вас врасплох. Я буду изумлен, ошеломлен, взбешен. Скорее всего я тебя ударю. Но что тут поделать? Страсть, юность и так далее. Ты понял?

Оба брата понимали. Люксократ Риссим Белый Дуб был известен своей вспыльчивостью. Андросс Гайл ударит Дазена первым и встанет между ними так, чтобы Белый Дуб Дазена не убил. Но на самом деле смысл был в том, чтобы Каррис застали с Дазеном, и у ее отца не осталось выбора. И чтобы не опозорить род Белый Дуб, Каррис быстренько выдадут замуж за Дазена. Семьи вступят в союз, и у Андросса Гайла останется для дальнейшей игры тот самый козырь в виде старшего сына.

– Гэвин. Будь милым с девушкой, но не провоцируй ее. Если твой брат подведет семью в этом деле, тебе придется на ней жениться.

– Да, господин.

Но тут начался бал. Гэвин первым танцевал с Каррис, и тут случилось самое худшее, что только могло. Обнимая ее хрупкую фигурку, держа ее руку, сжимавшую его ладонь в такт, и глядя в ее нефритовые глаза – тогда в ее радужке были лишь еле заметные красные искорки, – Гэвин попал под ее чары. Когда настало время танца Дазена, Гэвин влюбился. Или воспылал страстью.

Я предал Каррис еще до нашей встречи.

Каррис стиснула его руку крепче прежнего. Он огляделся. В ее глазах был вопрос. Наверное, он напрягся, и Каррис уловила это. Она всегда была очень чувствительна. Она всегда обнимала, или гладила, или касалась тех, кого любила. Танцевать было для нее столь же естественно, как и ходить. Теперь касаться Гэвина стало для нее редкостью.

Он улыбнулся как ни в чем не бывало и покачал головой. Пустяк.

Каррис открыла было рот, помедлила.

– Сделай трубы больше! – крикнула она и рассмеялась, чуть напряженно. Вымученно.

Значит, она помнила тот танец, когда она пожимала ему руку в такт.

Конечно. Но она не напирала на это, и он был благодарен. Он расширил трубы, насколько им было под силу управиться, и вскоре они летели быстрее, чем он когда-либо сумел бы в одиночку. Гэвин не намеревался показывать ей свой очередной трюк, но не смог удержаться. Он знал, что это доставит ей настоящую радость. И что за удовольствие быть гением, если тебя никто не оценит? Он отпустил руку Каррис. Этот момент был опаснее всего. На такой скорости влететь во что-нибудь преднамеренно было идиотизмом. Но все же…

– Держись! – воскликнул он. Выбросив правый кулак вперед, Гэвин швырнул перед ними зеленый люксин так далеко, как мог. Он с плеском опустился на волны. Мгновением позже амфибия налетела на зеленый люксиновый трамплин.

В тот же миг они взлетели в воздух и полетели в двадцати шагах над волнами.

Гэвин отпустил все устройство из трубок и направил силу вниз. Люксин платформы подбросил под спину их с Каррис и ударил из его рук. Теперь они падали с пятнадцати шагов над волнами, и даже если бы они ударились о них на такой скорости, они скорее заскользили бы, чем плюхнулись в воду, но все равно они падали. Люксин соткался из всех цветов, пытаясь сформироваться, невзирая на порывистый ветер.

Десять шагов до волн. Пять. На этой скорости врезаться в воду будет все равно что удариться о гранит.

Затем люксин затвердел в своей форме, похожей на крылья кондора, когда Гэвин сумел с ним справиться. Крылья подхватили ветер, и Гэвин с Каррис взмыли в небо.

Когда Гэвин впервые попробовал такое, он пытался управлять каждым крылом одной рукой. Он понял, почему у птиц полые, почти невесомые кости. Подъем чуть не оторвал ему руки. Он вернулся мокрый, в синяках и злой, почти все его грудные и плечевые мышцы были надорваны. Но сделав кондора единым целым, он вообще избавился от необходимости применять мускульную силу. Вся конструкция летала благодаря прочности и гибкости люксина, скорости и ветру.

Конечно, она не совсем летала. Она скользила. Он пытался использовать трубки, но пока это не работало. Пока у кондора был ограниченный радиус.

Карис не жаловалась. Она была ошеломлена.

– Гэвин! Оролам, Гэвин, мы летим! – Она беззаботно рассмеялась. Ему всегда нравилось в ней это. Ее смех был свободой для них обоих. Она забыла о том танце. Это того стоило.

– Иди в середину, – сказал он. Ему не нужно было кричать. Они были полностью в теле кондора. Здесь не было ветра. – Мне не очень удается поворот, обычно я кренюсь в ту или другую сторону. – Действительно, поскольку он был тяжелее, они уже поворачивались в его сторону. Вместе они налегали на ее сторону, пока кондор не выпрямился.

– Белая ведь не знает об этом, верно? – спросила Каррис.

– Только ты, – сказал он. – Кроме того…

– Никто не может извлекать так, как для этого нужно, – закончила за него Каррис.

– Галиб и Таркиан, вероятно, единственные полихромы, которые могли бы управиться со всеми необходимыми цветами, но оба недостаточно быстры. Если я смогу все это упростить для других извлекателей, я, может, и скажу ей.

– Может?

– Я все думал, куда это применить. По большей части для войны. Семь Сатрапий уже грызутся за немногих оставшихся полихромов. Это усугубило бы ситуацию стократно.

– Это Гарристон? – вдруг сказала она, глядя на северо-запад.

– Уже? На самом деле вопрос состоит в том, желаешь ли ты разбиться о землю или сесть на воду, – сказал Гэвин.

– Разбиться?

– Я пока не слишком хорошо приземляюсь, а с добавочным весом…

– Минуточку! – сказала Каррис.

– И к тому же я еще не пробовал летать с ламантином на борту. Я лишь…

– Ты сравниваешь меня с морской коровой? – По сравнению с ее взглядом лед был горячим.

– Нет! Просто весь этот дополнительный вес… – Ну что ты будешь делать, попав в задницу? Ох. – Ну… – Он прокашлялся.

Она внезапно улыбнулась, и на ее щеках возникли ямочки.

– После всех этих лет, Гэвин, я все еще могу достать тебя. – Она рассмеялась.

Он тоже невесело рассмеялся, но боль засела глубоко.

А я до сих пор не могу достать тебя.

Может, она была бы счастлива с Дазеном.

Глава 14

Кипу показалось, что он сто лет добирался до опоры моста. Он остановился, оглянулся на извлекателей, когда Сансон поравнялся с ним. Мастер по-прежнему избивал ученика, который свернулся клубком и вопил. Они определенно не видели ни Кипа, ни Сансона, но они стояли к ним лицом, и если бы подняли взгляд, то мальчикам было не спрятаться даже за опорой моста.

Мост заскрежетал, и Кип посмотрел вверх. Противоположная опора, на острове, полыхала, и животные толкались и падали с него, но они были слишком испуганы, чтобы бежать назад, в город, который тоже горел. Из-за этого они наваливались на перила, как раз над головой у мальчиков – и падали в дыру, проломленную лошадью, всего в нескольких шагах слева от них.

С полдесятка крыс шлепнулись в воду, выпихнутые другими животными. Все они бросились плыть в разных направлениях, а некоторые прямо на мальчиков.

У Кипа свело желудок от подсознательного ужаса. Нелепо, что он оцепенел от вида пары крыс, не испугавшись извлекателей, но он ненавидел крыс. Ненависть-ненависть-ненависть. Сансон дернул его за рукав, оттаскивая в сторону. Кип отпустил опору, нелепо зашлепал по воде. Обернулся, чтобы удостовериться, что ни одна из крыс не зацепилась за его одежду. Взгляд его метнулся к ученику, Зимуну, который лежал, обхватив голову руками, пока мастер бил его. Но затем Зимун напрягся. Он что-то выкрикнул и встал, и его мастер перестал бить его. Кип впервые хорошо рассмотрел юношу. Он был в лучшем случае на год старше Кипа, с буйными черными волосами, темными глазами и широким пухлым ртом, сложившимся в триумфальную усмешку. В тот самый миг, как Кип увидел его, кожа Зимуна и его мастера уже шла красным, завитками вроде вдыхаемого дыма, который уплотнялся, пока не заполнил их тела.

Кип повернулся и поплыл так быстро, как мог. Перед водопадом была металлическая перегородка, не дававшая судам попасть туда, док и ступени рядом с ним. Сансон уже был у перегородки, более чем в десяти шагах впереди Кипа.

После еще нескольких сильных гребков Кип обернулся. Мост и столпившиеся животные закрывали от него двух извлекателей, но в этот момент мастер сделал несколько быстрых шагов вперед.

Он подскочил, раскинул руки и хлопнул в ладоши. Мерцающий шар красного люксина сформировался между его рук и рванулся вперед, когда он соединил ладони. Извлекателя отшвырнуло назад отдачей от приложенной силы, но он все же приземлился на ноги.

Шар вспыхнул в полете, как раз перед тем, как врезаться в животных на мосту. Овцы, лошади и свиньи брызнули во всех направлениях, во все стороны полетели клочья тел. Дикие вопли, почти человеческие, заполнили воздух. Горящий снаряд снес перила и вырвал кусок из середины самого моста, а затем прошел над головой Кипа с огненным воем и разнес деревянные ступени над доком. Кип не думал, что извлекатель промахнулся и на миг решил, что тот пытается загнать их в ловушку.

Мост затрещал, и животных шатнуло к прогибающейся середине.

Теперь вперед выбежал Зимун. Он хлопал красными ладонями, но на сей раз Кип даже не увидел люксинового шара – он был нацелен не в него. Сначала Зимун упал, отброшенный отдачей, а в следующее мгновение взорвался весь мост.

Пламя, кровь и вращающиеся в небе клочья тел. Большая горящая секция моста полетела на Кипа, заслонив обзор. Она с шипением и оглушительным плеском упала в воду рядом с ним.

Когда Кип снова смог видеть, его прижало к металлической перегородке перед водопадом, вокруг него плавали обломки дерева, некоторые еще горели, один кусок моста медленно тонул, и сотни крыс, некоторые обгоревшие до угля, другие раненые, третьи просто мокрые, но все, кто был жив, отчаянно пытались выбраться из воды. Более крупных животных выбросило взрывом не так далеко, но они плыли, бились, брыкались в воде, кусались от страха и боли.

– Кип! Перелезай! Мы почти выбрались! – крикнул Сансон. Он был уже по ту сторону металлической перегородки.

– Стоять! – крикнул старший извлекатель. По его коже уже шли красные завитки. – Стой, не то следующий тебе в башку полетит!

Кип вцепился в перегородку, но в этот момент ощутил, как маленькие коготки взбираются по его ногам, по спине. Он замер.

Крысы. Сначала одна или две, потом десятки.

Он крепко зажмурился, когда ощутил, что коготки карабкаются по его шее, а затем взбираются на голову. Его тело стало мостом – единственным путем из воды, – и крысы хлынули по нему.

За несколько мгновений крыс стало не полдесятка, а сотни.

Мышцы Кипа застыли. Он не мог пошевелиться. Не мог думать. Не мог дышать. Не смел даже открыть глаза. Крысы были в его волосах. Крыса упала ему за открытый ворот и вцепилась в грудь. Крысы бежали по его рукам.

– Давай, Кип! Или погибнешь! – кричал Сансон.

Внезапно Кип вышел из тела. Он почти тонул, город горел, почти все, кого он знал, были мертвы, два извлекателя пытаются его убить, а его волнуют крысы. Пока он висит тут, вцепившись в перегородку, извлекатели готовят смертельный удар, а он так испуган, что не может пошевелиться. Смешно. Жалко.

Чья-то рука схватила его. Он резко открыл глаза. Сансон. Сансон перебрался назад через решетку и отгонял крыс, чтобы помочь Кипу перелезть. Кип встряхнулся, как пес, стряхнул нескольких крыс, но осталось еще много. Все еще перепуганный, он начал перебираться через решетку.

Он перебросил ногу через верх решетки, но не мог подтянуться. Он был слишком тяжел. Крыса упала в его штанину и начала карабкаться по голой коже.

Сансон сгреб Кипа за одежду обеими руками и с натужным криком потянул его. Кип подтянулся еще раз и ощутил, что его тело поднимается, поднимается – и, наконец, переваливается через решетку. Он рухнул в воду по другую сторону.

Течение тут же подхватило его. Когда он вынырнул, Сансон что-то кричал, но Кип даже не смог разобрать слов. Он сунул руку в штаны, вытащил извивающуюся крысу и отшвырнул ее.

Затем он оказался в водопаде. Поперек над водопадом шли планки, раньше городские сорвиголовы забегали на них и прыгали в водопад. Кипу было поздно пытаться сделать что-то вроде этого. Стоило поискать участки, где вода была не так глубока. Кип отчаянно крутанулся, когда его ноги зацепились за подводный камень. Сила течения толкнула его вперед, он встал на камень на корточки, размахивая руками, чтобы выпрямиться. Озерцо у основания водопада было довольно глубоким, но если не прыгнуть достаточно далеко, он разобьется о камни.

Он прыгнул, как мог. К его удивлению, он действительно полетел туда, куда намеревался. На миг он ощутил полную свободу. Спокойствие. Рев водопада поглощал все звуки, все мысли. Он был прекрасен. Каким-то образом они с Сансоном плыли по реке всю ночь, и теперь солнце только начало показываться над горизонтом, разгоняя полуночную черноту и превращая ее в темно-синий, льдисто-голубой до розового и оранжевого, подсвечивая облака ореолом.

Затем Кип осознал, как быстро он падает. Его тело летело под углом к быстро приближающейся воде внизу. Из наблюдений за прыгунами в воду он знал, что ему надо лететь либо ногами, либо вытянутыми руками вперед, иначе он сильно ударится.

Головой вперед никак не выйдет, потому он изогнулся и замахал руками.

Что бы он ни сделал, это было совсем не то, или, может, его уже переворачивало вперед, поскольку он оказался параллельно воде. Он плюхнется животом, причем со страшной высоты. Это может убить его.

Но не только это – он падал вместе с водой, а все ныряльщики, которых он видел, прыгали за ее пределы. Вода всегда разбивалась о камни внизу.

У него даже не было времени выругаться прежде, чем камень сильно ударил его по ноге. Он раскинул руки – входя в воду головой вперед с ощущением, что кто-то только что стукнул его по макушке доской. Ему словно оторвали руки. И он забыл глотнуть воздуха, прежде чем ударился о воду. Кип успел открыть глаза под водой, чтобы заметить, как что-то большое упало рядом с ним, подняв облако пузырьков. Сансон!

Сансон вошел в воду ногами вперед, но его перевернуло от удара, так что он оказался вверх ногами. На какое-то мгновение его оглушило, он не шевелился, затем его глаза открылись, но смотрел он мимо Кипа. Явно сбитый с толку после падения, Сансон начал плыть вниз.

Кип схватил его за ногу, чтобы привлечь его внимание.

Но Сансон был в панике. Он отбивался и лягнул Кипа в нос. Кип заорал – и увидел, как остатки воздуха устремляются из его легких к поверхности.

Сансон обернулся, увидел Кипа, увидел, куда поднимаются пузырьки, а потом увидел кровь в темной воде. Он схватил Кипа, и оба поплыли к поверхности.

Кип едва сумел вынырнуть. Он глотал воздух, воду и кровь и выкашливал их. Он снова закашлялся, потом его вырвало. Сансон вцепился ему в руку.

– Кип, помоги мне! Надо выбраться на берег прежде, чем попадем в стремнину.

Это привело Кипа в чувство. В пятидесяти шагах от глубокого озера, куда падал водопад, начиналась череда порогов, таких крутых, что они были почти как водопады. И течение уже ускорялось. С больной ногой, раскалывающейся головой и кровоточащим носом он поплыл за Сансоном.

Они добрались до берега с промежутком в десять шагов. Мальчики выползли на траву и, еле живые, стали осматривать свои повреждения. Сансон был цел, но вид у него был сконфуженный.

– Прости, Кип. То есть за нос и все такое. Никогда не любил плавать. Всегда думал, что в глубине какая-то тварь меня вниз утянет.

Зажав кровоточащий нос, Кип посмотрел на друга.

– Ты бде жиздь спас, – сказал он. – Ты бде даже дос де слобал. – Кипа больше беспокоила ушибленная нога. Он расшнуровал башмак и стянул и его, и носок. Нога болела, на подъеме было несколько солидных царапин, но, пощупав лодыжку, он решил, что ничего не сломано.

Он начал уже натягивать мокрый носок, что было трудно сделать, зажимая нос одной рукой.

– Не могу поверить, что мы… – начал Сансон.

– Выбрались? – спросил Кип. Он бросил попытки натянуть башмак одной рукой и теперь шмыгал носом, старясь не слишком забрызгаться кровью. Закончив завязывать узел, он понял, почему Сансон осекся. Их омывало резкое красное свечение.

Подняв взгляд, Кип увидел красный отблеск в небе над ними, отмечавший их местоположение для всех королевских солдат, которые были поблизости. Дымный след вел назад, к водопаду, над которым стояли два извлекателя, глядя на них.

Кип и Сансон сбежали от двух извлекателей. Теперь им предстояло убежать от остальной армии.

Кип вскочил на ноги, сильно хлюпнув носом. Он подумал, что сейчас у него голова закружится от гипервентиляции. Затем он увидел всадника на гребне, огибавшем водопад до фермы семьи Сендина. Внезапно он забыл о разбитом носе. Всаднику придется делать крюк, но у него лошадь. Кипу и Сансону придется бежать по тропинке вдоль порогов и добраться до фермы прежде всадника.

Затем Кип увидел, как к первому всаднику присоединились еще трое. Потом еще и еще.

Они с Сансоном пустились бежать.

Водопад поднимал облако брызг днем и ночью, и темнота в долине задерживалась на несколько часов дольше. Когда свечение, замерцав, потухло, Кип потерял из виду и всадников, и тропинку.

Он в страхе остановился. Узкая тропа по обе стороны поросла широколиственными растениями, скользкими от брызг. Наступи на такое – и полетишь вниз с каменистого обрыва. А уж на порогах его размажет о камни.

Ему нужно было видеть. Он попытался смотреть, как учил его мастер Данавис, краем глаза. Сфокусированным зрением хорошо видно цвета, но периферийным зрением легче различать свет и тень.

– Быстрей! – крикнул Сансон.

Кип оглянулся через плечо. Лицо Сансона словно горело огнем. Кип попятился и зашатался на остром краю тропы.

Везде, где кожа Сансона была обнажена, она казалась горячей. Кип даже мог видеть, как пар исходит от его рук оранжевыми завихрениями.

– Что у тебя с глазами? – спросил Сансон. – Не бери в голову. Вперед, Кип!

Сансон снова был прав. Не имело значения, что или как видел Кип. Он повернулся и пустился вперед. Каким-то образом происходящие чудеса вытеснили из его души страх. Растения освещали его путь словно факелы, даже чуть подсвечивали тропинку перед ним.

Все еще подтягивая одной рукой тяжелые мокрые штаны, Кип пустился быстро как мог, бесстрашно, невзирая на скользкую узкую тропку и манящую со всех сторон смерть.

В реке на порогах были трупы. Милый Оролам, трупы были на ферме Сендина, маленькие бугорки, почти такие же холодные, как окружающее. Дымящиеся обрушившиеся дома раскаленно светились перед глазами Кипа. Но важнее для него и Сансона было то, что он увидел плоскодонку на привязи возле мостков. Они с Сансоном пустились сломя голову по тропинке. Они забежали за поворот и в утреннем свете увидели три десятка конных Зерцал в боевом строю.

– Мы хотели взять тебя живьем, – сказал красный извлекатель. Кожа его была алой, в голосе звенела ярость. – Извлекатель такого потенциала не каждый день попадается. Но ты убил двух солдат короля Гарадула и за это умрешь.

Глава 15

– Ты же не дашь нам разбиться, – сказала Каррис, когда Гэвин повел кондор над низкой растительностью пустыни.

– Ясное дело. Когда я лечу, мы летим, но если мы разобьемся, я тоже разобьюсь.

Гэвин накренил кондора вправо, чтобы их не было видно из Гарристона. Все равно оставался ненулевой шанс, что какой-нибудь фермер или рыбак их заметит, но кто поверит рыбаку, который скажет, что видел гигантского летящего птицечеловека? А вот если их заметит целый город – другое дело. Гаристон, хотя и являлся самым важным портом Тиреи, был невелик. Залив был полон рыбы, земля была сухая и неплодная, рутгарский губернатор взяточник, его люди еще хуже.

Так было не всегда. До Войны Ложной Призмы здесь имелась обширная система ирригационных каналов, от чего в пустыне все цвело и даже давало три урожая в год. Были шлюзы, через которые шла торговля с десятками маленьких городов вверх и вниз по течению Бурой реки. Но каналам и шлюзам требовались извлекатели для обслуживания. Без них земля иссохла, приняв кару за грехи мертвых людей.

– Гэвин, я серьезно. Мы что, правда разобьемся?

– Доверься мне, – сказал он.

Она открыла рот, потом закрыла. Она поняла, чего он не сказал: ведь прежде все получалось удачно, не так ли?

– У тебя в сумке есть что-нибудь хрупкое? – спросил он.

– И как сильно мы грохнемся? – спросила она с ощутимой тревогой в голосе.

– Извини. Мне следовало подождать, пока мы не оказались бы ближе к земле.

– Эй, что это? – спросила Каррис.

Гэвин посмотрел на запад, следуя за ее взглядом, но не увидел того, что вызвало ее любопытство. Гарристон окружали равнины и сухая пахотная земля, но на западе местность быстро поднималась к высоким непроходимым горам, почти отвесно обрывавшимся в море. Бурая река была прямо по ту сторону гор. Если бы она могла впадать прямо в море – сквозь эти горы, – она была бы всего в десять лиг длиной. Вместо этого реке приходилось сворачивать на восток, к Гарристону, отделенному от океана горной стеной, делая крюк почти в сто пятьдесят лиг от истока до устья.

– Там, – показала Каррис, – дым.

Гэвин не был уверен, что черные клубы были чем-то бо2льшим, нежели воображение Каррис – а теперь и его собственное. Как бы то ни было, это было по ту сторону гор, так что не имело значения. Он открыл было рот, чтобы сказать об этом Каррис, когда кондор прошел над одним из предгорий. Мощный восходящий поток поднял их выше в воздух. У Гэвина захватило дух. Он экспериментировал с кондором только над водой. Он даже не подумал о том, как ландшафт, над которым они скользят, может повлиять на воздух над ним. Теперь, когда он это испытал, он понял, почему так часто хищные птицы парят по спирали над одним и тем же местом. Гэвин думал, что там хорошие охотничьи угодья. Теперь он знал. Восходящие потоки.

– Мы можем перелететь через горы? – спросила Каррис.

С новой высоты – Гэвин глянул вниз, сглотнул и немедленно обернулся к горизонту – он уверенно мог сказать, что это дым. И поскольку он был виден так издалека, причины могли быть только две.

Пусть это будет лесной пожар. Пожалуйста, Оролам!

– Можем. Но тогда ты не встретишься с человеком, который должен доставить тебя к армии Гарадула. А я не смогу снова поднять кондора вверх без моря. Мне придется плыть всю дорогу вниз по реке.

– Гэвин, когда я вижу столько дыма, мне в голову приходит красный цветодей. Факел может выжечь весь город. Ты же идешь разобраться с цветодеем возле Ру? Эти люди не менее ценны, чем народ Ру. И раз уж зашла речь, то в Ру достаточно извлекателей, которые смогут вместе разделаться с синим цветодеем. А у этих людей никого нет.

Гэвин мысленно сравнил ландшафт внизу с картой Тиреи. Это оказалось на удивление просто, с учетом того, что он находился сейчас ближе к точке, с которой обычно рисуют карты, чем большинство людей. Он посмотрел на горы, на не то чтобы перевал и на положение дыма. Мысль поразила его с большей силой, чем простая интуиция. Он здесь не случайно. Не по простому совпадению он оказался там, откуда смог увидеть огонь, и Каррис оказалась с ним. Это был не лесной пожар. И не красный цветодей.

Огонь поднимался над Ректоном. До войны это был красивый город. И там находился «сын» Гэвина. Гэвин знал это, хотя они были так далеко, что точно знать было невозможно. Если Оролам воистину существует, таково было его наказание для Гэвина. Или испытание.

Как бы там ни было, это выбор.

Осталось пять лет и пять великих свершений. И одно из них было действительно, считай, бескорыстным: освободить Гарристон, разрушенный из-за него. И все еще страдавший из-за него.

Если Гэвин направится в Ректон, ему придется столкнуться с той безумной бабой, Линой. Ему придется встретиться со своим сыном Кипом и сказать ему – извини, ты по-прежнему безотцовщина. Я понятия не имею, что несет твоя мать.

Несомненно, это получится прекрасно. Кроме того, они окажутся близко к армии Раска Гарадула, так что Каррис откроет письмо с приказом, и все быстро пойдет кувырком.

Гэвину всего-то нужно было сказать – у меня свои приказы, и Каррис поняла бы. Она всегда была исполнительной. До неприличия.

Но ты не Каррис. Это не ее испытание.

Он открыл было рот, чтобы сказать это, и ощутил вкус трусости. Он не мог выдавить слов сквозь стиснутые зубы.

– Давай посмотрим, – сказал Гэвин. Он накренил кондора и увидел, что принял решение как раз вовремя. Они чуть было не врезались в гору.

Каррис стиснула его руку, и глаза ее сверкнули, эти нефритовые глаза с россыпью красных алмазов. По какой-то причине ее радость ранила его глубже, чем любое разочарование. Эта радость была напоминанием о шестнадцати годах радости, которую он должен был бы ей дать. О годах украденной радости.

Он отвернулся. Горло перехватило.

Горы вздымались все выше, и Гэвин впервые осознал, как быстро они летят. Надежды на посадку на воду не было. Если восходящий поток вскоре их не подхватит, они с Каррис останутся большим кровяным плевком на склоне здешних гор.

Оролам, если тут вообще нет ветра, может, найдется хоть один, который подбросит нас вверх?

Он уже начал создавать красную подушку – безнадежно, поскольку какой большой он ее ни сделал бы, на этой скорости она окажется слишком маленькой, – когда их подхватил восходящий поток. Их понесло в небо, крылья кондора напряглись.

Каррис восторженно заорала.

Сила была невероятной. Трудно было оценить, насколько быстро они поднимались, но Гэвин укоротил крылья кондора, чтобы снять напряжение, и еще потому, что Ректон был не так далеко, чтобы им потребовалась большая высота. Чем выше они были, тем лучше их видели. Но это заставило его задуматься. С учетом всей той высоты, которую они могли получить от гор, радиус дальности его кондора был куда больше, чем он полагал.

Это была мысль на будущее. Сейчас проблема состояла в том, чтобы держаться как можно ниже, пока их не увидела вся Тирея и чтобы погасить хоть часть набранной ими чудовищной скорости. Он создал купол из того самого синего люксина, который использовал для прыжка с Хромерии. Он тут же раскрылся, швырнув их с Каррис вперед, затем почти так же быстро оторвался.

Когда они восстановили равновесие, Гэвин попытался еще раз. На сей раз зеленый и поменьше. Он закрепил купол на люксине кондора так, чтобы его не разорвало. Вроде как сработало. Они чуть замедлились.

Теперь они шли вниз на просто чумовой скорости. Гэвин пытался снова увеличить размах крыльев.

– Чем я могу помочь? – крикнула Каррис.

Гэвин выругался. Он едва начал экспериментировать с изменением крыльев кондора. Во время всех испытаний он просто наклонялся в одну или другую стороны и останавливался, прежде чем удариться о землю или воду. Застонав от напряжения, он поднял переднюю часть крыльев к небу.

Поднять вверх, чтобы взлететь верх, верно?

Это было полнейшей ошибкой. Они резко пошли носом вниз. Когда он выровнял крылья, кондор продолжал нестись к земле. Хуже того, из-за внезапного рывка его ноги отделились от пола. У него не было рычага, надавив на который он мог бы манипулировать крыльями. Он швырнул люксин к потолку, чтобы заставить тело опуститься и начал закреплять ноги на полу, но эвкалиптовые деревья быстро надвигались. Он не успевал.

Затем его припечатало об пол. Кондор нырнул, резко опустился ниже деревьев, на луг, а потом начал подниматься. У него вряд ли получится.

Гэвин успел дотянуться до люксина, когда кондор проломился сквозь ветви. Синий люксин трескался и разлетелся бы, если бы он не ухватил его. В следующее мгновение он ничего не мог видеть, пока они проламывались сквозь деревья, затем снова взлетели в воздух. Вверх, все круче.

Наконец он посмотрел на Каррис. На ее коже краснота соперничала с зеленью. Она уперлась руками в потолок, и люксин тянулся полосами от ее рук до хвоста кондора. Она взяла контроль над хвостом. Он вспыхнул зеленым и изогнулся вверх. Она спасла им жизни, но глаза ее были закрыты от усилия, мускулы напряглись, чтобы удерживать хвост против силы ветра.

– Каррис, выровняй его! – крикнул Гэвин.

– Я пытаюсь!

– Ты уже слишком…

Затем их перевернуло вверх ногами, бросив в противоположном направлении. Рубашка Гэвина задралась ему на голову, и когда он убрал ее, они выровнялись – вверх брюхом.

– Теперь не выравнивай!

– Ты уж определись! – крикнула она. Она стояла на руках на потолке. Гэвин снова закрепил ее, и вдвоем они снова перевернули хвост и крылья. Оба рухнули на пол, когда огромная люксиновая птица снова выправилась, всего в двадцати шагах над кронами деревьев.

Гэвин свободно вздохнул впервые, как ему показалось, за много часов.

Он проверил кондора. Вроде ничего.

– Они видели нас? – спросила Каррис.

– Что? Кто? – Как она могла держать в голове столько вещей сразу?

– Они, – кивнула она.

Гэвин посмотрел в сторону Ректона. Сейчас они были всего в нескольких лигах к востоку от города, и он действительно горел. Весь. Это значит, что попался невероятно сильный красный цветодей или что-то совсем другое. И на это самое другое они сейчас смотрели. Вокруг города стояла лагерем небольшая армия. Это могли быть только солдаты Гарадула. Помилуй, Оролам.

– Нет, – сказал Гэвин. – Чтобы увидеть нас, им пришлось бы смотреть почти против солнца.

– Хм. Повезло, – сказала Каррис.

– Это, по-твоему, повезло? – сказал Гэвин.

– Что это? – перебила она.

Ниже города, там, где водопад переходил в пороги и Бурая река наконец успокаивалась, виднелась горстка домов. Почти деревня. Но все дома дымились. Перед несколькими Зерцалами короля Гарадула стоял зеленый извлекатель, с кожей, налившейся силой.

– Это же ребенок! – вскричала Каррис. – Двое детей! Гэвин, мы должны их спасти.

– Я опущу нас так близко, как смогу. Выкатывайся, как только ударимся.

Они прошли в десяти шагах над каменистой равниной, кустарником и перекати-полем. Гэвин выбросил маленький купол, чтобы еще раз замедлить кондора. Тот с хлопком раскрылся, но на сей раз они оба были готовы к рывку. Гэвин выбрасывал купола один за другим. Они замедлились быстрее, чем он ожидал. Кондор накренился носом к земле. Гэвин раскинул руки, разнеся судно на куски. Во время падения он облек Каррис и себя огромной подушкой оранжевого люксина, окаймленной оболочкой сегментированного гибкого зеленого с нутром из супертвердого желтого.

Они грянулись оземь, оранжевый и зеленый люксин замедлили их прежде, чем взорваться от силы удара. Желтый люксин сформировал более жесткий шар вокруг каждого из них.

Гэвин провалился сквозь какие-то кусты, отскакивая и перекатываясь еще раз пять, прежде чем желтый люксин треснул и бесцеремонно выплюнул его на землю. Он пошевелил пальцами рук и ног. Все работало. Он вскочил.

– Каррис?

Он услышал крик. Нехороший. Он побежал.

Каррис вскочила на ноги в двадцати шагах от него. Волосы ее были взъерошены, но очевидных ранений он не увидел. Он подошел к ней.

– Что это? – спросил он.

Она посмотрела под ноги. Там лежала гремучая змея длиной в размах рук Гэвина. Голова ее была пригвождена к земле кинжалом. Кинжалом Каррис.

Пока Гэвин стоял разинув рот, Каррис поставила ногу на голову змеи и вырвала кинжал – рукой, Оролам великий, не силой. Иногда Гэвин забывал, насколько крепкой была Каррис. Она вытерла кровь черным платком, который черные гвардейцы носили для этой цели – на черном не видно труднообъяснимых кровавых пятен. Она чуть дрожала, убирая платок, но Гэвин знал, что это не от страха или беспокойства. Телу нужно время переработать адреналин, выброшенный в момент угрозы неминуемой смерти. Каррис не винила его в том, что они чуть не убились. Она взяла свою суму и колчан, застегнула пояс с ятаганом вокруг тонкой талии, проверила, не поврежден ли клинок или ножны, и забросила суму за спину. Как будто внезапное испытание напомнило ей, кто она есть – и кем они не являются. Снова на земле, снова в реальном мире.

– Извини, – сказал Гэвин. – Надо было идти к морю.

– Там могли быть акулы, – пожала она плечами. – И я бы вымокла. – Она хмыкнула, но в глазах улыбки не было. Он не собирался докапываться до нее сейчас. Впереди ждала работа – а ее работа была опасна, она могла привести к войне, могла потребовать от нее убить или умереть. Она безжалостно отсекала все, что могло отвлечь ее.

– Каррис, – сказал он. – То, что в письме… это неправда. Вряд ли ты поймешь и даже поверишь мне, но я клянусь – это неправда.

Она жестко, загадочно глянула на него. Ее радужки были нефритово-зелеными, но искорки красного теперь были подобны ромбикам с лучами. Они вспыхивали. Так или иначе, Гэвин знал, что по причинам магическим или мирским, от люксина или от слез эти глаза скоро покраснеют.

– Спасем этих детей, – сказала она.

Каррис побежала, он за ней. Они зигзагом спустились с холма, поросшего эвкалиптами. Кора падала им под ноги, ветви хлестали их. Каррис бросилась к худенькому пареньку, оставив Гэвину того, который стоял перед красным извлекателем.

Но это не имело значения. Они не успевали.

Глава 16

До плоскодонки было слишком далеко бежать даже для Сансона. Кипа осенило холодное осознание – он умрет. Он был удивлен собственной реакцией. Никакой паники. Просто спокойная ярость. Тридцать элитных Зерцал в полном доспехе против ребенка. Опытный извлекатель против мальчишки, который только вчера впервые извлекал.

– Когда скажу, беги, – сказал Кип Сансону.

Краем глаза он уловил, как что-то промелькнуло над деревьями в ста шагах от них слева, но когда он посмотрел в ту сторону, там ничего не было. Он увидел, как переглядываются и вертят головой Зерцала, словно они тоже что-то увидели.

– Давай, Сансон. Беги. – Кип не сводил взгляда с извлекателя.

Сансон побежал.

Зерцала ждали, пока красный извлекатель не сделал по-военному короткий жест. С обеих сторон шеренги отделилось по Зерцалу, они объехали Кипа, вонзая шпоры в бока коней. Красный извлекатель выехал вперед один. Все, что пока делал при помощи магии Кип, было инстинктивным. Теперь ему надо было сделать что-то целенаправленно. Его заливал свет. Вокруг была зелень. Два Зерцала, объехавших его, не сводили с него глаз, но оба они устремились к Сансону. Снова Кипа охватило бешенство, он ощутил, как кожа под его ногтями лопается и люксин течет ему в ладонь. В его руке образовался дротик. Он метнул его во всадника, ближнего к Сансону, но бросок вышел жалкий. Дротик пролетел шагов пятнадцать, меньше половины нужного расстояния.

Красный извлекатель рассмеялся. Кип не обращал на него внимания.

Кип видел, как другой красный извлекатель и его ученик Зимун бросали огненные шары. Их отбрасывало назад, когда они швыряли что-то с силой, но эта сила была не совсем физической. Кип представил, что магия течет из него, как это делали красные. Воздух перед ним замерцал, заискрился ослепительно зеленым, от цвета морской пены до мятного и хвои, принимая очертания копья.

Оно рванулось вперед, выбросив энергию. Кип словно выстрелил из перегруженного мушкета. Он упал на землю. Хуже – он промахнулся. Зеленое копье прорезало воздух позади несущегося галопом Зерцала. Оно вонзилось в одну из уцелевших стен выгоревшего дома. Стена обрушилась в клубах пепла.

Кип встал на ноги, чтобы попытаться еще раз, но когда воздух начал мерцать зеленым, он уловил нечто красное краем глаза. Обернулся к красному извлекателю – слишком медленно. Что-то горячее взорвалось в его руках, разбив зеленый люксин, который накапливал Кип, и обожгло его.

Красный извлекатель шел к нему, спешившись, спокойно, в его руках снова клубилась краснота. Кип поднял руки, как всегда, когда Рам угрожал побить его. На сей раз перед ним сформировался прозрачный зеленый щит, укрывая его с ног до головы и упираясь в землю. Красный извлекатель выбросил вперед палец. Вспыхнула искра, потянув за собой длинный красный хвост. Она ударила в щит Кипа, слабо загорелась, ее красный хвост втянулся назад в руку извлекателя. Кип запаниковал. Он держал щит лишь потому, что тот прилип к его рукам, покосившись в одну сторону. Гораздо больший красный снаряд с проревел со стороны красного извлекателя. Он пошел по следу хвоста к искре, чертя в воздухе дугу.

Кипа сбило с ног и отбросило назад на десять футов. Он ощутил, как треснул зеленый щит, словно его собственные кости.

Он успел приподняться из грязи как раз, чтобы увидеть, как один из преследовавших Сансона Зерцал поднял длинный, размашистый кавалерийский меч и нанес косой удар сверху вниз на скаку. Кип не мог видеть Сансона, но Зерцало придержал коня, а второй всадник перехватил копье и жестко, с холодной профессиональностью, ткнул им вниз раз, другой.

Оба Зерцала расслабились как закончившие работу люди, и Кип понял, что Сансон мертв.

Он перекатился на бок. Красный извлекатель стоял над ним. Кип на миг удивился, насколько обыденно тот выглядит. Длинное лицо, темные глаза, неровно подстриженные волосы, кривые зубы, обнаженные в усмешке. Он намеревался убить Кипа, но без эмоций. Просто у него был приказ. Прежде чем Кип успел еще раз набрать магии, извлекатель обездвижил его руки густой и липкой красной слизью. Кип не мог пошевелиться. Извлекатель еще раз поднял глаза в очках к солнцу, магия закружилась спиралью, как дым, наполняя его руки силой для смертельного удара. Темная индиговая точка появилась на его ухе, затем, когда его голова повернулась, переползла на висок, словно кто-то с фонарем в руке выпустил единственный луч откуда-то из леса и сфокусировал его прямо на…

Послышался рев, всего на долю секунды, словно Кип снова стоял под водопадом. Что-то огромное желтое врезалось в красного извлекателя так быстро и жестко, что тот словно бы исчез. Его тело подбросило в воздух и разорвало пополам от силы удара. Красная люксиновая слизь, удерживавшая Кипа, рассыпалась прахом. Кип встал, глядя в ужасе на то, что секунду назад было человеком. Краснота одежд извлекателя теперь мешалась с его кровью, магией и жестокостью картины. Но вся верхняя часть его тела превратилась в месиво. Кип кинул взгляд в сторону леса.

Поскольку мальчик выиграл им время, Гэвин побежал к Зерцалам. Каррис неслась вниз по холму, чтобы спасти другого, бросившегося к реке, но уже было слишком поздно. Зерцала действовали с удивительной выучкой и быстротой. Никто из этих людей не удосужился надеть на коней доспехи. Они были тяжелыми, неуклюжими, и лошади быстро уставали, а Зерцала явно не ожидали встретить никакого настоящего сопротивления, тем более извлекателей. Это означало, что лошади – самые уязвимые цели. Но Гэвину не нравилось истреблять невинных животных. А их хозяев? Другое дело. Он вскинул руку, проведя резкую дугу, и воздух затрещал словно очередь фейерверков. Вперед вынеслись с десяток синих шаров размером с половину его кулака. Отполированный доспех противника работал подобно зеркалу, отражая часть света и любого люксина, направленного в него, заставляя его распадаться. Это было большой проблемой для любого извлекателя, пытавшегося снять всадника люксиновым мечом, но доспех давал лишь защиту – не неуязвимость. Тонкостенные люксиновые шары разбивались о зеркальный доспех – и раскрывались, заплескивая пылающей красной жижей всю грудь всадника, забрало, проникая по швам вплоть до чресел.

Среди огня, воплей и шипения горящей кожи атака заглохла. Гэвин взмахнул другой рукой, и вперед полетел еще десяток шаров. Люди падали на землю из седел, катались, пытаясь затушить огонь. Другие хватались за пылающие шлемы, запекаясь в них живьем. Но некоторые еще пытались продолжить атаку – с полдесятка человек опустили свои копья, – пока их не накрыла очередная волна шаров.

Однако более десятка лошадей продолжали нестись вперед даже без управления всадников. Эти кони были воспитаны для войны, и они неслись на Гэвина.

Гэвин поставил вокруг себя зеленые клинья, как створки раковины, и приготовился. Кони сильно толкали его, проносясь мимо, но он устоял.

Уцелели только три Зерцала, все на краях шеренги, рано отделившиеся от общей атаки. Они натягивали поводья и разворачивались для бегства. Может, трусы. Но умные трусы. Гэвин указал пальцем на каждого по очереди. Суперфиолетовый люксин – быстрый, легкий, почти никому не видимый. Как паук, каждая точка прилипла к одному из солдат и поползла к сочленению доспехов у них на затылке.

Три острых дротика из желтого люксина полетели по суперфиолетовой паутине от Гэвина мгновением позже. Три всадника полетели с коней на полном галопе.

Когда все всадники лежали вокруг мертвыми или умирающими, Гэвин посмотрел на холм, чтобы увидеть, как Каррис разобралась со своими двумя Зерцалами. Один уже валялся, и Гэвин удивился, что второй еще жив – несомненно, вскоре ситуация изменится.

Четыре сотни лет назад, когда была создана Черная Гвардия, это был илитийский отряд, славившийся как своим гордым родством с Люцидонием, так и воинским мастерством. Но когда Илития потеряла влияние в Спектре, Черная Гвардия была вынуждена отойти от набора по территориальному принципу, и вместо этого ей пришлось поддерживать свой элитарный статус функциональностью: когда извлекатель извлекает, его кожа приобретает цвет, который он намерен использовать. Это означает, что в бою бледнокожего аташиийца или жителя Кровавого Леса легко предугадать. Этот факт оправдывал наличие в отряде еще и парийцев, которые тоже были темнокожими. С тех пор Черная Гвардия состояла по большей части из парийцев или илитийцев, причем парийцы постепенно становились большинством по мере ослабления их политической власти.

Но основывая свой статус охраны на боевых качествах, Черная Гвардия была вынуждена за последние двести лет принять в свои ряды более десятка элитных извлекателей не только из Парии или Илиты.

Каррис вступила в Гвардию, поскольку отказать ей было невозможно. Она провела бой с каждым членом Гвардии и уступила только четырем. Она была самым быстрым извлекателем из всех, кого знал Гэвин, а после обучения в Черной Гвардии стала еще и одним из самых опасных. И это ничего не значило для нее. При том, как она изводила себя, Гэвин думал, что ей повезет, если она проживет еще десять лет. Скорее, пять. Словно она бежала к вратам Смерти наперегонки с ним. Но она умрет не сегодня.

Второй всадник мчался на нее, занося меч. Каррис стояла на месте, сдвинувшись лишь в последнюю секунду, чтобы не оказаться у лошади на пути. Всадник, ожидавший, что она отступит в другую сторону, был слишком удивлен, чтобы успеть сменить курс. Каррис припала к земле в тот момент, когда лошадь была готова затоптать ее. Гибкими пальцами из зеленого и красного люксина, протянувшимися из ее рук и скрещенными, она поймала подпругу, когда лошадь промчалась над ней.

Лошадь пролетела мимо, и на какой-то миг Гэвин подумал, что Каррис все же затоптали. Затем она подпрыгнула в воздух. Люксин расплелся и забросил ее на все еще летящую галопом лошадь. Она врезалась в спину всадника и чуть не слетела с седла, но уцепилась и сумела усесться позади него.

Всадник замахал руками, не понимая, что случилось и что это ударило его сзади. Каррис достала кинжал, свободной рукой обхватив голову Зерцала. Она подняла его забрало и вонзила кинжал ему в лицо. Мужчина содрогнулся, и оба упали.

Каррис попыталась выпихнуть всадника, чтобы упасть на него, но его нога намертво застряла в стремени. Вместо мягкого приземления ее сильно крутануло назад, когда его тело выдернулось из-под нее, затем она ударилась о землю и резко покатилась вперед. Но ей все же повезло упасть в траву.

Гэвин посмотрел на мальца, ради спасения которого они перебили тридцать солдат элитной гвардии короля Гарадула. Ему было лет пятнадцать. Пухлый, неуклюжий, с округлившимися от страха глазами. Он повернулся и побежал к реке. Сначала Гэвин подумал, что он убегает от страха, но затем понял, что он бежит к своему другу, спасти которого они с Каррис не успели.

– И как это понимать? – раздался мужской голос.

Гэвин обернулся – и выругался. Он был так занят мальчиком, Каррис и тем, что творилось у реки, что не обратил внимания на дорогу. Рев воды на порогах и в водопаде заглушал топот копыт, но все равно. У мужчины, который окликнул их, был тот же слабый подбородок, в который так и хотелось дать кулаком, как Гэвин сделал шестнадцать лет назад, когда в последний раз видел его. Его трясло от ярости при виде того, что осталось от его тридцати якобы неуязвимых Зерцал.

Но лицо сатрапа Гарадула изменилось сразу же, как он увидел Гэвина. Он натянул поводья, когда его окружили с пяток извлекателей и двадцать Зерцал.

– Гэвин Гайл?

Глава 17

Белая убьет его.

Гэвин этого заслуживал. Присутствие самого сатрапа Гарадула меняло все. Если бы это были просто солдаты сатрапа Гарадула, как ожидали Гэвин с Каррис, Гэвин мог бы перебить их и уйти. Сатрап Гарадул в ярости начал бы охоту за извлекателями, устроившими это, но он не знал бы, за кем охотиться. Это мог бы просто оказаться какой-нибудь сильный извлекатель из – как там звался этот городишко? Ректон?

Какая ирония.

Было слишком поздно хвататься за очки, которые Гэвин носил в кармане ради таких случайностей. В очках он был бы просто таинственным полихромом. Но без очков он мог быть только Призмой. И теперь сам Призма выступил против сатрапа Гарадула, и никак не отвертишься. Раск Гарадул знал его.

– Гэвин? – повторил сатрап Гарадул. В его голосе было что-то странное, настойчивость, может, ловушка. Он был в кольчуге с зерцалами. Маленькими, не требующими выраженных сочленений. Его страна была бедной.

Он изменил свой герб. Прежде это был фамильный месяц и две звезды на черни и личный оскалившийся лис. Теперь все это исчезло. Новый королевский герб представлял собой белую разорванную цепь на черном поле. Гэвин сразу же понял, что этот символ имеет значение. Раск не просто отрекался от имени и отца, которого всегда презирал за слабость. Новое было в том, что он подпал под влияние ереси старых богов – Гэвин знал эти слухи. Что он делает? Зачем он спрашивает у Гэвина имя, хотя уже и так знает, что это он? Он дает Гэвину возможность солгать, что он не Призма?

Если он так поступит, что сделает Раск Гарадул? Убьет его и потом скажет Хромерии, что ошибся; он не виноват, что убил напавшего на них, который сказал, что он не Гэвин Гайл. Если Раск думал, что сможет убить Гэвина с горсткой извлекателей и двумя десятками Зерцал, то он ошибается, но что тут еще может быть? Может, сатрап Гарадул был просто изумлен тем, что увидел Гэвина, как и Гэвин – его, и не знал, что тут делать. Если Гэвин солжет и Раск нападет, у него не останется иного выхода, кроме как убить его. Если он убьет Раска, придется перебить всех его людей. И что скажут на это сатрапии? По дороге за спиной сатрапа уже сейчас подходили новые войска. Гэвин не мог перебить их всех. Каким бы сильным он ни был, если сотня людей разбежится во все стороны, кто-то да удерет. Пойдут слухи, что сам Призма явился в Тирею и убил сатрапа без провокации с его стороны.

И все равно, что сатрап Гарадул вырезал всех в том городке. Это был его город, он мог делать с ним все, что считает нужным. Некогда Призма мог бы уничтожить любого из сатрапов по желанию, но те времена давно прошли. Такое было возможно, когда Семь Сатрапий действительно были сатрапиями. Но сейчас его власть была церемониальной, всего лишь религиозной. Призма не должен был вмешиваться во внутренние дела государств – а Гэвин уже более чем просто вмешался.

Если бы он всех здесь перебил и удрал в Хромерию, он вернулся бы через несколько дней после отъезда, и Хромерия могла бы убедительно отрицать его вмешательство. Теперь это было невозможно.

Он убил бы человека, которого никогда не любил, и за это заплатила бы лишь горстка солдат в самом захолустье Семи Сатрапий. Ну да, мальчишка бы тоже погиб. Иначе он стал бы шантажировать Гэвина. А что подумала бы Каррис? А это имеет значение? Она уже была недоступна для него. Он знал, что и так потеряет то малое, что между ними оставалось.

Человек, которым он некогда был, не стал бы медлить.

А что сделал бы ты, братец?

Это было так давно, что Гэвин уже и не был уверен.

– Я верховный владыка Призма, Гэвин Гайл. – Гэвин чуть поклонился, заведя руку за спину и пытаясь сделать знак Каррис.

– Итак, владыка Призма, – громко сказал сатрап Гарадул, – так Хромерия объявляет войну?

– Странно, что ваши мысли так быстро обращаются к войне, сатрап.

– Странно? Нет, странно, что вы зовете меня сатрапом. Вы изгнали моего отца, сатрапа по праву, из Гарристона, захватили этот город, нашу столицу и единственный порт, лишили народ Тиреи доступа в Хромерию. Тирея больше не сатрапия со времен вашей войны, Призма. Я король Раск Гарадул Тирейский. Вы перебили мою личную гвардию. И вы говорите, что в такой ситуации странно подумать о войне? – возвысил голос Раск. – Или вы считаете, что тирейцы выпестованы для того, чтобы их убивали лакеи Хромерии?

Среди Зерцал поднялся ропот, что показало Гэвину, что такие разговоры им не в новость.

– Но Хромерия вряд ли послала самого Призму, чтобы перебить горстку моих людей. – Раск сделал вид, что задумался, но не стал ждать, чтобы Гэвин успел вставить хоть слово. – Нет. Призма может прибыть сюда только для более важного дела. Чего-то, что поможет Хромерии укрепить свою хватку на горле Семи Сатрапий. Скажите мне, владыка Призма, вы пришли убить меня?

Льва на крысу не посылают, едва не сказал вслух Гэвин.

Послышались звяканье доспехов и топот копыт, когда Зерцала и извлекатели сгрудились теснее вокруг Раска Гарадула. Гэвин лишь слышал это – он смотрел вниз с холма. До этого момента он избегал смотреть туда, чтобы не привлекать внимания к Каррис. А сейчас она наверняка уже решила, остаться ей или уйти.

Да, почти ушла, уже начав спускаться по серебристой реке на плоскодонке. Однако если Гэвин знает Каррис, она остановится и попытается понять, что случилось с ним. В конце концов, она из Черной Гвардии, и хотя их главный долг – служить Белой, следующим идет долг защищать его. Он задумался – если она уйдет, то это потому, что она верит, что он сумеет постоять за себя, или потому, что у нее есть свое задание и она не может позволить ничему помешать его выполнению?

Толстенький мальчик, с другой стороны, стоял сейчас почти за спиной Гэвина. После того как Гэвин спас его, он, наверное, думает, что Гэвин его лучший шанс выжить.

– Вы неверно поняли меня, король Гарадул, – сказал Гэвин, снова повернувшись, нарочно оставив титул. – Я увидел, как эти люди истребляют неповинное население вашей сатрапии. Я вмешался, чтобы спасти ваших людей. Я был уверен, что делаю вам одолжение.

– Убивая солдат в моей униформе?

– Естественно, ренегатов. Бандитов. Какой же сумасшедший будет сжигать дотла собственный город?

Многие Зерцала отводили или прятали взгляды. Понятно, что не все они были рады убивать своих соотечественников. Король вспыхнул.

– Я король! – заявил он. – Я не позволю оспаривать моих решений. Особенно Хромерии. Тирея суверенное государство. Наш внутренний конфликт вас не касается.

Солдаты снова смотрели с каменными лицами.

– Нет, конечно. Просто это… что-то новое, когда король сжигает собственный город и людей. Убивает детей. Уверен, что вы понимаете мое недоумение. Прошу прощения за недопонимание. Хромерия служит всем Семи Сатрапиям, включая Тирею.

Пожалуй, это было сыграно лучшим образом, на который Гэвин был способен. Если бы они стояли перед пятьюдесятью аристократами, собаку съевшими на игре государств и дипломатий, этого было бы достаточно. Раск Гарадул потребовал бы какого-нибудь финансового возмещения, признав, что это была честная и понятная ошибка, сохранив свое право на возмущение, и Гэвин понял бы, что победил. Элегантно и чисто.

Но Раск Гарадул был молод и королем стал недавно. Он стоял не перед аристократами, а перед своими солдатами. Он понимал, что проигрывает, но груда кровавых тел по обе стороны и солдаты, искоса поглядывавшие на него, не позволяли ему проиграть.

– Вы ведь наверняка проделали путь в сотни лиг не для того, чтобы просто патрулировать наше королевство в поисках бандитов? К тому же инкогнито. Можно подумать, что вы проникли в наше королевство под покровом тьмы, как шпион.

А он не дурак. Когда сделал неверный шаг, тотчас сделай другой. Гэвин глянул на парнишку, чтобы понять, как он. Ничего хорошего. Его практически трясло от ужаса. Он смотрел только на Раска Гарадула. Или это был гнев?

– Шпион? – весело ответил Гэвин. – Как смешно. Нет-нет. Для таких целей есть специальные люди. Самому незачем. Вы ведь достаточно долго королевствуете, чтобы это знать?

– Что вы здесь делаете? – рявкнул король Гарадул. Опять же, при дворе любой из Семи Сатрапий это прозвучало бы грубо. Раск глянул на мальчика. Гэвин мог бы уйти – он был Призмой, в конце концов. И даже убийство тридцати Зерцал Гарадула не оправдало бы ни его задержания, ни убийства. Особенно в спорных обстоятельствах. Раск рисковал объединением остальных сатрапий против Тиреи. Убийство сатрапа было бы вопиющим проступком; убийство Призмы – немыслимым.

Но Раск чувствовал, что проигрывает, и был намерен заставить Гэвина заплатить за это. Он намерен был нанести как можно более болезненный удар. Гэвина отпустят – мальчика убьют.

– Я видел дым, – ответил Гэвин. – Одна из моих обязанностей перед Семью Сатрапиями – разбираться с цветодеями. Я поспешил помочь.

– Что вы делаете в нашем королевстве?

– Я не знал, что пересек границу. Я вообще не знал об этом новом «королевстве». Все это беспричинно… нелюбезно. Особенно ваше желание помешать такому слуге королевств, как я. – Миф о вежливом диалоге между незаинтересованными здравомыслящими соседями, на котором строилась дипломатия, явно был мертв, так что, чтобы отвести внимание, Гэвин переступил прямо через его труп. – А вы что-то скрываете, король Гарадул?

– Ты ведь из Ректона, парень? – спросил король Гарадул. Он не намеревался играть в игру Гэвина. – Как тебя зовут? Кто твой отец?

– Я Кип. У меня нет отца. Как у большинства наших. После войны.

Эти слова пронзили нутро Гэвина. Он почти сумел забыть. Война Ложной Призмы опустошила десятки таких городков. Все мужчины, от безусых подростков до стариков, которым приходилось опираться на копья, были вынуждены служить на той или иной стороне. И они с Дазеном бросали их на самых талантливых извлекателей, которых только знал мир. Как дрова в топку.

– А твоя мать? – раздраженно спросил король Гарадул.

– Ее звали Лина. Она прислуживала в паре трактиров.

У Гэвина сердце замерло. Лина, та чокнутая, что прислала то письмо, была мертва. Этот мальчик, этот испуганный мальчик, значит, его вероятный сын? Единственный, кто уцелел в сожженном дотла городе, стоял здесь, и он единственный мог. Если Гэвин верил в Оролама, то счел это жестокой шуткой.

– Да, Лина, вроде так звали местную шлюху, – сказал король Гарадул. – Где она?

– Моя мать не шлюха! А ты ее убил! Убийца!

Мальчик был готов разрыдаться – от гнева или от горя, Гэвин не мог сказать.

– Мертва? Она кое-что украла у меня. Ты отведешь нас к ней в дом, и если я не найду этого, будешь работать на меня, пока не отработаешь.

Раск Гарадул не собирался заставлять мальчика отрабатывать долги матери. Гэвин не сомневался, что Раск врет. Это просто был повод забрать мальчика – который, если Раск король, был его подданным. Скорее всего, Раск убьет его прямо на глазах у Гэвина, чтобы спасти собственную гордость. Мальчик ничего не значил. Для Раска он был все равно что собака или славное покрывало. Он станет фишкой в игре. Гэвина отчасти с души воротило, отчасти он радовался. Ставишь меня в ситуацию, в которой я не могу победить? Правда? Думаешь, для меня это невозможно? Ладно, сыграем.

– Мальчик идет со мной, – сказал Гэвин.

Раск Гарадул неприятно усмехнулся. В передних зубах зияла щербина. Он был скорее похож на оскалившегося бульдога.

– Ты собираешься рискнуть жизнью ради этого вора? Отдай его, Призма.

– Или что? – с любопытством спросил Гэвин нарочито вежливо, словно его это действительно интересовало. Угрозы так часто сдуваются, когда ты нагишом вытаскиваешь их на свет.

– Или мои люди скажут, что произошла большая ошибка. Мы понятия не имели, что здесь Призма. Если бы только он объявил о своем прибытии. Если бы только он, сбившись с толку, не напал на моих солдат. Мы просто защищались. И лишь после его злосчастной гибели мы поняли нашу ошибку.

Гэвин хмыкнул. Прикрыл рот кулаком, чтобы скрыть усмешку.

– Нет, Раск. Я здесь не просто так без Черной Гвардии: они не нужны мне. Во время Войны Ложной Призмы ты был всего лишь сопляком, так что, может, не помнишь, на что я способен, но, как вижу, кое-кто из твоих людей помнит. Как раз они и нервничают. Если твои люди нападут, я убью тебя. Белая пару месяцев позлится на меня. Да, будет дипломатическая проблема, но ты правда думаешь, что кого-то будет волновать, что случилось с королем Тиреи? Королем, не сатрапом, то есть мятежником. Они лишь захотят заверений, что такого же не произойдет с ними. Мы принесем заверения и извинения и оплатим обучение всех тирейских студентов за несколько лет, и этим все кончится. Твой преемник несомненно будет не столь задирист.

Раск хотел было заговорить, но Гэвин не собирался ему позволять.

– Но давай представим на миг, что ты вдруг действительно убил меня и остался в живых. Я вижу, что ты творишь здесь – уничтожаешь город, чтобы собрать армию. Основываешь свою новую Хромерию. Вопрос в том, готов ли ты прямо сейчас к войне? Поскольку, если я вернусь сейчас с одними словами, Спектр может мне не поверить. Но если ты убьешь меня, это будет более изящным подтверждением, чем любое, какое я только смогу измыслить. И ты правда думаешь, что твоя версия произошедшего пройдет? Ты ведь молодой король, верно? И всего несколько мгновений назад ты говорил о шпионах.

Между ними повисло ледяное молчание. Гэвин, пожалуй, впервые в жизни побеждал в споре настолько безоговорочно.

– Этот мальчишка мой подданный и вор. Он остается. – Гарадула с ног до головы трясло от злости. Он не сказал, что Гэвин блефует. Он просто отказывался проигрывать.

Гэвин не блефовал. Шансы перебить всех до единого этих солдат и извлекателей были девять к десяти – в зависимости от квалификации извлекателей. А ему, скорее всего, лишь подпалили бы брови. Но защищать ребенка во время такой схватки – другое дело. Пусть лучше пострадает виновный или выживет невиновный?

И не все Семь Сатрапий так быстро все забудут, как он утверждал.

– Он не вор, – сказал он, стараясь вывести разговор из русла «я одержу победу/ты проиграешь». – На нем ничего нет, кроме его одежды. Возможные преступления его матери не касаются его самого.

– Ведь это легко проверить, – сказал Раск. – Обыщи его.

Внезапно по выражению лица Кипа стало понятно, что очень даже касаются. Невероятно.

И где же он скрывает краденое? Между валиками жира?

– Нет! Это последняя вещь, которую она дала мне! Ты забрал все остальное. Ты не можешь взять ее! Я убью тебя прежде!

В голосе мальчика было бешенство, которое Гэвин узнал тут же, даже прежде, чем радужки Кипа налились нефритовой зеленью. Мальчик был готов наброситься на короля Гарадула, Зерцал и его извлекателей. Очень отважно, но еще более глупо. Извлекатели короля Гарадула тоже заметили это.

Гэвин выбросил руку, строя стену из красного, зеленого, желтого и синего люксина между Кипом и людьми короля Гарадула. Правой рукой он создал синюю дубинку и стукнул Кипа по затылку. Мальчик упал. Только Каррис, подумал Гэвин, могла бы сделать это быстрее.

Одинокий красный люксиновый шар, брошенный одним из извлекателей Гарадула, ударился о стену, зашипел и погрузился в щит Гэвина, тут же исчезнув.

Остальные ошеломленно стояли. Гэвин опустил щит. Несколько Зерцал еще раз посмотрели на трупы товарищей, может, думая, что их смерти были не случайны. Один Раск Гарадул был невозмутим. Он спешился, подошел к бесчувственному мальчику и грубо обшарил его. Достал узкий палисандровый ларчик, заткнутый сзади за пояс Кипа. Приоткрыл его, бросил довольный взгляд на Гэвина и засунул ларец уже за собственный пояс. Затем вернулся к коню и сел в седло.

– Воровство и покушение. Спасибо за помощь в отражении нападения, владыка Призма. – Король Гарадул жестом показал на Кипа одному из своих людей. – Надеюсь, это дерево выдержит висельника. Останешься на казнь, Гэвин?

Вот чем все закончится. Такова расплата за мои грехи.

– Покушения на твою жизнь, король Гарадул, не было. Мы оба это знаем. Он даже не извлекал. Я просто наказал его, как обычного студента Хромерии, за мысль извлечь без разрешения. Ты получил ларчик и уже убил предполагаемую воровку, его мать. Слишком жестокое наказание вообще-то, но это твоя сатрапия, э, королевство. Очевидно, он ничего не знал, кроме того, что его дала ему мать. Но любое твое право на него ничто по сравнению с моим.

– Он мой подданный, и я могу сделать с ним все что пожелаю.

Остался лишь один козырь. Гэвин сказал:

– Ты спрашивал, зачем я сунулся в это отхожее место, которое ты называешь своим королевством. Эта причина – Кип. И мое право на него выше твоего. Он мой ублюдок.

Взгляд Раска Гарадула окаменел, и Гэвин понял, что теперь действительно победил. Никто публично не признается в позоре, если это неправда. И еще он понял, прежде чем тот успел заговорить, что ему придется убить короля Раска Гарадула. Но не сегодня.

– Твое время кончилось, – сказал Раск Гарадул. – Твое и Хромерии. Вам конец. Свет не сковать. Помни это, Призма: мы заберем то, что вы украли. Ужасы вашей власти почти закончились. И когда придет конец, я буду там. Я клянусь в этом.

Глава 18

Каррис вела плоскодонку вниз по течению, пока река не повернула и она не исчезла из видимости. Она не думала, что солдаты видели ее бегство, потому подогнала лодку к противоположному берегу и нашла холм, с которого ей было видно Гэвина. Она на четвереньках вскарабкалась на холм. Между ним и ею было несколько деревьев, кустов и высокая трава. Идеально. Но вот расстояние не было идеальным. Она была отличным стрелком, но у нее был простой рекурсивный лук, а не длинный. Хороший, удобный для переноски, очень точно бьющий с семидесяти шагов. Но сто двадцать шагов – другое дело. Она мысленно подсчитала. Разброс будет в четыре фута, и стрелять придется быстро. Если сатрап Гарадул будет стоять на месте, она при скорости в четыре стрелы в несколько секунд сможет скорректировать прицел. Неплохо. По крайней мере, лучший выбор на данный момент. Она быстро спустилась с вершины холма и натянула тетиву, проверила оперение и остроту стрел, а затем снова вернулась на позицию, скрытная и смертоносная.

Когда Гэвин с сатрапом проговорили несколько минут, Каррис расслабилась. Гэвин мог заговорить кого угодно, кроме разве что Белой. Хотя Гэвин стоял среди груд трупов солдат Раска Гарадула, сейчас, вероятно, вопрос был в том, сколько сатрап заплатит Гэвину за беспокойство.

Удостоверившись, что сможет видеть Гэвина и что оружие под рукой, Каррис открыла свою сумку. Белая приказала не читать приказа, пока она не отплывет в Тирею, так что Каррис сунула его на самое дно, под смену белья, запасные очки, кухонные принадлежности, несколько свечек и гранат – хвала Ороламу, они не загорелись, когда она упала во время схватки, но риск того стоил. Она вытащила сложенное письмо. Как все важные приказы, оно было написано на тончайшей бумаге, внешняя сторона которой была покрыта каракулями, чтобы прозрачную бумагу невозможно было просто поднести к свету и прочесть. Печать была с простым затвором-заклинанием: любой, кто просто сломал бы ее, соединил бы две контактные люксиновые точки, и вспыхнул бы небольшой, но мгновенный пожар. Конечно, печать не была дуракоустойчивой: любой осторожный извлекатель мог бы обезвредить ее или любой неизвлекатель мог бы разрезать письмо вокруг печати, но порой простые предосторожности срабатывали там, где пасовали более изощренные схемы.

Каррис проверила Гэвина. Все еще разговаривает. Хорошо.

Вытянув немного зеленого из травы, на которой она сидела, она разрядила ловушку на печати. Гэвин велел ей не верить письму, написанному самой Белой. Так кто вероятнее всего солжет ей? Гэвин, десять из десяти. От этой мысли ее затошнило. Нет, она забегает вперед. Она почти отложила было письмо – потом разберется.

Но ее приказы касались Тиреи, возможно, даже сатрапа Гарадула, а сатрап стоял у нее на виду. Возможно, ей приказано убить его – или постараться, чтобы никто другой его не убил. Так что надо было все узнать прямо сейчас.

Она открыла письмо. Почерк Белой был слегка неровным, но все еще выразительным и элегантным. Каррис автоматически переводила изощренный код. «Ввиду того, что пурпурный может быть новым цветом, мы все были бы рады узнать о новых фасонах». Внедриться и узнать о намерениях сатрапа. Семь Сатрапий и Хромерию беспокоит новый сатрап и то, чего он хочет.

Последнее «х» заканчивалось завитушкой, обозначающей окончание формального кода, но письмо продолжалось. «Я также получила известие о пятнадцатилетнем мальчике из города Ректон. Его мать утверждает, что его отец Г. Если сможешь, выясни. Мне хотелось бы встретиться с ними». У Гэвина в Ректоне бастард. Привези мать и сына в Хромерию.

Каррис посмотрела на Гэвина как раз в тот момент, когда он создал дубинку и ударил ей мальчика по голове. Это могло бы выглядеть как забавно, так и тревожно, только вот ощущение было такое, что ее саму ударили точно так же. Она тупо смотрела, как Гэвин ставит люксиновую стену, гасит атаку и продолжает говорить – холодно до самого конца.

Она была так ошеломлена, что даже не взялась за лук. Это был Ректон. Мальчик умеет извлекать. Есть ли шанс, что это просто совпадение? Это ведь она настояла, чтобы Гэвин направил свое летающее устройство сюда. Она ощутила холод. В том, что они оказались здесь, явно виделась рука Оролама. Каррис знала, что Ороламу нет дела до нее. Она была незначительной. Тогда ради чего? Испытание для Гэвина?

Пятнадцать лет. Сукин сын. Этот ребенок был зачат, когда они с Гэвином были помолвлены.

Гэвин поднял парнишку – с натугой, тот был пухлым и высоким – и забросил его на плечо. Затем он пошел к реке, словно ему было плевать на весь мир. Этот человек действительно уходил прочь от сатрапа, оставив за собой тридцать трупов сатраповой гвардии. Как всегда, Гэвин был надменен, неудержим, невозмутим. Обычные правила не касались его.

Никогда.

На какой-то недобрый момент Каррис снова стала шестнадцатилетней девочкой, оторванной от всего, что она знала и всех, кого любила. Она проплакала весь тот день, плакала, пока не поняла, что никто не придет ее утешить. Она извлекла красный, чтобы утешиться в жаре и ярости. Она извлекла столько красного, что это почти убило ее. Сейчас ей даже не надо было извлекать. Ярость пульсировала в ней с ударами сердца. «Не верь тому, что в твоем приказе», – сказал Гэвин. Конечно. Лгун.

Сукин сын.

Вот почему Белая велела ей не открывать приказ сразу же.

Она хотела, чтобы Каррис как следует остыла, прежде чем встретится с Гэвином. Чтобы не возникло проблем.

Как мило знать, что два самых важных в ее жизни человека манипулируют ею.

Гэвин создал на реке лодку и положил туда мальчика. Он не торопился и позволил течению подхватить ее, даже не обернувшись.

Однако он наверняка был готов обернуться в любой момент. Гэвин обошелся с сатрапом Гарадулом как с собакой, а зрительный контакт мог спровоцировать его. Каррис, с которой тоже обходились как с собакой, знала об этом все, не так ли?

Она обнаружила, что встала и идет к реке. Ее очки волшебным образом оказались у нее на носу. Если бы сатрап Гарадул не был в двухстах шагах от них, Каррис подумала бы, что сейчас метнет огненный шар в голову Гэвина. Он обогнул выступ берега на лодке и увидел выражение ее лица.

Он побледнел. И на сей раз не сказал ничего.

Каррис встала на берегу реки, дрожа, пока он подплывал все ближе и ближе.

Гэвин не спросил, прочла ли она приказ, он и так понял.

– Садись, – сказал он. – Если ты взяла с собой черный плащ, накройся. Будет лучше, если они не рассмотрят тебя.

– Иди в преисподнюю. У меня своя дорога, – ответила Каррис.

Он протянул руку и проделал дыру размером с кулак в ее плоскодонке зарядом зеленого люксина.

– В лодку! – приказал он. – Король Гарадул появится в любую минуту.

– Король? – Она извлекла зеленый люксин, чтобы заделать дыру. Это было мелко и глупо, и будь Гэвин проклят, что вынудил ее выглядеть по-идиотски. Она ненавидела его настолько страстно, что весь мир поблек. И пусть эти всадники только попробуют сунуться к ней сейчас.

– Он отрекся от Хромерии, Призмы, Семи Сатрапий и самого Оролама. Он назначил себя королем, – Гэвин махнул рукой в сторону ее плоскодонки. Сотни крошечных зарядов размером с палец слетели с его руки и вошли, дрожа, в дерево по всей длине и ширине лодки, а затем взорвались все вместе. Щепки и труха полетели во все стороны, засыпав обоих. – Дай мне по морде и успокойся, – сказал Гэвин, – но неси свою задницу сюда.

Он был прав. Не время для разборок. Каррис села в лодку. Еще не время. Она порылась в сумке, нашла и набросила плащ, надев капюшон, несмотря на жару. Мальчик все еще был без сознания. Гэвин не стал ждать, и как только она оказалась на борту, он сделал весла и приводы. Весла ударили по воде, и лодка почти сразу же сорвалась с места. Каррис оглянулась и не слишком сильно удивилась, увидев, как около десятка всадников устремляются к ним, перебравшись через гребень холма.

Но у преследователей не оставалось шанса. Местность вдоль берега была неровной, а лодка Гэвина летела быстро. Гэвин и Каррис не говорили ни слова, даже когда лодка вошла в долгую череду порогов. Каррис помогла расширить платформу при помощи красного гибкого люксина и более жесткого зеленого, придав ей ширины и подняв высокий нос. Гэвин влил гибкого оранжевого в дно, так что, когда они налетали на камни, они просто скользили по ним.

Через полчаса они были в безопасности. Каррис продолжала молчать. Сколько раз один и тот же человек может так сильно ранить тебя? Она не могла даже смотреть на него. Она была зла на себя. На войне он казался совсем другим. Разрыв их помолвки оставил ее ни с чем. Она уехала на год, и он вроде бы так обрадовался, когда она вернулась. Он уважал ее пространство, никогда не говорил ничего, когда она заводила интрижки, пытаясь выбросить его из головы. Почему-то это еще больше бесило ее. Но рано или поздно его таинственность снова притягивала ее, и постепенно мыслями Каррис завладел этот человек, которого полностью изменила война.

Сколько мужчин возвращались с войны лучшими людьми, чем были?

Да ни один, наверное.

А сколько женщин возвращались, поумнев?

Только не эта.

Река вобрала в себя приток и стала значительно шире, и Каррис уже не нужно было сидеть на носу, высматривая камни. День был прекрасен. Она сбросила плащ и ощутила солнечные лучи – ласку Оролама, как говорила ее мать, когда она была еще маленькой девочкой. Да.

– Говорят, на реке по ночам шалят бандиты, которые грабят всех, кто проплывает мимо, – беззаботно сказал Гэвин. – Так что, может, тебе найдется кого убить.

– Я не хочу никого убивать, – спокойно сказала Каррис, избегая его взгляда.

– Просто у тебя такой вид…

Она подняла взгляд и ласково улыбнулась:

– Никого. Кроме тебя.

Глава 19

– А, – прокашлялся Гэвин.

Мальчик вздрогнул, затем резко сел. Наверное, проснуться под «хочу убить тебя» не лучшее, что может случиться после того, как твой город вырезали. Гэвин поднял бровь, глядя на Каррис. Тебе правда хочется сделать это прямо сейчас?

Она выдохнула и отвернулась, пока мальчик со стоном потирал голову. Он прищурился и посмотрел на нее, но она повернулась к нему спиной. Она занялась луком – сняла тетиву и спрятала его. Мальчик обратил взгляд своих васильковых глаз на Гэвина. Интересно сочетается с его светло-бронзовой кожей и курчавыми волосами. Синие глаза потому и синие, что они глубже остальных, то есть лучше всего чувствуют свет и легче всего его собирают. Это отнюдь не единственный критерий, но людей с синими глазами было больше всего среди самых могущественных извлекателей. Больше света, больше силы.

Прямо сейчас эти яркие глаза сузились от боли. Наверное, после удара Гэвина у парнишки болела голова.

– Вы спасли меня, – сказал Кип.

Гэвин кивнул.

– Кто вы? – спросил мальчик.

Прямо под дых, да? Каррис обернулась увидеть, что скажет Гэвин. Скрестила руки на груди.

Гэвин перестал грести.

– Это госпожа Каррис Белый Дуб, которая, несмотря на это, представляет собой довольно забавное сочетание фамилии, цвета кожи и звания, поскольку является бойцом Черной Гвардии. – Бешенство во взгляде Каррис не угасло ни на волос. Наверное, старые шутки уже не были смешными. – А я… – Он представил Каррис первой, чтобы дать себе немного времени подумать. Не помогло. Осталось пять лет и пять целей, Гэвин. Это может быть твоим последним шансом.

Мальчик был без сознания, когда Гэвин заявил о своем отцовстве. Он ничего не знал. И не обязан знать. И лучше бы ему не знать. Но все будет лучше, чем узнать об этом от Каррис во вспышке гнева. Этот мальчик не был его сыном, но без войны Гэвина и Дазена – Войны Призм или Войны Ложной Призмы, смотря на какой стороне ты сражался, – никто из детей Ректона и сотни других городков не был бы сейчас безотцовщиной. Гэвин снова представил, как он рассказал бы Каррис о том, чего она не знала, и будь что будет. Но Каррис не поверила бы частичной правде и не справилась бы со всей правдой.

Как минимум эта ложь даст сироте отца. Она вернет потерявшему все ребенку хотя бы что-то одно. Гэвина это не должно было беспокоить, но беспокоило.

– Я Призма Гэвин Гайл. Я… ты мой сын.

Мальчик посмотрел на него так, словно не понял слов Гэвина.

– Великолепно, – сказала Каррис. – Почему бы не вывалить на него все сразу? Почему ты не думаешь головой, Гэвин? Могу поклясться – ты импульсивен, как Дазен.

Импульсивен, я? Оба хороши. Гэвин пропустил слова Каррис мимо ушей, глядя только на мальчика. Он только что признался, что много лет назад обманул ее, лгал ей потом, а затем – всего час назад – солгал ей снова. Ее переполняло холодное бешенство, а это не подходило ей. Жгучая ярость была больше в ее стиле.

Мальчик посмотрел на нее, смущенный ее гневом, затем снова на него. Он все еще морщился, хотя Гэвин не мог сказать, от удара ли по затылку или от светоболезни после извлечения и насколько он сбит с толку в результате такой быстрой перемены обстоятельств.

– Вы… кто? – спросил Кип.

– Ты мой сын. – Почему-то было тяжело сказать «я твой отец».

– И вы пришли сейчас? – спросил Кип с болезненным отчаянием на лице. – Почему не вчера? Вы бы могли спасти всех!

– До этого утра я не знал о твоем существовании. И мы прибыли быстро, насколько это в человеческих силах. – Вообще, быстрее. – Если бы твой город не горел, мы не знали бы, куда идти.

– Ты не знал обо мне? Как ты мог? – жалобно спросил Кип.

– Хватит! – рявкнул Гэвин. – Сейчас я здесь! Я спас твою жизнь, возможно, ценой войны, которая осиротит еще десятки тысяч. Чего тебе еще?

Кип поник и сжался.

– Поверить не могу. Ну ты и скотина, – сказала Каррис. – Ты обрел сына и первым делом орешь на него! Ты отважный человек, Гэвин Гайл.

Все это было настолько нечестно, что кулаки Гэвина сжались сами собой. Справедливость и несправедливость и безумие избранной им жизни хлынули через край.

– Хочешь просветить меня насчет отваги? И это женщина, сбежавшая из благородного дома, чтобы стать гвардейцем? Пытаться угробить себя, изнуряя работой или перегружаясь магией – не отвага, Каррис, это трусость. Чего ты хочешь от меня? Вернуть твоих мертвых братьев?

Каррис отвесила ему пощечину.

– Не смей, – сказала она. – Никогда не смей…

– Говорить о твоих братьях? Твои братья были гадами. Все вздохнули свободней, когда Дазен убил их. Это было лучшее, что он сделал, а лучшее, что сделали они – сдохли!

Глаза Каррис стали красными, на ее коже мгновенно заклубился люксин. Гэвин ощутил укол страха – не за себя. Он был в силах остановить все, что она могла вот так метнуть в его сторону. Но каждый раз, когда человек извлекал слишком много, он ускорял свою смерть. И их цвет обретал все большую власть над ними. Когда он впервые встретился с Каррис, в ее нефритовых глазах были лишь крошечные рубиновые звездочки. Теперь, даже когда она отдыхала, даже когда она не извлекала, эти рубиновые звезды были ярче зеленого.

Но Каррис не атаковала. Она сказала:

– Я учусь медленно, но в конце концов усвоила. Ты в последний раз предал меня, Гэвин. – Она чуть не выплюнула его имя. – Я…

– Как можно быть такой упертой?! Я люблю тебя, Каррис, и всегда любил.

Она на миг словно сдулась. Красный люксин ушел из ее пальцев. Затем, когда Гэвин уже начал было надеяться, она сказала:

– Ты смеешь? Ты невероятен… ты… ты… Гэвин Гайл, ты принес мне только страдания и смерть. Все кончено! – Она схватила сумку и спрыгнула за борт.

Гэвин был слишком ошеломлен, чтобы сказать что-нибудь. Он следил, как Каррис плывет к берегу, выбирается из воды и вытаскивает сумку. Она могла бы, конечно, добраться до Гарристона без него и все равно бы прибыла раньше, чем ее ждал связной. Конечно, были еще бандиты, а одинокая женщина легко становится мишенью для нападения.

Если бандиты будут неосмотрительны, то им повезет просто выжить. Но всем приходится спать время от времени. Каррис была на взводе, но какая разница. Это ненадолго. Именно потому Белая старалась устроить так, чтобы его не было рядом, когда она узнает о бастарде. Он мог бы пойти за ней, но это было бы бесполезно. При ее нраве это лишь усугубило бы ситуацию.

Пять целей, а я даже не рассказал всей правды.

Кип свернулся у борта лодки, стараясь казаться маленьким. Он поднял глаза и на миг встретился взглядом с Гэвином.

– На что ты смотришь? – рявкнул Гэвин.

Глава 20

Хотя ей никогда не удавалось извлечь ни капли синего, Каррис всегда тяготела к так называемым синим качествам. Она любила иметь план. Она любила порядок, структуру, иерархию. Даже ребенком ей нравилось изучать этикет. Сидеть на официальном парийском обеде и знать в точности предназначение каждой ложечки и ножика для вскрытия панциря, знать, сколько раз надо сбросить капли воды с пальцев после омовения рук в чаше между первой и второй переменами блюд, и точно знать, куда отложить свой трехзубый оловянный урум, чтобы рабы поняли, что ты заканчиваешь трапезу – все это приносило ей что-то вроде умиротворения. Поставить свой кубок на середину горизонтального разделителя на столе означало, что ты желаешь еще бокал вина. На вертикальном – чтобы тебе налили не белого, а красного. Пароль и отзыв. Возглас люксиата и ответ собрания. Она любила танцевать и знала большинство танцев Семи Сатрапий. Она любила музыку и могла играть на органе или аккомпанировать себе на псантрии. Но сейчас все, что она знала, было бесполезно. Не было ни структуры, ни иерархии, ни порядка, чтобы указать ей путь.

Она в это время еще должна была находиться на корабле. План состоял в том, чтобы встретиться со шпионом Хромерии прежде, чем углубиться в Тирею. Он должен был проводить ее вдоль реки до армии короля Гарадула и дать ей прикрытие, которое помогло бы ей внедриться в ряды солдат и не быть убитой. Вместо этого она промокла, осталась одна и меньше чем в одном дневном переходе от армии, не имея ни прикрытия, ни карты, ни указаний, ни плана. Гэвин со своим ублюдком исчез вниз по течению реки не более пяти минут назад.

Я становлюсь тревожной. Это красный уничтожает меня.

Каррис отжала свой тяжелый черный шерстяной плащ и начала подыскивать место для лагеря. На холме было много эвкалиптов, наполнявших воздух своим ароматом, среди высоких сосен, закрывавших жесткие лучи яркого ока Оролама. Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы найти пятачок, по большей части затененный ветвями. Она собрала дрова и сложила из них небольшую пирамидку. С растопкой не заморачивалась – у красных есть свои преимущества. Но она несколько минут пристально осматривалась, прежде чем достать из маленького кармана на рукаве очки. Она была одна. Каррис направила тоненькую красную нить люксина в основание пирамидки. Даже такое ничтожное извлечение красного раздуло угли ее гнева. Она спрятала красные и зеленые линзы и подумала – как хорошо было бы двинуть в улыбающееся лицо Гэвина. Я тебя люблю? Да как он посмел!

Она покачала головой и щелкнула пальцем, нарочно сбрасывая люксин нецентрированно, чтобы не перегнуть палку. Как и весь коряво извлеченный люксин, он быстро рассеялся, оставив соответствующий запах – общий для всего люксина смолистый и странный аромат высушенных чайных листьев и табака, соответствующий красному.

Каррис достала кремень и нож вместо того, чтобы извлекать субкрасный напрямую из искры. Она уже замерзла, так что высекла искру как простая смертная.

Я люблю тебя. И этот ублюдок.

Пока мокрая одежда сохла, она переоделась в запасную, спрятанную в водонепроницаемом мешке. Тирейская мода стала, слава Ороламу, просто практичной за последние пятнадцать лет. Хотя в высших кругах или городах барышни по-прежнему носили подпоясанные платья по голень или лодыжку, надевая по вечерам пелерины или длинные камзолы, в дороге или деревнях женщины часто выбирали мужские льняные штаны, хотя и с более длинными рубахами в угоду скромности, которые не заправляли в штаны, а просто подпоясывали как туники. Как объяснял ей командующий Железный Кулак, после Войны Ложной Призмы осталось слишком мало мужчин и подростков, чтобы собирать апельсины и другие фрукты. Молодые женщины, присоединявшиеся к сборщикам урожая, подбирали юбки, чтобы удобнее было карабкаться по веревочным лестницам. Понятно, что кто-то стал возмущаться. Наверное, не юнцы, державшие лестницы.

Так появились штаны.

Каррис любила такую одежду. Она привыкла носить мужской костюм при обучении в Черной Гвардии, и если в этих свободных льняных штанах она не двигалась так же гладко и они не были такими же мягкими и эластичными, как протканные люксином одеяния черных гвардейцев, они все равно были хороши. И они куда лучше скрывали ее фигуру, чем обтягивающая черная форма. Любой мужчина на Яшмах осмелится в лучшем случае свистнуть вслед женщине Черной Гвардии, даже если она немного гордится трудом заработанной фигурой. Женщина, путешествующая в одиночку в далекой стране, не должна испытывать судьбу.

Пока ее костерок весело горел, Каррис отвлеклась, занявшись вооружением. Ее ятаган будет спрятан и расположен так, чтобы его легко можно было достать в ее наплечной суме, как только она высушит и скатает свой черный плащ. Бичва [3] – скорпион – был пристегнут к бедру внутри штанины. Это было оружие с железными кольцами для пальцев, с четырьмя когтями и острием – хвостом скорпиона – для колющих ударов. Его нельзя было достать быстро, но Каррис всегда считала, что неплохо иметь больше оружия, чем есть на виду. Еще один длинный кинжал был заткнут за пояс. Бифокальные очки она спрятала в сумку. Если сунуть их в эти длинные развевающиеся рукава, то из-за своего веса они будут слишком заметны. Значит, у нее остались наглазники. Наглазники, с горизонтально вшитыми линзами красного и зеленого цвета, каждый в точности подогнанный под глазницу, как можно ближе к глазу. Тонкая полоска красного люксина обеспечивала то, чтобы линзы оставались на ее лице в течение дня, и если она не будет осторожна, наглазник оторвет ей половину бровей, когда она будет его снимать. Этот липкий красный люксин защищен крепкой полоской желтого люксина, которую надо было снять прежде, чем приклеивать линзы на глаза.

Хотя наглазники раза три спасали ей жизнь, Каррис их не любила. Конечно, длинные ресницы – милый аксессуар, когда ты танцуешь на Балу Люксократов, но не когда у тебя линзы прямо возле глаз.

Каррис спрятала линзы на виду, на ожерелье из крупных разноцветных камешков, не настолько прозрачных, чтобы привлечь внимание или сделать украшение ценным. Линзы сомкнулись вокруг одного из звеньев и стали незаметны среди прочих камней. Другую пару линз она засунула под пряжку пояса.

Я тяну время, подумала она.

Отсюда у нее было два пути. Она могла спуститься по реке и встретиться со своим связным в Гарристоне, затем вернуться снова вверх по течению, или она могла попробовать самостоятельно внедриться в армию Гарадула. Идти вниз – трата времени, и все равно она прибудет слишком рано. Кроме того, тут водились бандиты.

Она предположила, что ее связной должен бы знать, как обойти их по дороге обратно, но это ей не поможет, если она будет спускаться вниз. Пойти одной – значит, попытаться вступить в неприятельскую армию без должного прикрытия. А теперь, когда Гэвин сцепился с Гарадулом, король знает, что у Хромерии тут уже есть один извлекатель, так что они будут вдвойне подозрительны, если появится еще один.

Вообще, выходка Гэвина в Ректоне сделала ее миссию почти невыполнимой. Конечно, есть тирейцы белокожие, как она, но у нее был другой акцент и она была извлекателем. Для подозрительных в лагере все будет указывать на нее как на шпионку. Приказы Белой никогда не были рассчитаны на ситуацию вроде той, в которой она сейчас оказалась. Обычно сидишь за благопристойным ужином в Парии со всем его этикетом или с горластыми пиратами, угощающими тебя рыбой-собакой. Там тоже был свой этикет, и если нарушишь, то получишь лакомый кусочек с ядом, после чего десять минут мучительной агонии – и конец.

А здешнего этикета Каррис не знала.

Конечно, Гэвин сожрал бы целиком ту клятую рыбу – и каким-то чудом она не повредила бы ему. Гэвину все давалось легко. Ему никогда не приходилось трудиться ради чего бы то ни было. Он родился с огромным талантом у богатого отца-интригана, так что просто брал что хотел. Даже правила положения Призмы не связывали его – он болтался по Семи Сатрапиям без эскорта Черной Гвардии, когда не хотел сопровождения. А теперь он может пересекать Лазурное море за несколько часов. Оролам, он еще и летать может.

Вон из моей головы, лжец. Все кончено.

Концы не сходились. Здесь ложечек не было, и у урумов было не три зубца, а тысяча. Прекрасно. Каррис не собиралась возвращаться домой. Она не собиралась ждать, пока кто-то возьмет ее за ручку и приведет в лагерь Гарадула. Она не собиралась терпеть поражение. Есть и другие способы узнать о планах короля.

Конечно, она не знала этих способов, но собиралась их выяснить. А пока она вспомнила, что говаривал брат Койос, пока не погиб в огне: «Когда не знаешь, что делать, делай то, что правильно и прямо перед тобой. Но то, что перед тобой – не обязательно правильное».

Город Ректон сожжен дотла. Один человек уцелел. Могут быть и другие, а если так, то они сейчас отчаянно нуждаются в помощи и, возможно, защите. Это Каррис могла им дать.

И если при этом надо будет испепелить какого-нибудь засранца огненным шаром величиной с дом, тем лучше.

Глава 21

Они буквально летели вниз по реке. Кип никогда в жизни так быстро не путешествовал. Призма не говорил ни слова, погрузившись в свои мрачные мысли. Большую часть дня Гэвин Гайл заставлял двигаться то, что у ялика было вместо весел – некоторое время это было почти как ползти по веревочной лестнице, потом как раздувать меха в кузне, затем как грести веслами, затем как толкать тележку по рельсам. Гэвин трудился на одном снаряде, пока не выдыхался, не сводило мускулы, а тонкая не рубашка пропитывалась потом. Затем он немного извлекал, весла обретали несколько иное очертание, что давало самой усталой группе мышц немного отдохнуть, и он продолжал работать.

Когда Кип наконец сумел заговорить, он спросил:

– Сударь, мм, он забрал мой ларчик? – Он не собирался спрашивать о Каррис Белый Дуб или о том, что сказал Гэвин. Не сейчас. Никогда.

Гэвин посмотрел на Кипа, жестко сжав губы. Кип тут же пожалел, что заговорил.

– Либо это, либо твоя жизнь.

Кип помолчал, потом сказал:

– Спасибо, сударь. Что спасли меня. Это было лучше, чем сказать – но он был мой! Это было последнее – единственное, – что моя мать дала мне!

– На здоровье, – ответил Гэвин. Он оглянулся назад, на реку. Его мысли явно витали где-то в другом месте.

– Ведь этот человек виновен в смерти моей матери, правда? – спросил Кип.

– Да.

– Я думал, вы убьете его прямо на месте. Но вы не стали.

Гэвин окинул его оценивающим взглядом. Голос его звучал отстраненно.

– Я не хотел гибели невиновных ради того, чтобы убить виноватого.

– Они не были невиновны! Они убили всех, кого я знал! – По лицу Кипа потекли слезы. Он ощущал себя разорванным в клочья, оторванным от корней, убитым.

– Я говорил о тебе.

Кип осекся, но чувства его оставались в смятении. Он не позволил Гэвину убить короля Гарадула? У него слов не было выразить свои чувства. Он снова подвел свою мать. Собственным невежеством он остановил месть за нее.

Я все исправлю, мама. Душой клянусь, я убью его. Клянусь.

Они миновали с полдюжины деревень и обогнали с десяток лодок. Река, вбирая притоки, становилась шире. Но Гэвин остановился лишь раз, чтобы купить жареную курицу, хлеба и вина. Он бросил их Кипу.

– Ешь.

Они снова отчалили. Гэвин не ел. Он не говорил и даже не замедлялся, когда они проплывали мимо рыбаков, испуганных их видом. Лишь на закате, когда солнце село и Гэвин взялся за весла, Кип снова осмелился заговорить:

– Я… могу помочь, сударь?

Призма смерил его оценивающим взглядом, словно даже не ждал от него помощи. Но сказал:

– Я действительно был бы не против. Становись сюда и просто иди. – Сам он бежал. – Можешь использовать эти ручные весла в помощь, если захочешь. Рули, табаня веслом с той стороны, куда хочешь повернуть. Правое для правого, левое для левого поворота, понял?

Кип заморгал.

Наверное, паника откровенно читалась на лице Кипа, поскольку Гэвин хихикнул.

– Забудь. Просто иди, пока не устанешь или мы не наткнемся на пороги или бандитов. Я намерен немного отдохнуть.

Гэвин сел на место Кипа и занялся остатками курицы и хлеба. Он смотрел, как Кип пытается разогнать ялик до половины приличного хода. Кип повернул пару раз – это оказалось очень просто – и посмотрел на Гэвина, ожидая похвалы, но Призма уже спал.

Четвертинка луны повисла над головой с наступлением ночи, когда Кип начал ходьбу. Ялик шел быстро даже на Киповой тяге. Гэвин сузил корпус еще сильнее после ухода Каррис, так что ялик скорее летел над водой, чем взрезал ее. Спустя несколько минут Кипа охватила тревога. Он за каждым поворотом ждал бандитов и боялся, что Призма не проснется. Но вскоре он вошел в ритм лодки, волн и ночи.

Вдалеке заухала сова, летучие мыши чертили воздух, пожирая насекомых, летавших высоко над водой, а форель в прыжке хватала тех, кто был слишком низко. Ялик вспугнул цаплю, и та улетела в ночь на больших голубых крыльях.

Постепенно покой, который дарила ночь, овладел Кипом. Река стала гладкой как зеркало, и в ней отражались звезды. Он увидел сгрудившихся у берега уток, спавших, сунув голову под крыло. А затем он еще раз посмотрел на своего предполагаемого отца.

Гэвин Гайл был мускулистым, широкоплечим, но поджарым настолько, насколько толстым был Кип. Кип искал хоть какого-то сходства, хоть какого-то намека, что все это правда. Гэвин был светлокожим – как помесь рутгарца, у которых были зеленые или карие глаза, темные волосы и оливковая кожа, и уроженцев Кровавого Леса с васильково-синими глазами, пламенно-рыжими волосами и бледной кожей. У Гэвина были волосы цвета вороненой меди, а глаза, конечно же, были глазами Призмы. Когда он извлекал, они становились того цвета, который он использовал, и могли мгновенно измениться. Когда Гэвин не извлекал, глаза его переливались, словно сами были призмами, каждое мерцание посылало сквозь его зрачки каскады новых цветов. Они были самыми умопомрачительными, которые только видел Кип. От таких глаз ежились сатрапы и падали в обморок королевы. Глаза Избранного Ороламом. Глаза Кипа были чисто голубыми, что всего лишь отмечало его как помесенка. Может, это было наследием Кровавого Леса. Как и у большинства людей, у тирейцев были темные глаза. У Кипа были темные тирейские волосы, но вьющиеся тугими колечками, как у парийца или илитийца, а не прямые или волнистые. Достаточно, чтобы его считали странным, но недостаточно, чтобы быть сыном этого человека. Конечно, его мать тоже не была похожа на тирейку, что усложняло дело. Темнее прочих, с курчавыми волосами и ореховыми глазами. Кип пытался представить, как мог бы выглядеть ребенок этого человека и его матери, но не получалось. Смешай побольше кровей и кто знает, что выйдет? Может, не будь он таким толстым, он мог бы понять. Может, это просто жестокая шутка. Вранье. Призма? Сам Призма? Как такой человек может быть отцом Кипа? Он сказал, что даже не знал о его существовании. Как такое могло получиться?

Ответ был очевиден. Была война. Армия Гэвина встретилась с войском Дазена недалеко от Ректона. Так что пока они проходили через город, Гэвин повстречался с Линой. Он был Призмой и шел навстречу возможной смерти. Она была юной хорошенькой девушкой, чей город был уничтожен. Она переспала с ним. Затем он отправился убивать брата – возможно, на следующий день – и в послевоенных трудах, восстановлении, добивании остатков мятежа, союзов он, наверное, ни разу о ней потом и не вспомнил. А даже если и вспомнил, Тирея тогда была не самым дружелюбным или безопасным местом для Призмы. Она была на стороне Дазена, злого брата, и в результате обошлись с ней жестоко.

Или, может, Гэвин изнасиловал Лину. Но тогда это было бессмысленно. Зачем насильнику заявлять о своем отцовстве? Тем более что Гэвину это дорого стоило.

Кип мог представить свою мать беременной, незамужней, брошенной в разоренном Ректоне. Конечно, она хотела бы уехать. Кип был ее единственной надеждой. Что она могла сделать? Отправиться в одиночку в Гарристон, откуда победители правили Тиреей? Это он вполне мог представить. Его мать перед губернатором, требует встречи с Гэвином Гайлом, поскольку она носит его ребенка. Ей очень повезло бы, если бы она дошла с этой историей до губернатора. Ее изгнали, и все ее мечты о хорошей жизни пошли прахом.

Каждый раз, когда она смотрела на Кипа, она видела не свой выбор, а «предательство» Гэвина и свое разочарование. Кип был утраченной мечтой.

Где-то через полтора часа Кип устал. Его руки ныли. Он подумал – как же Гэвин почти бежал часами. Подумал о том, что если так быстро разбудит Призму, это будет позором. Он всегда быстро выдыхался, но если преодолевал первую усталость, то у него открывалось второе дыхание. Нет, он не собирался будить Призму. Еще чего. Пусть отдыхает. Он заслужил. Кип будет шагать, пока Гэвин не проснется. Даже если он от этого сдохнет. Он поклялся.

От клятвы Кипу стало легче на душе. Он был ничтожеством. Ничем. Но он мог обеспечить самому Призме хороший сон. Он может что-то сделать. Он может иметь значение, пусть и крошечное, но это больше, чем у него было за всю его жизнь.

Он продолжал шагать. Призма спас его сегодня. Сам Призма! Гэвин щелкнул по носу короля Гарадула. Он убил двадцать или больше его Зерцал – и был таков. А Кип все это усложнил, попытавшись напасть на короля. Как он мог быть таким дураком? Что мог сделать с королем Кип при всех этих извлекателях? Тупица!

Несмотря на ночную прохладу, Кип вскоре был весь в поту. Быстрая ходьба превратилась в бег трусцой, но все равно лодка шла на скорости галопирующей лошади.

Кип был настолько сосредоточен на ходьбе, что наткнулся на лагерь прежде, чем заметил его. Там вокруг костра сидело около десятка человек, они пили и смеялись, в то время как один бренчал на чудовищно расстроенной лютне. Кип продолжал трусить, и до него с трудом дошло, что это такое. Все люди были вооружены, включая того, кто вроде бы стоял на страже – тот держал у плеча заряженный арбалет.

Кип хотел было шепотом позвать Гэвина, но они были так близко, что любое слово, которым он разбудил бы Призму, услышал бы и арбалетчик, стоявший прямо на грани круга света от костра, повернув голову к товарищам.

Лодка шла по воде лишь с легким шелестом. За треском разбойничьего костра ее не услышали бы. Разбойники частично перегородили реку, накидав валунов с каждой стороны. Они положили поверх доски, чтобы сделать настил с небольшим проходом посередине. Любая лодка, которая попытается пройти, будет в досягаемости как минимум их копий.

Кип мог отцепиться от весел и тронуть Гэвина за плечо, но что может сделать Гэвин? Стояла ночь. Недостаточно света для Призмы. Может, Кипу надо было разбудить его раньше. Теперь уже слишком поздно. Наверное, он погубил их. Ему надо рвануть к проходу и надеяться на лучшее.

Он направил лодку в проход и ахнул, когда в последний момент луна осветила воду и открыла финальную ловушку разбойников: крепкий заостренный кол, вбитый в дно реки и торчавший на несколько пальцев над поверхностью воды. Любой, кто попытается пройти, напорется на него, продырявив свое судно.

Люксин обшивки лодки едва скользнул по колу, и они прошли мимо. Кип бросил взгляд на арбалетчика, когда лодка миновала ловушку. Тот был всего на несколько лет старше Кипа. Он счастливо смеялся, протянув руку к другому человеку за бурдюком вина.

Кип был уже по ту сторону преграды. Арбалетчик обернулся, помотал головой, затем замер, увидев Кипа. В темноте прозрачный люксин должен был быть невидимым для ослепленного костром часового. Он видел, как мимо него пробежал толстый подросток – по реке. Невероятно.

Кип улыбнулся и сделал ему ручкой.

Часовой поднял руку и помахал в ответ. Замер. Оглянулся на товарищей у костра. Открыл было рот, чтобы поднять тревогу, но промолчал. Снова повернулся к реке, высматривая Кипа. Его все еще вполне можно было достать болтом. Кип это знал, но не разгонялся, хотя в этот момент у него были силы. Любое его действие могло спровоцировать часового.

Часовой всматривался в ночь вслед убегающему призраку – и не сказал ничего. Он потер лоб в ступоре, помотал головой и снова обернулся к друзьям. Вот тогда Кип побежал. Бежал он недолго, но спустя минуту ялик уже был в сотне шагов ниже по течению. Кип вернулся к ходьбе. Улыбнулся. Может, он и тупой, но ему удалось справиться, не будя Призму.

Он не знал, сколько он шагал. Кип пытался следить за берегом, но усталость овладела им. Он проходил мимо маленьких лагерей – разбойничьих или обычных путников, мальчик не мог сказать. Но каждый раз, завидев их, он замедлялся, пока не убеждался, что все в лагере спят. Он даже раз расфокусировал взгляд и смог увидеть больше спящих, чем сфокусированным взглядом, но часовые больше не попадались.

Небо не светлело долгие тысячи лет. Ноги Кипа ныли. Легкие горели. Он едва ощущал руки, но отказывался остановиться. Даже если он едва волочил ноги, ялик шел вдвое быстрее любой плоскодонки.

Наконец солнце коснулось небосвода. Как всегда, день настал задолго до того, как солнце взошло над горами Карсос. А Призма все не просыпался. Кип не стал останавливаться. Не сейчас. Он шел всю ночь. Конечно, Призма может проснуться в любой момент и увидит, что сделал Кип. Он будет впечатлен. Он иначе посмотрит на Кипа. Кип будет не просто грузом, позором, ублюдком, которого спокойно признают, а потом избегают.

Призма заворочался, и сердце Кипа подпрыгнуло. Но затем он снова улегся, и дыхание его опять стало ровным. Кипа охватило отчаяние. Он посмотрел на солнце. Неужели придется ждать, пока солнце не ударит Призме прямо в лицо? Это как минимум еще час. Кип сглотнул. Его язык пересох и распух. Как давно он не пил? У него под ногами река, а он умирает от жажды.

Ему надо попить. Давно уже. Если он не попьет, он упадет в обморок. Бурдюк Призмы был меньше чем в шаге от него. Кип остановился. Ноги его дрожали. Ступни онемели, и теперь, когда в них хлынула кровь, они заболели. Он выпутался из весельного механизма и шагнул к бурдюку.

Попытался. Онемевшие ноги запутались, и он упал вперед, едва успев извернуться, чтобы не рухнуть на Призму. Врезался плечом в планшир, и внезапно все преимущества ялика обернулись бедой. Неглубокая осадка, позволившая ему проскользнуть над разбойничьей ловушкой, не предполагала стабильности. Бочкообразная скользкая обшивка, позволявшая ловко огибать камни, при внезапном смещении веса грозила катастрофой.

Минуту назад Кип смотрел на реку с высоты нескольких пальцев. В следующее мгновение лодка перевернулась. Кип полетел вниз головой. И хотя вода залила ему уши, а плеск собственного барахтанья и удар лодки о воду заглушали все, ему показалось, что он услышал мужской вопль.

Вода была теплой. Кип испытывал такое унижение, что решил умереть и покончить с этим. Он только что макнул Призму в реку.

Оролам!

Да уж, Кип, сейчас он действительно впечатлен.

Затем легкие у него взорвались болью, и мысль о том, чтобы тихонько умереть, стерев пятно позора с лика творения, перестала быть привлекательной. Кип вяло забарахтался. Ноги в тот же момент решили, что сейчас самое время для судорог. Затем свело левую руку. Он забил по воде, как однокрылая птица, глотнул воздуха и снова ушел под воду. Часть его знала, что он может держаться на воде. Кип проплыл много лиг по реке только вчера, но сейчас паника вцепилась в него мертвой хваткой. Он задергался, не вовремя сделал вдох и нахлебался воды.

Голове было больно. Оролам, словно кто-то вырывает все его волосы сразу.

Он плевался и кашлял. Он был на воздухе! Сладкий, драгоценный воздух! Кто-то вытянул его из воды за волосы. Он кашлянул еще пару раз и наконец открыл глаза.

Призма подмигивал ему – нет, не подмигивал. Призма смаргивал воду, которую Кип сейчас выкашлял прямо ему в лицо.

Пусть я умру прямо сейчас.

Гэвин втащил Кипа в ялик – теперь он был шире, с килем, куда устойчивее прежнего. Кип свесил голову и стал растирать руку и ноги, пока те снова не задвигались. Призма стоял над ним и ждал. Кип сглотнул, поморщился и приготовился выдержать гнев этого великого человека. Он робко поднял взгляд.

– Люблю поплавать по утрам, – сказал Гэвин. – Очень полезно.

И подмигнул.

Глава 22

Дазен Гайл проснулся медленно, его чувства донимала отупляющая мягкость синевы его темницы. Три удара, три шипения, и на пол упал его завтрак. Не обращая внимания на холод в конечностях, боль в затекшем теле после сна на синем люксине под тонким одеялом, он сел и скрестил руки на груди.

Мертвец фальшиво насвистывал, привалившись к противоположной стене, отбивая головой несуществующий ритм.

Безумие синевы – безумие порядка. Одержимый понял бы все тонкости темницы Гэвина. Но каждый раз, как Дазен впадал в безумие, он боялся, что никогда не выйдет из него. Последняя попытка была, наверное, много лет назад. С тех пор он извлекал много синего. Но выбрать погружение в синий – выбрать уничтожение.

– Дазен, – сказал мертвец. – Нынче утром ты ведь Дазен, верно? – Это был излюбленный трюк мертвеца – делать вид, что безумен здесь Дазен. – Ты же не думаешь сделаться одержимцем, верно?

Он ненавидел своего брата за это, за принуждение к этому выбору. Но в этой ненависти не было страсти. Это был голый факт, столь же голый, как и его руки, лишенные тайны.

Довольно. Лучше забвение, избранное им самим, чем вечная пытка по воле его брата.

Дазен извлек синий как выдохнул. Его ногти окрасились в ненавистный синий, его кисти, руки. Синева расползлась по его груди как льдистый рак и остудила его. Сама его ненависть стала странностью, загадкой, чем-то столь иррациональным и мощным, что ее невозможно было ни исчислить, ни понять, а лишь приблизительно оценить. Синева наполнила все его тело.

– Плохая идея, – сказал мертвец. – Не думаю, что на сей раз ты сумеешь выбраться. – Он принялся жонглировать маленькими люксиновыми шариками. Сейчас он уже мог справляться с пятью. Когда Дазен встретился с ним впервые, мертвец едва удерживал три.

Без ослепляющей страсти он смог оценить камеру. Его брат был гениален. Что он сказал, отправляя его в заточение?

– Я сделал эту темницу за месяц, ты можешь выбираться из нее сколько хочешь. Считай это испытанием.

Каждый раз, как он сдавался, он возвращался к этому заявлению. Это был допуск несовершенства. Из этой клетки можно вырваться. Где-то была слабость – надо просто найти ее.

– Адский камень – не слабость, – сказал мертвец. – Я не говорил тебе? Он слишком уважает тебя. Он заглубляется не на пару пальцев, а на пару шагов.

На миг он засек человеческую эмоцию на грани осознания. Потеря – гнев на то, как он втирал в камень мочу и сало, годы деградации впустую. Его брату неинтересно доводить его до безумия. Это не в его духе. Все эти усилия впустую. Он повращал эти чувства как странный камешек в руках, затем отбросил. Они лишь туманили его зрение.

Что-то было прямо у него под носом, только он не видел этого. Это должно быть очевидным, просто надо посмотреть на проблему под другим углом. Его брат отличался тем, что умел мыслить своеобразно.

– Может, единственный вопрос в том, собираешься ли ты делать это по-гэвиновски или по-дазеновски? – спросил мертвец. На его губах была эта снисходительная насмешливая улыбочка. Когда он так улыбался, Дазену хотелось размозжить ему лицо.

Но, возможно, он прав. Вот в чем ловушка – пытаться сделать это по-гэвиновски. Если он будет делать это так, как сделал бы его брат, он лишь погрязнет еще глубже.

Он опустил свои полные люксина руки к полу, ощутив очертания всей структуры. Камера, естественно, была заперта и ограждена от простого магического взлома, но, как и прежде, к югу она ощущалась иначе. Не то чтобы он был уверен, что это южная сторона, он просто решил, что та сторона, где ощущение иное, будет для него югом, его магнитом. Там стоял его брат, когда приходил к нему.

Этого не случалось уже давно, но за синими люксиновыми стенами там была комната, куда Гэвин мог прийти, чтобы проведать брата и удостовериться, что он по-прежнему в заточении, по-прежнему крепко огражден от мира и по-прежнему страдает так, как он надеялся. Это было бы тем самым изъяном. Люксин здесь должен быть тоньше, проще, чтобы Гэвин мог им манипулировать, видеть сквозь него. Конечно, она охраняется, но не мог же Гэвин предусмотреть всего. У него был всего лишь месяц.

Но любая попытка Дазена с огнем приводила к провалу. Красный люксин был горюч, так что он думал, что если порежется, то сможет извлечь красный люксин. Он и извлекал – чуть-чуть. Но это было впустую, если он не мог заставить его гореть. Огонь дал бы ему полный спектр света для работы с ним – и пленник смог бы выйти наружу. Но ему нечем было высечь искру. Попытка извлечь тепло из собственного тела чуть было не сработала – или он так думал, и чуть не погубил себя, когда в последний раз слишком переохладился.

Это просто было невозможно. Он умрет здесь. Он ничего не мог сделать.

Он создал кувалду и с воплем ударил по стене. Конечно, кувалда разлетелась, не оставив и царапины. Дазен потер лицо. Нет, отчаяние – враг. Он должен беречь силы. Завтра он углубит ямку. Может, завтра все получится. Он знал, что нет, но все равно держался за эту ложь.

В стене хихикал мертвец.

Глава 23

– Нам надо поговорить о твоем будущем, – сказал Гэвин. – У тебя есть выбор.

Кип смотрел на Призму через костер. Ночь быстро опускалась на их маленький островок. Кип проспал много часов, видимо полностью пропустив Гарристон, и проснулся, лишь когда их лодка вздрогнула, врезавшись в песок с наступлением ночи.

– Сколько я проживу? – спросил Кип. Он был зол, голоден и лишь сейчас начал осознавать кое-какие возможные последствия того, что случилось в последние два дня.

– Это вопрос к Ороламу. Я лишь его скромная Призма, – сказал Гэвин с кривой усмешкой. Он смотрел во тьму.

– Вы знаете, о чем я. – Это получилось грубее, чем намеревался Кип. Все, кого он знал, были мертвы, а ему предстояло стать зеленым извлекателем. Он видел свое будущее в лице того цветодея: просто смерть или безумие, а потом смерть.

Гэвин резко глянул на Кипа. Он заговорил было, но оборвал себя, а затем наконец произнес:

– Когда ты извлекаешь, это меняет твое тело, а тело толкует это изменение как повреждение – оно исцеляет его, когда может, но всегда проигрывает битву – как старости. Большинство мужчин доживают до сорока лет. Женщины в среднем до пятидесяти.

– Тогда Хромерия нас убивает или мы сходим с ума?

Лицо Гэвина окаменело.

– Ты впадаешь в эмоции. Не думаю, что ты к этому готов.

– Не готов? – сказал Кип. Гэвин был прав, Кип это знал. Он был на грани. Ему следовало просто заткнуться, но он не мог сдержаться. – Я не был готов к тому, чтобы все, кого я знал, были убиты. Я не был готов к тому, чтобы заколоть всадника и прыгнуть в водопад. Слова ничто. Как это? Как только мы перестаем быть полезными, мы должны убивать себя? – Почему он кричит? Почему он дрожит? Оролам, он же поклялся убить короля, он что, уже спятил?

– Что-то вроде.

– Или сделаться цветодеем? – спросил Кип.

– Верно.

– Что же, видать, мы говорим о моем будущем, – зло сказал Кип. Он понимал, что он хамит, но сдержаться не мог.

– Я не это имел в виду. И ты это знаешь, – сказал Гэвин.

– Да откуда тебе знать, что я знаю, отец?

Это было похоже на освободившуюся пружину. Только что Призма сидел у костра напротив Кипа. Через мгновение он уже стоял перед Кипом с занесенной рукой. В следующий момент Кип лежал на песке, в ушах звенело от оплеухи Гэвина, задница была расцарапана о бревно, с которого его снесло, и от падения из легких выбило воздух.

– Ты прошел сквозь ад, так что я дал тебе больше воли, чем кому бы то ни было еще. Ты прощупывал предел? Ты его нашел.

Кип поднял взгляд, переводя дыхание. К углу рта прилип песок. Он стер его. Просто слюна, не кровь.

– Ороламовы яйца! – сказал он. – Я нашел предел! Величайшее открытие со времен Арисса Мореплавателя!

Гэвин задрожал, лицо его застыло как маска. Он поиграл плечами, подергал шеей вправо-влево. Хотя Кип сидел спиной к костру, он прямо видел завихрения красного люксина в глазах Призмы.

– Что ты хочешь сделать? Побить меня? – резко спросил Кип. Это всего лишь боль.

Иногда Кип ненавидел себя за то, что видел слабые точки людей. Призма угрожал ему, и первое, что увидел Кип – пустоту угроз. Гэвин не мог бить его именно потому, что Гэвин был хорошим человеком, а Кип был беззащитен.

Взгляд Гэвина убийственно помрачнел, затем прояснился до простой напряженности. Краткий проблеск изумления.

– Сделай глубокий вдох, – спокойно сказал он.

– Что?

Призма отмахнулся, словно отгонял муху. Ком красного люксина слетел с его руки и залепил рот Кипа. Кип сделал глубокий вдох через нос прежде, чем люксин расползся и накрыл и его тоже. Затем он обернулся вокруг затылка мальчика и застыл. Только глаза Кипа остались открыты, рот и нос были затянуты полностью.

Он не мог дышать.

– Ты напомнил мне брата, – сказал Гэвин. – Я никогда не мог победить его, пока мы росли. А когда мне удалось, он похвалил меня с такой снисходительностью, что я задумался – а не позволил ли он мне победить. Ты видишь трещины во всем? Отлично. Достаточное подтверждение твоей принадлежности к Гайлам. Это наше семейное. Включая меня. Подумай, Кип: я избавлюсь от многих проблем, если оставлю эту маску у тебя на лице, пока ты не умрешь. Так что подумай дважды, прежде чем пытаться давить на совесть. Может оказаться, что у человека ее нет.

Кип слушал, сохраняя силы, пытаясь не поддаться нарастающей панике, уверенный, что после того, как Гэвин закончит говорить, он снимет люксин с его лица. Однако Гэвин замолк, но маску не убрал.

У Кипа свело живот, когда его диафрагма задергалась, пытаясь втянуть свежий воздух и вытолкнуть мертвый. Ничего.

Он схватился за шею, пытаясь найти место, где люксин прилегал к коже. Но шов был гладкий, маска прилипла к коже плотно. Он не мог подсунуть под нее даже ногтя. Он ощупывал голову, место вокруг глаз. Если он сможет вонзить ногти в мягкую кожу вокруг глаз, ему удастся приподнять маску и просунуть под нее палец. Зрение его угасало. Он посмотрел на Гэвина умоляющим взглядом, уверенный, что сейчас-то он снимет ее.

Гэвин безжалостно наблюдал за ним.

– Если ты будешь уважать лишь силу, Кип, то, во‑первых, ты дурак, а во‑вторых, ты попал в нужные руки.

Кипа охватила паника. Он должен был догадаться. Кип бился, пытался закричать, добраться до тонкого края люксина возле глаз – но едва успел коснуться его, как руки его упали. Он должен был знать, что нельзя доверять…

Глава 24

Пробираясь через лес целый день до самой ночи, Каррис впервые осознала, что Ректон – это вон то огромное ровное свечение. Ночь уже давно наступила, воздух в подлеске стал холодным. Каррис достаточно умела работать с субкрасным, чтобы видеть в темноте, но не в совершенстве, и в лунную ночь вроде нынешней она постоянно переходила с ночного зрения на обычное. Свет ниже видимого спектра был грубее; он не позволял тонко различать черты. Даже лица выглядели как теплые комки, поярче тут и там, но гораздо сложнее было угадать выражения лиц или мелкие движения – или даже увидеть лицо издалека.

Свечение означало, что Ректон все еще горит. Каррис медленно обходила его, взобравшись на последний холм. Она держалась вдали от дороги, восхищаясь водопадом возле города в лунном свете. За весь день Каррис не видела на дороге никого, что показалось ей странным. Раз ни единая душа не спасалась из Ректона по реке, это, вероятно, означало, что никому не удалось уйти. Но также странно было идти вдоль реки по пахотным землям и не наткнуться ни на одно поселение. Она видела апельсиновые сады, за которыми явно не ухаживали после войны, но плоды все еще висели на ветках. Апельсинов было мало, деревья были слишком лохматыми и росли хаотично по сравнению с картинками сбора урожая, которые видела Каррис, но все же они здесь. Трудно было в это поверить, судя по цене тирейских апельсинов. Тирейские апельсины были мельче, но слаще и сочнее аташийских, а парийские вообще в сравнение не шли. Никто не вернулся после войны? Неужто Битва у Расколотой Скалы действительно унесла шестнадцать лет назад жизни стольких, что земля запустела, плодонося лишь для оленей и медведей?

Каррис не видела трупов, пока не пробралась во все еще горящий город, надев свой плащ с капюшоном. Она шла по главной дороге, вымощенной ровно и хорошо ухоженной: для Каррис это был знак хорошего управления. Обгорелое тело посреди улицы лежало лицом вниз, одна вытянутая рука указывала пальцем в центр города. Только эта рука и палец не обгорели. Головы не было.

Такого пожара она не видела с самой войны. На войне армии сходились не раз в таких местах, где трупы невозможно было похоронить, и не хватало дров для погребальных костров. Трупы надо было убирать, чтобы не потерять солдат из-за заразы, так что красные извлекатели поливали тела струей красной слизи. Быстрое покрытие, даже если и небрежно извлеченное, можно было легко поджечь, и дело сделано. Но это не было кремацией. Если тела сжигали отдельно, а не грудой, оставались кости. Если извлекатель не был тщателен, отдельные части тел не догорали до костей. Грудные клетки и черепа были забиты дымящимся мясом – неплохо для войны, когда тебе надо избавиться от вражеских трупов, чтобы избежать распространения болезней, но плохо для твоих соотечественников.

Король Гарадул не сражался на той войне, но он применял худшие ее методы к собственному народу.

Как она и предполагала, указующий перст мертвеца привел Каррис к еще большему количеству трупов. Поначалу попадались отдельные тела, затем по одному на каждые тридцать шагов, двадцать, десять. Все были обезглавлены. Затем тела уже лежали плотными рядами по сторонам главной дороги, идущей мимо дымящихся, обрушившихся домов и лавок. Камни ухоженной мостовой здесь потрескались от жара. По брусчатке тянулись следы. Поначалу она не поняла, что это, но вблизи все стало очевидным – это были следы волочения, мазки подсохшей крови, где-то суточной давности, от обезглавленных тел, которые стаскивали с площади.

Она постояла среди чада и крови, прежде чем зайти за угол, за которым должна была быть городская площадь. Она обнажила короткий меч, но очков не надела. Если здесь и есть ловушка, то именно там, но вокруг достаточно красноты и жара, чтобы при необходимости она могла вести бой при помощи магии. Даже если бы она и не планировала прямого внедрения, незачем заявлять о себе как об извлекателе, если нет нужды.

Когда время настанет, она объявит о себе огнем.

Каррис обогнула угол.

Оролам…

Они не расплавили головы. Они сохранили их в сине-желтом люксине и сложили посередине городской площади. Раскрытые глаза, изуродованные лица, кровь, стекающая с верхушки до низа, как шампанское по пирамиде на Балу Люксократов. Каррис почти ожидала чего-то в таком духе после всех этих обезглавленных тел, но одно дело ожидать, другое – увидеть. Тошнота подкатила к горлу.

Каррис отвернулась и стиснула челюсти, быстро заморгав, словно веки могли стереть этот ужас с ее зрачков. Она осмотрела остальную площадь, чтобы желудок успокоился.

Если бы Гэвин это видел, он убил бы короля Гарадула. Безжалостный, как море, справедливый, как Оролам, он уничтожил бы всех до единого этих тварей. Что бы он ни делал на войне и до нее, какую бы боль он ни причинил Каррис – со времен Войны Ложной Призмы Гэвин странствовал по Семи Сатрапиям, верша справедливость. Он дважды топил флот илитийских пиратов, убил разбойничьего короля Синеглазых Демонов, установил мир, когда грянула война между Рутгаром и Кровавым Лесом, и покарал Мясника из Ру.

Люди любили его – кроме тирейцев. Но пусть и за тирейцев, он свершил бы здесь страшную месть. Он бы такого не стерпел.

Большинство зданий представляло собой груды обломков, дымящихся в предрассветных сумерках. Тут и там виднелись отдельные уцелевшие стены, закопченные и почерневшие. Дом алькадесы, если это был он – самое большое здание со ступенями, выходящими прямо на площадь, – был стерт с лица земли. Солдаты срыли его, здесь не осталось камня на камне.

Но сама площадь была цела. Горелые обломки либо убрали с нее на улицы, либо сбросили в реку, огибавшую площадь с запада. Король Гарадул не хотел, чтобы что-либо отвлекло посетителя от его чудовищного трофея. Взяв себя в руки, Каррис снова посмотрела на пирамиду из человеческих голов. Все потеки, все следы волочения вели сюда. Трупы – Каррис надеялась, что они были уже трупами, когда попали сюда – были обезглавлены здесь, чтобы пирамида выглядела как можно более кровавой. Это был спектакль. Король Гарадул хотел, чтобы все вело к этому ужасу.

Пирамида была выше Каррис. Головы, венчавшие ее, были детскими – круглощекие маленькие мальчики и девочки с лентами и бантиками в косичках.

Каррис не вырвало. В этом было нечто, оставившее ее холодной. По ее и их возрасту это могли быть ее дети. Она поймала себя на том, что считает головы. В основании их было сорок пять, ширина пирамиды была равна ее вышине, ее возвели с математической точностью. Детские головы были меньше, и невозможно было сказать, плотная ли эта пирамида или ее сложили вокруг аналогичной конструкции из чего-то другого, поменьше. Пальцы Каррис шевелились, когда она мысленно передвигала кости абаки налево и направо.

Если пирамида была вся из голов, то их тут было около тысячи.

Холодок пробежал по ее коже – предвестник рвоты. Она отвела взгляд.

Ты шпионка, Каррис. Ты должна выяснить все важное.

Сделав глубокий, затяжной вдох, она изучила нижний угол пирамиды, затем ребро структуры. Оно было сделано из нескольких слоев люксина. Король Гарадул хотел, чтобы она простояла много лет. По пирамиде можно было бить кувалдой и даже сделать в ней трещину, но не разбить. Невозможно было похоронить эти головы или убрать жуткий памятник.

Это мастерство предполагало, что у Гарадула есть некоторое количество – и немалое – очень талантливых и умелых извлекателей. Плохие новости. Каррис слышала, как Гэвин говорил, что король Гарадул скорее всего основывает псевдо-Хромерию для обучения собственных извлекателей подальше от ока действующей власти. Это все было довольно твердым доказательством правоты Гэвина.

– Ублюдок, – сказала Каррис. Она не была уверена, кого имеет в виду – Гарадула или Гэвина. Чушь какая. Она смотрит на груду голов и злится на Гэвина так же, как на тварь, что это устроила? Из-за того, что он во время войны переспал с какой-то девкой? Безумие, но даже после огромного пожара, уничтожившего все в ее жизни и погубившего ее братьев, Каррис тянуло перейти на сторону Дазена, пусть и не до конца. Хотя бы просто для того, чтобы услышать, что он сам говорит об этом. Возможно, Гэвин догадывался.

Или, может, именно чувство вины за эту незаконную связь заставило Гэвина разорвать их помолвку сразу после войны.

Итак, он изменил. Привет, судьба всех женщин, влюбленных в великих мужчин. Насколько ты знаешь, это была единственная ночь слабости накануне последней битвы, какая-то красотка набросилась на него, и он единственный раз не сказал «нет».

Верно. Но насколько я знаю, каждая ночь – ночь слабости.

Это было много лет назад, Каррис! Лет! Как вел себя Гэвин все эти годы после войны?

Кроме разрыва нашей помолвки, когда я осталась ни с чем?

Как он обращался с тобой последние пятнадцать лет?

Достойно. Будь он проклят. Не считая лжи и тайн. Что он там сказал? «Не жду, что ты поймешь меня или даже поверишь, но клянусь, что бы ни было в том письме, это неправда». Что-то в этих словах зацепило ее. Зачем ему усугублять ложь?

Ветер сменил направление, и площадь затянуло дымом. Каррис закашлялась, глаза ее саднило. Но когда она прекратила кашлять, она услышала треск. Еще один. Затем в квартале от нее в опаленные остатки дома обрушилась труба. Рассвет был красным – игра дыма и спектра, не небесное отражение пролитой здесь крови.

Каррис начала обшаривать город, выискивая уцелевших и оценивая разруху. Делай что должно, что прямо перед тобой. Город было непросто сжечь. Дома были каменными, хотя и с деревянными перекрытиями, деревья стояли зелеными либо от ручного полива – река бежала через весь город – или их корни уходили глубоко. Но каждый дом в центре сгорел полностью. Значит, красные извлекатели. Наверняка шли по домам, поливая красным люксином все деревянные балки.

Каррис прорыскала два часа, перебираясь через груды мусора на улицах, иногда приходилось обходить целые кварталы. Она замотала лицо мокрой тряпкой, но голова все равно кружилась, и Каррис часто кашляла.

Она не нашла ничего, кроме еще нескольких трупов и угрюмых собак.

Весь скот угнали. Городской храм был местом небольшого боя. Тело люксиата, обезглавленное, как и все прочие, лежало снаружи у дверей. Каррис представила, как он угрожает солдатам снаружи, пытаясь защитить паству, ищущую убежища в стенах храма. Внутри она нашла садовые ножницы, топор, ножи и пару тесаков, один сломанный меч и обезглавленные тела. И повсюду запекшаяся кровь. Балки были опалены, но не загорелись. Либо кривое извлечение, либо религиозный страх, либо просто балки из железного дерева, доставленные из пустыней южного Аташа, были старыми и плотными.

Однако скамьи и тела сгорели. У Каррис кружилась голова не то от дыма, не то от привычного уже зрелища смерти и страданий. В заднем углу храма за лестницей она нашла молодую семью, отец обнимал мать, которая прикрывала ребенка. Солдаты их не нашли. Они задохнулись от дыма в объятиях друг друга.

Каррис тщательно осмотрела каждого из них, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию на шее. Отец мертв. Мать, почти подросток, мертва. Последним Каррис взяла на руки спеленатого младенца, мальчика. Она взмолилась в душе. Но Оролам был глух – в крохотном тельце не было жизни.

Каррис пошатнулась. Надо уйти отсюда. Она положила младенца на ближайший стол и увидела, что это алтарь. Она двинулась по главному проходу храма, мимо дымящихся скамей по левую и правую руку, изображений других времен, другого принесенного в жертву младенца, и все это присоединялось к кровавому хороводу развернувшихся перед ней ужасов.

Она почти вышла, когда пол провалился.

Глава 25

– Тебе придется сделать выбор, Кип, – сказал Гэвин.

Судя по всему, Кип провел без сознания несколько секунд или минут. Было по-прежнему темно, в небе холодно горели звезды, костер не подпалил его одежды, хотя он упал совсем рядом. Удушающая красная люксиновая маска исчезла, на его коже осталась лишь легкая пыль, твердая и царапучая.

– Я убью тебя! – сказал Кип. Он не мог никому доверять. Все лжецы. Каждый честен лишь перед собой. Страх нарастал, и от этого вспыхнул гнев, как порой бывало, жгучий, дикий и неукротимый. Он сел, уставившись в лицо Призмы. Тот смотрел на него холодно, без сожаления, ему просто было любопытно, что сделает Кип, слов его он не слушал. Кип подумал – сможет ли он сотворить те гигантские зеленые копья из огня, чтобы проткнуть этого человека?

Умно, Кип. Ты Оролам где знает, и ты убьешь своего провожатого? За что? За то, что не стал терпеть твою злость? Это не предательство, Кип, это урок. Кип вздрогнул. Он ведь и правда думал, что Гэвин хочет его убить. Вот в чем дело. Он не дал Гэвину иного выбора, кроме как показать, что ребенок им манипулировать не будет. Он не просто старше Кипа, он умнее, жестче, намного опытнее и требует уважения.

И это было… уместно.

Но Кипа продолжала бить дрожь. Пусть и на несколько секунд, но он поверил, что умирает – и с этим он ничего поделать не мог. Но именно этот человек может показать ему, как не остаться беспомощным снова. Этот человек поможет ему научиться отомстить за мать и Ректон. А Кип будет продолжать молча сидеть и упираться?

Пытаясь сохранить достоинство насколько это было возможно, Кип снова сел на бревно. Колени его дрожали, но он мог сидеть, не позоря себя.

– Простите, – пробормотал он, отводя взгляд. Прокашлялся, чтобы не дать петуха. – Что за выбор? – спросил он.

Он увидел, что Гэвин несколько удивлен и доволен тем, что Кип не полез в драку, но оставил это в стороне.

– Ты мой сын, Кип. У этого факта есть последствия. Для тебя.

Кип пристально наблюдал за лицом Гэвина. Он сказал «мой сын» не скривившись, даже не прищурившись. Кип подумал – не репетировал ли он эти слова, чтобы произнести их так непринужденно. Кип видел, чего стоило Гэвину признание в отцовстве, и все же он даже не поморщился, признавая недостойное существование Кипа. Это должно было быть игрой – кому приятно узнать, что у него есть ублюдок? – но это была игра ради спасения Кипа.

Гэвин оказался лучше, чем Кип ожидал.

– Быть моим незаконным сыном дорогое удовольствие, – продолжал Гэвин. – Ты вырос без преимуществ, но люди, которые завидуют привилегированным, будут завидовать тебе. У тебя нет образования, но те, у кого оно есть, будут смотреть на тебя сверху вниз, если ты будешь знать меньше их. Если я признаю тебя, к тебе потянутся дурные друзья. Те, кто ненавидит меня и завидует мне, не часто могут на мне отыграться, Кип. Я слишком силен и опасен. Но они отыграются на тебе. Это нечестно, но такова жизнь. Тебя постоянно будут оценивать, и все твои успехи и провалы будут иметь такие последствия, о которых ты сейчас даже догадаться не сумеешь. Мой отец может не признать тебя. Другие будут пытаться доказать, что ты самозванец. Остальные попытаются использовать тебя против меня. Третьи захотят стать тебе друзьями лишь ради того, чтобы обрести мое расположение. Лживая дружба – это яд, от которого я хотел бы защитить тебя.

Поздновато. Кип подумал о Раме: Раме, который всегда командовал, который всегда был рад ткнуть Кипа носом в его собственное ничтожество, говоря, что это дружеская шутка. Рам, которого любила Иза. Рам. Мертвый. Со стрелой в спине.

– Так какой у меня выбор-то? – спросил Кип. – Я то, что я есть.

Гэвин потер переносицу.

– Пока ты можешь сойти за простого студента. Затем, когда пожелаешь, я публично признаю тебя. У тебя будет время набраться опыта, узнать, кто тебе настоящий друг.

– Путем вранья?

– Иногда ложь – самое необходимое в общении с друзьями, – отрезал Гэвин. Он помолчал. – Я просто хочу дать тебе выбор…

– Нет, простите. Я… я не злюсь на вас. Моя мать… вы помните, какой она была? В смысле, до меня? – спросил Кип.

Гэвин пожевал губы. Облизнул их. Покачал головой:

– Нет, Кип. Совсем не помню.

Значит, это не была история о любви. Пустота в душе Кипа стала глубже. Семьи у него нет.

– Вы Призма, наверное, много женщин хотят быть с вами, – сказал он вслух.

– Была война, Кип. Когда ты ждешь смерти, ты не думаешь о последствиях своих действий на ближайшие десять лет. Когда видишь, как гибнут твои друзья, любовная интрижка дает тебе почувствовать себя живым. Было слишком много вина и пойла покрепче, и никто не удерживал молодого буйного дурня, которому не повезло быть Призмой. Но я не оправдываюсь. Прости, Кип. Прости за то, чего стоило тебе мое легкомыслие.

Значит, моя мать провела с тобой одну ночь и возлагала на это надежды. Кип не сомневался, что она хитростью и силой отодвинула с дороги десяток женщин, которые с радостью разделили бы постель с Призмой. И за это столько лет корила себя?

Кип выдавил смешок. Сердце его разрывалось. Когда он воображал, кем мог бы быть его отец, он даже и думать не смел, что это может быть сам Призма. В его мечтах его отца звали какие-то срочные дела. Он оставил их, потому что был должен. Но он любил Кипа и его мать. Тосковал по ним. Хотел вернуться и вернулся бы однажды. Гэвин был хорошим человеком, но ему было плевать на Лину. Или Кипа. Он позаботится о Кипе из чувства долга. Хороший человек. Но тут не было любви. Не было семьи. Кип был одинок, он стоял снаружи и смотрел сквозь зарешеченные окна на то, чего у него не будет никогда.

Это было словно получить экзотический подарок, когда хочешь чего-то совсем простого. И все же, как можно быть таким неблагодарным засранцем? Жалеть себя за то, что твой отец – Призма?

– Простите, – сказал Кип. Уставился на ногти, все еще сломанные после использования люксина. – Это неправильно. У моей матери были… проблемы. Думаю, она хотела заловить вас, явившись со мной. – Кип не мог продолжать поддерживать зрительный контакт. Ему было так стыдно. Как ты могла быть такой глупой, мама? Такой подлой? – Вы не заслуживаете этого. Вы спасли мне жизнь, а я вел себя… ужасно. – Кип заморгал, но не смог полностью остановить слезы. – Вы можете оставить меня где-нибудь – ну, лучше не на необитаемом острове.

Гэвин хмыкнул, потом посерьезнел.

– Кип, мы с твоей матерью сделали то, что сделали. Я ценю, что ты пытаешься оградить меня от последствий моих выборов, но твое появление не доставит мне проблем. Пусть люди болтают. Мне плевать. Понял? – Он выдохнул. – К тому же единственный вред, который для меня имеет значение, уже причинен.

Несколько секунд Кип не мог понять. Вред уже причинен? Никого из тех, кого Кип знал, не осталось в живых.

Разве что Каррис. Вот о чем говорил Гэвин. Из-за Кипа пролегла пропасть между Гэвином и единственным в мире небезразличным ему человеком. То, что должно было приободрить Кипа, ранило его в самое больное место. Его мать заставляла его винить себя за собственное его существование, сколько он себя помнил. Его рождение разрушило ее жизнь. Он разрушил ее жизнь, поскольку ему слишком много требовалось. Люди смотрели на нее с пренебрежением. Он не дал ей достичь того, чего она могла бы добиться. Он мог бы попытаться мысленно отмести ее слова. Она не имела в виду ничего такого. Она любила Кипа, хотя ни разу ему этого не сказала. Она не понимала, насколько больно ему делает.

Но Гэвин был хорошим человеком. Он такого не заслуживал.

– Кип, Кип. – Гэвин подождал, пока Кип поднимет взгляд. – Я не брошу тебя.

Воспоминание о запертом чулане, крик-крик-крик – и без ответа.

– А нет ничего поесть? – моргая, спросил Кип. – Я словно неделю не ел.

Он ткнул себя в грудь. Ребра прощупывались.

Гэвин вытащил из своего мешка связку сарделек, отрезал одну – только одну? – и бросил Кипу.

– Утром ты отправишься в Хромерию.

– Ууутвоммм? – с набитым ртом спросил Кип.

– Я открою тебе секрет, – сказал Гэвин. – Я умею путешествовать быстрее, чем все думают.

– Вы можете исчезнуть и появиться в другом месте? Я так и знал! – сказал Кип.

– Хм, нет. Но я могу заставить лодку двигаться действительно быстро.

– О. Это… замечательно. Лодка.

Гэвин был невозмутим.

– Дело в том, что я не хочу, чтобы кто-то знал, насколько быстро я передвигаюсь. Грядет война, и если мне будет нужно оповестить о ней, я должен быть внезапным. Ты понял?

– Конечно, – сказал Кип.

– Тогда мне нужно, чтобы ты сказал мне, чего ты хочешь. Я намерен позаботиться кое о чем, пока тебя будут инициировать.

– Инициировать?

– Проводить некоторые испытания, чтобы определить твою жизнь на оставшиеся годы. Ты немного опоздал – все остальные студенты уже начали учебный год, так что придется тебя подтолкнуть. После инициации сможешь остаться на обучение.

У Кипа перехватило горло. Оказаться на странном острове, никого не зная и почти не имея времени для подготовки к испытанию, которое определит всю его жизнь? С другой стороны, Хромерия – место, в котором он научится магии, которая ему нужна, чтобы убить короля Гарадула.

– А другой выбор?

– Ты идешь со мной.

Это был свет в конце туннеля. У Кипа сердце подпрыгнуло.

– А что вы намереваетесь делать?

– То, что умею лучше всего, Кип. – Гэвин поднял взгляд, в его зрачках вращалась радуга. Он улыбнулся, но не глазами. Когда он заговорил, его голос был холоден и далек, как луна. – Я намерен развязать войну.

Кип сглотнул. Иногда, глядя на Гэвина, он ощущал себя так, словно смотрит сквозь деревья, исподволь наблюдает за гигантом, шагающим по лесу, сокрушая все на своем пути.

Гэвин снова посмотрел на Кипа. Лицо его смягчилось.

– По большей части это нудные встречи ради того, чтобы убедить трусов потратить деньги на что-то кроме вечеринок и красивых тряпок. – Он осклабился. – Боюсь, ты уже насмотрелся моей магии больше, чем большинство моих солдат. – Взгляд его затуманился. – Ну, не совсем. У тебя смущенный вид.

– Это не совсем из-за ваших слов, но… – Кип осекся. Вопрос застыл у него на языке, показавшись довольно оскорбительным. – Чем вы занимаетесь?

– Как Призма?

– Да. Э… сударь. То есть вы же император, но не похоже, чтобы…

– Чтобы все меня слушались? – Гэвин рассмеялся. – Мне тоже так кажется. Голая правда в том, что Призмы приходят и уходят. Обычно через каждые семь лет. У Призм все слабости простых людей, и большие перестановки во власти каждые семь лет могут быть катастрофическими. Если одна Призма поставит во главе каждой сатрапии своих родичей, а следующая попытается заменить их своими, скоро прольется кровь. Цвета, с другой стороны, семь членов Спектра, часто держатся десятилетиями. И они обычно весьма умны, так что они все более и более управляют Призмами, нагружая их религиозными обязанностями, чтобы заполнить их дни. Спектр и сатрапы правят вместе. У каждой сатрапии есть Цвет в Спектре, и предполагается, что каждый Цвет повинуется приказам своего сатрапа. На деле же Цвета часто становятся фактически соправителями сатрапов. Маневрирование между Цветом и сатрапом, всеми Цветами и Белой, всех Цветов и Белой против Призмы очень хорошо поддерживает порядок. Каждая сатрапия может делать что хочет у себя дома, пока не злит другую сатрапию и пока продолжается торговля, так что каждый заинтересован держать всех остальных под контролем. Все, конечно, не так просто, но суть в этом.

Это звучало и так достаточно сложно.

– Но во время войны?..

– Я был назначен промахосом. Это абсолютная власть во время войны. Все начинают нервничать – вдруг промахос решит, что «война» длится вечно.

– Но вы отказались от власти? – Кип осознал, что задал глупый вопрос.

Но Гэвин улыбнулся:

– Чудо из чудес, я не был убит. Черная Гвардия не только защищает Призм, Кип. Она защищает мир от нас.

Оролам. Мир Гэвина оказался куда опаснее того, который Кип только что покинул.

– Значит, вы научите меня извлекать? – спросил он. Это был лучший из миров. Он обучится тому, что нужно, не оставаясь в одиночестве на странном острове. И кто может научить извлекать лучше, чем сам Призма?

– Конечно. Но сначала нам нужно кое-что сделать.

Кип с тоской посмотрел на связку сарделек, которую все еще держал Гэвин.

– Еще поесть?

Глава 26

К полудню следующего дня Кипу уже не пришло бы в голову подшучивать насчет быстроты лодки. Они летели по волнам с немыслимой скоростью, и Гэвин накрыл их судно куполом из люксина, бормоча что-то о той женщине и ее идеях, так что, несмотря на скорость, они могли разговаривать.

– Значит, ты использовал зеленый, – сказал Гэвин, словно для него обычным делом было, сильно наклоняясь вперед с полностью красной кожей, с ногами в стропах, вцепившись руками с бугрящимися мышцами в прозрачные голубые рукояти, запускать в воду огромные заряды красного люксина, обильно потея. – Хороший цвет. Зеленые извлекатели всем нужны.

– Мне кажется, что я еще могу видеть жар. И мастер Данавис сказал, что я суперхромат.

– Что?

– Мастер Данавис был у нас в городе красильщиком. Иногда я ему помогал. Ему было сложно подбирать красные оттенки так, как нравилось мужу алькадесы.

– Корван Данавис? Корван Данавис жил в Ректоне?

– Д… да…

– Стройный, лет сорока, висячие усы, немного веснушек и волосы с красным отливом?

– Усов не было, – сказал Кип. – Но все остальное сходится.

Гэвин тихонько выругался.

– Вы знали нашего красильщика? – не веря своим ушам, спросил Кип.

– Можно и так сказать. Он сражался против меня на войне. Но мне интереснее то, что ты видишь тепло. Расскажи, как ты это делаешь.

– Мастер Данавис учил меня смотреть краем глаза. Иногда, когда я так делаю, люди светятся, особенно открытая кожа, подмышки и…

– Чресла?

– Ну да, – кашлянул Кип.

– Чтоб я ослеп! – сказал Гэвин. Хохотнул.

– Что? Что это значит?

– Позже увидим.

– Позже? Когда, через год, через два? Почему все взрослые говорят со мной как с дурачком?

– Справедливое замечание. Ты, скорее всего, если не окажешься настоящим уникумом, несмежный бихром.

Кип заморгал. Что-что?

– Я сказал, что я не дурак, но необучен, а это другое дело.

– А я имел в виду «позже сегодня», – сказал Гэвин.

– А.

– В извлечении есть два особых случая – ну, много особых случаев. Да Оролам меня побери – я никогда не пытался обучать начинающих. А тебе никогда не приходило в голову, что ты единственный реальный человек в мире, а все остальное – твое воображение?

Кип вспыхнул. Дома он даже пытался перестать воображать Рама, надеясь, что тот просто перестанет существовать.

– Ну вроде.

– Верно, это одно из первых детских заигрываний с эгоизмом. Без обид.

– Я и не обиделся. – Поскольку все равно не понимаю, что ты сказал.

– Это заманчиво, поскольку обосновывает твою собственную важность, позволяет тебе делать все, что пожелаешь, и это невозможно опровергнуть. Обучение извлечению сталкивается с той же проблемой. Предполагаю, что ты все же считаешь, что остальные люди существуют.

– Конечно. Я не забываю читать себе мораль, – сказал Кип. Он усмехнулся.

Гэвин прищурился и посмотрел на горизонт. Он соорудил две линзы, разделенные длиной руки, и водрузил их на люксиновый купол, чтобы осматривать море. Наверное, он что-то увидел, поскольку резко повернул лодку направо.

Пока они возвращались на прежний курс, он, похоже, пропустил колкость Кипа.

– О чем бишь мы? А. Проблема при обучении извлечению в том, что цвет существует – отдельно от нас, – но мы узнаем это только через наш опыт. Мы не знаем почему, но некоторые люди – субхроматы – не могут отличить красного от зеленого. Другие субхроматы неспособны отличить синего от желтого. Естественно, когда ты говоришь человеку, что он не может видеть цвет, который он никогда не видел, он может тебе и не поверить. Если кто-нибудь скажет ему, что красный и зеленый – разные цвета, он может подумать, что над ним жестоко шутят. Или ему придется признать существование чего-то, чего он никогда не увидит. Есть теологические обоснования этому, но я не буду тебя утруждать. Проще говоря, если существует лишенный цвета человек – кстати, это почти всегда мужчины, – то почему бы не быть и человеку, особо чувствительному к цвету, то есть суперхромату? Оказывается, что такие есть. Но это почти всегда женщины. Вообще, почти половина женщин потрясающе умеют различать цвета. Среди мужчин такой один на десять тысяч.

– Минутку, так что, мужчины проигрывают по обоим статьям? Чаще слепы к цвету и куда реже хорошо их различают? Это нечестно!

– Но мы можем поднимать тяжести.

Кип хмыкнул:

– А еще мочиться стоя.

– Очень полезное качество в соседстве с ядовитым плющом. Раз был я с Каррис на одном задании… – присвистнул Гэвин.

– Но она же не может, – в ужасе сказал Кип.

– Думаешь, там на реке она взъярилась на меня? Ну, в чем-то это была и моя вина, – осклабился Гэвин. – Ладно, возвращаясь к теме, большинство из нормальных могут видеть нормальный спектр. Хмм, тавтология.

– Что? – спросил Кип.

– Слишком далеко уйдем от темы. Просто различать цвета не означает, что ты можешь извлекать их. Но если ты не можешь видеть цвет, ты будешь плохо его извлекать. Так что мужчины не настолько четки при извлечении определенных цветов, как женщины-суперхроматы, которых половина. Воля может исправить большую часть ошибок, но лучше с самого начала их не допускать. Это становится жизненно важным, когда ты пытаешься возвести люксиновое здание так, чтобы оно не рухнуло.

– Они строят люксиновые здания?

Гэвин пропустил его слова мимо ушей.

– Особые случаи, с рассказа о которых я начал, – субкрасные и суперфиолеты. Если ты можешь видеть тепло, Кип, то есть хороший шанс, что ты сможешь его извлекать.

– То есть я могу вжик! – и зажечь?! – Кип сделал широкий жест рукой.

– Только если в это время скажешь «вжик!», – рассмеялся Гэвин.

Кип снова вспыхнул, но смех Гэвина не был издевательским. Он не заставлял Кипа чувствовать себя тупым – просто наивным. В этом человеке было много пугающего, как порой в мастере Данависе. Но он никогда не казался злонамеренным. Дурным.

– И это было бы весьма странно, – сказал Гэвин, – поскольку ты извлекал зеленый. – Он словно пытался понять, как чему-то Кипа научить. – Ты когда-нибудь видел радугу?

– Раду… чего? – с невинным взглядом спросил Кип.

– Это был риторический вопрос, умник. Цвета идут в следующем порядке – суперфиолетовый, синий, зеленый, желтый, оранжевый, красный, субкрасный. Обычно бихром просто охватывает более широкую дугу. Потому они извлекают суперфиолетовый и синий, или синий и зеленый, или зеленый и желтый. Полихром – куда более редкий – может извлекать зеленый, желтый и оранжевый. Извлекатель, который вытягивает не соседствующие цвета, редок. Такова Каррис. Она извлекает зеленый – но не желтый, не оранжевый, а большую часть красного диапазона и субкрасный.

– Так она полихром.

– Близко к этому. Каррис не может извлекать устойчивый субкрасный – то, что называют огненным кристаллом. Огненные кристаллы долго не живут в любом случае, поскольку реагируют на воздух, но – не бери в голову. Короче, она почти полихром, и только это имеет значение.

– Готов поспорить, она прям счастлива, – сказал Кип.

– Ну, будь она полихромом, ее не допустили бы в Черную Гвардию, полихромы слишком ценны, – и постоянно давили бы, чтобы она рожала детей. Как бы то ни было, она редкость, и это называется изолированный бихром. Изолированный потому, что дуги ее радуги не соприкасаются. Бихром потому, что их две. Понял? В извлечении все логично. За исключением нелогичностей. Вроде такого: видеть субкрасный – значит видеть тепло, значит видеть суперфиолет значит видеть холод, верно?

– Ну да.

– Но нет.

– О, – сказал Кип. – Ну, думаю, это имеет смысл. – Только это было не так.

– Мне ужасно хочется взъерошить тебе волосы, – сказал Гэвин.

Кип хмыкнул:

– Так как же это работает?

– Есть один островок, который мы используем в качестве артиллерийской батареи. Оттуда в Хромерию идет туннель, который настолько секретный, что если ты расскажешь о нем кому-то, Хромерия будет за тобой охотиться, пока не уничтожит. – Он сказал это весело, но Кип не сомневался, что он серьезно.

– Тогда зачем вы мне это рассказали? – спросил Кип. – Я же могу проболтаться.

– Потому, что я уже открыл тебе секрет, который считаю куда более важным, – существование этой лодки. Однако если ты выдашь этот секрет нашим врагам, Хромерия ничего не сделает. Но если ты предашь нас намеренно, ты также расскажешь о потайном туннеле. Так что если ты предашь меня, ты предашь и всю Хромерию. И за тобой придут и убьют.

Кип ощутил холод. Этот человек был привлекательным, приятным. Кип не сомневался, что Гэвину он нравится, но в кругах Гэвина ты можешь любить кого-нибудь и все равно убить его. Та легкость, с которой Гэвин готовится к вероятному предательству Кипа, говорила, что его предавали и прежде, и врасплох. А Гэвин был не из тех, кому дважды надо давать тяжелый урок.

– Я намерен причалить на том островке и переправить тебя на ялике на главный остров. Я пошлю кого-нибудь из Черной Гвардии отвести тебя в Трепалку. Через несколько дней ты отправишься со мной туда, куда я решу, и я начну учить тебя извлекать.

Но Кип едва мог поверить последним словам.

– В Трепалку?

Глава 27

Каррис пролетела всего несколько футов, прежде чем наткнулась на что-то мягкое. Левая ее нога погрузилась по колено, в то время как ее тело продолжало падать. Это липкое непонятно что удерживало ее ногу, так что она перевернулась вниз головой и ударилась обо что-то вроде скорлупы гигантского красного яйца – тонкая корка поверх желеобразного содержимого. Каррис шлепнулась о него, разбила скорлупу и вляпалась в красный люксин. В падении она освободилась и упала вниз на каменный пол.

Как ее учили, она сильно ударила ладонью правой руки о пол, оттолкнулась – отталкиваться ладонью всегда было болезненно, – но это погасило большую часть удара и позволило Каррис упасть контролируемо. Она перекатилась, а не приземлилась головой об пол.

В мгновение ока она вскочила на ноги, вытягивая из мешка ятаган с тонкой рукоятью. Здесь не было освещения, не считая дыры, которую она проделала в потолке. Обломки дерева все еще валились сверху. Огромное красное яйцо внезапно засветилось. Оседающая пыль, поднятая падением Каррис, затмила столб света, окружающего яйцо. Вся комната, примерно двадцать на тридцать шагов, провоняла дымом и горелым красным люксином, что было странно, поскольку красный люксин, как правило, сгорал дотла. Сейчас же любая поверхность, на которую падал слабый свет, тоже казалась почерневшим люксином.

Но все внимание Каррис занимало это огромное яйцо. Он было как минимум семи футов в высоту и ровно покрыто люксином, за исключением того места, где Каррис его проломила. Красный люксин сейчас сочился из трещины, как гудрон. Во всех направлениях от яйца змеились трубки, уходя в черный потолок. Сейчас они тоже почернели. Обгоревшие трупы десятка солдат короля Гарадула валялись по комнате.

– Что за черт? – прошептала Каррис. Она подняла меч, чтобы разбить яйцо.

Яйцо взорвалось прежде, чем она успела его коснуться. Огромный осколок полетел в нее, почерневшая скорлупа осыпала ее левую руку, грудь, живот и ноги. На полушаге Каррис выбило из равновесия. Она споткнулась и еще больше была ошеломлена, увидев, как из яйца запоздало появляется фигура и ее осыпает новой порцией осколков.

Вместо того чтобы пытаться удержаться на ногах, Каррис бросилась вперед, перекатилась, подобрала ятаган, чтобы самой на него не напороться, и напала. Без промедления. Железный Кулак много лет вбивал в голову Каррис этот урок: если на тебя напали, тут же контратакуй. Зачастую скорость твоего ответа – твое единственное преимущество. Особенно если ты маленькая. Особенно если ты женщина.

Особенно если ты без своих очков, как другой извлекатель.

Напавший на Каррис попятился к стене. Он стоял, и завитки люксина свивались в узлы на его руках. Каррис знала этот прием. Если знаешь, что делаешь, то можно удержать дополнительное количество открытого люксина на коже. Эти узлы открытого люксина могут сформироваться во что хочешь, и, держа их у себя на руках, ты можешь швырять их, когда тебе нужно. Мужчина, кроме того, стоял в позе опытного бойца: левым боком к Каррис, левая рука поднята в блоке, но напряжена, чтобы выпрямиться, как пружина, в атаке, правая рука поднята выше и отодвинута назад, правое колено сильно согнуто, удерживая большую часть веса. Даже при скорости извлечения Каррис и достаточном количестве люксина, чтобы отражать красный свет ей в глаза, все равно понадобится время для подготовки атаки, а он уже набросился на нее. Единственная надежда – сократить дистанцию между ними прежде, чем он убьет ее.

Он выбросил левую руку, низко справа налево. Красный люксин плеснул на пол, чтобы замедлить ее. Она этого ожидала и быстро перескочила через липкие участки. Его правая рука три раза метнулась вперед резкими жестами. Три шара размером с кулак полетели слева направо. Каррис уклонилась от первого и второго, но третий зацепил ее, поскольку ей снова пришлось перешагивать красный люксин на полу. Он сильно ударил ее по ребрам слева, затем растекся. Она перекатилась вместе с ним, крутанулась, сокращая дистанцию, и ударила ятаганом.

Красный извлекатель встретил ее удар сверху вниз слоями красного люксина. Удержание люксина, даже красного, требовало определенного напряжения воли, и еще больше для его тканья, но красный не мог остановить стали. Это было все равно что удерживать меч водой.

Но происходящее было вовсе не похоже на удерживание красного люксина. Это было не как бить мечом по воде. Это было как стоять под дамбой, когда открывают шлюз. Всего лишь вода, но скорость и объем ее сбивают с ног. Точно так же поток красного люксина замедлил Каррис, потом замедлил еще сильнее, пока она совсем не остановилась.

Красный извлекатель бледнел по мере того, как люксин вытекал из него. Его шея и грудь вернулись к природному оттенку, пока поток продолжался. Затем побледнели и его мускулистые плечи, когда люксин покинул его тело от глаз до конечностей. Они одновременно поняли, что люксин в нем иссяк.

Каррис начала атаку одновременно с ним. Она обманным маневром ушла вправо, ожидая очередной дозы красного люксина, и нанесла смертоносный удар. Но ее меч столкнулся с чем-то твердым, хотя она не видела другого меча. Он не мог обнажить клинка, она бы заметила даже в такой темноте.

Не медля, она подняла ятаган и нанесла ему удар в голову. Клинок звякнул и остановился, когда он вскинул руки, сложив их углом.

Он жестко оттолкнул ее и стал наступать, держась близко. Столб света, пронзавший мрак подвала, осветил его руки и то, что он держал, когда он крикнул:

– Хватит! Чтоб тебя, подожди секунду!

У извлекателя в каждой руке было по пистолету, и их скрещенными стволами он заблокировал ее ятаган. Дуло правого пистолета смотрело прямо в ее правый глаз, левого – в левый. У Каррис были ее ножи и бичва, но она не успеет выхватить их прежде, чем он.

Пистолеты были илитийской работы. Илитийцы отвергали магию, и потому их обычное оружие было лучшим. Однако в случае пистолетов бабушка еще надвое сказала. У извлекателя они были с колесцовым замком. У таких пистолетов не было необходимости постоянно держать фитиль зажженным, но в одном случае из четырех кремень не поджигал черный порох.

К несчастью, оба пистолета были двуствольными, и все четыре ударника были подняты. Каррис попыталась подсчитать, какова вероятность, что откажут все четыре – одна к шестнадцати или одна к ста пятидесяти шести? Сердце ее упало. Она не будет ставить на этот шанс, даже при одном к шестнадцати.

Так что… переговоры.

– Какой извлекаешь? – напряженным голосом спросил мужчина.

– Я не понимаю…

– Какой. Ты. Тянешь?! – выкрикнул он. Он отбросил в сторону ее ятаган и направил пистолет прямо ей в лоб. В темноте было слишком трудно рассмотреть ее радужки, но вскоре он так или иначе узнает, так что Каррис сказала:

– Зеленый. Зеленый и красный.

– Тогда извлекай лестницу и убирайся. Давай!

В другой ситуации Каррис могла бы возмутиться, что повинуется так быстро, но ее очки вмиг оказались у нее на носу и она повернулась к свету. Все в подвале было покрыто либо красным люксином, либо почерневшим, опаленным, запечатанным красным люксином. Наконец она нашла брус из железного дерева наверху в храме, отражавший достаточно чистый белый свет, чтобы извлечь хороший уверенный зеленый. Уже когда ее тело наполнилось зеленым, она поняла, почему извлекатель так торопился. Подвал был наполнен красным люксином. Ей стоило бы соображать быстрее. В подвал вело два входа, и мертвые солдаты были обожжены, но не до угля – и красный люксин сохранился, покрывая все, а не сгорая, как ему было положено.

И он все еще держался. Подвал был полон красным люксином, старым и новым. Они находились внутри порохового бочонка.

Наверху рухнула горящая скамья, роняя в дыру пылающие угли. Одна закачалась на краю, грозя смертью.

Каррис бросилась вперед, швыряя вниз достаточно толстый зеленый люксин, чтобы можно было на нем стоять. Она создала то, что на самом деле было невероятно узкой лестницей, чтобы только нога уместилась на ступеньке, чтобы только выдержала ее вес, если она сосредоточится. Но ей придется продержаться всего пару секунд, если она побежит – она и выдержала. Каррис летела, летела, летела, как лань, и нырнула вперед, приземлившись на пол. Часть пола подалась, грозя провалиться в подвал, так что она перекатилась и бросилась к открытой двери. Столько красного люксина в подвале означает, что все здание может…

Бумммм!

От взрыва пол под ногами Каррис подпрыгнул. Она в тот момент как раз отталкивалась от ступеньки, и ее подбросило в воздух словно пружиной. Распахнутые двери храма распахнулись еще шире, и ее швырнуло вперед. Какое-то мгновение она думала, что без последствий вылетит наружу, но взрыв подбросил ее слишком высоко.

Рама из железного дерева над дверью прогнулась. Каррис врезалась в нее верхней частью тела и проломила ее. Обгорелое, ослабленное дерево через мгновение подалось, но этого мгновения хватило, чтобы ее резко перевернуло вверх ногами так быстро, что она даже не поняла, сколько раз ее приложило.

Затем Каррис заскользила по брусчатке и гравию, не уверенная, не отключилась ли она на пару секунд, не помня, как конкретно она упала. Она перевернулась, не обращая внимания на протест тела, и посмотрела на изуродованную дверь храма.

Из двери вынырнула пылающая голова гигантской алой змеи. Нет, не змеи, трубы из чистого красного люксина, пылающей, в ширину плеч мужчины. Затем змея рыгнула, и чуть быстрее, чем огонь способен охватить воспламеняющийся красный люксин, красный извлекатель вылетел из церкви, огня и люксина.

Он приземлился недалеко от Каррис и куда изящнее, перекатился, чтобы погасить скорость, и в конце концов встал. Он осмотрелся и, лишь не увидев никого, позволил себе расслабиться. Но как только это произошло, Каррис увидела, что он адски устал. После извлечения такого количества магии, сколько только что увидела Каррис, он выглядел так же плохо, насколько чувствовала себя она сама – смертельно бледный и шатающийся.

– Пошли, – сказал он. – Думаю, солдаты короля Гарадула ушли, но если нет, то после того, что ты натворила, они скоро придут за тобой. Надо уходить.

Каррис встала, шатаясь, и упала бы, если он не подхватил ее.

– Вы кто?

– Я Корван Данавис, – сказал извлекатель. – И если мне не изменяет память, ты Каррис Белый Дуб, не так ли?

– Данавис? – спросила она. Оролам, как же больно. – Ты был с Дазеном. Мятежник. Сама справлюсь, спасибо. – Она оттолкнула его, шатнулась в одну сторону, затем в другую и в конце концов упала. Он смотрел, скрестив руки на груди, но не стал ее ловить. Она ударилась плечом о землю, и мир в ее глазах поплыл.

Каррис увидела приближающиеся сапоги Корвана. Наверное, он оставит ее здесь. Солдатам. Она заслужила это. Тупая, упрямая девчонка.

Глава 28

Плоскодонка, которую создал Гэвин, когда они были в пяти лигах от острова Малая Яшма, была сделана по образцу той, которую он видел у дикого извлекателя в Аборнее, с высокими бортами и плоским дном, острым носом и плоской носовой обшивкой. Она была намного более безопасна и куда менее стремительна, чем лодки, которые предпочитал Гэвин, но в этом и был смысл. Немногие извлекатели осмеливались использовать скоростные ялики, если речь шла об океане, поскольку если ты выйдешь на нем в океан, то должен быть готов упасть в воду. Значит, нужно быть уверенным, что извлечешь себя из воды, а мало кто из извлекателей обладал умением или желанием плавать в открытом море и в то же время извлекать.

Умение Гэвина – или его бесшабашность – означало, что привычный силуэт в море сразу опознают все. Он этого не хотел. Потому плоскодонка.

Кип нахохлился, нервничая по поводу Трепалки и отказа Гэвина что-нибудь о ней рассказывать.

Не пройдя и пары лиг, они миновали две торговые галеры и трехмачтовик. Каждый раз какой-нибудь штурман рассматривал их в подзорную трубу, видел невнятную одежду Гэвина и отсутствие флага бедствия и спокойно проходил мимо. Сегодня ветер был слабый, так что матросы отдыхали, пока галерные рабы гребли на веслах. Каждый раз встречая судно, Гэвин игриво махал рукой, когда появлялась подзорная труба, и снова садился на весла.

То, что люди называли Хромерией, на самом деле состояло из двух островов – Малой Яшмы, полностью занятой самой Хромерией, и Большой Яшмы, где располагались посольства, особняки купцов, лавки, стойла, таверны, бордели, тюрьмы, ночлежки, доходные дома, склады; где жили канатчики, парусные мастера, гребцы, рыбаки, осужденные рабы и куда больше чем надо хапуг, интриганов и мечтателей.

Большая Яшма имела две большие природные гавани: одна на востоке, дававшая естественное укрытие в темный сезон, и одна на западе для светлого сезона, когда шторма приходят с востока. По мере роста населения и важности острова, по обе стороны построили волноломы, чтобы обе гавани можно было использовать круглый год. После нескольких захватов, которые не затронули Хромерию, но очистили Большую Яшму кровью и огнем, остров полностью окружили стеной. Она имела толщину в тридцать шагов и высоту в двадцать и сейчас в основном использовалась городскими властями для отслеживания и пресечения преступлений внизу на улицах.

Гэвину было нужно на Малую Яшму, но он не смог бы причалить в единственной, не столь большой гавани острова, чтобы не попасться на глаза шпионам из всех Семи Сатрапий. Даже у Тиреи есть шпион, который следит за персонами, достаточно важными, чтобы напрямую причалить здесь. Потому он прошел между двумя островами. Между клыками дугообразной гавани Малой Яшмы находился Батарейный остров. Гарнизон его всегда составляли не более двадцати человек, и на посту всегда находились двое извлекателей, поскольку к острову якобы было рискованно причаливать при приливе чуть выше обычного и ветре чуть сильнее штиля. Это было мерзейшее назначение, от которого не удавалось увильнуть даже Черной Гвардии. Считалось, что у Белой есть черный список высокоранговых гвардейцев Хромерии, чтобы преподать урок смирения определенному классу людей, склонных к излишней наглости – для их же собственного блага.

И действительно, Белая и Черный использовали назначение на Батарейный остров в качестве наказания, но лишь для доверенных солдат. Выдумка звучит лучше, если она наполовину правда. Когда другие солдаты торговались назначениями – я возьму твое дежурство на Батарейном острове на той неделе, если ты возьмешь мое дежурство на выходных, – начальник караула запоминал имена всех, кто менялся. За ними тщательно следили, пока они были на посту, и еще тщательнее потом. Шпионы наверняка проникли на остров, стратегически важный по весьма утилитарным причинам, но пока еще ни один – была уверена Белая – не понял истинной важности Батарейного острова.

Среди волн прибоя на высоком приливе Гэвин подвел плоскодонку к острову с тыла. Создав множество весел, он куда лучше ее контролировал, чем обычную лодку, но все равно непросто было поравняться с причальными тумбами, построенными в старину, чтобы поднять судно даже во время шторма. Конечно, их заметили, и двое черных гвардейцев – им всегда поручалось принимать лодки – приветствовали их.

Эти двое, два осанистых брата с черной как уголь кожей, тут же узнали Гэвина. Каждый поднял руку – не в приветствии, а давая Гэвину неподвижную цель. Он направил суперфиолет в каждую ладонь, закрепил его там, а затем бросил моток зеленого люксина вдоль этой стабильной нити. Люксин развернулся как канат и прилип к руке каждого великана. Гэвин закрепил противоположные концы на лодке двумя маленькими шариками красного люксина. Люди умело подтянули суденышко. Лодка дрожала, неуклюже поднимаясь из волн на стапели и гладко скользя вверх.

Командир Железный Кулак, старший брат, заговорил, как всегда, первым:

– Господин. – Он глянул на потрепанную одежду Гэвина. Это «господин» было лаконичным эквивалентом «Конечно, я вас узнал, но если это маскарад, то мне хватит мозгов его не раскрывать. Как вас называть сегодня?».

– Мне нужен черный гвардеец, чтобы доставить Кипа в Хромерию, командир. Я рассказал ему о потайном туннеле, кстати, так что приглядывайте за ним.

Оба мужчины выслушали это в недовольном молчании.

– Надо подождать низкой волны, чтобы… – начал Трясь-кулак.

– Немедленно, – не повышая голоса, ответил Гэвин. – Он должен пройти через Трепалку. Спешки нет, завтра будет в самый раз. О результатах отчитайтесь Белой. Скажите ей, что Кип мой… племянник.

Брови Железного Кулака взлетели, Трясь-кулак выкатил глаза. Кип был ошарашен.

Гэвин глянул на мальчика, но тот вдруг сконфузился.

– Встретимся завтра, – сказал Гэвин. – Все будет хорошо. В конце концов, ты моя кровь. – Он хмыкнул.

Кип смотрел растерянно.

– То есть вы не… то есть я не ваш, э, бастард? – Кип был сбит с толку этим внезапным отрицанием.

– Нет-нет-нет. Я не отказываюсь от тебя! Когда я говорю – племянник – все знают, что это значит. Просто это более вежливо. А там, где замешана Белая, следует быть вежливым.

Железный Кулак кашлянул. Он умел кашлять многозначительно.

Гэвин в ответ тоже посмотрел на него многозначительно. Железный Кулак поправил свою клетчатую парийскую куфию, словно невзначай.

– Но откуда люди будут знать, что я на самом деле не ваш племянник? – спросил Кип. Он по-прежнему сжимал люксиновое весло, сделанное для него Гэвином.

– Оттуда, что они будут делать деликатную паузу и не называть твоей фамилии. «Это Кип… племянник Призмы». Не «это Кип Гайл, племянник Призмы». Понял?

Кип сглотнул.

– Да, господин.

Гэвин посмотрел через бухту на Башню Призмы. Ему было неприятно, что он отсутствовал накануне. Его комнатная рабыня Мариссия выкрасила хлеб и бросила его пленнику, и он мог ей доверять. Но это не все равно, что сделать это самому. Он обернулся к испуганному мальчику:

– Сделай так, чтобы я гордился тобой, Кип.

Глава 29

Кип смотрел вслед гребущему по волнам Призме в некотором подобии паники. Гэвин так уверенно держал все в своих руках, был так бесстрашен, а теперь он бросил его. С двумя недружелюбными великанами.

Когда Гэвин наконец скрылся из виду, Кип повернулся к воинам. Тот, что был страшнее, Железный Кулак, надевал синие очки с большими овальными линзами, подогнанными близко к глазу. Кип наблюдал, как мужчину наполнил синий люксин, но на фоне его иссиня-черной кожи это было почти незаметно. Белки его глаз сквозь синие очки и без того казались синими, так что пока кожа под его ногтями не стала цвета голубого льда, Кип и не представлял, что черный гвардеец вообще может извлекать.

– Хватай веревку, – сказал Железный Кулак брату. – На которой буй.

Трясь-кулак исчез, оставив Кипа с братом.

– Не знаю, с чего тебе доверили тайну этого острова, – сказал Железный Кулак, – даже если ты его… племянник. Но раз ты теперь знаешь, ты обязан хранить ее, как и все мы, понял?

– Он сделал это, чтобы если я предам, такие люди, как вы, убили бы меня, – сказал Кип. Он вообще умеет держать рот на замке?

По лицу Железного Кулака скользнуло удивление, быстро сменившееся весельем.

– Наш друг – мыслитель, – сказал он. – И в жилах его течет ледяная кровь. Очень кстати.

По «нашему другу» Кип понял, что они здесь даже не называют Призму по имени, даже сейчас, когда вокруг дует ветер и подслушать невозможно. Такой это был секрет.

– Твоя легенда такова – ты и твой хозяин, писец, приплыли на лодке приятеля, чтобы… хммм.

– Изучать местную рыбу? – спросил Кип.

– Неплохо, – сказал Железный Кулак. – Он не рассчитывал на волнение и плохо умеет управлять лодкой. Попытался укрыться. Ваша плоскодонка перевернулась, и он погиб. Мы вытащили тебя из моря.

– Ага, чтобы не спрашивали, почему его тут нет, если вдруг кто нас видел, – сказал Кип.

– Верно. Держись.

Кип держал между собой и Железным Кулаком люксиновое весло, но он понял, к чему клонит великан, слишком поздно. Быстрым, резким ударом Железный Кулак пробил люксин и остановил руку так близко, что Кип зажмурился. Он едва заметил, что весло рассыпалось в его руках в пыль. Ему внезапно захотелось отлить.

– Я не знаю, есть ли у твоего родителя причина подозревать тебя, – сказал Железный Кулак. – Но если предашь его, я оторву тебе руки и забью тебя ими насмерть.

– Тогда хорошо, что я жирный, – огрызнулся Кип.

– Что? – В голосе звучало недоверие.

– Руки мягкие. – Кип осклабился, думая, что Железный Кулак шутит. Но этот каменный, пустой, убийственный взгляд погасил усмешку Кипа и превратил в прах, как треснувший люксин.

– Жир также будет держать тебя на воде. Лезь в воду, – сказал ледяной голос у него за спиной.

Кип зажмурился. Он даже не слышал, как подошел Трясь-кулак. Он тащил высверленное бревно с несколькими завязанными узлом веревками и петлями. На бревне было вырезано несколько захватов, чтобы можно было легко бросить его в море. Пловец может ухватиться за веревку любой длины.

Трясь-кулак сунул бревно Кипу, а Железный Кулак ударил в колокол.

– Человек за бортом! – крикнул Железный Кулак. – Двое!

– Шевелись, – сказал Трясь-кулак. – И лучше тебе вымокнуть насквозь. Быстро. Подмога будет через пару секунд.

Кип вцепился в полое бревно и съехал по наклону между роульсами. Первая большая волна сбила его с ног. Он стукнулся головой об один из деревянных роульсов, и у него искры из глаз посыпались. Затем его накрыло водой.

Поначалу вода показалась обжигающе холодной. Но к такому холоду быстро привыкаешь – Лазурное море было очень теплым, – но у Кипа не было времени привыкнуть. Он сделал вдох и наглотался воды, когда над ним прошла другая волна. Когда он прокашлялся, молотя руками, как подраненная птаха крыльями, он ощутил, как его подхватила быстрина. Где бревно? Он упустил его. Потерял.

Кто-то кричал, но за шумом моря он не различал слов. Волны были всего в шаг вышиной, но этого хватало, чтобы заслонить Кипу обзор. Он сделал круг.

Колокол бил и бил. Кип направился на звук и, несмотря на волнение, увидел нависающую черноту Батарейного острова. Кип удалялся. Кип поплыл. Волны качали его, утягивали под воду и крутили. Он барахтался, барахтался, пытаясь не паниковать. Напрасно. Ему не хватало воздуха. Оролам, он умрет! Он отчаянно барахтался.

Он вынырнул на поверхность, как пробка, но снова потерялся. Паника его улеглась. Каким-то образом он выбрался на край быстрины, и теперь волны несли его к Батарейному острову, но не к слипу. Его несло на скалы. Мальчик изо всех сил погреб на звук колокола.

Его подняло на волне, и он увидел нечто невозможное. Железный Кулак, обвязав веревку вокруг груди, бежал по воздуху. На нем были синие очки, обе руки его были опущены. Он бросал синий люксин себе под ноги, создавая себе платформу даже во время бега.

На глазах у Кипа синяя люксиновая платформа – заякоренная где-то на Батарейном острове – распалась с громким треском и упала в воду. Железный Кулак подпрыгнул, отпустил люксин и выполнил безупречный нырок.

Он вынырнул прямо рядом с Кипом, потеряв очки и куфию, и схватил мальчика за руку. Затем люди на берегу стали тянуть веревку быстро, как могли. Менее чем через минуту Кип и великан, спотыкаясь, поднялись на слип. Точнее, Железный Кулак шагал, держа Кипа за шиворот, чтобы тот не упал, а мальчик спотыкался на ватных босых ногах.

– Нам не удалось спасти твоего хозяина, сынок. Мне очень жаль, – сказал Железный Кулак. На узкой галерее у задних ворот Батарейного острова столпилось с десяток солдат. Один набросил одеяло на плечи Кипа. – Отведите мальца внутрь и позаботьтесь о нем, – приказал Железный Кулак. – У меня дело на Большой Яшме, я заберу его с собой и оповещу родню. Десять минут.

Когда солдаты уводили Кипа внутрь, он услышал, как Железный Кулак тихо выругался:

– Проклятье, это были мои лучшие синие очки.

Глава 30

Лив Данавис быстро шла по люксиновому мосту, называемому Лилейный стебель, связывающему Хромерию на Малой Яшме с рынками и домами Большой Яшмы. Она пыталась не обращать внимания на напряжение в плечах. Она была одета в грубые льняные штаны, куталась в плащ от холодного утреннего ветра, темные волосы были стянуты в хвост на затылке, и она была в тех же самых добротных низких кожаных сапогах, в которых впервые прибыла на Хромерию перепуганной четырнадцатилеткой. Ее всегда тянуло одеться в лучшее, когда ее вызывали, но она отказывалась поддаваться. Ее богатая царственная нанимательница все равно заставила бы Лив чувствовать себя замарашкой, что бы она ни носила, так что можно было не пытаться подогнать себя под чужие стандарты. Если бы в Войне Призм победил Дазен Гайл, Лив стала бы госпожой Аливианой Данавис, дочерью прославленного генерала Корвана Данависа. Быть тирейкой тогда было бы честью. Она никому ничего не была бы должна. Но Дазен был убит, его соратники впали в немилость, ее отец едва избежал казни, хотя его ценили больше любого генерала с обеих сторон. Так что она теперь была просто Лив Данавис из Ректона, дочка красильщика. И ее контрактом владел Рутгар. Ну и что? Ну вызвали ее по делу, не страшно.

Не очень.

Несмотря на то что она прожила на Яшмах последние три года, Лив нечасто бывала на Большой Яшме. Другие девушки каждую неделю ходили слушать менестрелей, пробовать кушанья, приготовленные не на кухнях Хромерии, встречаться с парнями, которые не были извлекателями, гулять по лавкам и вволю пить после экзаменов. Лив не могла себе этого позволить, а побираться не хотела, так что отговаривалась, что ей надо попрактиковаться или что-то выучить.

Во всем этом было хорошо то, что она не пресытилась соблазнами Большой Яшмы. Весь остров был застроен, но не как попало, в отличие от родного Гарристона. Белые оштукатуренные дома слепили глаз на солнце, поднимаясь террасами, следуя очертаниям острова. Преобладали геометрические формы – шестигранные и восьмигранные здания, увенчанные куполами. Любой дом, достаточно большой, чтобы называться домом – а многие и без того, – красовался куполом, а купола эти были всех цветов радуги. Лазурные цвета моря, кованые золотые купола домов богачей, медные, зеленеющие со временем, которые отскребали до блеска каждый Солнцедень; купола, выкрашенные в цвет крови, зеркальные. И двери тоже были прекрасны. Казалось, что необузданность характеров жителей восставала против традиционности белых стен и одинаковости многоугольников домов, но выражалось это лишь в декоре и украшении их дверей. Экзотическая древесина, резные узоры со всех Семи Сатрапий и дальше, двери, словно вырезанные из живого дерева Древесного народа – с живыми листьями, тирейские подковообразные арки, парийские клетчатые узоры, громадные двери у маленьких домов, крохотные двери у громадных зданий. Но не меньшей достопримечательностью, чем разноцветные купола и сияющие белые стены Большой Яшмы, были Тысяча Звезд. Каждая улица была абсолютно прямой, и на каждом перекрестке стояла пара узких арок, на паучьи тонких белых ногах высотой как минимум в десять этажей, соединяясь высоко над перекрестком крещатым сводом.

На вертлюгах на вершине свода стояло круглое отлично отполированное зеркало, безупречное, высотой в человеческий рост. При особом расположении улиц сразу после восхода солнца свет можно было направить куда угодно.

Давным-давно строители сказали, что в этом городе не будет тени, которой не коснулось бы око Оролама. Дни на Большой Яшме были длиннее, чем где-либо в мире.

Первоначальной целью, насколько понимала Лив, было распространить на острове власть извлекателей. В остальных густо населенных городах дома постепенно затеняли солнце. От этого не только становилось темно, но и извлекатели на улицах делались уязвимыми. Здесь дома тщательно регулировались по высоте и ширине, оставляя световые колодцы, но именно Тысяча Звезд давали извлекателю столько силы, сколько он сможет взять. В Солнцедень все Тысяча Звезд работали на Призму. Везде, где он проходил, каждое зеркало поворачивалось, заливая его светом. Понятно, что дома перекрывали какую-то часть лучей, но не имело значения, где он шел – даже в самых бедных районах, – как минимум несколько направлений не было закрыто. Прежде чем кто-то строил дом, планы проходили инспекцию, чтобы не загораживать Тысячу Звезд. Лишь очень немногим домам удавалось обойти правило – например, дворцу Гайлов.

Конечно, думала Лив, законы писаны не для неприлично богатых. Всегда так было. Тем более здесь.

Каждому району города позволялось решать, как использовать звезды, если они не были нужны для обороны, охраны порядка или религиозных необходимостей. Некоторые поворачивали свои звезды по четкому графику, как световые часы, легко видимые во всех частях города.

Сегодня в первом районе, который проходила Лив, Посольском, был базарный день. Они оснастили рассеивающими желтыми линзами половину своих звезд, заливая большую площадь веселым светом. С полдесятка нанятых специально к этому случаю извлекателей – без очков – жонглировали прозрачным, жидким желтым люксином. В воздух взлетали драконы, в небо били фонтаны мерцающего испаряющегося желтого люксина, привлекая толпы к ярмарочной площади. Остальная половина звезд, с линзами всех цветов, вращалась, превращая площадь в головокружительное зрелище.

Лив пожалела башенных обезьянок – маленьких рабов, зачастую детишек, которые сегодня тянули канаты. С ними хорошо обращались по сравнению с другими рабами, даже платили – блюстители звезд считали их работу важной, технически сложной и даже священной, но они проводили свои дни в командах по двое в тесных помещениях, один направлял зеркало, а второй умело тянул канаты, часто работая от первого проблеска рассвета до темноты без передышки, разве что меняясь местами. Когда Призма или суперфиолет в путешествии нуждались в звездах, они могли это сделать напрямую, магически. Но для обыденных целей требовалось работа обезьянок.

Лив от нечего делать подумала было вклиниться в суперфиолетовую управляющую линию, встроенную в улицу, и взять под контроль какую-нибудь звезду, просто чтобы устроить суматоху на вечеринке богатеев. В этом красота быть суперфиолетом. Если никто не видит суперфиолета, никто и не поймет, что ты извлекаешь.

И все же вряд ли она стала бы первой студенткой, замыслившей такое. Кара за такие шутки была быстрой и жестокой. Желудок у Лив, однако, свело. Несмотря на гвалт утренней толпы и крики торговцев, пение менестрелей и треск фейерверков, ничто не могло отвлечь ее от грядущей встречи.

«Перекресток» был кофейней, трактиром, таверной, самой дорогой гостиницей на Яшмах, а в подвале, по слухам, находился столь же дорогой бордель. Он находился в центре Посольского квартала, для удобства всех послов, шпионов, купцов, пытавшихся наладить связи с разными правительствами, и извлекателей, прошедших по Лилейному стеблю, поскольку «Перекресток» находился в бывшем посольстве. Если говорить точнее, в бывшем посольстве Тиреи. Лив было интересно – нанимательница выбрала это место нарочно или просто потому, что Лив не могла себе его позволить?

Лив взбежала по главной лестнице на второй этаж, где находилась кофейня. Красивая служанка встретила ее с обворожительной улыбкой. В «Перекрестке» была лучшая в городе прислуга: все до последнего мужчины, женщины и рабы-подавальщики были привлекательны, безупречно одеты и безусловно профессиональны. Лив всегда подозревала, что эти рабы зарабатывали больше ее. Это было бы нетрудно. Вообще, у Лив впервые появился повод зайти внутрь.

– На сколько персон вам подготовить столик? – осведомилась служанка. – У нас есть прелестные столики у южного окна. – Она вежливо не смотрела на грубую одежду Лив.

– Отдельный, если можно. Я встречаюсь с… приятельницей из рутгарского посольства, Аглаей Крассос.

– Конечно, я провожу ее. – Обслуга знала всех, кто хоть что-то из себя представлял, по имени. – Вам понадобится глушилка для вашего стола?

Глушилка? О! Лив сузила глаза, чтобы видеть в суперфиолете. Конечно. Забыла – она ведь слышала об этом. Треть столов была окружена суперфиолетовыми пузырями. В пузырях, конечно, были дырки, чтобы посетители не задохнулись, так что звук не полностью удавалось отсечь, но это в сто раз затрудняло прослушку. В некоторых пузырях даже были суперфиолетовые вращающиеся веера, чтобы нагнетать в них свежий воздух. Как поняла Лив, это было чрезвычайно практично. Посетители, которые предпочти пузырь без веера, маялись от жары.

Лив уже собиралась рискнуть, догадываясь, что веер идет за небольшую дополнительную плату.

Сейчас она увидела, что служанка сама суперфиолетовый извлекатель, поскольку ее ореол закрывал едва ли треть радужки. Немудрено, что Лив сразу не заметила. Когда суперфиолетовый извлекатель заходит далеко, цвет в их глазах начинает смешиваться с видимым, придавая ему легкий фиолетовый оттенок, трудно заметный в карих глазах и придающий потрясающую красоту глазам голубым – у Лив таких никогда не будет, у нее были обычные карие.

– Вообще-то… – сказала Лив. Она развернула плащ так, чтобы женщина смогла увидеть подкладку. Суперфиолеты обычно вплетали дополнительный узор в свою одежду, чтобы другие суперфиолеты могли их узнать.

Зрачки служанки превратились в булавочные дырки в мгновение ока, когда она глянула на плащ Лив.

– Очень тонкая работа. Суперфиолетам можно поставить собственную защиту, просто дайте нам знать, что вы будете глушить, чтобы наши слуги не наделали ошибок.

Женщина отвела Лив к столу на южной стороне, где можно было ловить свет сквозь раскрытое окно. Из верхних окон падало достаточно света – эти арки и аркбутаны легко держали весь вес крыши, так что на втором этаже окна шли от пола до потолка – но одна из негативных сторон быть суперфиолетом состоит в том, что такие толстые стекла, как здесь, мешают собирать свет. Любой опытный извлекатель все равно сможет использовать магию, но процесс будет дольше и голова станет болеть.

Лив сидела, наблюдая за работой обслуги, которая легко скользила между столами, обходя по более широкой дуге тех, кто был окружен суперфиолетовой оболочкой. К ее столу подошел гибкий половой с курчавыми волосами и сияющей улыбкой, остановился ровно там, где проходила бы граница ее пузыря, если бы она его уже поставила. Он был, наверное, на пару лет старше ее и ошеломительно красив. Его куртка как влитая сидела на нем, облегая его поджарое мускулистое тело.

Она как-то умудрилась сделать заказ. Только коффи. Конечно, стоить это будет целый данар. Когда он принес его, дымящийся, горячий и черный, как адский камень, и одарил ее долгой улыбкой, Лив решила, что этот кофе явно стоит данара. Может, и больше.

Настроение ее упало, когда по лестнице чопорно поднялась Аглая Крассос. Рутгарка двадцати с небольшим лет, насколько могла сказать Лив, была младшей дочерью в какой-то важной семье. У нее были высоко ценимые, чрезвычайно редкие в Рутгаре светлые волосы, но в остальном Аглаю сложно было назвать красивой. У нее были голубые глаза, бесполезные для неизвлекателя, длинное лошадиное лицо и большой нос. Прикомандированная к рутгарскому посольству, чтобы получить какой-никакой политический опыт, прежде чем выйти замуж за какого-то жениха из Рата, которого она даже и не видела, она всегда вела себя так, словно для нее было унизительно командовать Лив. Она даже сказала, что ей дали Лив в наказание за нескромное поведение с сыном аташийского посла. По большей части она управляла бихромами, полихромами и настоящими шпионами. Заметив Лив, Аглая пошла прямо к ней, помахав паре завсегдатаев и подмигнув одному.

– Аливиана, – сказала Аглая, подойдя к ее столику, – вы выглядите такой… живой нынче утром. – Эта пауза сказала все. Это ищущее выражение лица, словно она действительно придумывает, чего бы хорошего сказать. От некоторых женщин услышать такое – случайность. Хочешь такой игры? Ладно.

– Как приятно с вами увидеться, Аглая. Вам к лицу мелочное ехидство, – сказала Лив.

Ой.

Глаза Аглаи на миг расширились, и она изобразила смешок.

– Ах, Лив, вы всегда были острым инструментом. Мне это в вас нравится. – Она села напротив Лив. – Или вам мозгов не хватает, чтобы осознавать свое положение?

Говорил мне отец – не приезжай сюда. Тут акулы и морские демоны, говорил он. Надо было послушаться. Я злю женщину, в руках которой мое будущее.

– Я… – Лив облизнула сухие губы, словно увлажнение могло помочь ей выдавить слова покорности. – Прошу прощения. Чем могу вам помочь, госпожа?

Глаза Аглаи просияли.

– Скажи еще раз.

Лив помедлила, стиснув зубы. Заставила себя расслабиться.

– Чем могу помочь, госпожа?

– Сделай нам пузырь.

Лив начертила глушильный пузырь с веером.

– Ты такая гордая девушка, Лив Данавис. В другой раз, когда я устрою вечеринку, постараюсь не забыть взять тебя на подачу блюд. Или, возможно, мыть ночные горшки.

– О, я обожаю мыть ночные горшки. И с удовольствием рассказываю своим друзьям, у которых еще нет контрактов, как хорошо рутгарцы обходятся со своими извлекателями, – сказала Лив.

Аглая рассмеялась. У нее действительно был неприятный смех.

– Хорошая игра, Лив. Это была пустая угроза, и я заслужила укор. Ты ведь из Ректона, не так ли?

Лив тут же насторожилась. Аглая проглотила обиду? Лив ожидала, что после пустой угрозы Аглая пригрозит по-настоящему – а у нее было много возможностей. От того, что она этого не сделала, Лив должно было бы стать легче – но нет.

– Да, – сказала Лив. Врать было незачем. Из Ректона может ли быть что доброе? К тому же Аглая знала, откуда родом Лив. Это было в ее контракте. – Это маленький городок. Незначительный.

– Кто такая Лина?

Что?

– Служанка. Каталина Делаурия. Перебивалась случайными заработками. – Наркоманка, позор и кошмарная мать. Но Аглае незачем было это знать, и Лив не собиралась говорить дурного о людях своего города.

– Семья есть?

– Нет, – солгала Лив. – Она поселилась в Ректоне после войны, как мой отец.

– Так она не тирейка?

– В смысле, по рождению? Не знаю. Может, есть парийская или илитийская кровь, – сказала Лив. – А что?

– Как она выглядит?

Тощая, с налитыми кровью глазами и почерневшими от курева зубами.

– Высокая, короткие кудрявые волосы, красновато-коричневая кожа, очаровательные светло-карие глаза. – Сейчас, подумав об этом, Лив решила, что Лина и правда была некогда настоящей красавицей.

– А Кип? Это кто?

Проклятье, попалась.

– Ну, ее сын.

– Так у нее, значит, есть семья.

– Я думала, вы о других людях в Ректоне.

– Ладно, – сказала Аглая. – Сколько лет Кипу?

– Думаю, уже пятнадцать. – Кип был славным, хотя когда Лив в последний раз была дома, очевидно втюрился в нее по уши.

– Как он выглядит?

– Да зачем вам все это? – спросила Лив.

– Отвечай.

– Я его три года не видела. Сейчас, наверное, он совсем изменился. – Лив вскинула руки, но Аглая не отступала. – Немного пухловат. Когда встречались последний раз, был чуть ниже меня…

– Ради Оролама, какие у него глаза, кожа, волосы!

– Ну я же не знаю, что вам надо!

– Теперь знаешь, – сказала Аглая.

– Синие глаза, кожа средняя, не такая темная, как у матери. Кудрявые волосы.

– Полукровка?

– Наверное. – Хотя Лив не могла сказать, какая кровь смешалась в Кипе. Парийская и аташийская? Илитийская и кроволесская? Еще какая? Может, там много чего намешано. «Полукровка», однако, было унизительным словом и совершенно несправедливым. Лучшие семьи и вся знать Семи Сатрапий мешали кровь куда чаще простонародья, а их-то никогда полукровками не называли.

– И все же синие глаза. Интересно. В твоем городе ведь немного людей с синими глазами?

– У моего отца синие глаза. Есть несколько среди тех, кто поселился в городе после войны, но в целом мы похожи на остальных тирейцев.

– Он извлекатель?

– Конечно. Мой отец один из самых знаменитых красных…

– Да не твой отец, идиотка. Кип.

– Кип? Нет! Ну, не был, когда я последний раз его видела. Ему было тогда двенадцать-тринадцать лет.

Аглая выпрямилась.

– После твоего нынешнего поведения надо было оставить тебя в неведении, но тогда ты бы точно устроила бы еще большую сумятицу. У меня есть для тебя поручение, Лив Данавис. Получается, что необходимость иметь дело с тобой оказывается не наказанием, а замаскированным даром Оролама. Мы перехватили письмо этой женщины, Лины, адресованное Призме.

– Что?

– Она утверждает, что Кип – его бастард.

Лив рассмеялась от нелепости. Но по лицу Аглаи было видно, что она не шутит.

– Что? – спросила Лив.

– Она пишет, что умирает и хочет, чтобы Гэвин встретился со своим сыном Кипом. Мы не знаем, впервые ли она пишет ему. Но она ничего не просит, не угрожает ему. По возрасту Кип подходит, и у Гэвина были синие глаза, прежде чем он стал Призмой. Остальное не важно, но письмо кажется правдивым. Словно Гэвин знал ее. – Аглая улыбнулась. – Лив, я намерена дать тебе шанс на лучшую жизнь и надеюсь, что мне не надо напоминать тебе, что могу сильно испортить твое существование, если захочу. Ты суперфиолет и пограничная желтая. По очевидным причинам твой спонсор решил не обучать тебя на бихрома.

Да, Лив хорошо это понимала. Бихрома надо было содержать должным образом, или это плохо отражалось на спонсоре и спонсирующей стране. А желтый было так трудно хорошо извлекать, что мало кто из обученных на желтый проходили заключительные экзамены. Так что спонсирование желтого бихрома было большим вложением с малой вероятностью окупаемости. Спонсор Лив утверждал, что она не бихром, чтобы сохранить свои деньги. Это было нечестно, но за тирейку некому было заступиться.

– Вот твое задание, девочка. Я устроила так, чтобы твой класс был следующим в очереди на личное инструктирование у Призмы. Подберись к нему поближе…

– Вы хотите, чтобы я шпионила за Призмой? – спросила Лив. Само предложение звучало… кощунственно.

– Конечно. Он может потребовать с тебя информации о своем сыне и этой женщине, Лине. Воспользуйся возможностью. Стань необходимой для него. Стань его любовницей. Все что нужно…

– Что? Да он вдвое старше меня!

– Это было бы ужасно, будь тебе сорок лет. Но нет. Мы говорим не о дряхлом старике. Скажи мне правду. Ты уже воображала, как он будет срывать с тебя одежду, да?

– Вовсе нет! – На самом деле она просто восхищалась им. Как все девочки. Но для Лив это было совершенно абстрактно, платонически.

– Да прямо святая. Или врушка. Гарантирую, что любая другая женщина с красной кровью в Хромерии мечтает об этом. Ладно. Ты будешь думать об этом теперь.

– Вы хотите, чтобы я соблазнила его?

– Так проще всего оказаться в комнате мужчины, пока он спит. Затем, если он проснется и застукает тебя за копанием в его бумагах, можешь сделать вид, что ревнуешь и ищешь письма от другой любовницы. Вообще, нам плевать, как ты к нему подберешься, но будем честны: что ты-то можешь предложить Призме? Умный разговор? Прозорливость? Маловато. С другой стороны, ты хорошенькая для тирейки. Ты молода, не слишком умна, неотесана, не влиятельна, не ученая, не поэтесса и не певица. Если сумеешь подобраться к нему по-иному, отлично. Я просто прикидываю шансы.

Это был самый живодерский способ сказать «ты хорошенькая», с которым Лив только сталкивалась.

– Забудьте. Вашей шлюхой я не буду.

– Твое целомудрие трогательно, но я говорю не о распутстве, если вдруг тебя потянет, не так ли? Ты видела его. Он прекрасен. Так что ты даже еще в выигрыше окажешься. Можешь насладиться им, ревностью всех женщин, получить все, что мы предложим…

– Мне ничего больше от вас не нужно.

– Надо было думать об этом прежде, чем подписывать контракт. Но дело прошлое. Лив, если ты сумеешь добиться хоть одной частной встречи с Гэвином Гайлом, мы обучим тебя на бихрома. Подберись к нему поближе – и получишь еще более щедрое вознаграждение. Но откажешься – и твоя жизнь превратится в адский камень. У меня полная власть над твоим контрактом. И я ею воспользуюсь.

Предложение обучить Лив на бихрома казалось чертовски щедрым за одну встречу с Призмой, но она понимала логику того, что за этим стояло. Призма может делать что хочет, но спать с тирейкой-монохромом несомненно покажется отсутствием вкуса. Дешево. Бихром, с другой стороны, имел хоть какую-то ценность. Правда была в том, что предложение все равно оставалось весьма щедрым, и Гэвин мог что-то заподозрить, но трофей – получить шпиона рядом с самим Призмой – выглядел так заманчиво, что рутгарцы были готовы рискнуть. Они делали все, чтобы Лив сказала «да».

– Кроме того, – сказала Аглая, – если ты окажешься умнее, чем я думаю, ты сможешь найти того, кто отдал приказ сжечь Гарристон. Ты найдешь виновника смерти твоей матери.

Глава 31

Гэвин затравил много цветодеев, но этот был какой-то не такой.

Безумие поражало каждого цветодея по-разному, но синие всегда упивались порядком. Они любили твердость синего люксина. Большинство со временем пытались усовершенствовать себя с его помощью. Каждый из них верил, что они смогут избежать безумия, если будут достаточно тщательны, умны и станут обдумывать каждый шаг. Но кем был синий, пересекающий самую красную пустыню Семи Сатрапий?

Рондар Вит был направлен в маленький приморский городок Рутгара. Женат, четверо детей, хорошие взаимоотношения со своим покровителем, который две недели тянул, прежде чем сообщить об исчезновении Рондара – никому не хочется верить, что его друг сошел с ума.

Гэвин брел по пустыне. Он на короткое время остановился у своего связника на побережье, оделся полностью в красное, вооружился и думал, что настигнет цветодея до темноты. Тем не менее он выдохся. Скользил над землей он быстро, но его руки, плечи, ноги и пресс ныли. Воля иссякла. У Призмы не возникало светоболезни, когда он слишком много извлекал, но он все же устал и его потряхивало.

Подойдя к вершине дюны, Гэвин остановился, чтобы не выделяться на фоне горизонта, и начертил пару длинных линз. Обычно выслеживать синих было легко, поскольку какими бы хитрыми они ни были, большинство терпеть не могло нелогичности. Если понять, куда именно они идут, то накроешь их на самом эффективном пути туда. Гэвин понятия не имел, какова цель этого цветодея, но он следовал линии берега. Если только его цель не была поблизости, то Гэвин предполагал, что одержимец продолжит идти вдоль берега, держась на расстоянии от самого побережья, избегая ферм и городков. Конечно, цветодей сделал ошибку, подойдя слишком близко к краю пустыни, чтобы быстрее добраться до воды, и его заметил мальчишка, который пас тощий скот пустынных кочевников. Мальчик рассказал отцу, а тот поведал всем, включая связного Гэвина.

Несколько дней цветодей пытался уйти как можно дальше от пастухов.

Так что Гэвин строил догадки, извлекая синий, чтобы помочь себе думать, как они. Поскольку у цветодея не было лошади, насколько видел пастушонок – а лошади, как правило, терпеть не могли цветодеев, – человек, идущий через пустыню, слишком быстро передвигаться не может. Гэвин бывал тут и прежде, и хотя не знал местности досконально, было несколько точек, где человеку надо решать, идти ли по прибрежной дороге или по торговой через Треснувшие Земли. А кое-где Треснувшие Земли становились настолько искореженными и опасными, что там не было торговых троп вообще. Гэвин не собирался выбирать. Он ждал в одной из точек, где дороги встречались и расходились.

Он ждал. Он вытянул рубаху из-под пояса, застегнул через пуговицу, чуть сдвинул набок и снова заправил, выпустив с одной стороны. И стал ждать. Он перекачивал субкрасный в огненные кристаллы, чтобы отводить жар от тела, наблюдая, как крохотные кристаллики обретают очертания, сминаются и вспыхивают. Каждые десять минут он возвращался к вершине высокой дюны, высовывал голову и озирал пустыню.

Когда солнце спускалось, Гэвин заметил красноречивый блеск. Забыв об усталости, он вновь стал кружащим ястребом, поджидающим, когда сурок высунется из норы. Он ощутил тот же приступ черной ярости, который переживал каждый раз. Он должен убить цветодея, немедленно, не слушая его лжи, оправданий, надменного безумия.

Нет, на сей раз он выслушает – сначала.

Кожа одержимца была покрыта синим люксином – это была не броня, а панцирь. Хроматургия меняла всех, но синие были помешаны на совершенстве магии. Они готовы были продать плоть за люксин. Этот зашел дальше прочих. Талантлив, точно педантичен и наверняка блестящий извлекатель. Он все еще был в синих штанах и рубашке, хотя и то и другое было грязным и – что не в характере синих – рваным. Значит, он уже почти утратил необходимость в одежде, но опасность остаться открытым в пустыне или вероятность, что потребуется вытянуть еще немного синего, заставили эту тварь сохранить одежду чуть дольше. Лицо его, однако, было сущим чудом – или кошмаром, смотря с какой стороны посмотреть.

Он загнал люксин даже под кожу. Гэвин видел такое прежде. Этот процесс должен быть медленным и достаточно тщательным, чтобы не вызвать заражения или отторжения, но как только он начинается, завершить его надо быстро. Кожа теряла ощущения и начинала погибать, как только ее отделяли от тела, так что гниющая кожа начинала с цветодея облезать. У этого лопнул лоб, обнажая синеву яйца дрозда под сползающей омертвелой кожей. Он сделал синие покрытия для своих глаз от бровей до скул, крепкие такие купола, чтобы по сути дела постоянно носить синие очки, но в результате стал выглядеть как жук с выпученными синими глазами. Это, подумал Гэвин, один из худших вариантов попыток одержимцев улучшить себя. Если гибнет твоя кожа, гибнут и веки. Если даже ты можешь создавать тонкую синюю мембрану каждый раз, как тебе нужно моргнуть – а это должен быть удержанный синий люксин, поскольку натирать синим стеклом глазные яблоки плохая идея, и даже если с этим справиться, то ты никогда не сумеешь закрыть глаза, чтобы спать. Даже цветодеям надо спать.

Часом позже, когда солнце почти коснулось горизонта и пустыня загорелась прекрасным огнем, Гэвин надел взятые на время красные очки, обернулся красным плащом, открыл белый магический факел и вышел навстречу одержимцу.

Синий цветодей содрогнулся. Синие ненавидели неожиданности, ненавидели непредвиденное, ненавидели срыв планов. Но их также трудно было понять – синее совершенство люксинового лица не давало выражать эмоции – так же как магия, текущая в жилах, медленно стирала способность цветодея эти эмоции ощущать.

Но удивление длилось лишь мгновение. Одержимец бросился прямо на Гэвина, пылая синей кожей, глаза его буквально полыхали, безумные, освещенные изнутри отраженным синим светом. Гэвин бросил магический факел на песок перед собой и распахнул красный плащ, широко расставив ноги на склоне дюны в ожидании нападения.

Рука Гэвина скользнула по перевязи, маленькие пальчики красного люксина выхватили все крохотные кинжалы из чехлов. Он сделал большой шаг вперед левой ногой, создав с десяток маленьких стволов вдоль руки. Затем его правая рука метнулась вперед со всей мощью, накопленной в его теле вместе с силой его воли. Эти крохотные кинжалы превратились в стальные снаряды. Они полетели со страшной скоростью один за другим.

В левой руке цветодея возник синий щит и увеличился до громадного, чтобы перехватить плевки красного, которого он ждал от красного мага с магическим факелом. Вместо этого в щит ударили стальные кинжалы со стуком града по свинцовой крыше. Щит покрылся дырками, треснул и распался. Последние три кинжала достигли цели. Первый ударил в скулу и отскочил от панциря. Второй лишь рассек воздух возле шеи, а третий вошел в плечо твари.

Одержимец, однако, уже начал контратаку. Он выбросил вперед правую руку, пять громадных пик сформировались в воздухе и полетели шеренгой в живот Гэвину, так что если бы он уклонился вправо или влево, его все равно зацепило бы.

Гэвин, конечно, смухлевал. Он создал под песком прочную платформу, оттолкнулся от твердой поверхности, перевернулся и съехал по склону дюны. Одержимец размахнулся, отбросил люксиновые копья и извлек гигантский меч. Он увидел, что в перевороте Гэвин потерял очки, и лицо его дернулось в усмешке. Скула цветодея была рассечена кинжалом Гэвина, клок кожи сполз и повис, обнажая штрихованную сеть синих сосудов и синий люксин, хотя тот и треснул в точке удара. Капилляры сочились синим. Кинжал в левом плече, казалось, замедлил его движения, но ничего опасного ему не сделал.

– Вы, красные, – проскрежетал одержимец, словно давно не говорил, – так импульсивны. Ты думал, что сумеешь справиться со мной в одиночку лишь потому, что сейчас закат в пустыне?

Гэвин глянул на очки, лежавшие на песке над ним. Тварь увидела их и размахнулась мечом. Клинок удлинился в замахе на целых пять шагов, разнес очки вдребезги и снова укоротился.

– Тебе было лучше оставить убийство Освобожденного твоему Призме, – сказала тварь.

Освобожденного?

– Призма для тебя слишком большая честь, – ответил Гэвин. – Нам сказали, что мы справимся с одним синим цветодеем в пустыне. Говорят, Рондар Вит не столь уж и талантлив.

Одержимец рассмеялся.

– Думал, я разозлюсь? Я больше не Рондар. Империя Призмы рушится тебе на голову, раб. Иди к нам. Узнай, что такое быть свободным. Тебе лет пять осталось? Недолгий срок для извлекателя в их мирке. Зачем умирать за их ложного бога? За их вранье? Зачем вообще умирать?

Одержимец пытается перевербовать его? Что-то новенькое. Гэвин прищуривался. Чем меньше тварь видит его глаза, тем меньше шанс, что он заметит, насколько они странные.

– Ложный бог? – сказал Гэвин. – Бессмертие?

Вязкий удержанный синий люксин потек по внутренней части его жучиных глаз, от внутреннего уголка к внешнему. Моргает.

– Ты же не веришь в Оролама? Ты совсем скурвился или просто дурак? Если Оролам сам выбирает Призму, как учит Хромерия со времен Люцидония, то как могут быть две Призмы в одном поколении? Или ты из тех духовных трусов, кто называет это чудом и говорит, что Оролам непостижим?

Одно дело, когда цветодей пытается убежать – даже синим ведома трусость. Но оскорбление самого Оролама – ересь и подрыв основ мироздания. Если ты зовешь Оролама лжецом и говоришь, что все власть имущие это знают, то Хромерия становится распространителем лжи, угнетателем, а не другом, которому нужна твоя помощь для поддержки ее достойных дел.

– Я много лет не верю в Оролама, – честно сказал Гэвин. – Но зачем мне менять один предрассудок на другой?

Одержимец глянул на Гэвина, заметил, что рубашка застегнута криво. Хорошо. Всякий раз, как он смотрит на рубашку, он не смотрит в глаза.

– Ты перестаешь верить в ложь, чтобы суметь поверить в правду, а не чтобы ни во что не верить. Король Гарадул… – Он осекся, с подозрением глянув на Гэвина. Что-то сообразил.

– Король Гарадул, который ведет Освобожденных? – спросил Гэвин.

– Кто ты? – спросила тварь. – Ты не волнуешься. А должен бы. – Он вырвал кинжал из плеча, отшвырнул в сторону и закрыл рану. Затем одержимец достал длинный, с шарообразной рукоятью пистолет с фитильным замком из потрепанной сумки, начал тщательно заряжать его в странной, быстрой, но отстраненной манере синих цветодеев, как порой с ними бывает. Синий люксин он использовал как продолжение своих рук. Синий люксиновый шомпол, синие люксиновые пальцы, чтобы держать фитиль, синий люксин, чтобы достать натруску и свинцовую пулю. Он схватил магический фонарь и поднял его, чтобы поджечь фитиль. – Глупый, суетливый красный извлекатель, – сказал одержимец, глядя на криво застегнутую рубашку Гэвина. – Всегда лучше чуть больше потратиться и купить магический факел своего цвета.

– Я так и сделал, – сказал Гэвин.

Взгляд твари метнулся от магического факела к глазам Гэвина. Даже сквозь жучиные заслонки и застывший на лице люксин Гэвин прочел осознание в каждом очертании тела твари.

Прежде чем тот успел шевельнуться, Гэвин прыгнул вперед с безумным воплем. Пойманный врасплох, одержимец потерял концентрацию на люксиновой руке, держащей магический факел, и та рассыпалась, уронив пылающую головню. Но одержимец не забыл ни о большом мече, ни о пистолете. Он поднял клинок, чтобы пронзить Гэвина, навел пистолет.

Создав люксиновые шесты в каждой руке, Гэвин отбил клинок, далеко отбросил руки твари. Позволив шестам распасться, извлек узкий синий клинок, выпрыгнувший из его ладони. Он шагнул ближе, в радиус обхвата рук синего цветодея, пусть ударник щелкнул и фитиль опустился. Он всадил клинок и руку в грудь одержимца. Панцирь с громким треском подался. Гэвин стряхнул оставшийся синий люксин и вытянул самый горячий субкрасный, который только могли терпеть руки.

Он стиснул кулаки, и вокруг них заклубилось пламя.

Пистолет взревел и вылетел из руки цветодея. Тот попятился, но Гэвин снова шагнул к нему. Нанес два коротких удара – правой в левый глаз твари, левой – в правый. Синие жучиные линзы треснули, расплавились, выпустив короткие выбросы смолистого и мелового запахов. Все произошло так быстро, что цветодей не смог сопротивляться. Синие медленно реагируют, когда оказывается, что их расчеты неверны.

Одержимец пошатнулся, сел, попытался собраться, но упал на песок.

Несмотря на синие безвекие глаза, обгорелую кожу и сеть люксина, видную в порезе на щеке, он внезапно показался Гэвину почти человеком.

Испуганный взгляд этих глаз с прорванным ореолом.

Красная-красная кровь, струящаяся по груди.

И внезапно он стал больше человеком, чем подобием твари, что стояла над ложем Севастиана много лет назад, спиной к разбитому окну, с мерцающей на свету синей кожей и красной кровью.

Гэвин судорожно вздохнул. На сей раз надо остановиться. Еще никто безвинный не погиб. Осталось отдать долг приличию не потому, что Рондар Вит этого заслуживал, но вопреки.

– Ты отдал все что мог, Рондар Вит. Служба твоя не будет забыта, но твои ошибки стерты, забыты, уничтожены. Даю тебе отпущение. Даю тебе свободу. Даю…

– Дазен! – воскликнул одержимец, корчась, зажимая руками рану. Гэвин был так ошеломлен, что сбился в погребальном ритуале. – Дазен ведет нас, и Князь Цвета правая рука его!

Цветодей рассмеялся, кровь брызнула из его сегментированных синих губ.

– Дазен мертв, – сказал Гэвин. Нутро его свело.

– Свет нельзя сковать, Призма. Это не под силу даже тебе. Ты еретик, не…

И тьма смерти в конце концов поглотила одержимца.

Глава 32

Кип едва успел обтереться полотенцами, натянуть какие-то сухие солдатские штаны, рубаху и тяжелые ботинки – на удивление все пришлось впору; наверное, их тут держали для крупных солдат, – и сесть у костра, когда появился Железный Кулак. Его курчавые волосы были мокры, но в остальном ничто не говорило о том, что он тоже только что побывал в океане. Он носил уставную серую форму, как та, что была на Кипе, хотя с золотой семилучевой звездой и двумя планками на отвороте, а у Кипа форма была простая.

– Встать, – сказал Железный Кулак.

Кип встал, растирая руки в бесплодных попытках согреться.

– Я думал, вы командир Черной Стражи. Почему вы в капитанской форме?

Брови Железного Кулака чуть дрогнули.

– Ты знаешь хромерийские звания?

– Мастер Данавис учил меня распознавать воинские звания всех Семи Сатрапий. Он думал…

– Мило. Все вещи с тобой? – сказал Железный Кулак.

Кип нахмурился, разозлившись на то, что его перебили и от мысли о своих пожитках.

– У меня нет вещей. У меня и раньше-то ничего особо не было, а теперь…

– Значит, ответ «да», – сказал Железный Кулак.

Значит, вот как все теперь будет.

– Да, – сказал Кип. – Господин. – Он вложил в последнее слово лишь немного язвительности, но Железный Кулак без всякого юмора резко глянул на него, подняв бровь. Он был действительно большим. Не то чтобы по-настоящему высоким, но большим. Мускулы перекатывались на его руках. Он пугал. Кип отвел взгляд. Неловко прокашлялся. – Простите, что вам пришлось нырять, чтобы выловить меня. Мне жаль, что вы потеряли очки. Я все выплачу, честное слово.

Внезапно, к полнейшему своему ужасу, Кип ощутил, как откуда-то на глаза набегают слезы. Оролам, нет! Но это было неостановимо, как прилив. Диафрагму свело, когда он попытался проглотить всхлип, но тот все равно вырвался. Так тошно было казаться слабым. Он был ребенком, который даже не смог удержать веревки, что ему в руки сунули. Он не был способен ничего сделать. Он не смог спасти Изу, когда был ей нужен. Он не спас мать. Он не спас Сансона. Бессильный, тупой. Когда дошло до дела, он запаниковал. Мать была права насчет него.

На лице Железного Кулака сменилась целая гамма эмоций. Он неловко поднял руку, опустил, снова поднял и похлопал Кипа по плечу. Прокашлялся.

– Я могу затребовать другую пару.

Кип засмеялся и заплакал одновременно, не потому, что Железный Кулак был смешон, но потому, что здоровяк подумал, что Кип плачет из-за его очков.

– Вот так, – сказал Железный Кулак. Он стукнул Кипа тыльной стороной кулака – Кип счел, что по-дружески, – хотя это было чувствительно. Кип потер плечо и еще сильнее рассмеялся сквозь слезы.

– Пошли, – сказал Кип, подавшись назад, чтобы тот еще раз не приласкал его своим железным кулаком и не оставил дымящихся развалин. Брови Железного Кулака едва дрогнули от облегчения.

– Прямо как с бабой разбираться, да? – сказал Кип.

Железный Кулак застыл на месте.

– Откуда… – Он осекся. – Ну ты же Гайл, верно?

– В смысле? – спросил Кип.

– Пошли, – безапелляционно сказал Железный Кулак. Кип не стал медлить. Он не знал, что с ним сделает Железный Кулак, если он не послушается, но знание требует логического мышления. Страх действует быстрее.

Снаружи он увидел, что на наклонные мостки подняли очередную лодку. Он потер свои холодные липкие руки и уставился на море. Прилив поднимался, волнение становилось сильнее, волны бросались на скалы Батарейного острова. Лодочка была маленьким яликом. Она казалась куда менее устойчивой, чем плоскодонка. И она была меньше. У Кипа свело желудок.

– Командир? – спросил один из солдат. – Вы уверены? Я не вышел бы на ней даже с опытными моряками. Особенно если плыть далеко.

Кип не видел их обмена взглядами, но услышал, как солдат быстро сказал:

– Слушаюсь.

Батарейный остров находился посередине протоки между Малой и Большой Яшмами. Залив Малой Яшмы был спокойным, прикрытым дамбой, но Кип и Железный Кулак направлялись в противоположную сторону, чтобы обойти три четверти Большой Яшмы и попасть в ее залив.

– А мы не в Хромерию? – спросил Кип. Он видел верхушки разноцветных башен, чуть видневшихся над скалами Батарейного острова. – Почему мы не можем пойти в их залив? Он же ближе.

– Потому, что мы идем туда не напрямик, – сказал Железный Кулак. Он жестом велел Кипу встать и дал ему весло.

Их оттолкнули от острова, и Железный Кулак начал мощно грести. Кип изо всех сил пытался успевать за здоровяком, но почти сразу же лодка начала поворачиваться в сторону Кипа. Железный Кулак не сказал ничего; он просто сделал несколько мощных ударов веслом с другой стороны, выправив курс, затем вернулся к гребле со своего борта. Командир направлял поперек волн. У Кипа сердце ушло в пятки и больше не поднималось. Трех-четырехфутовые волны уступили место пяти- и шестифутовым.

А затем Железный Кулак на треть развернул их маленький парус.

– Держи нас прямо! – рявкнул он, работая линями. Кип чувствовал себя курицей без головы, нелепо мечась с одного борта лодки на другой, чтобы они медленно продвигались вперед, взлетая на каждой волне и ныряя вниз.

– Вниз! Ложись! – крикнул Железный Кулак. Кип упал, как раз когда ветер сменил направление, парус крутануло и гик прошел у него над головой. Веревки так натянулись, что Кип подумал, будто гик сейчас оторвется или треснет.

Олам, тут могла быть моя голова.

Лодка сильно накренилась, даже с на треть поднятым парусом, и прыгнула вперед. Кип едва поднялся на колени, когда внезапный рывок швырнул его назад, в холодную грязную воду на дне ялика.

– Руль! Держи руль! – приказал Железный Кулак.

Кип схватил руль и держал его прямо несколько долгих мгновений, хотя лодка отвернула слишком сильно от ветра и волны стали бить почти в борт. Он сморгнул соленую воду. Повернуть руль сюда, и лодка развернется… Понял.

Часть очередной волны прокатилась по планширу, когда Кип резко повернул руль на левый борт. Резкий порыв ветра заставил ялик зарыться в воду еще глубже, затем они скакнули так, словно вырывались из смертельной хватки волны.

Кип заулюлюкал, когда они рванулись вперед, скользя по волнам, порой рассекая их, а не просто отдаваясь на их милость. Но Железный Кулак не разделял его радости. Он смотрел в небо. Командир чуть сильнее развернул парус, и лодочка набрала еще большую скорость, так накренившись налево, что Кип уж подумал, что они перевернутся.

Когда они добрались до западной стороны Большой Яшмы, ветер стал дуть им в корму. Это было словно полет.

Железный Кулак продолжал смотреть на юг, но темные тучи там скорее расходились, чем собирались, и когда они оказались с подветренной стороны Большой Яшмы, по поведению черного гвардейца Кип понял, что они вне опасности.

– Нам нужен небольшой док, прямо впереди, – сказал Железный Кулак, полностью поднимая парус.

Кип повел их мимо галер и галеасов, корветов с одинокой пушкой на вертлюге и галеонов с пятнадцатью пушками по каждому борту. Они держались довольно далеко, чтобы не попасть в постоянный поток судов, входящих и выходящих из залива, команды которых яликами переправлялись на берег.

– Тут всегда так? – спросил Кип.

– Всегда, – ответил Железный Кулак. – Бухта маловата, и чтобы принять количество судов, нужных для поддержания торговли, требуется сложная система, определяющая, кто войдет первым. Она работает… – Он поднял взгляд, когда какой-то капитан с руганью обрушился на портового служащего, стоящего на палубе с абакой. Тот был совершенно бесстрастен. – По большей части.

Между постоянными резкими поворотами, чтобы избежать столкновения с другими лодками согласно какому-то непонятному для Кипа морскому этикету, ему лишь несколько раз удалось глянуть на покрывающий Большую Яшму город. И он действительно занимал целый остров. Прямо над берегом вокруг всего острова на много лиг тянулась стена, но даже она не могла скрыть возвышавшегося на двух холмах поселения. Кроме нескольких зеленых участков – садов? парков? поместий? – повсюду были дома. Везде высокие разноцветные луковицы куполов. И люди – так много народу Кип в жизни не видел.

– Кип. Кип! Потом ротозейничать будешь.

Кип оторвал взгляд от города и повернул в порт, едва не врезавшись в галеас. Они прошли под злобным взглядом первого помощника со спутанными волосами. Вид у него был такой, словно он собирался плюнуть им на головы, но заметив их форму, сплюнул на свою палубу. Они шли по открытой воде, пока не начали огибать восточную сторону острова.

– Поворачивай туда, – сказал Железный Кулак. Кип свернул в маленький док с несколькими рыбацкими лодками на приколе. Они причалили и пошли к стене. Кип старался не пялиться, хотя сама стена легко могла оказаться самым большим творением рук человеческих, из тех, что он видел. Железный Кулак шагал к воротам. Стража смущенно переглянулась.

– Капитан? – Они резко отдали честь, выкатив глаза. – Командир!

Маленькая дверца в больших воротах отворилась, и Железный Кулак вошел внутрь, кивнув страже. Город внутри слишком ошеломил Кипа, чтобы хоть отчасти вместиться в голову. Но прежде всего его поразил запах.

Железный Кулак заметил выражение его лица.

– Воняет? Тебе бы заглянуть в городскую канализацию.

– Нет, – сказал Кип, глядя на сотни людей на улицах, трех- и четырехэтажные дома повсюду, мощеные улицы с выбитыми в камне колеями в руку шириной. – Просто тут всего так много.

Так и было. Запах жареной свинины, пряностей, незнакомых Кипу, свежей рыбы, тухлой рыбы, тонкий запах человеческих испражнений и куда более густой конского и коровьего навоза, и, поверх всего, запах немытых людских тел.

Люди расступались перед Железным Кулаком, и Кип следовал за ним, стараясь не налететь ни на кого, озираясь по сторонам. Здесь были люди в куфьях, как Железный Кулак, но также в ярких одеждах в клетку. Здесь были аташийцы со своими впечатляющими бородами: бусины, косички вперемежку с незаплетенными прядями и снова бусины и косички. Илитийки в многослойных платьях и туфлях почти как ходули, от чего они становились на целую ладонь выше. Мешанина цветов повсюду. Все цвета радуги во всевозможных сочетаниях. Железный Кулак с усмешкой обернулся к Кипу.

– А эти солдаты у ворот, – сказал Кип, пытаясь отвлечь внимание Железного Кулака от вида своей неотесанности. – Это же не ваши?

– Нет, – ответил Железный Кулак.

– Но они вас узнали, а вы их нет, а они и вправду обалдели, увидев вас.

Железный Кулак нахмурился, глядя на Кипа.

– Напомни, сколько тебе лет?

– Пят…

– Они назвали меня «командир», – сказал Железный Кулак. Словно это объясняло все. Он хмыкнул, когда Кип суетливо пристроился рядом. – Ты же гений. Объясни, – сказал он.

Гений? Да я никогда не прикидывался таким. Но это отвлекло его.

Это было испытание. Вообще, Железный Кулак постоянно испытывал его, как теперь понял Кип. Посадить его на руль было испытанием, чтобы посмотреть, что он будет делать, как быстро сообразит и не остолбенеет ли. Кип даже не был уверен, насколько хорошо он справился.

Железный Кулак был командиром. Тем самым командиром. О! Ох, мамочки.

– Ведь в Черной Гвардии только один отряд? – спросил Кип.

Как и в большинстве случаев, эмоция промелькнула на лице Железного Кулака и быстро угасла: сначала его белки вокруг темных радужек показались полностью, затем легкая усмешка.

– Неплохо с учетом очевидного намека, полагаю.

– Значит, вы единственный командир самого элитного подразделения Хромерии. То есть вы генерал или что-то вроде?

– Что-то вроде.

– О, – сказал Кип. – Значит, я, наверное, должен бояться вас куда сильнее, чем сейчас, да?

Железный Кулак рассмеялся:

– Нет, думаю, нынешнего страха вполне хватит. – Он осклабился.

– А что вы делали в наряде на той скале?

– Это немножко больше, чем скала.

В нынешних обстоятельствах это имело смысл. Черная Гвардия должна была защищать самых важных людей Хромерии, а тайный ход такое дело, за которым надо следить самому.

– И все же, – сказал Кип.

Они вышли на более широкую дорогу, и Железный Кулак – командир Железный Кулак – свернул на нее, зашагал на запад, в противоположном основному движению направлении. Он вздохнул:

– Не каждый хочет такого назначения, так что порой туда посылают в наказание. Скажем так, я недавно раздосадовал Белую.

– Или это прикрытие для проверки содержания туннеля, – спокойно сказал Кип.

– За исключением того, что этот туннель… просто туннель. Не усложняй дела сверх нужды, малыш Гайл.

Да?

– О!

Железный Кулак мог проверить туннель и со стороны Хромерии. Ему не было нужды плыть ради этого на остров. Вот тебе и гений. Смущенный, Кип поспешил озвучить другой вопрос и задал тот, который, как он знал, задавать не следовало бы:

– Так чем вы ее рассердили? То есть Белую.

Железный Кулак обогнул домик с покрытым патиной медным куполом, отпер дверь и велел Кипу войти.

– На кухне сыр и оливки. Отхожее место слева. Постель прямо по коридору. Не выходить, пока я не приду за тобой на рассвете.

– Но мы ведь не стали ждать и пошли по этим громадным волнам, я… я думал, что мы прямо в Хромерию…

– Я прямо в Хромерию.

– А я тут весь день проторчу?

– Когда увидишь, что тебе предстоит сделать завтра, будешь рад, что отдохнул. – Железный Кулак пошел к дверям.

– Но… что вы собираетесь делать?

– Я собираюсь вернуть благосклонность Белой.

Кип нахмурился, когда дверь закрылась. Послышался щелчок. Он был заперт.

– Отлично, – сказал он закрытой двери. – Просто сиди и жди. И буду я тут балду пинать.

Ворча, он пошел искать оливки и сыр. Через десять минут он уже спал.

Глава 33

Каррис проснулась под навесом из трех жердей и мужского плаща. Был не то закат, не то рассвет. Она предположила, что рассвет, из-за росы на земле. Проверила себя с солдатской тщательностью, пошевелив каждой конечностью и пальцем, пытаясь оценить способность двигаться, резко или вообще. Все пальцы – как на руках, так и на ногах – работали нормально, но весь левый бок болел. Каррис, наверное, не только врезалась в косяк торсом, но еще и приземлилась на левый бок, поскольку голень болела, колено болело, на бедре были царапины от гравия, грудь болела так, словно она была тренировочным мешком с опилками, который кто-то колотил несколько часов, а ее плечо – Оролам, ее плечо! Дышала она почти без боли, что давало надежду на то, что ребра не пострадали, и могла шевелить рукой, хотя от этого в глазах темнело.

Правый бок также не обошелся без повреждений. На правой руке и животе были длинные ссадины от гравия, наверное, не лучше, чем на спине, и шея болела Оролам знает с чего. Она отбила все пальцы на правой ноге – тоже не помнила, как вышло, – ее левый глаз распух, недостаточно, чтобы не позволять видеть, но вполне, чтобы выглядеть настоящей красоткой. Была также царапина на лбу, несколько миленьких шишек на голове и – проклятие – ссадина на самом кончике носа?

Нет, не ссадина. Прыщик. Неве… прыщик? Сейчас? Оролам ненавидит меня. Все ее ссадины и царапины были смазаны каким-то бальзамом, пахнущим ягодами и хвоей. Кто-то кашлянул рядом.

– Справа еще есть мазь. Я обработал… наиболее очевидные раны.

То есть, поняла Каррис, Корван ее не раздевал донага.

– Спасибо, – пробормотала она. – Что там произошло?

– Кроме очевидного? – бесцветным голосом спросил Корван.

– В храме, внизу. Я никогда не видела, чтобы красный люксин не выгорал до конца. Если извлекать его неправильно, он испаряется, а не формирует корку. И что это за штука, в которой ты сидел? – Каррис села, скривившись. И щиколотка болит. Когда она успела подвернуть ногу? Каррис не стала на ней сосредоточиваться и попыталась вспомнить все, что знала о Корване Данависе. Конечно, мятежник, но до того, как стакнуться с Дазеном, он был отпрыском одной из великих рутгарских семей. Почти сто лет Рутгар и Кровавый Лес были ближайшими союзниками. Благородные семьи Рутгара переженились с главными семьями Кровавого Леса, держа земли по обе стороны Великой реки. Остальные народы стали говорить о них как о единой стране, так Цветущие Равнины и Кровавый Лес стали называться Цветущим Лесом. Грех Вициана покончил с этим, и за поколение до Войны Ложной Призмы эти земли стали известны как Кровавые Равнины. Если что хорошее и вышло из Войны Ложной Призмы, так то, что на этой земле Гэвин покончил с непрерывной повстанческой войной, постоянно тлеющей между Рутгаром и Кровавым Лесом.

Корван был продуктом этого конфликта. Он родился в семье военных с каким-то ненормальным количеством братьев (восемь? десять?). Каррис казалось, что из всех них только он один, последний, и уцелел. Она едва помнила его до Войны Ложной Призмы. Он был лишь очередным рутгарцем старой крови, внезапно оставшимся без гроша, все свое имущество он носил на себе – хорошее оружие и хорошая одежда. К тому же он был монохром, так что надежд добыть богатство в другом краю, считай, не было. Когда началась война, он тут же примкнул к Дазену, как и многие неимущие отпрыски знатных семей, жаждущие наживы.

Каррис было тогда пятнадцать, и, возможно, она вообще не встречалась с Корваном лично. Что было не так уж странно, учитывая внимание к ней со стороны братьев Гайл. Он был советником почти всю войну, но ближе к концу Дазен назначил его генералом. Каррис слышала, что командир Железный Кулак связывает этот факт с тем, что Гэвин выиграл войну – не то чтобы Корван Данавис был некомпетентен, напротив. Командир Железный Кулак говорил, что если бы Корван Данавис был генералом всю войну, войска Гэвина не дожили бы до битвы у Расколотой Скалы. Железный Кулак говорил, более того, что если бы Корван Данавис не капитулировал безоговорочно после Расколотой Скалы, в половине Семи Сатрапий до сих пор шла бы партизанская война. Амнистия Корвану после поражения убедила его людей разойтись по домам.

Сунув пальцы в горшок с мазью, Каррис глянула на Корвана. У него был растерянный вид. Она начала задирать свою длинную рубашку, и он понял. Кашлянул и отвернулся. Каррис опасливо смазала царапины на груди, дав себе время подумать.

Каррис ожидала, что Данавис будет каким-то седым стариком. Ему же было чуть за сорок, он был выбрит, не считая двухдневной щетины. Кожа его была светлее, чем у большинства тирейцев, но куда темнее, чем у бледных кроволесцев, хотя на его скулах все же виднелась пара веснушек. У него были синие глаза – немудрено при том абсурдном количестве красного, которое он был способен извлекать. Люксиновый ореол лишь наполовину окружал зрачки – даже меньше, чем у Каррис, несмотря на то, что он был лет на двенадцать-пятнадцать старше ее. Возможно, был красный отлив и в его темных волосах, сами волосы были скорее волнистыми, чем кудрявыми. Генерал славился своими рыжими усиками, которые он подстригал, разве что отпуская кончики ниже подбородка, в которые вплетал красные и золотые бусины. Может, это был другой Корван Данавис или какой-то человек, взявший его имя, надеясь нажиться на репутации генерала.

– Они напали прежде, чем мы поняли, что происходит, – сказал Корван. – Я советовал отправить пару парней в качестве рекрутов, но даже я не ожидал такой кары. Король Гарадул пришел сюда преподать урок не нам, но всей Тирее. Я лишь раз прежде встречался с таким, как он. – Генерал Дельмара, Мясник из Ру, догадалась Каррис.

– Вы видели пирамиду? – спросила Каррис, повернувшись к нему спиной.

Корван Данавис застыл. Уголок его рта на миг поднялся в оскале. Но когда он посмотрел на Каррис, он снова был холоден, держал себя в руках. В глазах не было и намека на новый красный люксин, что говорило о потрясающем самоконтроле для извлекателя его возраста.

– Я собрал кого мог и отступил к храму. – Он надеялся, что Гарадул не осквернит священной земли? – Это наименее горючее место в городе, – ответил Корван на незаданный вопрос. – Мы сражались и проиграли. Делария и Суорринзы не смогли открыть дверь в подвал, а я был слишком занят сражением. Может, мне вообще не надо было драться. Думаю, хроматургия лишь привлекла больше солдат. Они задавили нас числом. Я отступил вниз.

– Один?

Он удивленно глянул на нее в ответ.

– Остальные были мертвы, – сказал он.

Кроме одной молодой семьи менее чем в десяти шагах от лестницы. А Корван вообще сражался или немедленно отступил и запер за собой дверь, обрекая горожан на смерть в огне? Солдаты унесли своих мертвых, а пожар стер следы сражения в храме, так что Каррис не могла сказать уверенно.

– Значит, сейчас вы расскажете мне, как использовали самый горючий люксин, чтобы спрятаться от пожара, – сказала Каррис.

– Знаешь, почему ты дуешь на огонь, разжигая костер? – спросил Корван. Он не стал дожидаться ответа. – Огню нужно дышать. Я монохром, госпожа Белый Дуб. Нам надо быть изобретательнее, чем почти полихромам вроде вас.

– Просто скажите, что вы сделали, – сказала Каррис. Откуда ему знать, что я почти поли? Она все пыталась решить, возможно ли, чтобы он был тем самым генералом Данависом. В этой дыре? Из кроволесской семьи? Глаза и веснушки говорили о кроволесском наследии, но кожа? Конечно, он вырос в знатной семье, а они растят своих сыновей для войны. Лучшее сочетание для боевого извлекателя – черная кожа и синие глаза. Даже карамельная кожа лучше бледной кроволесской, чтобы дать воину дополнительную секунду прежде, чем противник поймет, какой цвет он тянет. Так что все возможно. Знатные семьи часто выбирали пару для своих сыновей и дочерей и по менее значимым причинам. Опасение, что твой ребенок не будет выглядеть уроженцем собственной страны отнюдь не в начале списка, когда дело идет о простом выживании.

– Когда я спустился, – продолжал Корван, – я знал, что они придут за мной, потому покрыл все помещение красным люксином. Я полностью запечатал его и покрыл люксином и себя. Когда солдаты спустились, я закрыл за ними дверь и все поджег. Пожар сожрал весь воздух в подвале, и солдаты погибли. – Так вот почему люксин покрылся коркой, а не сгорел. Воздуха не было.

– А трубки? – Каррис проломила несколько трубок при падении.

– Они выходят наружу, чтобы я мог дышать.

– Так почему вы не ушли, когда убили их?

Он тяжело посмотрел на нее.

– Потому что если бы я не дождался, пока прогорит последний уголь, я бы рисковал взорвать весь подвал. Как ты могла заметить, ну, когда ты притащила с собой горящий уголь и взорвала весь подвал.

О!

– Зачем король Гарадул собирает армию? – спросила Каррис. – Почему сейчас?

– Думаю, чтобы заявить о себе. Новый король хочет показать, что он крут. Куда уж проще. Раск Гарадул всегда был чокнутым мелким ублюдком.

– Если ты настоящий Корван Данавис, ты только что солгал мне, – сказала Каррис. Генерал уровня Корвана погрузился бы в вероятные стратегии, которые мог бы вести Раск. Генерал со списком побед Корвана уже с десяток их придумал бы.

Корван помолчал, и Каррис показалось, что у него довольный вид.

– Значит, малышка Каррис Белый Дуб выросла, – сказал Корван. – Вступила в Черную Гвардию и теперь шпионит на Хромерию.

– О чем ты? – сказала Каррис. Ей словно дали под дых.

– Вопрос лишь один – кто хочет убить тебя, Каррис? Ты в Тирее даже более подозрительна, чем я со своими светлыми волосами и кожей, так почему именно ты? Он послал тебя? Сюда?

– А почему нет? Я пришла изучать южных пустынных красных…

– Да ладно, Каррис. Не унижай нас обоих. Как минимум я враг твоего врага. Ты здесь ради информации. Я дам ее тебе, но только если ты не будешь мне лгать. Если ты пришла сюда неподготовленной, ты погибнешь.

Он мог бы убить ее в храме, сообразила Каррис. Или бросить ее, и пожар доделал бы дело. У Корвана была безупречная репутация даже среди его врагов, и ей действительно нужно было знать то, что знает он. Она подняла руки. Поморщилась. Левая рука просто горела.

– Почему мне нельзя быть здесь? – спросила она.

– Ты знаешь, что случилось с теми, кто сражался за Дазена? – спросил Корван.

– Они разошлись по домам.

– Проигравшим всегда труднее возвращаться домой. Армия Дазена была разношерстным сбродом. Много дурных людей, немного хороших, но обманутых.

– Вроде тебя, – язвительно встряла Каррис.

– Речь не обо мне. Дело в том, что многие из нас не могли вернуться. Некоторые пошли в Зеленую гавань; аборнейцы приняли несколько небольших групп, илитийцы сказали, что примут всех, но все получили от них лишь обрезанное ухо.

Каррис содрогнулась. Так илитийцы метили рабов. Они раскаляли докрасна ножницы и почти наполовину отрезали рабу ухо. Рубцовая ткань не позволяла срастить ухо, и раба было легко опознать.

– Некоторым из нас повезло больше, – сказал Корван. – Несколько месяцев наши армии мотало по стране взад-вперед, и тутошним не было причин любить обе стороны. Мы сносили целые деревни. Среди выживших остались только дети, старики и немного женщин. Большинство городов ненавидели солдат, а где бывшие солдаты пытались остаться силой, папаша Раска, сатрап Персес Гарадул, выгонял их. Но некоторые города поняли, что если они хотят отстроиться, то им нужны мужчины. Ректонская алькадеса была из таких. Она отобрала двести солдат и разрешила нам осесть, и это было хорошее решение. Несколько соседних городов поступили так же. Остальные мужчины, естественно, пошли в разбойники, и переловить их всех не мог даже Персес Гарадул.

– А как ты сумел? – спросила Каррис. – Как генерал ты прежде всех отвечаешь за то, что случилось с этой страной.

– Моя жена была тирейкой. Мы поженились за несколько лет до войны. Она была в Гарристоне, когда он… сгорел. Одна из ее служанок уцелела, спасла нашу дочь и привезла ее ко мне. Так что на руках у меня была годовалая девочка, и алькадеса пожалела меня. Дело в том, что люди здесь помнят войну немного иначе, чем люди Гэвина.

Неудивительно, с учетом того, что им досталась дырка от бублика.

– Они помнят ее как войну из-за женщины, – напрямую сказал Корван.

– Это же… это глупо! – зачастила Каррис. Оролам, смилуйся.

– Здешние художники очень тебя любили. Не то чтобы у нас было много талантов, но светлокожая, экзотическая красавица с огненно-рыжими волосами до сих пор вдохновляет как плохих, так и хороших художников до экстаза. Даже если большинство народу не поверит, что ты та самая женщина – тебя обычно изображают в свадебном платье, иногда порванном, – Раск несомненно обладает картинами хороших художников, которые действительно тебя видели.

– Все было не так, – сказала Каррис.

– Зато история хорошая.

– Хорошая история?

– Хорошая в смысле трагическая. Интересная. Не с хорошим концом. – Корван прокашлялся. – Не могу поверить, что ты не знала.

– На Яшмах сейчас почти нет тирейцев. И никто не говорит со мной о тех днях.

Корван словно хотел было что-то добавить, но сдержался. Наконец он произнес:

– Итак, вопрос в том, кто послал тебя к нашему новому королю Гарадулу, зная, что он наверняка тебя узнает, и чего они хотели достичь, отдав тебя в его руки?

Белая. Белая предала меня? Зачем?

Глава 34

Утро уже и так затянулось. Гэвин проснулся мучительно рано, чтобы добраться до берега к рассвету, а затем погнал лодку, как только сумел подпитываться первыми лучами солнца. Затем он прибыл на Батарейный остров и совершил неприятное клаустрофобическое путешествие по потайному туннелю, откуда вылез грязным, потным, помятым и невыспавшимся. Но другого выбора не было – после того, что сказал ему цветодей, время истекало.

Туннель выходил в Хромерию в заброшенной кладовой в подземелье, тремя уровнями ниже земли. В заднюю стену одной из комнат был встроен простой шкаф, а в нем ждала потайная дверь. Гэвин схватил лампу с крюка, щелкнул кремнем и с радостью увидел, что свет вспыхнул сразу же. Он выпустил люксин, который удерживал, и тот растекся по полу двумя лужицами и быстро рассеялся – незачем пугать того, кто в них вляпается, – и скользнул в шкаф. Потайная дверь бесшумно закрылась за ним. Он отпер дверь шкафа. Она приоткрылась на ширину ладони, и ее заклинило. Поскольку свет лампы пробивался только через узкую щелочку, он не мог понять, в чем проблема. Сунул руку в темноту. Его пальцы коснулись полированного дерева, гладкого и прямого, затем еще, прямо над этим. Кресла.

Ну что же, такова проблема сверхпотайной двери в заброшенной кладовой, не так ли? Иногда люди видят заброшенные кладовые и считают, что в них надо хранить вещи.

Вздохнув, Гэвин поставил лампу на пол и налег на дверь. Надавил, еще раз. Дверь отодвинулась еще на ширину ладони, или пара кресел сдвинулась, затем все застряло. Он глянул на лампу, извлек зеленый посох и прикрепил к концу сгусток красного люксина. Подсветил красный субкрасным и сунул узкий факел в щель, высоко его подняв. Следом высунул голову.

Кладовая была забита настолько, словно сюда стащили всю мебель из десятка аудиторий и столовых. Ох, Оролам, молча выругался Гэвин. Пролезть можно было только на уровне пола. Между ножками кресел и столов.

Делать было нечего. Если только Гэвин не собирался устроить пожар, то есть извлекать в чудовищных масштабах и уничтожить все в кладовой, чтобы просто выйти – а это не особо скроешь, – то придется вытирать собой пол. Отлично. Он позволил люксиновому факелу исчезнуть и пополз.

Через десять минут Гэвин уже стоял. Он не пытался стряхнуть пыль с одежды. Смысла не было. Он был весь в грязи – собрал всю пыль с влажного пола, вспотел, да еще на него сыпалась пыль с кресел и столов. Он минуту постоял у двери, прислушиваясь, но все было тихо.

Он осторожно вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Задул лампу – в коридоре было светло. Даже на третьем уровне под морем вишневые огоньки (так называли красных студентов от второго до четвертого курса) должны были подпитывать лампы красным люксином. Кладовая очень разумно была расположена почти в самом конце одного длинного коридора. Гэвин нырнул в лифт в тупике, всего в паре шагов.

Лифты должны были обслуживать всю Хромерию, то есть работать на них должны были рабы или тусклики, новые студенты. Так что они были полностью механическими. Как только кто-то входил в лифт, весы тут же показывали, сколько противовесов понадобится. Если извлекатель решил использовать меньше противовесов, он мог сам тянуть за веревку, пусть и поднимая лишь часть собственного веса. Если он использовал противовесов больше собственного веса, трудно было остановиться на нужном этаже. Центральный лифт поднимал все самые тяжелые грузы и переносил целые классы, в то время как боковые поднимали грузы поменьше. К тому же у каждого выхода из лифта были многочисленные желоба и веревки, так что послам не приходилось ждать, пока десятки тускликов поднимутся в свои аудитории.

Гэвин схватил вторую от конца веревку. Секретность требовала, чтобы он не брал последней, хотя если кто-то видел и узнал его, они удивятся, почему он не пользуется лифтом, зарезервированным за человеком его ранга, так что еще бабушка надвое сказала, какой путь лучше. Он начертал ограничитель, нагрузил рычаг вдвое своего веса и пнул пуск.

Он полетел вверх с огромной скоростью. Хотя Гэвин начал путь глубоко под землей, лифты ярко освещались. Наверху каждой шахты имелись отверстия наружу и были установлены отлично отполированные зеркала из Аташа, которые отбрасывали природный свет в шахты, пока было видно солнце. Еще одним развлечением для тускликов было ежеминутно подстраивать зеркала, и каждый вечер им приходилось при помощи рычагов и блоков возвращать эти противовесы по местам. Гэвин помнил, как делал это сам. И было это не очень приятной работой.

Лифт не шел до его апартаментов близ верхушки Хромерии, конечно же. Это было бы уж слишком удобно – или, как предпочитала говорить Черная Гвардия, небезопасно. Незачем давать убийцам прямой доступ к Призме или кому еще важному. Так что после полета со свистом на половину высоты Хромерии, пронесясь мимо студентов, магистров, слуг и рабов так быстро, чтобы они не могли рассмотреть, кто так спешит, Гэвин нажал стопор.

Он остановился у верха шахты и вышел прямо перед стражей, охранявшей этот этаж. Их было четверо, охранников, не из Черной Гвардии, и все они с виноватым видом оторвались от игры в кости. Наверное, заметили скользящий канат слишком поздно. У них челюсти отвисли при виде Гэвина Гайла собственной персоной – потного, грязного – прямо перед ними.

– Вот что я вам скажу, – начал Гэвин, заправляя стопор за пояс. – Будете молчать, я тоже ничего не скажу. – Он многозначительно посмотрел на кости и монеты на их столе. Охранять лифт на таких высоких уровнях было скучно, но люксократ Черный не обрадуется, узнав, что его солдаты играли в азартные игры на посту.

Четыре головы кивнули как одна. Гэвин шагнул в другой лифт, как раз рядом с тем, из которого только что вышел, и встал в обычную позу. На сей раз он поднимался на более привычной скорости.

На его уровне лифт стерегли два черных гвардейца, и они-то в кости не играли. Они едва моргнули. У обоих копья в руках, ноги чуть согнуты, очки надеты.

Когда Черная Гвардия на посту, она на посту.

Они отдали ему честь и резко взяли копья на плечо, мягко вернувшись по местам. Гэвин прошел мимо и скользнул в свою комнату. Чуток суперфиолета опустил все экраны, дав ему свет. Он потянул за цепочку вызова у стола и пошел в ванную. Сегодня будет много дипломатии, но что важнее всего, сегодня будет его брат, а он не мог появиться перед Дазеном в неопрятном виде. Это будет сочтено слабостью. Он открыл кран, попробовал воду и подогрел ее субкрасным.

Он уже начал раздеваться, когда дверь открылась и вошла его комнатная рабыня Мариссия. Она была захвачена во время войны между Рутгаром и Кровавым Лесом. Как и большинство ее соотечественников, она была рыжей и веснушчатой, с нефритовыми глазами. В Каррис тоже текла кроволесская кровь. Гэвин никогда не считал совпадением, что его комнатной рабыней стала юная хорошенькая девушка из Кровавого Леса. Белая, несомненно, надеялась насытить его аппетиты, что наделали столько проблем перед войной. Девушка была девственницей, когда попала к нему на службу десять лет назад, что означало, что взявшие ее в плен рутгарцы были жаднее до золота, чем до плоти.

Мариссия помогла ему снять грязную одежду и сложила ее для стирки. Затем Гэвин ступил в ванную.

– У меня есть для вас сообщения, – сказала она. – Вы готовы их принять?

Гэвин протянул руку, приказав ей подождать, затем вздохнул, скользнув в горячую воду. Сообщения, требования, ни минутки подумать.

– Созови встречу всего Спектра. Как думаешь, когда это возможно, Мариссия?

Мариссия уже распустила шнуровку платья и теперь стягивала его и рубашку через голову, складывая их справа от ванной. Если и было какое искусство, которым Мариссия не овладела за годы службы Гэвину, то это делать вид, что мир перестает существовать, когда у нее есть возможность заняться любовью с ним. Она могла принимать ванну с Гэвином, делить с ним ложе, если он хотел, но она не могла позволить себе намочить волосы, а потом забирала свое аккуратно сложенное платье, мигом надевала его и уходила по очередному делу. Мариссия могла многое делать блестяще, но не умела «забываться на миг».

– Люксократы Синий и Желтый сегодня на Большой Яшме, – сказала она, взяв мыло и мочалку. – К Желтому приехала семья, и он прячется в одной из таверн. Черный работает над своим гроссбухом и орет на каждого, кто на лигу подойдет к нему, Красный, скорее всего, на кухне. Насколько я знаю, остальные у себя на Малой Яшме.

Какой бы хорошенькой она ни была – а Белая явно выбрала ее за сходство с Каррис, – удивительнее всего было то, что Мариссия настолько компетентна. Она знала все и рассказывала это по первому же запросу. Гэвин очень старался завоевать ее полное доверие, понимая, что никак не сумеет скрыть существование своего пленника от комнатной рабыни – не навсегда, – и прекрасно зная, что Белая послала ее шпионить за ним.

Выбор Гэвина был прост: либо пропустить сквозь свои покои череду комнатных рабов, быстро избавляясь от каждого в надежде, что те не успели разболтать его секрет, или полностью завоевать верность кого-то одного. Каррис не любила Мариссию, но игнорировала ее. Было бы в десять раз хуже, если бы Гэвин заводил новую рабыню каждый месяц – а это несомненно привело бы к тому, что каждая знатная семья смогла бы обыскать его комнату и доложить всем сатрапиям самые интимные детали.

Кроме того, кто-то долен был бросать вниз еду в его отсутствие.

И все же Белая проявила безупречный вкус, выбрав Мариссию.

Хотя за десять лет он узнал ее тело как свое, все равно было приятно видеть его упругие изгибы. Она скользнула в ванну к Гэвину с мылом и мочалкой и начала тереть его плечи и спину.

– Значит, вечером, после ужина. Скажи Белой, что я хочу увидеться с ней через час.

– Да, владыка Призма. Что-то еще перед тем, как я передам сообщения?

– Давай.

– Ваш отец желает поговорить с вами.

Гэвин скрипнул зубами.

– Подождет. – Он поднял руку, и Мариссия намылила его подмышку.

– И Белая желает вам напомнить, что вы обещали дать урок этой когорте суперфиолетов по возвращении.

– Проклятье. – Откуда она узнала, что он вернулся?

– Позвольте мне вымыть ваши волосы, владыка Призма.

Гэвин ничего так не хотел, как насладиться Мариссией, а потом понежиться в горячей ванне до вечера, но он должен был кое-что сделать, прежде чем поговорить с Белой, встретиться с полным Спектром и уж точно до разговора с отцом.

– Времени нет, – сказал он, пытаясь погасить нарастающую панику, игнорируя стеснение в груди и не думая о том, что должен сделать.

Она намылила ему грудь, скользя теплым телом по его спине. Мягкая, успокаивающая. Обычно это расслабляло Гэвина. Она поцеловала особую точку на его шее, от чего его всегда пробирала дрожь, и провела ноготками по его груди, животу, ниже. Снова поцеловала его в шею, подождала. В молчании чувствовался вопрос.

Он горестно вздохнул.

– Нет, и на это времени нет. – Насколько хорошо Мариссия знала его? Часто, когда не было времени на встречи и другие дела, на это время находилось.

Часто? Да почти всегда.

Она стиснула его под водой, подождала еще мгновение, как будто намекая – твои губы говорят «нет», но что-то говорит – «да, пожалуйста!». Но потом она снова поцеловала его в шею, словно клюнула, и начала смывать мыло с его тела.

– Я очень скучала по вам, владыка Призма, – тихо сказала она.

Она закончила, и он выбрался из ванны.

– Я приготовлю вам одежду, – сказала она, быстро вытираясь и оборачивая полотенце вокруг талии, чтобы пойти в гардероб и подобрать что-нибудь подходящее.

Он окинул ее оценивающим взглядом, потом встряхнулся.

Я штаны зашнуровать не смогу, если продолжу отвлекаться.

Приготовив ему одежду, она вернулась в ванную, где стоял Гэвин, но он отослал ее. Мариссия оделась и вышла, едва Гэвин успел вытереть грудь.

Одевшись, Гэвин открыл шкафчик, поднял стопку сложенного льняного белья и перенес их в другой шкаф, где все аккуратно сложил. Затем он поднял сами полки и сложил их в укромном уголку в другой стороне комнаты. В результате в шкафу освободилось место, едва доходящее ему до груди. Процесс был медленным, но никто не должен был обнаружить его секрета. Если кто-то войдет, пока Гэвина не будет, комната должна просто выглядеть пустой. Если ее обшарят, здесь не должны найти ничего необычного.

Это стоило затрат времени и неудобств.

Гэвин начертал сине-зеленую доску, чтобы уместились ноги, в ширину плеч, с отверстием в центре. Затем, засунув магический факел за пояс и взяв доску в руку, он пригнулся и шагнул в шкаф. Закрыл дверь за собой. Пол под его ногами щелкнул. Чтобы сохранить тайну, он сделал так, чтобы пол не раскрывался, пока дверь не заперта. Присев, он нашел крюк и потянул его наверх, просунул его сквозь дырку в доске и привязал ее к поясу. Он бросил доску вниз и вставил ноги в пазы на ней. Конструкция его изобретения основывалась на устройстве башенных лифтов, но была упрощена, поскольку некому было ей управлять и не было пространства для противовесов. Просто вниз уходили канаты, а наверху был шкив.

Теперь самая опасная часть. Гэвин еще ближе подошел к отверстию в полу – и упал во тьму, как камень.

Шкив взвизгнул, но его протестующий писк заглох, как только Гэвин упал вниз. Сопротивления не было совсем. Он падал все быстрее. Он достал синий магический факел и сломал его о колено. Шахта лифта, высеченная им в сердце Хромерии, была едва в полтора шага шириной. Смотреть было не на что, кроме как на гладкий камень и канаты, с одной стороны идущий вверх, с другой – падающий вместе с Гэвином.

Он потянулся к стопору на поясе, но от движения доска, прикрепленная к ногам, покосилась, коснувшись одним краем стены. От трения эту сторону рвануло вверх, стукнув его о камень с другой стороны. Стопор вылетел из его рук – и упал на доску. Гэвин попытался схватить его. Промахнулся. Тогда он подогнул колени, скользя спиной по гладкой стене, и поднял стопор.

Медленно встав, он схватил крюк, прикрепил доску к стопору и зацепил его за один из канатов. Сжал его, осознавая, что если не затормозится быстро, то стукнется о пол шахты на страшной скорости, а если затормозит слишком быстро, то сломает либо доску, либо ноги.

Ноги Гэвина дрожали от напряжения, когда он старался удержаться стоя при быстром падении. Он миновал пять широких белых линий, начертанных на стене шахты. Это было предупреждение, что он почти внизу. Мгновением позже промелькнули четыре белых линии. Все равно слишком быстро.

Три. Две.

Неплохо. Одна.

Приземление вышло довольно жестким. Естественная реакция – перекатиться – не очень помогла с учетом того, что у веревки не было слабины. Он шлепнулся на спину и перекатился через магический факел. Тот тут же обжег его сквозь рубаху.

Гэвин с воплем вскочил на ноги. К счастью, рубаха не вспыхнула. Он осмотрел красный ожог на ребрах. Очень больно, но ничего серьезного. Гэвин отцепился от лифта.

Камера возле лифта была площадью всего в четыре шага. Гэвин не видел ее. В голубом свете магического факела он подошел к одной из синих стен. От его прикосновения она стала прозрачной, но за ней ничего не было. Пока. Медленно, как всегда так медленно противоположная камера поднялась и повернулась.

Это было величайшим творением Гэвина. Он создал ее за один бешеный месяц, вложив в нее все, что знал. Но каждый раз, как он вызывал синюю камеру, сердце его сжималось. Как и сегодня. Медленный подъем и вращение камеры были необходимы, чтобы человек внутри даже не понял, что он движется.

С другой стороны, это давало Гэвину пять минут, в течение которых ему было нечего делать, только ждать. Сегодня ожидание будет пустым. Оролам. У Гэвина стеснило грудь. Было трудно дышать. Камера была слишком маленькой. Здесь недостаточно воздуха. Дыши, Гэвин, дыши. Надень маску безразличия.

Наконец прозрачность открыла ровный шар внутренней части темницы. Напротив Гэвина стоял человек – вылитый он, но худой, менее мускулистый, грязный. С более длинными волосами.

– Привет, братец, – сказал Гэвин.

Глава 35

– Теперь, – сказал Железный Кулак, – вот так ты войдешь в Хромерию. С приливом и рассветом. – Он прибыл до восхода солнца, разбудил Кипа, который в очумелом состоянии не мог понять, день сейчас или ночь. Мальчик медленно приходил в себя, пока командир подгонял его по не столь людным улицам до вершины этого холма. – Ее называют Стеклянной Лилией, – сказал Железный Кулак. – Более нежное имя, чем она заслуживает, но ведь сталь непрозрачна. Верно?

Когда они взобрались на холм, Хромерия на первый взгляд действительно показалась похожей на цветок. Шесть башен шестиугольником окружали центральную. Поскольку Малая Яшма повышалась с юга на север, дальние башни казались ближе к небу, хотя от основания до вершины все они были одинаковой высоты. И каждая башня была совершенно прозрачна с южной стороны. Дополнял странный цветочный образ мост, если его можно было таковым назвать.

Мост, пересекавший океан между Большой и Малой Яшмами, был зеленым, как стебель цветка. Он шел прямо к сияющим башням и луковицеобразным стенам, которые нависали над водой. Но мост был не просто зеленым – его не поддерживали опоры. Он лежал на поверхности воды. Он не был плавучим, поскольку не колыхался вместе с волнами, и с одной стороны от него море покрывали волны, а с другой оно становилось куда спокойнее.

– А почему зеленый? – спросил Кип, пытаясь заставить мозги работать. – Зеленый ведь гибкий?

– Это синий, усиленный желтым, – сказал Железный Кулак, продолжая идти к мосту. Кип поспешил за ним, чтобы не отстать, с трудом озираясь по сторонам и одновременно шагая. Вся усталость куда-то улетучилась.

– Желтый? – спросил Кип. – А как это работает? Приз… мой дядя ничего не рассказывал мне о желтом.

Железный Кулак смерил Кипа взглядом тяжелым, как удар молота. Он не ответил, даже когда Кип заткнулся и тихо пошел рядом, выжидательно глядя на великана, но не осмеливаясь его тревожить. Наконец Железный Кулак посмотрел на Кипа:

– Я что, на магистра похож?

– Просто решил, что вы не такой хороший боец без ваших синих очков, – сказал Кип. Заткнись, идиот! Не… – Так могли бы еще и другую пользу приносить.

Командир Черной Гвардии резко повернул голову к Кипу. Тот сглотнул. Ты заслужил, чтоб тебе за это проломили башку, Кип, ты просто напрашиваешься.

Затем на лице командира проступила невольная полуулыбка. Он гоготнул.

– Когда Оролам раздавал мозги, те, что были впереди, опоздали на раздачу здравого смысла, м?

– Что? – спросил Кип. – Ой.

Он терпеливо ждал, думая, что эта шутка позволит ему получить ответ о желтом люксине, но Железный Кулак просто проигнорировал его. Коварная усмешечка на его лице сказала Кипу, что он понимает: мальчик ждет ответа и придерживает язык лишь потому, что не хочет менять тему. Но Железный Кулак не собирался дать ему удовольствия выбить-таки ответ. Пухлая сила наткнулась на неподвижную массу.

Однако через несколько минут они дошли до Лилейного стебля – или, скорее, вошли в него – и Кип забыл, о чем он спрашивал. Мост был полностью закрытым, пусть и синим люксином, столь тонким, что он становился почти бесцветным, словно стекло. Но у них под ногами мост просто сиял. Кип бросил взгляд на Железного Кулака.

– Сколько бы ты на меня ни смотрел, я все равно не собираюсь быть твоим магистром, – ответил здоровяк.

– А гидом?

– Нет.

– А вежливым хозяином?

– Не-а.

А мудаком? Кип уже открыл было рот, но снова заметил, насколько мускулистые у Железного Кулака руки. Он закрыл рот и надулся.

– Ты что-то хотел сказать? – спросил Железный Кулак.

– Ваше имя, – сказал Кип, – среди парийцев оно частое?

– Железный Кулак? Насколько знаю, я один.

– Я не об этом… – О, так он дразнится!

Железный Кулак хмыкнул.

– Ты хочешь сказать, обычно ли для нас брать имя, описывающее человека? Это очень распространено. Некоторые из нас используют старый язык, но побережники – мой народ – выбирают слова, понятные чужакам. Илитийцы тоже так поступают. В какой-то степени это делает вся Хромерия. Гэвина Гайла почти никогда не зовут императором или Призмой Гайлом. Он просто Призма. Орея Пуллаур просто Белая. Многие считают бессмысленные имена истинной загадкой.

– Бессмысленные имена. Вроде Кипа?

Железный Кулак поднял бровь. Пожал плечами.

Ну спасибо.

Толпа, валящая на Малую Яшму по дневным делам, словно и не замечала чудес у себя под ногами. Мост был где-то в двадцать шагов шириной и три сотни длиной от берега до берега. Поверхность была чуть шероховатой, но едва ли нарушала его прозрачность, если не считать некоторого количества грязи. Кип видел воду прямо у себя под ногами менее чем в футе. Она вздымалась и опадала с каждой волной. Они шли по стороне с сильными волнами – похоже, здесь было правостороннее движение, не как дома, так что волны бились о люксин прямо рядом с Кипом. После того как его помотало на волнах и он чуть не утонул, от этого вида мальчик заметно нервничал. Остальные вроде и не замечали волн.

Затем, когда Кип и Железный Кулак добрались до середины моста, Кип заметил чудовищную волну. Она как раз была готова обрушиться на мост: впадина делалась все глубже, а высота росла. Кип приготовился и набрал в грудь воздуха.

Он не заметил, что зажмурился, пока не услышал смешка Железного Кулака. Кип открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как остатки воды стекают, не причинив вреда, по внешней стороне трубы. Мост даже не скрипнул, не дрогнул, не заметил силы воды, которая только что прошла над ним.

Несколько прохожих понимающе усмехнулись. Похоже, это уже была бородатая шутка.

– Вот почему… – Кип запнулся, напомнив себе, что надо использовать верное слово. – Потому мой дядя хотел, чтобы я пришел этим путем?

– Отчасти. Каждый раз, как нам приходится иметь дело с норовистым королем, сатрапом, королевой или пиратским главарем, мы стараемся провести его по мосту в момент высокого прилива. Это славное небольшое напоминание о том, с кем он имеет дело.

Небольшое напоминание?

Очередная волна перекатила через мост, и вскоре даже провалы волн стали выше низкой части моста. Когда Кип и Железный Кулак сошли с моста, он погрузился в море. Невероятно. Кип вырос не у моря, но даже он знал, что такой быстрый и сильный прилив – дело необычное. Он задумался, нет ли и в этом магии. И все это время мост даже не дрогнул. Такой вот намек.

Мост поднимался вверх, прежде чем выпустить их на берег, конечно же, но выйдя, Кип наконец смог рассмотреть Хромерию.

Первые две башни, по правую и левую руку того, кто только что ступал на Малую Яшму, были построены ближе друг к другу, чем две дальние, наверное для того, чтобы усилить стену возле гигантских ворот, где, скорее всего, будет атака, либо…

О! Дело в свете.

Как только Кип это понял, все остальное обрело смысл. Все в Хромерии было устроено так, чтобы свет держался здесь как можно дольше. Расположение на склоне холма означало, что больше солнечного света достигнет нижних уровней самой северной башни и двора. Поставив две первые башни шестиугольника ближе друг к другу, строители сделали так, чтобы их тень не падала на здания позади. «Стеклянные» северные стены и северные стороны каждой башни приводили к тому, что даже выходящие на север помещения получали столько солнечного света, сколько могли, в то время как южные помещения имели матовые стены, более соответствующие уединению и комфорту. Кип представил, что люди с удушливым страхом высоты могут чувствовать себя неуютно в некоторых помещениях Хромерии – чтобы уменьшить затенение основания, все башни, кроме центральной, были наклонены наружу, придавая всему сооружению сходство с цветком. Это тоже не было случайно – несмотря на наклон, все этажи оставались ровными. Возможно, Хромерии нужно было больше места, чем имелось на острове, так что единственным решением стало продолжить башни за пределы острова. А возможно, это было сделано просто потому, что они так могли. Для поддержки или удобства каждую башню связывала с соседними сеть прозрачных мостиков. И все они были соединены с центральной примерно на середине ее высоты. Кип видел, как эти закрытые галереи между башнями заполнялись народом. Несомненно, если у тебя есть дело в каждой башне, куда быстрее пойти туда напрямую, чем спускаться по лестницам, пересекать двор, а затем снова карабкаться вверх. Но зрительный эффект тоже имел значение. Вид центральной башни, как середины цветка, оставался лаконичным, выраженным.

– У каждого цвета своя башня, – сказал Железный Кулак.

– Я думал, вы не гид, – Кип не успел сдержать язык. Моргнул. Если бы он не так боялся боли, он прикусил бы себе язык ради напоминания.

Железный Кулак просто посмотрел на него.

– Простите, – пискнул Кип. Прокашлялся и сказал уже более нормальным голосом: – Извините.

Железный Кулак продолжал смотреть на него бесстрастно.

– Дайте угадаю, – неловко сказал Кип, пытаясь отвести от себя тяжелый взгляд Железного Кулака. Он показал на башню слева от ворот, к которым они приближались, затем по ходу солнца. – Субкрасный, красный, оранжевый, желтый, зеленый и синий. – Синяя башня была последней, справа от ворот.

– Неплохо, – неохотно сказал Железный Кулак.

– А почему суперфиолетов обездолили? – спросил Кип.

– То есть? – повысил голос командир.

– Ну вы же понимаете, – сказал Кип.

– Что? – Железный Кулак поднял брови.

– Ну, они, получается, лишенцы.

– Это выражение означает не то, что ты думаешь, – сказал Железный Кулак.

Кип открыл было рот, чтобы спросить, что же тогда оно означает, но понял, что командир не собирается ему разъяснять.

– Суперфиолетов никогда не было так много, чтобы построить им отдельную башню, и суперфиолеты тянут тем лучше, чем выше они находятся. Там качество света лучше для их работы, к тому же по большей части они работают прямо на Белую. Потому они живут в Башне Призмы. Ближе к верхушке.

Они подошли к гигантским воротам вместе с сотнями других людей, пришедших на работу или по делам. Врата были покрыты кованым золотом, но открыты, так что Кип лишь мельком увидел сцены и фигуры, изображенные на них. Однако стены сами по себе выглядели чудесно. Было видно, что их основной элемент – синий люксин, но ведь сам люксин может быть светлее или темнее, и, похоже, к нему был подмешан желтый. Для крепкости? Наверное, раз целый мост сделан из такой смеси. Но каждая стена шестиугольника была разной. Повсюду виднелись узоры синего, желтого и зеленого, и это даже не считая башни. Хотя северная стена каждой башни была почти совершенно прозрачной для максимального пропускания солнечного света, остальные стены были построены так, чтобы отметить башни для их жителей, чтобы даже необученный мог понимать, чья башня чья. И, вероятно, чтобы порисоваться. Каждая поверхность синей башни была высечена как грань гигантского сапфира, и вся башня сверкала и переливалась, под каким углом ни смотри. Субкрасная башня на фундаменте из переплетенного синего, желтого и зеленого казалась горящей. Иллюзорные язычки пламени лизали люксин, поднимаясь на высоту десяти-двенадцати футов и порой забрасывая искры еще выше. Остальная часть башни словно бы шла волнами, как воздух при пожаре.

Кип споткнулся, когда они вошли в центральный двор. Он посмотрел под ноги. В земле были вырезаны огромные дугообразные пазы. Но ворота, которые они только что миновали, закрывались не так, они просто висели на петлях, как обычные двери. Он недоуменно посмотрел на Железного Кулака.

– Стеклянный цветок, – сказал тот.

– А?

– Что делают цветы?

Выглядят красиво?

– Ну…

У Железного Кулака был довольный вид – все-таки выбил Кипа из колеи.

– По отношению к солнцу.

– Открываются?

– И как это работает для группы зданий?

Кип подумал и сдался.

– Не пойдет, – сказал Железный Кулак.

– Ну, тогда…

– Попытайся еще раз.

– Вы когда-нибудь напрямую на вопрос отвечаете? – спросил Кип.

– Только начальству. – Кип понял, что это как раз и есть прямой ответ. Он сморщил нос, слишком опасаясь намекнуть на это Железному Кулаку, но дрогнувший уголок рта великана сказал Кипу, что он и так знает.

– Цветы следуют за солнцем с утра до вечера, – ответил Железный Кулак, видимо, в качестве извинения.

Кип еще раз посмотрел на пазы в земле. Прежде чем дорога подошла к воротам, они широко раскрылись – так широко, что большая их часть просто уперлась в стену полумесяцем.

– Вы хотите сказать, что вся вот эта штука вращается? – Это было единственное разумное объяснение, понял Кип. Если все здания прозрачны с северной стороны, они получат максимум солнечного света лишь в середине дня, но если все сооружение вращается, то у них будет максимум света от рассвета до заката. Но чтобы все сооружение? Немыслимо!

– Пришли, – сказал Железный Кулак.

Кип завертел головой, когда они остановились перед громадными серебристыми воротами. Они были настолько же простыми, насколько все вокруг было узорчатым. По обе стороны ворот стояли двое стражей в полном зеркальном доспехе, каждый при мече и мушкете ростом почти с них.

– Командир Железный Кулак, – приветствовали они его.

– Ну вот, – сказал Железный Кулак, подталкивая Кипа внутрь. – Ты почти готов встретиться с Трепалкой.

Глава 36

Встречи с Дазеном всегда были упражнением в обмане.

При виде брата тяжесть в груди у Гэвина не ослабла. Надо было убить его еще много лет назад. Как же это было бы просто. Как же это просто и сейчас. Ему всего-то надо перестать бросать в шахту хлеб. И проблема исчезнет. Он думал об этом каждое утро, после каждой бессонной ночи. Но это его брат. Он не убил его в пылу сражения, так как же теперь убить его хладнокровно?

Семь лет, семь целей.

Три раза он вписывал в список пункт «рассказать Каррис обо всем». Не только о том, что любит ее. Об этом вот. О том, что Дазен не мертв, что он здесь. Столько построено на лжи. Она заслуживала знать; ей нельзя было знать. Правда могла бы принести им примирение и счастье вдвоем – или новую войну, которая охватит Семь Сатрапий.

– Привет, братец, – снова сказал Гэвин. Воздух холодил его кожу, запах смолы и камня был повсюду. Он приготовился услышать ответ. Его брат, в конце концов, тоже был Гайлом. И в отличие от Гэвина ему не о чем было думать, кроме как о том, что он скажет Гэвину, когда тот придет в следующий раз. Да и, конечно, о плане побега. Спустя шестнадцать лет большинство людей сдались бы, но не Гайл. Таково их наследие: абсолютная, безрассудная вера в свое превосходство над другими людьми. Спасибо, отец.

– Что тебе нужно? – хриплым от долгого молчания голосом сказал Дазен.

– Ты в курсе, что во время войны я заделал бастарда? Я узнал только месяц назад. Такой же сюрприз для меня, как и для всех остальных, но на войне ведь многое случается? Каррис, конечно, была в бешенстве. Она три недели не спала со мной, но… примирение с Каррис всегда такие жаркие, что я был почти рад сцепиться с ней. – Он поднял взгляд вверх и налево и на миг улыбнулся, словно бы воспоминанию.

С Гайлами всегда важно вставлять в разговор прослойки лжи. За многие годы Гэвин в рассказах брату создал альтернативную жизнь. Они с Каррис были женаты, но не имели детей – мучительный момент и источник конфликта с Андроссом Гайлом, который хотел, чтобы Гэвин бросил Каррис и нашел женщину, способную родить наследников. Он добавлял эти детали медленно, неохотно, заставляя брата потрудиться, чтобы выяснить их. Ведь каждый раз Гэвин мог выпустить еще каплю информации, чтобы посмотреть, будет ли его брат сбит с толку ложью или презрительно хмыкнет.

У Дазена на лице появилась мерзкая улыбка.

– И кто это был? Ты хоть имя ее знаешь? У нее были доказательства?

Он спрашивал наугад, надеясь, что Гэвин что-то да проронит. И вместе с тем он подозревал бы Гэвина, если бы тот поманил его так явно. Но Гэвин продолжил:

– Его лицо достаточное доказательство. Он копия Севастиана.

Дазен побледнел.

– Не приплетай к своей лжи Севастиана, тварь, не смей!

– Мы усыновили парня. Его зовут Кип. Славный малый. Сообразительный. Талантливый. Немного неуклюжий, но подрастет.

– Я тебе не верю. – У Дазена был страдальческий вид. Может, он и не верил, но был готов поверить. – Кто мать?

Гэвин пожал плечами, словно это не имело значения.

– Лина.

– Ты лжешь! – зарычал Дазен и ударил ладонью по разделяющему их синему люксину. – Каррис никогда не приняла бы ублюдка этой шлюхи! – Это была настоящая ярость, даже после шестнадцати лет погружения в успокаивающий синий свет, глубокая, горячая и слишком внезапная, чтобы быть притворством.

Это сказало Гэвину три вещи. Но некоторых целей проще достичь обходным путем.

– У нее был палисандровый ларчик, – сказал он, – примерно вот такой длины. Ты знаешь, что в нем?

Выражение лица Дазена сказало Гэвину, что он совершил ошибку. Брат отдернул голову, оцепенел, потом на его лице возникло замешательство, потом надежда, и наконец он рассмеялся. Это была искренняя радость. Дазен хохотал, мотая головой, все хохотал, доводя себя до исступления. Затем он прислонился к синему люксину между ними, но, естественно, с уверенным видом.

– Есть то, что беспокоит меня больше всего остального, – сказал Дазен. – Больше, чем твое предательство. Больше, чем твои убийства. Больше, чем жестокость моего заключения, – лучше бы просто убил. Больше, чем то, что ты украл у меня Каррис. Больше, чем все прочее все вместе взятое. Как так вышло, что никто не заметил?

– Не будем повторяться, мертвец, – сказал Гэвин. – Не хочешь торговаться – ладно. Я ухожу.

– Вот моя ставка. Дай мне это услышать, и я расскажу тебе о кинжале.

Кинжале? Дазен нарочно бросил эту наживку. О, проклятие. Гэвин что-то упустил. Грудь его сдавило, перехватило горло. Дышать было трудно, еще труднее сохранять лицо бесстрастным. Здесь никого не было. Никто не сможет подслушать, если он скажет это вслух. Информация была не нова. А если он сможет получить новую информацию в обмен на старую, это не будет проигрышем. Но ощущалось именно так.

Гэвин облизнул губы.

– Мое имя Дазен Гайл, и я украл твою жизнь.

– Как ты сделал это, Дазен? Почему никто не заметил?

Я взял твою одежду и вышел из пламени у Расколотой Скалы. После нашей драки мое лицо распухло. Я уже сделал себе твой шрам и подстриг волосы как ты. Я просто начал отдавать приказы, и твои люди стали моими.

– Я просто вел себя как самовлюбленная скотина, и все решили, что я – это ты, – сказал он, изображая равнодушие.

Узник рассмеялся, проигнорировав последнее.

– Для начала неплохо. Тебе полегчало, не правда ли? Говорят, исповедь облегчает душу.

Дазен – Гэвин! – зарычал.

– Теперь… про кинжал.

– Это моя месть, братишка, – сказал узник. – Это сладкая песнь победы. Удар стилета в ночи. Сухость в твоих костях. Бессонница и страх. Это твоя смерть и моя свобода, Дазен. Это конец всей твоей лжи.

– И, похоже, я только что слышал начало твоей, – осклабился Гэвин. Его брат врал. Должен был врать. Он просто пытается заставить Гэвина тревожиться. Он лишен свободы, но не ума. Заточен, но не лишен зубов. Настоящий Гэвин рассмеялся.

– Нет, ты понимаешь прелесть того, что мне не надо врать? И что ты будешь делать, братишка? Тебе не хватает духу уморить меня голодом. Нет, ты просто будешь смотреть, как судьба подступает к тебе. Смерть обнажит свой меч, а ты будешь стоять и ничего не сделаешь. Ты всегда так поступал. – Он снова рассмеялся. – Мне больше нечего тебе сказать. Уходи.

Дазен задрожал. Каждое слово затронуло в нем какую-то глубинную струну. Он вспомнил то время, когда старший брат Каррис, Родин, поклялся набить Дазену морду, а тот стоял, выжидая, не веря, что Родин так сделает, пока не стало слишком поздно. Те страшные сны, что Дазен видел в детстве, за что старший брат Гэвин смеялся над ним. Его всегда сбрасывали со счетов, что Дазен ненавидел. Покарай Гэвина Оролам, тот всегда знал прорехи в его броне. Дазен помотал головой. Нет, теперь Гэвин – он. Маска должна быть полной, даже в его собственных мыслях. Дазен навсегда остался в другой жизни. Сейчас «Дазен» был презренной тварью по ту сторону люксина. Дазен был жалким ублюдком, пытающимся разъярить Гэвина, чтобы тот убил его. Вот и все. Узник испуган, слаб. Он лишь оболочка. Он хотел спровоцировать Гэвина на убийство, поскольку самому духу не хватает с собой покончить. Вот и все.

Человек, которым некогда был Гэвин, убил бы узника и покончил с этим. На войне Дазен стал безжалостным. Дазен любил звон оружия, плеск крови. Дазен любил власть над людьми. Дазен раздавил бы всех, кто встал бы против него. Теперь, будучи Гэвином, он не вернется к этому. Он не доставит брату этого удовольствия.

– Что же, – сказал Гэвин, – всегда приятно поговорить с тобой, но становится поздно, – конечно, еще и полдень не наступил, но ему нравилось заставлять настоящего Гэвина осознавать, насколько он потерял здесь счет времени, – а Каррис сегодня не терпится. Она взяла с меня обещание не заставлять ее ждать. – Это за измену ей, с которой я теперь разгребаюсь, скотина. – Доброй ночи, Дазен.

– Твоя ложь уже рассыпается, Дазен, – сказал узник. – Ты постоянно думаешь – кто уже знает и что они замышляют против тебя. Приятных сновидений.

– Есть вещи похуже, чем очнуться от кошмара и увидеть себя в объятиях любимой женщины. Например, проснуться в камере. И тебе добрых снов, братец. – Гэвин коснулся стекла, оно потемнело, и камера снова начала свое медленное-медленное вращение, уходя в землю. Гэвин прислонился к холодной стене, пытаясь успокоить бешеное биение сердца. Это не был провал – он все же кое-что узнал от своего брата. Во-первых, он и правда изменил Каррис. Кип был ублюдком Гэвина. Во-вторых, Гэвин знал мать Кипа – и она не была проституткой. Будь она таковой, он сказал бы: «Каррис никогда не приняла бы ребенка какой-то шлюхи». А он сказал – «этой шлюхи», то есть слово было унизительным, не описательным. Третье – если только он не был намного умнее, чем думал Гэвин, а это вероятно – настоящий Гэвин до сих пор не получает информации извне.

Вот почему Гэвин выдавал всю свою ложь в прошедшем времени.

Обнаружение Кипа. Месяц в постели без Каррис, решение об усыновлении Кипа. Если бы кто-то передавал ему новости, пленника сбило бы с толку несоответствие в хронологии событий – что, бессмысленное с виду, не показалось бы ему ложью. Гэвин, конечно, не ждал, что брат выскажет свои сомнения, но надеялся увидеть их в его глазах. Их там не было.

Значит, Дазен не получал информации извне, что означало, что он не состоит в заговоре с этим самым «Князем Цвета», кем бы он, язви его, ни был. Значит, Князь Цвета просто пересказывал события Войны Призм, чтобы возбудить недовольство. Весь мир верил, что победил Гэвин, и этому Князю Цвета не нравилось, как обернулись события, так что он делает вид, что состоит в союзе с проигравшим братом – понятия не имея, что тот жив. Значит, этот Князь Цвета лжец и авантюрист, а не фанатик, знающий правду.

Значит, единственное место, где этот Князь Цвета может находиться, – Тирея. Либо Князь Цвета сам король Гарадул, либо они связаны.

Спасибо, братец. Ты мне очень помог. А ведь раньше ты лгал куда лучше меня.

Однако после того как тюрьма встала на место, он дважды проверил свою хроматургию. Все было на месте. Тем не менее, уже поднимаясь по шахте и выходя из вечной ночи, созданной им здесь для брата, он дрожал. Он был в ловушке так же, как и Гэвин.

Я могу просто перестать его кормить. Мне даже делать ничего не придется. Я могу просто уехать на отдых, велеть Мариссии не кидать цветного хлеба в шахту, пока меня нет. И пленник просто… умрет.

Он вспомнил, как в детстве Дазен забрался на лимонное дерево, чтобы доказать, что может сделать то же самое, что и его старший брат, – и упал. Все подумали, что он сломал щиколотку. Гэвин нес его всю дорогу домой. Невелик подвиг для взрослого, но Гэвин от напряжения дошел до слез. И все же он отказывался сдаваться. Его младший брат навсегда это запомнил.

А теперь младший брат собирается хладнокровно убить этого человека, даже не имея отваги посмотреть ему в лицо? Довольно. Весь мир знает, что твой брат мертв. Они знают только тебя. Кроме того, тебе нужно соображать, что к чему. Ты должен сказать Спектру, что начал войну. А затем убедить их сражаться на твоей стороне.

У меня все же есть шанс. Пока Белая в хорошем настроении. Если только…

О, Гэвин Гайл, иногда ты все же играешь в хитрые игры, не так ли? Он усмехнулся себе под нос. Семь лет, семь целей. Один невероятный приз. Небольшой сбой может послужить великому успеху.

Гэвин вернулся к себе и раскладывал все по местам, чтобы замаскировать дверь в шкафу, когда послышался резкий стук в дверь. Он закрыл шкаф, как раз когда Белая вошла.

– Рада видеть вас, владыка Призма! – сказала она.

Гэвин болезненно осознавал беспорядок перед собой и ожог на спине – если она заметит прожженную рубашку, отбрехаться не удастся.

– И я вас, высокая госпожа, – с улыбкой ответил он. – Я как раз хотел с вами поговорить, мы можем встретиться через несколько минут, предположим, в ваших покоях?

Орея Пуллаур внимательно посмотрела на него.

– Боюсь, с этим придется подождать. Вас ждет класс. Тот, которому вы обещали дать урок. – Она дернула носом. – Ты что-то жег?

– Э, да? – сказал Гэвин. Получилось как вопрос. Чтоб тебя.

– Э, да?

Гэвин прокашлялся.

– Да.

Она ждала.

Он больше ничего не сказал.

– Что же, хорошо. Как угодно. Я думала, ты отправился разобраться с тем цветодеем.

А, она злилась, решив, что он забыл о проблеме, из-за которой будут погибать люди, если с ней не покончить. И она была уверена, раз он синий, то Гэвин отправится немедленно. И она не знала, почему он созвал Спектр. Белая не любила быть в неведении.

– Считайте, что разобрался, – сказал Гэвин.

Она решит, что он отмахнулся от нее, но он не знал, честно говоря, как рассказать ей о лодке. После того как он показал ее мальчику и Каррис, эта тайна вряд ли проживет долго, но, открывшись, вызовет долгий разговор, а он пока не был готов.

Она подняла брови, словно говоря – «ты отделываешься от меня»? И тут одна мысль поразила его.

– Класс – суперфиолеты?

Белая с подозрением кивнула.

– В этом классе ведь есть девушка из Тиреи? Аливия?

– Аливиана Данавис, из Ректона.

Значит, он помнит верно. Девушка из города Кипа. Отлично. Он помедлил. Кип сказал, что там был Корван, но…

– Родни ведь нет?

– Вообще, она дочь генерала Корвана.

Гэвин прикрыл потрясение тупым удивлением, словно только что услышал о какой-то мелкой трагедии на том краю мира. Он уже знал, что ее фамилия Данавис, но думал, что она какая-то дальняя его родня, если родня вообще. Дочь самого Корвана? И почему Корван жил в том же городе, что и Гэвинов ублюдок? Совпадение? Если так, то уж больно подозрительное совпадение.

Как бы то ни было, это стоило внимания Гэвина, и прямо сейчас.

– Хм. Вы правы, мне надо пойти и дать им урок. Это священная обязанность.

По канату, все время по канату.

– Меня очень настораживает, когда ты становишься исполнительным, – сказала Белая.

Он улыбнулся с вкрадчивой невинностью.

Глава 37

Кипу казалось, что весь первый этаж Башни Призмы – сущий лабиринт скамей, столов, указателей, очередей и клерков. Очевидно, все дела Хромерии проходили через это помещение. Здесь были очереди для торговцев, ищущих контрактов на поставку продовольствия, очереди торговцев, доставляющих провизию по контракту, такие же очереди для всех товаров, какие только мог вообразить Кип, очереди за компенсацией ущерба, нанесенного жителями Хромерии, очереди рабочих, ищущих работу, очереди по взысканию долгов на Большой Яшме. Здесь даже были очереди для знати – хотя обслуживало их куда больше клерков, чем прочих. В помещении стоял деловой гул, но несмотря на толпу, было понятно, что Хромерия работает как хорошо смазанный механизм. Люди были нетерпеливы, но не озлоблены, усталы, но не мрачны. Командир Железный Кулак повел Кипа к столу, за которым сидел одинокий клерк и вообще не было очереди.

– Допуск всем теням этого года закончился несколько недель назад.

– Теням? – спросил Кип.

– Так вас называют. Неофициально. Официально вы соискатели: вы хотите стать частью Хромерии, но еще не стали. Потому вы тени. Тени, тусклики, искорки, сверкунчики, лучики. Но сейчас тебе нет смысла это запоминать.

Кип открыл рот, закрыл. Железный Кулак не говорил больше ни слова, пока они не подошли к столу. Клерк, явно задремавший, резко выпрямился, заметив командира Черной Гвардии.

– Да, командир? Чем могу помочь?

– У меня тут соискатель для немедленного испытания.

– Насколько немедленного?

– Прямо сейчас.

У клерка задергался кадык.

– Да, командир. Имя соискателя?

– Кип. Кип Гайл, – сказал Железный Кулак.

Клерк схватил перо, начал писать, замер на полуслове.

– Гайл, как?..

– Как. И никому не нужно слышать это от тебя. Это проблема? – спросил Железный Кулак.

– Нет. Я просто пойду переговорить с начальством. Можете идти к испытательной. Уверен, что отбраковщики уже там. – Коротко кивнув головой, клерк встал и побежал в задний кабинет.

– Я все понял, но кто такие сверкунчики? – спросил Кип, пока они поднимались по лестнице. Он наступил на край штанов, которые сползли еще сильнее, пока они взбирались по лестнице, и чуть не упал носом вниз. Кип прокашлялся и поддернул штаны. Жизнь была бы веселее, будь у него пояс.

– Те, кто сверкает, – сказал Железный Кулак.

А, ну да, темный, тусклый, искрящийся, сверкающий, лучистый. Значит, по нарастанию свечения.

– А теперь тихо, – сказал Железный Кулак. – Здесь все должно быть серьезно. Заходишь в комнату и не говоришь ни слова, пока испытание не закончится. Усек?

Кип чуть было не сказал «да», но кивнул. Это наверняка будет труднее, чем он думал. Железный Кулак указал на дверь, и Кип вошел. Командир закрыл дверь у него за спиной.

Комната была совершенно пустой. Одна стена чуть выгибалась внутрь, так что Кип предположил, что это внешняя стена башни. Если не считать этого, комната была квадратной, в десять шагов шириной, вся из белого камня, с единственным деревянным столом и креслом. Комнату освещал странный белый кристалл, встроенный в стену, вроде тех, которые Кип то и дело видел в коридорах, как теперь вспомнил, и в большом помещении внизу с очередями. Кип плюхнулся в кресло. Неделька выдалась та еще. Неужели еще вчера он рассекал волны, тонул, пытался плыть под парусом? Неужели всего несколько дней прошло с тех пор, как… Нет, Кип не собирался об этом думать. Слишком больно. Слишком тяжело. Он опять разрыдается, если не возьмет себя в руки.

Он прождал несколько часов, прежде чем услышал приглушенный сердитый разговор в коридоре. Определенно, Железный Кулак на кого-то наезжал. Кип громко сглотнул. Он хотел встать и подслушать, но понимал, что при своей везучести как только он подойдет к двери, она откроется.

О чем бы ни шел спор, он закончился так же быстро, как начался. Дверь не открывалась. Кип ждал. И ждал. Он уже начал уставать, глаза его закрывались, когда дверь распахнулась. Вошел мужчина лет тридцати с красными очками на шнурке на шее. Он был в ярости. Стало быть, не он победил в споре.

– Тени стоят! – прорычал он.

Кип вскочил на ноги. Кресло покачнулось и упало на пол. Кип зажмурился, бледно улыбнулся, извиняясь, и поднял кресло.

Мужчина продолжал сверлить его взглядом, плотно сжав в ниточку побелевшие губы. У него были большой крючковатый нос и темно-оливковая аташийская кожа, хотя бороды он не носил. Но внимание Кипа привлекли его глаза. Карие глаза посередине рассекал круг ярко-красного цвета. Багряные полоски как солнечные лучи пронзали остальную часть радужки. Кип поставил кресло на место, снова посмотрел на мужчину, но ответа не было никакого, даже намека.

Кип отошел от кресла. Мужчина просто окатил его ненавистью.

– Извините, – пробормотал Кип.

– Тени не говорят! Невежественная тирейская мразь.

– Да поцелуй меня в булочки, – сказал Кип. Упс.

Он зажмурился, кляня себя, так что даже не заметил удара. Кулак врезался ему в челюсть, и в следующий момент он уже лежал на полу, пуская кровавые слюни.

Кипа было трудно разозлить. Как правило. Но он вскочил на ноги почти сразу же, как упал, и ярость была везде. Все, кого он знал, были мертвы. Все, что он любил, погибло. Ему было плевать, если извлекатель порвет его в клочья. Но когда Кип вскочил на ноги, он увидел искру во взгляде извлекателя. Давай! – говорили его глаза. Дай мне повод. Я вышибу тебя из Хромерии – пикнуть не успеешь.

И гнев Кипа свернул в более знакомое русло, он снова взял себя в руки. В коридоре послышались шаги.

– Хорошо, – сказал Кип. – Нам есть с чего начать. Немного неловко для поцелуя, но вашу нетерпеливость я понимаю. Уверен, что с вашей рожей у вас было маловато практики. Но я сказал – мои булочки. Вот эти булочки. Не щеки. Булки. – Он показал. – Это разные вещи. Попытайтесь еще раз, на сей раз с чувством.

На лице извлекателя недоверчивость сменилась бешенством. Он сделал шаг вперед и – как раз когда дверь отворилась – двинул Кипа кулаком в живот. Звук открываемой двери отвлек извлекателя, и он не вложил в удар всей своей силы, но Кип сложился пополам, будто сильнее его никогда не били. Его перекосило, он закашлялся, выплевывая кровь.

– Магистр Гальден, что тут, во имя Оролама, происходит?

– Я… я… Он не подчинился мне! – выпалил извлекатель.

– И вы ударили его? Как невежда? Вон. Немедленно. Потом с вами разберусь.

Магистр Гальден повернулся, стоя над Кипом.

– Я это запомню. Однажды мы встретимся там, где…

– Помоги мне Оролам, если вы при мне угрожаете студенту за собственное злоупотребление, Йенс Гальден, я лишу вас ваших цветов и прямо сейчас вышибу с Малой Яшмы. Дайте мне повод. Вперед. Пожалуйста.

Вид у магистра Гальдена был совершенно ошарашенный. Словно его жизнь внезапно стала рушиться.

Эти растерянность и боль могли легко обернуться яростью, о, так легко. Порой Кип пугал сам себя. Магистр Йенс Гальден находился между ним и человеком, который стоял в дверях. Кип не видел, кто это, а тот не видел Кипа. Все, что ему нужно было сделать – одарить Йенса Гальдена широкой триумфальной улыбкой и подставить живот. Магистр потерял бы контроль – уж об этом Кип все знал – и пнул бы его. Кип открыл бы живот, подставляясь. Йенс ударил бы его и потерял все.

Ради чего, Кип? За горячность и сволочизм? Кип замялся. Гальден взбесил его, но это уж слишком. При этом, если бы Кип не улыбнулся бы, он нажил бы себе врага. Врага, которого он мог уничтожить прямо сейчас.

Куда бы это ни завело, времени у него не было. Момент прошел. Йенс зарычал и вылетел из комнаты. Кип остался лежать на полу, разбитые губы изнутри все еще болезненно кровили. Он поступил правильно, возможно, стоило вместо этого поступить разумно.

Кип поднялся. Тот, кто спас его, только заглянул в дверь после ухода магистра Гальдена. Он сказал:

– Ариен, ты нужна мне, чтобы провести испытание.

– Ваше люксейшество, – ответила женщина, – я не испытатель.

– А я не хочу дожидаться, пока позовут кого-то еще! – отрезал он. – Мне через полчаса с Призмой встречаться. Начинаем прямо сейчас.

Люксократ вошел в комнату. Он был высок, в илитийских штанах и дублете, хотя кожа у него была оливковая, как у Йенса Гальдена, а не черная как ночь. Он уже начинал лысеть; темные волнистые волосы, спадающие на спину, подернулись сединой. Ему было за пятьдесят, он был в хорошей форме, одет в тяжелый черный шерстяной плащ, замысловато расшитый золотой нитью. Пальцы его отягощали золотые кольца с драгоценными камнями всех цветов спектра, которые он носил в странной манере, на среднем суставе каждого пальца, а не ближнем к кисти. Но Кип учился смотреть людям в глаза – самым странным в глазах люксократа было то, что они были нормальными. Они были зелеными – и никакой другой цвет не просвечивал в этих глазах.

Люксократ улыбнулся.

– Нет, – сказал он. – Я не извлекатель. Черный, как правило, не извлекает. Мое имя Карвер Черный. Люксократ Черный, если что. – Имя звучало не по-аташийски, так что, может, он был илитийцем, но Кип подумал, что он мог воспитываться здесь или, в целом, где угодно еще. Конечно же, между странами идет оживленная торговля и миграция. Только не с Тиреей.

Кип хотел было заговорить, остановился, показал на губы.

– Да, – сказал люксократ. – Можешь говорить. Начнем сразу же, как Ариен будет готова.

– Э, рад познакомиться, люксократ Черный. Я Кип.

– Магистр? – спросил Черный. – Вы готовы?

– Да, люксейшество, – сказала она. Она села в кресло, а Черный встал возле стола. Кип встал перед столом. Магистр Ариен была маленькой и жилистой, нервничала в присутствии Черного, но была веселой и милой. Она посмотрела на Кипа так, словно желала ему успеха. Он пытался не позволить ее оранжевым глазам смутить себя.

– Соискатель, – сказала она. – Я собираюсь выложить на стол ряд цветных карточек, от одного тона до другого. Ты разложишь их по порядку. – Вдруг она улыбнулась. – Начнем с легкого.

С этими словами она открыла сумку, что была у нее в руках, немного порылась в карточках, достала черную и белую. Их она положила по краям стола. Затем между ними выложила с десяток карточек разных оттенков серого. Кип быстро разложил их от светлого к темному.

Ариен ничего не сказала, просто проверила рубашки карточек, сделала пометки на пергаменте и смела карточки обратно в сумку. Затем она выложила коричневые карточки, от цвета сухой травы до сепии. Это было труднее, но Кип снова быстро разложил карточки.

Испытание повторилось с синим, зеленым, желтым, оранжевым и красным цветом. Когда Кип прекрасно справился с красным, Ариен достала черный мешочек, тщательно проверила рубашки карточек – прикрывая их рукой от глаз Кипа – и выложила еще ряд красных, только в этой серии было вдвое больше карточек, так что градация оттенков была куда тоньше. Алый, пунцовый, земляничный, малиновый, вишневый. Кип разложил их – проблемы были лишь с одним цветом. Цвет на краю этой карточки был чуть темнее, чем в середине. Наконец он расположил ее, ориентируясь на центральный оттенок.

Она перевернула карточки, и Кип увидел, что положил карточку номер четырнадцать между десятой и девятой. Ариен виновато подмигнула ему, словно он справился лучше, чем она ожидала, несмотря на ошибку.

– Это неправильно, – сказал Кип.

– Молчать! – сказал Черный. – Я знаю, что ты незнаком с нашими порядками, соискатель, но ты не должен говорить во время испытания.

– Но это неправильно, – сказал Кип.

– Я тебя предупредил.

Кип поднял руки в молчаливом протесте.

Люксократ Черный вздохнул.

– Магистр? – спросил он. – Обычно оспаривание откладывается на срок после окончания испытаний, но сегодня, похоже, все идет не по плану. Ваше мнение, пожалуйста?

Ариен перевернула карточки так, как Кип их разложил. Неловко прокашлялась.

– Люксократ, прошу прощения, я не суперхромат. Я пыталась вам сказать. Я сама не вижу разницы. Цифры говорят, что…

– Значит, цифры под сомнением. – Люксократ потер глаз пальцем. – Половина женщин – суперхроматы, и я выбрал… Ладно. Сходите за суперхроматом, магистр.

– Да, ваше люксейшество, – покорно сказала она.

Она вышла, и люксократ обратил свой зеленый взгляд на Кипа.

– Кто ты на самом деле? Почему тебя испытывают сегодня? С чего такое особое отношение? Откуда ты?

– Я из Тиреи. Король Гарадул уничтожил мой…

– Король? Что еще за новости?

Дверь отворилась, и вошла магистр Ариен в сопровождении женщины, похожей на пугало. Она была ростом почти с люксократа Черного, тощая как жердь, с блеклой коричневой кожей, торчащими угловатыми костями, морщинистая, с короткими седыми курчавыми волосами с несколькими более темными хвостиками на концах, ее красно-коричневые от природы глаза были окружены оранжевым, и алые зазубренные лучи доходили почти до края ее радужек.

– Госпожа Керавон Варидос, простите за беспокойство, – сказал люксократ Черный. Он бросил взгляд на Ариен.

– Она просто оказалась в коридоре. Спросила, чем я занимаюсь, – примирительно сказала Ариен.

– Чуть с ног меня не сбила. В чем проблема? – спросила старуха. Карточки лежали рубашками вниз, как их разложил Кип. – Как выложил их соискатель?

Молчание. Госпожа перевела взгляд с люксократа Черного на магистра Ариен.

– Вот так и разложил, – сказала Ариен.

– Тогда он ненормален для своего пола. Все?

– Номера говорят, что порядок должен быть вот таким, – сказал магистр Ариен. Она перевернула карты и показала на цифры.

– Вы попросили меня различить тонкие оттенки красного и думаете, что я читать не умею? – рявкнула госпожа Варидос.

У магистра Ариен вид был испуганный. Она открыла рот – и закрыла. Старая карга взяла карточку номер четырнадцать в костлявые когти. Перевернула и посмотрела на края.

– Гоните вашего испытателя, – сказала она. – Эту карточку оставили на солнце. Она выцвела. Цвет не тот. Парень суперхромат. – Она повернулась к Кипу: – Поздравляю, уникум.

– Уникум? – сказал Кип.

– А он простец. Худо дело.

– Что? – спросил Кип. Он до сих пор не понимал, что означают их титулы, тем более что ему со всем этим делать.

– Кип, тебе запрещено говорить! – напомнила магистр Ариен.

– Здесь запрещено болтать, – сказал люксократ Черный, – когда в этой комнате сотни соискателей.

– Он лишь сегодня прибыл, – пояснила магистр Ариен госпоже Варидос. – Сам Призма приказал немедленно испытать его. Он не знает правил.

– Продолжайте испытание, – приказала госпожа.

Кип и магистр Ариен посмотрели на люксократа Черного. Кип догадался, что, по сути, люксократ самый высокопоставленный человек в этой комнате, но тот лишь еле заметно пожал плечами, словно спор был пустяковым. Продолжайте, сделал он знак рукой. Магистр Ариен села снова, достала набор щипцов и при их помощи выложила еще десяток карточек – только эти были одного густо-красного цвета. Кип моргнул. Магистр Ариен протянула ему щипцы. Э, спасибо?

Кип потянулся было к карточке рукой, затем понял. Он ощущал идущее от них тепло. Он должен был увидеть разницу в тепле? Он смотрел так, словно одним усилием воли мог вырвать правду у этих карточек.

Время ползло. Кип начинал погружаться в свои мысли. Интересно, здесь ли Лив Данавис. О нет, ему же придется ей рассказать.

Привет, Лив, здорово увидеть тебя. Твой отец мертв.

Фантастика. Кип подумал о пламени, ревущем над его городом, об извлекателе и его ученике, кидавшем огненные шары. Прыжок через водопад, бег по тропинке вдоль водопада в полной темноте, расслабить взгляд, чтобы видеть лучше, чем сфокусировав напрямую. О, Оролам, я болван.

– Ладно, уже довольно долго, – сказал люксократ Черный.

– Нет, подождите! Подождите. Я просто… просто… – Кип снова уставился на карточки.

Давай, расслабь взгляд! Он дал фокусу расплыться, и внезапно все стало ясно. Щипцами он разложил карточки от самой горячей до просто теплой. Так ведь учил его мастер Данавис? Старый красильщик никогда не говорил, что то, что он показывал Кипу, ненормально. Невероятно.

От мысли о красильщике у Кипа свело желудок. Мастер Данавис был к нему добр. Придумывал ему работу, которую, наверное, мог бы и сам сделать, просто чтобы подкинуть Кипу немного денег. И, как и все в Ректоне, он был убит.

Кип надеялся, что мастер Данавис забрал с собой несколько тех ублюдков.

– Мы почти закончили? – резко спросил он. Он хотел остаться один. Он слишком устал, чувства его были в смятении, реальность случившегося в Ректоне пыталась вырваться и накрыть его в эту секунду, когда он не бежал от солдат или бандитов и на него не бросались маги.

– Нет, – ответила старая карга. – Не трудись, девочка, – сказала она Ариен, перевернувшей только часть карточек. – Он расположил их верно. Покажи ему суперфиолетовые.

Магистр Ариен убрала горячие карточки, бросив взгляд на люксократа Черного, который выглядел невозмутимо. Затем она достала последние карточки одинакового глубокого фиолетового цвета.

Если расслабить взгляд на одном конце спектра, значит… Кип напряг глаза как мог, и цвета разделились. Кто-то написал на каждой карточке по букве. Они гласили: «Отличная работа!»

Кип рассмеялся. Быстро разложил их по местам.

Магистр Ариен глянула на госпожу Варидос.

– Что пялишься, дуреха? – спросила старуха. – Я не различаю суперфиолетовых. Я на другом конце спектра.

Младшая женщина вспыхнула и перевернула карточки. Они лежали в правильном порядке.

– Поздравляю, парень, – сказала госпожа Варидос. – Можешь стать садовником какого-нибудь сатрапа.

– Что? – спросил Кип.

– Это одно из применений совершенных колористов и шаг вверх для тебя, тиреец.

Дверь отворилась, и вошел командир Железный Кулак.

– Это что еще? – спросил он.

– Мы только что закончили испытание соискателя, – сказала магистр Ариен. – Он полный суперхромат!

– Вы тратили время с карточками? Мне плевать, какие цвета он различает, я хочу знать, что он может извлекать. Где тот идиот-испытатель, с которого я начал? Я велел ему пропустить Кипа через Трепалку.

– Вы отправляете неподготовленного соискателя в Трепалку? – спросила госпожа Варидос.

– Погодите, так это не Трепалка? – спросил Кип.

– А ты чувствуешь трепку? – спросил Железный Кулак.

– Вы отправляете неподготовленного соискателя в Трепалку? – снова повторила госпожа.

– Он уезжает утром. Призма хочет знать его способности перед их отъездом.

– Это совершенно не в порядке вещей, – сказала старуха. – Кто он?

– Я вообще-то здесь, – раздраженно сказал Кип.

– В порядке или нет – не важно, – сказал Железный Кулак. – Вы с магистром можете помочь в испытаниях или нет?

– Я? – встревожилась магистр Ариен. – Не думаю, что…

– Мы можем это сделать, – начала госпожа.

– Хорошо, тогда… – сказал Железный Кулак.

– …но сначала я требую сказать, кто он.

– Я здесь! – напомнил Кип.

– Не повышай на меня голос, парень! – Старая карга помахала костлявым пальцем у него перед носом.

– Кто ты, мальчик? – спокойно спросил люксократ Черный, хотя разговор продолжал накаляться.

– Я бы предпочла не помогать с Трепалкой… – говорила Ариен.

– Не в вашем положении выдвигать требования, госпожа… – говорил старухе Железный Кулак.

– Я Кип Гайл! – крикнул Кип. – Я бастард Гэвина Гайла, Кип.

Тишина.

Кип переводил взгляд с одного лица на другое. Люксократ Черный был просто ошарашен. Магистр Ариен была потрясена так, что готова была удариться в слезы. Командир Железный Кулак выглядел раздраженным, а госпожа Варидос странно довольной.

– Ага, – сказала она. – Тогда мы немедленно начнем Трепалку. Девочка, – приказала она Ариен, – подготовь комнату. Вызови испытателей. – Она посмотрела на Кипа. – Тогда, возможно, в конце концов ты будешь не садовником.

Да пошла ты в жопу, сказал Кип. Но только про себя.

Глава 38

Лив Данавис преодолевала последние ступеньки к вершине Хромерии, нервно озираясь. Она возглавляла короткую череду однокашниц, неуклюже высоко понимая свой стул, чтобы не споткнуться. Поначалу она думала, что терраса пуста, затем увидела его. Свою цель. Свой последний шанс.

Призма стоял прямо на краю, перегнувшись и глядя мимо красной башни на корабли в Сапфировой бухте. Хотя Гэвин Гайл был в буквальном смысле вдвое старше семнадцатилетней Лив, на фоне полуденного солнца он смотрелся красиво. Узкая талия и широкие плечи, бугрящиеся мышцами руки в поднятом рукаве. Его медные волосы развевались на ветру.

В нем странно сочетались необычные даже для высших домов Семи Сатрапий рыжие волосы и – вместо веснушчатой кожи Кровавого Леса – смуглая кожа. Может такое быть? Может этот человек быть отцом Кипа?

– Лив! Шевелись! – прошипела Венна.

Лив вздрогнула. Она остановилась прямо на верхней ступеньке, загородив остальным дорогу. Девушка покраснела и заторопилась вперед. Она знала, что если рассеянная Венна что-то замечает, дело плохо. Отлично. Лив приготовилась к выговору. Если не от магистра Златошип, то уж точно от менее дружелюбных девиц в классе.

Когда все шесть девушек заняли свои места – в классе не было мальчиков, – Призма заметил их. Он оттолкнулся от края и подошел к переднему ряду. Как если бы они сидели в обычном классе – хотя, по счастью, времена штудирования толстых книг по большей части подошли к концу – Лив заняла место во втором ряду, Нищенка рядом с подружкой Венной Рассеянной Художницей и Араной Просто-Купеческой-Дочкой. Девочки, которые олицетворяли красоту, богатство, связи, знатность, опрятность и даровитость в трех своих персонах заняли передние стулья, как то и требовалось всегда. Магистр Златошип, едва ли на три года старше своих учениц, делала все, что эти девочки хотели.

Гэвин Гайл встал перед классом.

– Привет вам, ученицы, – сказал он. Это было традиционное приветствие наставника.

– Привет вам, магистр, – в один голос ответили они, не раздумывая, по нужному ли титулу они к нему обращаются. В конце концов, он же Призма.

– Хорошо. – Гайл усмехнулся одним уголком губ. Оролам, а он ничего! – Сегодня я просто магистр. А вы только искорки.

– Сверкунчики, – не задумываясь поправила Лив.

Она сжалась на своем стуле, когда магистр Златошип зашипела, и все девочки недоуменно уставились на нее. Поправить Призму! Да он может назвать белое черным, и все будут улыбаться и кивать. Но он не выглядел раздраженным. Он просто смерил Лив долгим взглядом своих тревожащих призматических глаз.

– Ах да, – сказал он. – Ну, раз вы продвинутые студенты, полагаю, у вас есть ко мне вопросы? Как тебя зовут?

– Меня? – спросила Лив. Конечно меня, он же на меня смотрит. – Э, Лив.

– Элив?

Она еще сильнее покраснела.

– Аливиана. Лив. Лив Данавис. – Она добавила последнее в надежде, что он заметит? А иначе она сказала бы просто Лив? Или она пытается втереться в доверие, как хотят ее рутгарские хозяева?

– Молодец, – прошипела Красотка с переднего ряда. – С третьей попытки.

– Ты родня генералу Данавису?

Лив сглотнула.

– Да. Он мой отец. – Вот это и случилось. Молодец, Лив.

– Он был хорошим человеком. – Он сказал это так, словно искренне почитал человека, ответственного за гибель стольких его сторонников.

– Он был мятежником. – Она не могла скрыть горечи. Горечи за то, что ее отец потерял все на войне, включая ее мать. За то, что она всегда будет не такой, как все. За то, что ее отец никогда не рассказывал о Войне Ложной Призмы, никогда даже не пытался оправдаться за то, что оказался не на той стороне.

– И немногие из мятежников были хорошими людьми, что делает твоего отца еще более выдающимся. У тебя есть вопрос, Аливиана?

Предполагалось, что подготовят вопросы все студенты, но Красота, Богатство и Связи в первом ряду были первыми всякий раз, как класс встречался с важными извлекателями, так что Лив не ожидала, что у нее будет шанс задать свой. Она замялась.

– У меня есть вопрос, – сказала Красота. Настоящее имя ее было Ана, и она азартно подалась вперед, скрестив руки под грудью. На вершине Хромерии было достаточно тепло, но Ана наверняка мерзла, с учетом того, как мало прикрывало ее платье. Сочетание раздражающе беспечной природной красоты Аны, коротких юбок и глубокого выреза редко ускользало от внимания магистров.

– Подожди, у меня есть вопрос! – сказала Лив. Она уже выдала, что она дочь Корвана Данависа. Единственным способом еще сильнее заинтересовать его – и заставить его еще сильнее заподозрить ее в шпионаже – было сказать, что она из Ректона и знает Кипа. Но единственным настоящим выходом было зайти намного, намного дальше. О, Оролам, прошу тебя…

– Да, Лив, – сказал Гэвин. Но он не смотрел на нее. С бесстрастным лицом он в упор смотрел на Ану. Глянул на ее поддерживаемое корсажем декольте, затем снова ей в глаза и еле заметно покачал головой. Да, вижу. Нет, не впечатляет.

Ана побледнела. Она потупила взгляд, выпрямилась и подвинула стул, чтобы одернуть юбки. Хвала Ороламу, Лив была в заднем ряду, поскольку она не могла спрятать улыбки, несмотря ни на что.

– Лив? – спросил Гэвин, обращая к ней свои призматические глаза. Чарующие. Она прокашлялась.

– Не могли бы вы поговорить с нами о применении желтой/суперфиолетовой бихромии.

– Зачем? – спросил Гэвин.

Лив застыла. Ее молитва была услышана. Шанс.

Тут вмешалась магистр Златошип:

– Может, мы лучше поговорим о суперфиолетовой/синей бихромии? Она куда распространеннее. Три моих ученицы бихромы. Ана почти полихром.

Гэвин пропустил ее слова мимо ушей.

Лив не думала, что этот момент когда-нибудь настанет. Она так долго торчала в этом классе, с этими девушками. Еще через год она бы закончила. На самом деле она достаточно хорошо овладела извлечением, чтобы пройти последний экзамен прямо сейчас, и легко. Она этого не делала, потому что после окончания обучения ее не ждало ничего хорошего. Жуткая должность дешифровщицы несекретных сообщений у знатного рутгарца, владевшего ее контрактом. Ей даже не доверят секретных сообщений. И плевать, что она была младенцем во время войны и не сочувствовала мятежникам – она была тирейкой. В глазах Хромерии этого достаточно. Каждая из Семи Сатрапий отвечала за обучение своих студентов. Это было вложение средств, на которое каждая сатрапия охотно шла, поскольку извлекатели жизненно важны для всех составляющих их экономики, армии, строительства, связи, сельского хозяйства. Но у Тиреи ничего не было. Их продажные иностранные правители в Гарристоне посылали каждый год скудные подачки. Студенты родом из Тиреи по большей части вынуждены были сами оплачивать учебу. Богатство Данависов разграбили во время войны, так что Лив пришлось предложить свои услуги рутгарскому патрону, чтобы просто остаться в Хромерии.

Будь Лив из любой другой сатрапии, ее посол вынудил бы патрона заплатить за обучение на бихрома или вернуть ее контракт. Но тирейских послов больше не существовало. Была официальная статья расходов на «нуждающихся» вроде нее, но эти деньги давно стали фондом для бюрократов, чтобы награждать своих фаворитов. У Тиреи не было ни голоса, ни места.

– Лив спросила потому, что она суперфиолетовый/желтый бихром, – сказала Венна.

Гэвин повернулся к ней. Венна была художницей и одевалась соответственно. По-мальчишески короткие волосы в нарочитом беспорядке, много украшений и одежда, которую она шила сама для себя. В половине случаев невозможно было сказать, из стиля какой страны она черпала вдохновение, если таковое было. Но хотя она не была хорошенькой, она всегда выделялась и – по мнению Лив – выглядела потрясающе. Сегодня Венна была в летящем платье собственного дизайна, с серебряной вышивкой по подолу в стиле зооморфных узоров Трех Народов. Узоры в видимом спектре хитро перекликались с суперфиолетовыми.

– Вы замечательная девушка, – сказал Гэвин Венне. – И хороший друг. Мне нравится ваше платье. – Вена зарделась. Гэвин повернулся к Лив: – Это правда?

– Нет! – вмешалась магистр Златошип. – Трепалка Лив была неоднозначна, и с тех пор она не проявляла дальнейших способностей.

Лив достала разбитые желтые очки – по сути дела монокль, – которые тайно купила два года назад. Она надела их, зажмурила один глаз и уставилась на белый камень под ногами Призмы. Через мгновение ее руки наполнил желтый люксин. Он тек, как вода. Природное состояние желтого люксина – жидкость. Это самый нестабильный из люксинов, чувствительный не только к свету, но и к движению. В лучшем случае его использовали в основном для двух целей: если его удерживать волей в жидкой форме, из него получались отличные факелы. Или в тонких запечатанных листах он медленно отдавал свет другим люксинам, поддерживая их так же, как ланолин и воск не дают стареть коже. Лив встряхнула руки с жидкостью. Та даже не коснулась земли, вмиг превратившись в воздухе в чистый желтый свет.

– Это возмутительно! – затараторила магистр Златошип. – Тебе запрещено извлекать…

– Вам запрещено, – перебил ее Гэвин, – растрачивать дары, данные вам Ороламом. Ты тирейка, Аливиана?

Магистр Златошип застыла. Никто не перебивает Призму дважды.

– Да, – сказала Лив. – Из маленького городка близ Расколотой Скалы. Из Ректона.

Глаза его словно бы вспыхнули на миг, но, возможно, это была игра воображения Лив, поскольку он сказал:

– Сколько ты продержалась, прежде чем дернуть трепальный канат?

– Две минуты пять секунд, – сказала она. Это считалось очень долгим временем.

Он пристально посмотрел на нее. Затем его лицо смягчилось.

– Упорная в отца, как вижу. Я едва минуту продержался. Молодец. Значит… суперфиолетовый и желтый. Смотрите. – Он вытянул обе руки.

Зрачки всех девочек сузились до булавочного укола. Суперфиолетовый люксин обычным зрением не увидеть. Даже если женщина умеет извлекать суперфиолет, она его не увидит, не всматриваясь специально.

– Ваши обычные уроки включали – несомненно, до тошноты – создание посланий суперфиолетовым люксином.

Еще бы. Именно невидимость была причиной того, что суперфиолетовые извлекатели использовались для связи. Но кроме этого каждая сатрапия искала шифры и методы упаковки, скручивания и запутывания посланий, написанных суперфиолетом, замыкая сообщения в хрупкие петли, которые мог уничтожить любой, кто не знал точного метода вскрытия и чтения письма. Какое-то время было забавно. Но с забавами они покончили давным-давно.

– Знаете, для чего великолепно годится суперфиолет? – спросил Гэвин. – Чтобы заставлять людей спотыкаться. – Все девочки в классе виновато заулыбались. Все рано или поздно такое делали. – Нет, серьезно. Штука в том, чтобы научиться применять свой цвет так, чтобы никто и не догадался. Чтобы войти в историю, надо быть немного плохим. Запечатанный суперфиолет не так стоек, как синий или зеленый, но он почти невесом и, хвала Ороламу, невидим! – Гэвин создал полое суперфиолетовое яйцо размером с ладонь. Он на миг скривился, словно ощутил боль.

– Вся хитрость желтого, Лив, в том, чтобы понять, как он отдает силу. Итак, зальем в это яйцо жидкий желтый. – Он сделал это. – Важно, чтобы в контейнере не осталось ни капли воздуха. Он должен быть твердым. – Гэвин закрыл сосуд, глядя на девушек, не обращая на него внимания. В яйце остался пузырек воздуха. Призма не заметил. – Если он крепкий, полностью воздухонепроницаем, то даже если вы его встряхнете…

Лив подняла руку, раскрыла рот, но опоздала.

Гэвин встряхнул яйцо. Оно взорвалось с ослепительной вспышкой.

Все попадали на пол.

Прежде чем открыть глаза, она услышала смех Гэвина. Он спятил? Она подняла взгляд, но его волосы даже не были взъерошены.

– Что же, – сказал Гэвин. – Будь это яйцо из синего люксина, нас разнесло бы в куски. Но как вы знаете головой – если не телом и сердцем, – запечатанный ультрафиолет легко раскалывается. И не скажу, чтобы это не было полезно. – С ошеломившей Лив скоростью и ловкостью он создал другое яйцо и наполнил жидким желтым люксином.

– Вставайте, – сказал он классу. Ана тихо плакала. Упав, она разбила колено в кровь. А нечего носить такие короткие юбки. Остальные девушки встали, выровняли стулья и сели. Ана осталась на полу. – Вставай, – приказал ей Гэвин. – Через несколько месяцев ты станешь извлекателем. Ты корчишь из себя женщину? Да ты даже по-взрослому вести себя не готова.

Эти слова больно хлестнули Ану, но укол ощутили все девушки в классе. Его заявление касалось как Лив, так и Аны. Лив отвела взгляд от Аны, осознав, как легко могла бы оказаться сейчас на ее месте. На миг она ощутила сочувствие к девушке, затем ее накрыло раздражение за это сочувствие. Ана делала ее жизнь жалкой.

Гэвин тут же забыл об Ане. Он метнул в небо прядь суперфиолета. Он был так легок, что его подхватило ветром и понесло к западу от башни, но пока Призма держал люксин открытым, поддерживал его и вливал в него все больше и больше, он мог посылать его выше, что и сделал очень быстро. Затем он бросил желтое яйцо в прядь люксина, создал петли, чтобы его удержать, и подбросил в воздух. Резко опустил правую руку от отдачи.

Яйцо полетело по незримой линии, заложив дугу над башней. В самой высокой точке в двух сотнях футов оно взорвалось с резким хлопком. Лив услышала, как далеко внизу во дворе от изумления закричали люди.

– Теперь представьте, что я направил такой снаряд на шеренгу идущих в атаку всадников. Я не хочу никого убивать напрямую, но лошади не любят, когда что-то взрывается у них перед мордой – как и многие девушки.

Во внезапной неловкой тишине все бледнели и краснели.

– Есть еще пара особых моментов, когда можно использовать суперфиолет в двуцветном извлечении. Кто знает? – спросил Гэвин.

Ана неуверенно подняла руку. Он кивнул.

– Для дистанционного контроля?

– Верно. Вам придется оставлять суперфиолет открытым, и чем дальше вы держите дистанцию, тем труднее. Это как жонглировать, не видя мячиков. Но… – Он вытянул руки, в глазах его закружились цветные спирали, и вот он держит красный мяч, желтый мяч, зеленый, синий и оранжевый. (Лив снова заметила, как он поморщился, словно у него свело мышцу спины.) Затем он принялся жонглировать. Девушки – все, даже магистр Златошип, ахнули.

Во-первых, потому, что свойства мячиков были неправильными. Оранжевый должен быть скользким, маслянистым. Красный – липким. Желтый и вовсе жидким. Во-вторых, конечно, потому, что когда кто-то жонглирует пятью предметами, это впечатляет.

О. Лив поняла. У каждого мяча была тонкая оболочка из синего люксина, заполненная люксином другого цвета.

Гэвин закрыл глаза, продолжая жонглировать. Невозможно. Он… красуется? Нет, не просто красуется, но еще и продолжает урок.

– Ага! – сказала довольная Лив.

– Кто-то понял, – открыл глаза Гэвин. – Как я могу жонглировать с закрытыми глазами?

– Вы Призма. Вы все можете, – промямлил кто-то.

– Спасибо, меня сегодня в зад еще не целовали, но нет.

Он что, так и сказал?!

– Вы не жонглируете, – сказала Лив, опомнившись первой.

Гэвин убрал руки от подпрыгивающих шаров. Они продолжали двигаться по той же схеме. Все напрягли глаза и увидели суперфиолетовый люксин, связывающий шары. Они просто следовали по незримому пути.

– Верно. Если вы дадите видимую причину, пусть даже удивительную, вы можете скрыть незримый феномен прямо под носом у людей. Такова сила суперфиолетового люксина. Аливиана, ты не окажешь мне услугу?

– Конечно.

Он улыбнулся:

– Хорошо. Ловлю на слове. – На спине его рубахи было темное пятно. Кровь? Следует ли Лив что-то сказать? – Магистр Златошип, прошу прощения, но я должен идти. Я еще должен вам половину урока, и я его проведу. А пока оповестите соответствующих чиновников, что отныне Аливиана Данавис считается суперфиолетовым/желтым бихромом. Ее обучение начнется немедленно. Я буду… разочарован, если она будет одета менее достойно, чем средний рутгарский бихром. Расходы за счет финансов Хромерии. Если возникнут вопросы, переадресовывайте их ко мне.

Лив немедленно забыла о рубашке Гэвина. Она ушам своим не верила. Парой фраз Призма изменил все. Освободил ее. Бихром! Одно это слово – и она избавлена от пожизненного написания писем для какого-то задрипанного дворянина, теперь один Оролам знает, что ей предстоит! Она даже подумала, что ей показалось, пока не увидела такого же ошеломленного лица магистра Златошип. Это было на самом деле. Вторая часть того, что он сказал, дошла до нее через мгновение.

Лив будут содержать как рутгарского бихрома за счет Хромерии. А рутгарцы держали своих извлекателей в куда более роскошных комнатах, чем прочие. Это была часть их стратегии по привлечению лучших талантов.

Если Лив разыграет этот шанс как надо, она сможет избавиться от этой адскокаменной гарпии Аглаи Крассос.

Гэвин улыбнулся ей проказливой мальчишеской улыбкой, в глубине которой таилось еще что-то, чего она не могла понять. Затем он ушел.

Она смотрела, как Призма сбегает по ступенькам, пока он не исчез из виду. Лив наполнило смутное беспокойство. Сегодня она получила все, на что могла надеяться, и все, на что надеяться даже не смела. Но на самом деле случилось нечто большее.

Призма просто купил ее. Она не знала, почему она того стоит, но это не показалось ей случайностью. Она посмотрела на Венну, которая попятилась, выпучив глаза. У Гэвина Гайла были какие-то планы на Лив, и она охотно их выполнит. А как иначе?

Но какие?

Глава 39

Синева камеры пыталась проникнуть в его мозг, сделать его бесстрастным, логичным. Не оставить места ненависти, зависти, гневу. Мертвец бормотал в стене.

Дазен встал и подошел к нему. Мертвец находился в особенно блестящей секции синей люксиновой стены. Конечно, он был близнецом Дазена.

– Время пришло, – сказал мертвец. – Пора покончить с собой.

Мертвец любил запустить пробную приманку и посмотреть, что будет делать Дазен.

Дазен подергал шеей вправо-влево. Мертвец повторил жест влево-вправо.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Дазен.

– Ты не хотел делать того, что нужно. Если только ты не можешь резать глубже Дазена, ты…

– Дазен теперь я! – отрезал Дазен.

Человек в стене снисходительно улыбнулся.

– Еще нет. Ты все еще я. Ты все еще Гэвин Гайл, брат, который проиграл. Дазен украл твою жизнь, но ты его жизни не забрал. Еще нет. Ты не готов. Поговори со мной через годик-другой.

– Ты мертв! – рявкнул Дазен. – Ты мертвец, не я. Я Дазен!

Но его отражение не ответило.

Его сын был там. Его сын, не настоящего Дазена. Настоящий Дазен похитил его сына. Как украл всю его жизнь. Гэвин давно решил, что если Дазен похитит его жизнь, он в отместку заберет его. Его младший брат всегда был хитрее, так что единственный способ вырваться отсюда – стать Дазеном – перехитрить брата, подкопаться под самую глубокую ловушку Дазена и поймать в нее его самого. Пока не получалось.

– Не получалось потому, что ты не желаешь рискнуть всем ради победы. В этом гениальность Дазена, – сказал мертвец. – Помнишь, когда вы схватились в последний раз?

– Когда он запер меня и украл мою жизнь?

– Нет, когда вы в последний раз сошлись врукопашную.

Гэвин такого забыть не мог. Он был старшим. Ему нужна была победа. Он даже вспомнить не мог, из-за чего они подрались. Это было не важно. Возможно, он начал первым. Дазен уже некоторое время нарывался, не выражая Гэвину заслуженного уважения. Так что Гэвин ткнул его в плечо и грязно обозвал.

Хотя Гэвин был старше, Дазен был как минимум его роста, если не крупнее. По большей части Дазен реагировал на обиды жалобами и руганью. Но не в тот день. Дазен напал на него, и внезапно Гэвин ощутил страх, который уже некоторое время до того проникал в его сердце. Что, если он проиграет?

Они схватились, пытаясь повалить друг друга, осыпая друг друга ударами по плечам, в живот. Многие он заблокировал, но те, что прошли, приносили больше боли, чем вреда. Драка с братом имеет правила. Ты не будешь ломать кости. Ты не будешь бить в лицо. Смысл в покорности, доминировании и наказании.

Но если бы Дазен выиграл хоть одну драку, их отношения никогда не были бы прежними. Такого нельзя было допустить. От страха и отчаяния Гэвин двинул Дазена в лицо.

Дазен покачнулся, но больше от потрясения, чем от удара. Дазен обычно был очень уравновешенным, но как только Гэвин глянул ему в глаза, он понял, что совершил ошибку. Большую. Боль значения не имела. Доминирование значения не имело. Для Дазена – нет. Он совершенно поехал крышей. Ему даже не нужно было тянуть красный, чтобы полностью выйти из себя. Так и вышло.

Дазен налетел на Гэвина и сбил его с ног. Гэвин попытался собраться, увернуться, перенести вес. Но Дазен не боролся за позицию, он валил Гэвина. Они упали. Гэвин приземлился сверху, проведя хороший удар коленом.

Это не имело значения. Дазен словно и не почувствовал. Он просто принял удар и потянул Гэвина с инерцией своего падения. Внезапно младший брат Гэвина оказался сверху. Дазен схватил его за горло обеими руками и начал душить.

Паника Гэвина отступила. Они оба были обучены борьбе. Он двинул Дазена в челюсть. Ничего. Дазен принял удар. Второй удар Дазен отвел локтем. Он все крепче сжимал горло брата.

Паника мстительно вернулась. Дазен хочет убить его! Гэвин бил, бил и бил, но Дазен просто принимал удары.

Давай, бей, но я убью тебя.

Мир померк, когда Дазен вдруг отпустил Гэвина. Он, шатаясь, встал, пока Гэвин кашлял, возвращаясь к жизни. Когда Гэвин поднялся, его младшего брата уже не было.

После этого они больше не дрались. Довольно. Они без единого слова знали, что если они сцепятся снова, кто-то из них погибнет.

И если бы я победил у Расколотой Скалы, кто-то и погиб бы. Но Дазен оставил его в живых. Это было как в тот момент, когда он держал Гэвина за горло. Он мог бы убить меня. Но вместо этого оставил жить. Потому что он слаб.

– Если Дазен слаб, – сказал мертвец, – то кем это делает тебя? Ты проиграл ему. – Он рассмеялся.

– Больше не проиграю. Пусть я долго шел к этому, но я наконец понял. Я приму этот урок от брата – победить любой ценой. Будь готов заплатить все, и тебе платить не придется. – Вот оно. Так просто. Теперь – именно теперь – Гэвин был готов стать Дазеном. Он заберет силу Дазена и оставит его слабость. Он протянул руку и коснулся своего отражения.

– Теперь ты действительно мертв, – сказал он.

Его прежние попытки вытянуть субкрасный провалились потому, что он не мог добыть достаточно тепла. Единственным источником тепла здесь было его тело, и он чуть не убил себя, когда в последний раз попытался забрать у него слишком много тепла. У него начался бред, и все равно этого не было достаточно. Он не был готов рискнуть всем. Он не хотел умирать, если это потребуется. Теперь хотел.

– Спасибо, брат. Спасибо, сын, – сказал он вслух. Он начертил клинок из синего люксина. Он держал остроту лишь при сильной концентрации, но в течение нескольких дней они с мертвецом срезали свои длинные волосы.

Он срезал прядь, разделял ее на узкие связки и связывал концы, чтобы они не рассыпались. Когда он нарезал хорошую груду, вымазав столько сала со своего тела на эту пряжу, сколько мог, он начал ткать. Это в первую очередь. Потом он будет не в том состоянии.

Хотя бы раз синева помогла ему. Прежний он – когда он еще был свободен, когда еще был Гэвином – никогда бы не смог такого сделать. Он пропускал пряди сверху, снизу, сверху, снизу. Совершая ошибки, начиная сначала, неловким движением разрушая всю незаконченную вещь, пытаясь удержать и теряя недельную работу в секунду, когда его пальцы выдергивали нить – все это свело бы его с ума. Но синева любила детальность, чтобы каждый волосок был к волоску.

Дазен даже не заметил этого поначалу, но однажды он понял, что к нему вернулось то, что он утратил много лет назад. Надежда. Он выберется.

Теперь он это знал. Это было лишь вопросом времени. Месть приближается, и чем дольше ее откладывать, тем слаще она будет. Дазен удовлетворенно вздохнул и продолжил работу.

Глава 40

Гэвин со стоном оторвал от ожога запятнанную рубашку. Пятьдесят данаров стоит, а я ее за полчаса угробил. Хуже того, он заметил, что некоторые девушки смотрели на расплывающееся пятно. Это не опасно. Они спрашивать не будут. А вот кто-нибудь из Спектра может. Лучше приберечь свою ложь для них. Он выругался про себя.

Гэвин знал, что у Мариссии точно есть организационная схема, согласно которой она убирает его одежду, но какой бы она ни была, ее логики он не понимал. Он порылся в груде рубашек, штанов, портов, плащей, галабий, роб, тауб, петазов, куфий, большинство которых он, возможно, никогда не носил. Оролам, сколько же у него одежды. И это только летняя. Гэвин предположил, что поскольку он Призма, он должен принадлежать всем народам, так что если он будет встречаться с послом или ему вдруг нужно будет посетить Аборнею, у него уже есть местная одежда впору. Он все еще стоял с обнаженной грудью, с размазанным по ожогу бальзамом – Лорду Призме хотя бы хватило мозгов держать лекарства под рукой у себя в комнате, – когда дверь отворилась. В комнату тихонько скользнула Мариссия. Посмотрела на ожог у него на ребрах. Ее нефритовые глаза загорелись гневом, хотя Гэвин не мог сказать – на него или за него. Может, всего понемногу. Она схватила мазь с его стола и мазнула по ожогу. Ой. Похоже, он упустил некоторые участки. Затем она умело перебинтовала его. Она не была ласкова.

– Моему господину нужна помощь, чтобы подыскать другую рубашку? – спросила она.

– Ойййй! – взвыл он. Прокашлялся, опустил голос на октаву. – Пожалуйста.

Она подошла к стопке одежды, которую, он готов был поклясться, он просмотрел тщательно, и из ее глубин тут же выудила нужную рубашку. Гэвин не думал, что когда-либо прежде носил ее, но она была в том стиле, который ему нравился, и достаточно темная на случай, если мазь просочится, чтобы никто не заметил. Мариссия явно обладала собственной магией. Он мог поклясться, что этой рубашки раньше тут не было.

Она начала тихонько насвистывать, одевая и причесывая его; это была старинная милая мелодийка. Мариссия умела хорошо свистеть. О, это же «Потерявшаяся овечка». Намек на то, что он не может найти собственную одежду? Возможно. У него были дела поважнее. Он разобрался с братом, сколько беспокойства может причинить Спектр?

– Я уеду утром или через день, – сказал Гэвин. – Внизу проходит испытания один молодой человек. Кип. Он, э, мой сын. – С Мариссией незачем было называть его «племянником». Мариссия знала, что он заточил своего брата, но даже она не знала, что Гэвин – не Гэвин. Она не видела никого из них до войны, так что ей незачем было знать. Он полностью доверял ей, но чем меньше людей будут знать его секрет, тем дольше он продержится, прежде чем все обрушится ему на голову. – Ему шестнадцать… в смысле, пятнадцать. Ты подыщешь ему одежду и соберешь нам все на пару недель?

– Чтобы сражаться или чтобы производить впечатление?

– И то, и другое.

– Конечно, – просто сказала она.

По пути к дверям Гэвин схватил свой меч в изукрашенных ножнах. В обращении с мечом он в подметки не годился любому черному гвардейцу. Когда-то он был весьма умелым, но как только осознал, что способен извлекать почти любое сочетание цветов и мгновенно создавать себе любое оружие, он перестал практиковаться со сталью так часто, как требовалось для того, чтобы тягаться с профессиональными военными вроде Черной Гвардии.

Конечно, это предполагало честный бой, а у извлекателей такого понятия не было. Черные гвардейцы сами сражались всем, что есть под рукой, – клинком, магией, кубком вина или горстью песка в лицо. Он сунул за пояс пару илитийских пистолетов. Ну просто ради уверенности. Когда Гэвин вышел из дверей, его ждали два черных гвардейца. Его эскорт. Таково было его соглашение с Белой.

Он путешествовал без черных гвардейцев, когда считал это абсолютно необходимым – то есть почти всегда, пока соглашался держать их при себе там, где была велика вероятность покушения. Белой не нравилось, как он интерпретировал их соглашение, но Гэвин яростно цеплялся за свой жалкий огрызок свободы. Он быстро прошел через коридор, разделявший половины этого уровня: его и Белой. Из-за вращения Хромерии половина Гэвина всегда смотрела на солнце. По странной иронии Белой приходилось всегда оставаться в тени, хотя именно его Белая в своих годах ценила это. Это сводило к минимуму соблазн извлекать и приближать свою смерть. Гэвин снова подивился, как ей это удается. Не извлекая, он ощущал себя пустым, слабым. Жизнь была бы жалкой без хроматургии. Хроматургия определяла то, чем он был. Конечно, то же самое было и с Белой, и все же она держалась своей стальной волей и не сгибалась.

Пройдя мимо черных гвардейцев у ее комнаты, он постучал в дверь.

– Ее там нет, – сказал гвардеец слева. – Белая отправилась на встречу с Хромерией. Она подумала, что будет грубо заставлять весь Спектр ожидать из-за опоздания одного человека.

Так ее черные гвардейцы выражали свое неудовольствие. Его собственные черные гвардейцы узнали, куда он идет, как только он свернул к комнате Белой, а не к лифту, но ничего ему не сказали. Гвардейцы Белой поняли, куда он направляется, как только увидели его, но не сказали, что Белая ушла, пока он не постучал, заставив его потратить еще больше времени и опоздать еще сильнее.

Опоздание одного человека? И о чем будет говорить Спектр без меня? Я созвал эту встречу.

Черные гвардейцы, как всегда, осторожно выражали свое раздражение. Некоторое время с их стороны больше проблем не будет, Железный Кулак об этом позаботится. Если они будут раздражать Гэвина чаще, чем случайно, он будет чаще избегать их, и они не смогут выполнять свой долг защищать его. И все же они хотели, чтобы он уважал их. Что он и делал в своей манере.

Только дурак подставит грудь под стрелу, даже не зная, придется ли им по вкусу тот Призма или Белая, которым их назначат в охрану. Но он не даст себя сковать. Власть – свобода. Властью надо поддерживать.

– Если не можете служить хорошо, – сказал Гэвин своим гвардейцам, – вы вообще не можете мне служить. – Он повернулся на каблуках и направился к лифту.

Конечно, они ничего не сказали. Они просто встали слева и справа от него. Командир Железный Кулак вбил им в головы принцип игнорировать приказы, ставящие под угрозу их подопечных.

Гэвин опустил руки, создал перила из синего люксина, укрепленные желтым справа и слева. Его гвардейцы чуть замялись, и он быстро встал между перилами, не оставив им места. Он продолжал идти, даже не оборачиваясь, ставя за собой стены из прочного синего, красного, зеленого, желтого и суперфиолетового. Это немного удовлетворило его. Его братец действительно сумел достать его. Ублюдок.

Но в то же время это было необходимо. Черная Гвардия должна была понять, что контролировать его они не смогут. Умный телохранитель поступает так: чуть ограничивает твою свободу, потом еще чуть-чуть и вскоре добивается своего. Гэвин не собирался такого допускать. Если бы Черная Гвардия ошивалась вокруг постоянно – чего они в конечном итоге и желали, – они узнали бы о его секретах, и не только о лодке и кондоре, но и о самом главном. И что бы сделала Черная Гвардия, узнав, что Гэвин вовсе не Гэвин? Они могли решить, что он де-факто Призма, и этого довольно. Или счесть его угрозой для настоящей Призмы. Или Черная Гвардия расколется на враждующие фракции. Приятная мысль – отряд элитных боевых извлекателей пытается истребить друг друга. Потому и было необходимо, чтобы Черная Гвардия приучилась довольствоваться теми крохами, что Гэвин им бросал: можете защищать меня, если служите мне всецело, и я отниму эту привилегию когда захочу, по причине или без.

Поначалу много лет назад командир Копье наказывал тех черных гвардейцев, которые позволяли Гэвину улизнуть. Когда это не помогло, он стал наказывать их публично, позоря за то, что не было их виной. Гэвин чувствовал себя мерзко, но поведения не изменил. Командир Копье усилил наказания, прилюдно выпоров несколько человек, включая молодого Железного Кулака. В ответ Гэвин зевнул и не подпускал к себе ни одного гвардейца в течение месяца. Затем он прошелся по людным рынкам, вырвавшись из уз и оставив с разинутыми ртами гвардейцев, посланных командиром Копьем, и сделал он это сразу после войны, когда немало людей с радостью прикончили бы его.

Когда наконец на него было совершено покушение и никого из Черной Гвардии рядом не оказалось, командир Копье выгнал шестерых гвардейцев, которые должны были защищать Гэвина. Наконец в дело вмешалась Белая и сняла с должности самого командира Копье. Гэвину не было жаль его. Как только он понял, что использование чувства вины против Гэвина не работает, он должен был попытаться сделать что-нибудь другое. Человек, не способный менять тактику, прежде всего не должен командовать Черной Гвардией.

Это не сделало Гэвину друзей, но он остался главным. Да и не нужны были ему друзья. Два гвардейца у лифта переглянулись при его приближении. Женщина слева была низкой, но крепкой, как бык. Она сказала:

– Верховный владыка Призма, вижу, у вас нет эскорта. Могу ли я сопроводить вас?

Гэвин ухмыльнулся:

– Ну раз вы так просите.

Они открыли перед ним лифт, и через мгновение он был этажом ниже своих и Белой апартаментов. Гвардейцы на страже заморгали при виде его единственной сопровождающей. Несомненно, они знали о ротации охраны и о том, что она не предполагалась ему в телохранители, и уж точно не ожидали, что у Призмы будет лишь один черный гвардеец.

– Верховный владыка Призма, – сказал один из них, высокий красно-оранжевый бихром всего двадцати лет от роду, стало быть, весьма талантливый, – могу ли я сопровождать вас?

– Спасибо, но нет, – сказал Гэвин. – Вы не защитите меня от того, что поджидает здесь.

Гэвин сказал Кипу, что Белая пытается уравновешивать власть Призмы, но ему это не слишком нравилось. Он вошел в совещательную комнату. Цвета в беспорядке сидели за столом. Для формальных событий они рассаживались по порядку – Субкрасный, Красный, Оранжевый, Желтый, Зеленый, Синий, Суперфиолетовый, Черный, Призма, Белая. Для встреч вроде сегодняшней, однако, желание сесть рядом с другом или занять более удобное кресло перевешивало природное стремление сидеть на одном и том же месте постоянно. Гэвин нашел последнее место между Суперфиолетовой – высокой костлявой черной как сажа парийкой по имени Садах, и мягким, более светлокожим рутгарцем с заплетенной бородой, Клитосом Синим.

Гэвин рассказывал Кипу, что каждый Цвет олицетворяет страну, и это было по большей части правдой. Каждому сатрапу был назначен один Цвет. Это было самым важным решением, когда-либо принятым каким-либо правителем. Но система начала рушиться еще до Войны Ложной Призмы, когда Андросс Гайл подкупом и шантажом добыл себе Красное кресло, хотя у Кровавого Леса уже был один Цвет. Он был настолько дерзок, что украл это место у Рутгара, заявив, что полоска болотистой земли в Рутгаре, которой владели Гайлы, дает ему право на место Рутгара. Разумеется, после войны такая же логика была применена для того, чтобы лишить места Тирею.

Здесь было так много связанных друг с другом и перекрывающихся слоев привязанностей, что голова кругом шла. И Красный, и Зеленый были из Рутгара, так что, скорее всего, будут выступать единым фронтом в том, что касается их земель. Но Зеленый был двоюродным братом Джии Толвер, аборнейки, Желтой. Аборнейцы душили как парийскую, так и рутгарскую торговлю в Проливах, так что в вопросах торговли они будут рвать друг другу глотку, но во всем остальном они могут создать блок. Субкрасная была из Кровавого Леса, который сейчас был в союзе с более сильным соседом Рутгаром, но ее родители были убиты на войне братом Зеленого. И все в таком духе. Любая знатная семья Семи Сатрапий делала все что могла, чтобы послать хотя бы одного сына или дочь в Хромерию, хотя бы с целью прикрыть себе тылы.

В свою очередь, все в Спектре делали что угодно, чтобы защитить себя. Семейные связи, клановые связи, национальные связи, цветовые связи и идеологические связи пронизывали все. Цвета были политическими креатурами так же, как и магическими. Звание Цвета требовало значительной склонности к хроматургии – Белая за этим следила, – но после достижения этой планки немало кресел в Спектре находили себе обитателей после того, как груженный золотом осел проходил в какой-нибудь царственный дом. Гэвин это знал потому, что именно так получил место его собственный отец.

Белая в своем кресле-каталке сказала:

– Призываю собрание к порядку. Запишите, что все Цвета, кроме Красного, на месте.

Они ненавидели это. Ненавидели, что не могли избавиться от Андросса Гайла. Ненавидели, что в обход всех правил он не посещал собраний в течение пяти лет, но продолжал настаивать, чтобы его голос был учтен. Они ненавидели, что его голос, переданный через гонца, говорил, насколько мало он ценит их мнение. Никакое красноречие не могло повлиять на Андросса Гайла. Он взвесит и рассмотрит каждую повестку единолично и сам примет решение, невзирая на ритуал этих заседаний Спектра. Но они боялись его. Белая сказала:

– Владыка Призма, вы созвали это совещание, так что поручаю вести его вам.

Она думала, что препятствует ему. Что он стал слишком независим. Что может сделаться опасным, если она не натянет поводок. Осторожнее, Орея – если придушить пса, он станет покорным, – но волк озвереет.

Взаимоотношения Гэвина со Спектром всегда были трудными. Конечно, пока он восстанавливался после Расколотой Скалы, они лишили его титула промахоса, отняли у него контроль над армиями, как и предписывал обычай. Но они не знали, спустит ли он это с рук. Все еще привыкая к новому облику, он уступил, но ему было мало дела до каждого Цвета лично. А им – до него. Он слишком зажился, стал слишком сильным. Он не нуждался в них, и это их пугало.

Они ненавидели его отца. Ненавидели всех Гайлов и загоняли Гэвина в угол при любой возможности.

Терпение, Гэвин. Для цели номер шесть достаточно времени. Достаточно простора для маневра. Ты сын Андросса Гайла.

– Нам нужно немедленно очистить Гарристон, вывести все наши войска и вернуть его королю Гарадулу, – сказал Гэвин. – Предпочтительно с извинениями за то, что не сделали этого раньше.

Молчание. Потом неловкое молчание.

Клитос Синий неуверенно хмыкнул. Когда никто к нему не присоединился, он замолчал.

– Королю? – спросила Белая.

– Так он себя называет, – Гэвин не вдавался в подробности.

Садах Суперфиолет сказала:

– Вы же не серьезно, владыка Призма? Через несколько недель управление там переходит к Парии. Это наше право. Люди строили планы, корабли уже идут. Если мы должны говорить об этом, давайте соберемся через пару лет.

– Категорически против, – сказала Делара Оранжевая. Это была сорокадвухлетняя бихром с огромными вислыми грудями, красный и оранжевый в ее глазах дошли до самого края радужек. Она была аташийкой. Аташ получал управление сразу после Парии. – Пария получила первую очередь, когда в городе еще оставалось что-то ценное. И вы все разграбили.

– Но нам пришлось восстанавливать сожженный дотла город и заботиться о больных и раненых. Мы взяли только соответствующую компенсацию.

– Прекратите, – сказал Гэвин прежде, чем это зашло дальше. – Не о том спорите. Вопрос не в том, кто будет править, в каком порядке и как долго. Мы сокрушили Тирею шестнадцать лет назад. И у них в этой комнате до сих пор нет представителя. С каждым годом в Хромерии все меньше тирейцев. Почему? Они что, вдруг перестали рождать извлекателей? Или потому, что мы потребовали с них такую чудовищную контрибуцию, что они не могут поддерживать своих извлекателей, что приводит к дальнейшему обнищанию страны? Затем мы забрали Гарристон, их главный порт и крупнейший город, и ваши правители обложили налогом каждый апельсин, гранат и дыню. Я был в Гарристоне, и он сейчас тень былого величия. Огромные ирригационные каналы заплыли песком. Поля обрабатывают женщины и дети, или никто, и не сыщешь ни единого извлекателя.

– Вам их жаль? – спросила Делара Оранжевая. – Если бы мои братья восстали из мертвых и замок Ру был бы восстановлен, я пожалела бы Гарристон. Они присоединились к Дазену. Это они развязали войну, унесшую десятки тысяч жизней. Я видела, как они сбросили двухлетнего сына сатрапи Нахиды с Великих Ступеней. Я видела, как они вспороли беременной живот, как взяли младенца и делали ставки, как далеко смогут забросить вопящего ребенка. Они отрезали сатрапи нос, уши и груди, отрубили руки и ноги и бросили ее следом. Все у нас на глазах. Младенец долетел до последней ступеньки, если вам интересно. Его мозги забрызгали мне платье. Мне хотелось поймать его, но я не шевельнулась. Никто не шевельнулся. И к таким людям вы хотите жалости от нас? Или, может, к людям, потопившим целую флотилию беженцев без единого извлекателя или вооруженного мужчины на борту?

Это была вина Гэвина. Как Дазена. Он отправил молодого, свежего генерала Гэда Дельмарту, который всегда действовал эффективно и прямо. Гэвин велел Гэду захватить Ру. Генерал Дельмарта счел, что следует сделать так, чтобы впредь там вообще некому было оказать сопротивление. Он вырезал правящую семью – пятьдесят шесть человек, а также десятки их мужской челяди – публично, по одному, в порядке престолонаследования – и сжег их огромный замок, гордость Аташа. Когда люди бросились в бега, генерал Дельмарта отправил огненных извлекателей следом за флотилией. Гэвин узнал об этом потом, но что он мог сделать? Шла война, его генерал следовал его приказам, и когда Дельмарта после направился к великому городу Идосс, тот сдался без боя от страха перед жестокостью этого человека.

– Возможно, – сказал Гэвин, – мы могли бы подсчитать, сколько детей погибли, когда вы в отместку сожгли Гарристон, забаррикадировав ворота, чтобы никто не смог выбраться? Вижу, мне следует напомнить, что все тирейские извлекатели и все, кроме двух сотен, тирейские солдаты в то время были в сотнях миль от города. Как долго вы расчищали реку от трупов? Столько маленьких тел плавали в воде. Даже при помощи сотен акул, взбивших воду в заливе в кровавую пену, это заняло несколько недель, не так ли?

Гэвин так и не узнал, чьей это было идеей, но когда Гарристон горел, кто-то поставил на стенах красных извлекателей. Солдаты прикрывали их, пока те расплескивали красный люксин по всему городу. Красный люксин использовался как топливо для ламп. Покрыв весь город, он превратил Гарристон в пекло. Десятки тысяч людей бросались в воду, а на них сверху прыгали еще тысячи и тысячи. Их трупы кое-где почти перекрыли реку. А затем какие-то более хитроумные ивзлекатели его старшего братца пустили люксин вниз по реке в маленьких лодках из зеленого или синего люксина, или смесь красного и оранжевого, столь горючую, что она воспламеняется даже под водой, или мешали ее с суперфиолетовым, чтобы она текла по воде и горела. Среди пожаров, дыма, воды, толпы, смертей под рушащимися прямо в забитую реку домами, огня, текущего по самой реке, погибло столько народу, что прежде и вообразить было невозможно.

До войны в Гарристоне было более ста тысяч жителей. Его собственный набор в армию снизил численность, наверное, до восьмидесяти тысяч. После пожара осталось только десять, а после первой зимы – пять.

– Довольно, – сказал Черный. Карвер не был извлекателем, так что, можно сказать, являлся самым слабым членом Спектра. Как Черный он отвечал за большую часть мирских дел Малой Яшмы: за импорт провизии, управление торговлей, заключение контрактов, вербовку солдат и выплату им жалованья, поддержание в порядке домов и доков, постройкой кораблей и за все, что Белая отдала ему под контроль, чтобы заняться управлением самой Хромерией. Но он был замечательным человеком, и Гэвин уважал его. – Мы можем считать жертвы целый день, владыка Призма. В чем проблема?

Проблема в том, что из моих пяти великих оставшихся целей единственной полностью альтруистической является освобождение Гарристона. Эти люди страдают из-за меня, а вы, суки, мешаете всем моим попыткам помочь им.

– Проблема в том, – сказал Гэвин, – что тирейцы имеют не меньше причин ненавидеть нас, чем мы – их. Мы карали их за войну шестнадцать лет. Большинство людей, которые расплачиваются сейчас, в начале войны были детьми. Они не видят причины, почему должны продолжать платить за то, что сделали или не сделали их мертвые отцы. Они ненавидят нас, и факт в том, что никто из нас – никто в Семи Сатрапиях – не хочет возвращаться туда с армией.

– Вы о чем? – спросил люксократ Черный. – У вас есть данные разведки о какой-то угрозе?

– Я говорю о том, что если мы не выведем войска из Гарристона и не перестанем взимать дань на наших условиях, король Гарадул возьмет Гарристон силой и покончит с этим. – Именно это имел в виду Гарадул, когда сказал Гэвину «мы собираемся вернуть себе то, что вы украли у нас». Но Гэвин не мог им об этом сказать, не выдав других секретов, да они все равно не поверили бы.

– Не вижу тут ничего смешного, – нервно сказал Клитос Синий. Он был труслив во многих отношениях, но Гэвин знал, что Рутгар просто так Гарристон не отдаст. – У нас там тысячи солдат и пятьдесят извлекателей. Одни извлекатели могут сдержать любую армию, которую соберет этот «король» Гарадул.

– Прогибаться под какого-то мятежника, который объявляет себя королем, – это немыслимо, – сказала Оранжевая. – Он заслуживает смерти.

Как жаль, папочка, что ты больше не бываешь на советах. Вот ты бы повеселился. Я могу сделать одну вещь, которой ты не мог никогда.

– Во-первых, – сказал Гэвин, – если мы уйдем, это будет правильно. Мы караем людей, которые и так уже много выстрадали, и они нас за это ненавидят. Мы последние шестнадцать лет сеем семена очередной войны. Да, войну начали они. Да, генерал Дельмарта родился в Гарристоне. Но это не оправдывает нас, мы поступаем не только неправильно, но и глупо.

– Простите? – сказала Делара Оранжевая. Ее Оранжевая предшественница – ее мать – была создательницей поочередной схемы оккупации.

– Вы слышали меня, – сказал Гэвин. – К нам почти не поступает тирейских извлекателей. Думаете, потому, что их там больше не рождается? Ха! Что, если вместо обучения здесь, где они нищие, оскорбляемые, подозреваемые в предательстве, кто-то решил обучать их поближе к дому? Новая школа, новая Хромерия, основанная на жажде мести, возникшая из-за вашей мелочности и недальновидности?

– Чушь, – сказала Делара. – Мы бы об этом узнали.

– А если нет? – спросил Гэвин. – Качество обучения может быть не таким высоким, как наше. Надеюсь. Но даже если они знают пару-тройку рудиментарных огненных заклинаний – сколько продержатся ваши пятьдесят извлекателей в Гарристоне против нескольких сотен? Как долго продержатся ваши солдаты против тысяч мятежников, которые могут скрываться на виду у вас среди местных жителей? Факт в том, что король Гарадул возьмет Гарристон. Он потребует его нарочно на неприемлемых условиях, а потом захватит его. Вопрос лишь в одном – проиграем ли мы и потеряем лицо, в результате чего король Гарадул будет выглядеть победителем и в конце концов мы окажемся втянуты в войну, для которой у ваших сатрапий кишка тонка, или мы отменим дань, которая при дележке на шестерых незначительна, и отдадим то, чего не в силах удержать? Если мы отдадим Гарристон королю Гарадулу прежде, чем он его потребует, мы будем выглядеть великодушными. Если принесем извинения, мы будем выглядеть добродетельными, а если сделаем и то и другое прежде, чем он выдвинет требования, мы лишим его победы и причины воевать.

– А у вас есть доказательства всего этого? – спросила Делара. Скользкая, как все оранжевые, но извлечение красного люксина делает человека более агрессивным и порой опрометчивым. – Поскольку в противном случае мне кажется, что вы хотите, чтобы мы отдали город без особой причины. Мы не знаем этого нового короля Гарадула. Он лишь недавно принял власть. Он не прислал ни единого посла, тем более с требованиями.

– Вы хотите сказать, что у вас нет шпионов при Гарадуле? – парировал Гэвин.

Несколько сардонических усмешек и молчание. Конечно, никто не признается. Они не доверяют друг другу. Последние шестнадцать лет войн не было, но это не значит, что у всех единые интересы. Хромерия и все столицы полны шпионов как всегда.

– Если нет, – царственным тоном заявил Гэвин, чтобы уязвить их, – так заведите.

– Верховный люксократ, мы, конечно, очень серьезно принимаем ваш совет сатрапиям, – начал было Клитос Синий. Рутгарец ненавидел Гэвина с самого окончания войны с Кровавым Лесом. Гэвин перебил его. Пора разыграть запальчивость.

– Слушайте, вы, бараны. Я не понимаю, как вы не видите того, что приближается. Или, может, кое-кто из вас видит. Ваша преданность будет отмечена. Факт остается фактом – это мятеж и ересь. Король Гарадул говорит о ниспровержении сатрапий и веры в самого Оролама. Мне кажется, Оролам ждет лучшей службы от своих Цветов.

– Довольно! Хватит, владыка Призма! – рявкнула Белая. Она смотрела на него, словно не верила тому, что слышит. Назвать могущественных мужчин и женщин идиотами, неблагодарными, предателями и нечестивыми сразу! Гэвин обвел взглядом комнату и увидел потрясение на одних лицах и ненависть на других.

Первым в воцарившейся тишине заговорил Клитос Синий. Естественно, что он соображал быстрее других.

– Я уверен, что мы должны со всей серьезностью отнестись к словам владыки Призмы. С нашей стороны будет мудро служить сатрапиям и Ороламу с тем же постоянным рвением, что и он. – Слова были правильными, но злобу нельзя было выразить яснее. – Думаю, мы должны направить делегацию в Гарристон с целью оценить угрозу со стороны предполагаемого мятежника Гарадула и доложить непосредственно нам.

– Делегацию? Ты слеп, туп или подкуплен? – рявкнул Гэвин. – Когда они…

– Гэвин! – сказала Белая. – Хватит!

Она провела голосование за отправку делегации с отчетом в течение двух месяцев. Предложение прошло пятью «за» при отсутствии «против» с двумя воздержавшимися. Гэвин откинулся в кресле, ошеломленный, потерпевший поражение. Прежде чем все в тишине встали, он покачал головой и мрачно сказал:

– После войны я уступил власть, отказался от титула промахоса. Я стал советником, хотя многие хотели видеть меня настоящим императором. Теперь вы игнорируете меня. Хорошо же. Но скажите своим сатрапам и сатрапи вот что: готовьтесь к войне. Король Гарадул не остановится после Гарристона. Я гарантирую.

Видишь, отец, я могу сделать одну вещь, которой ты не мог никогда.

Я могу позволить себе видимость поражения.

Глава 41

Лив едва заглянула в свои апартаменты в желтой башне и тут же ушла. Не для того, чтобы отпраздновать, не потому, что была импульсивна, но потому, что ее отвага таяла с каждой секундой. Она обошла половину спонсоров на островах прежде, чем нашла того, кто захотел иметь с ней дело.

Вернувшись в новую комнату, она обнаружила что башенные рабы принесли все ее жалкие пожитки из чулана, который служил ей жильем последних три года. И на ее постели сидела женщина.

– Привет, Лив, ходила праздновать? – спросила Аглая Крассос.

– Что вы делаете в моих комнатах? – спросила Лив. – Как вы сюда пробрались?

– Нехорошо забывать друзей, Аливиана. – Аглая встала и приблизилась вплотную к Лив.

– Что? Вы мне угрожаете? Вся дрожу.

Что-то нехорошее промелькнуло на лице Аглаи, но потом ее выражение стало ровным, и она делано рассмеялась.

– Осторожнее с языком, девочка. Горло порежешь.

– Хватит, – сказала Лив. – Гэвин Гайл…

– Купил тебя как рабыню для постели. Я слышала.

– Пошла к демонам! – отрезала Лив.

– Это ты к ним попадешь, судя по тому, как ты бросаешься на шею человеку, убившему твою мать и разрушившему твою страну.

Это была чудовищная пощечина. Лив отшатнулась.

Аглая и прежде упоминала о сожжении Гарристона, но Лив никогда не слышала ничего даже отдаленно похожего. Вообще, Лив понятия не имела, что там произошло, но с учетом источника она была готова поспорить, что это ложь.

– Призма к этому не причастен.

– Потому что он тебе так сказал? Твоя мать погибла в том пожаре. Твой отец воевал против Гэвина Гайла.

– А вам-то что до Гарристона? Рутгар был на стороне Призмы. Ваш отец сражался рядом с Гэвином.

– А мой брат губернатор Гарристона, так что я смогла разузнать кое-что, – сказала Аглая. Она понизила голос и наклонилась поближе. – А теперь, возможно, сможешь разузнать и ты.

Так вот в чем дело.

– Нет, – сказала Лив. – Я по горло сыта вами, Рутгаром, вашим враньем. – Верен Одному. Таков был девиз Данависов, четко предполагавший верность только одному. И Лив не собиралась служить конкретно вот этому одному.

– Добро пожаловать в новую жизнь, Лив. Ты теперь важная персона. Ты игрок в большой партии, и карты у тебя неплохие. Видишь ли, Лив, пусть ты и тирейка, но больше никто тебя этим не попрекнет. То, что ты преодолела такое препятствие, делает тебя еще более примечательной. Ты можешь добиться хорошей жизни.

– Вам не купить меня, – сказала Лив.

– Да уже купили.

– Теперь все изменилось. По личному приказу Призмы.

Брови Аглаи поползли вверх, от чего ее лошадиное лицо стало еще длиннее. Это был заученный жест, но ведь в ней и так не было ничего настоящего.

– Я работаю с тобой, сколько там бишь, уже три года? И я просмотрела свои записи. Не думала, что ты воровка, Аливиана Данавис. Сейчас после трех лет обучения ты забываешь о долге. Три года мы удовлетворяли все твои нужды…

– С великой щедростью, надо сказать! – ответила Лив.

– Будь мы щедрее, твой долг вырос бы еще больше. Хочу задать вопрос, Лив. Что ты за женщина?

Тот же самый вопрос заставил Лив взять перо и подписать расписку на целое состояние. Теперь, завязав дружбу с Гэвином, она, наверное, могла послать рутгарцев оттрахать самих себя. Что они смогут противопоставить решению Призмы? И хотя Лив поднялась из ничтожества – монохрома с самым мало используемым цветом – до бихрома, она все равно не стоила особых усилий. Многие страны теряли инвестиции. Извлекатели погибали или сгорали, или перебегали к другим в последний год обучения. Каждая страна пыталась похищать извлекателей, и в этом рутгарцы преуспели больше других, так что наверняка не будут упираться в борьбе за Лив.

Но быть Данависом – значит, играть честно. Всегда.

– Чего вы хотите? – спросила Лив.

– Ты всегда была мне обузой, Лив. Дочь мятежного генерала с жалкими талантами. Но теперь ты станешь алмазом в моей короне. Ты будешь моей местью тем, кто хотел унизить меня. И потому мне надо, чтобы ты достигла успеха. Ты и так будешь получать щедрое содержание от казначея из расходного фонда Хромерии. И еще мы вдвое тебе заплатим. Мы простим твой долг и те годы службы, которые ты нам задолжала. Черт, если ты верно разыграешь свои карты, ты сможешь получать деньги от трех или четырех государств прежде, чем покинешь Яшмы. Тебе вообще не придется покидать Хромерию, если ты будешь хорошо нам служить. Только подумай: ты сможешь жить здесь, в центре мира, где происходит все важное. Спать с кем захочешь, выйти замуж за кого пожелаешь, дать своим детям все преимущества, которых ты была лишена. Или можешь отправиться служить какому-нибудь захудалому дворянчику, писать письма и проверять постель его жены на предмет измены, надеясь, что он даст тебе разрешение выйти замуж за кого-нибудь сносного. Лучше всего служить Рутгару. И хуже всего Рутгар оскорбить.

– Но почему вы хотите, чтобы я шпионила за Призмой? Он не сделал ничего такого, чтобы оскорбить Рутгар.

– Мы любим присматривать за нашими друзьями. Это помогает нам сохранить дружбу…

– И все же вы только что сказали мне, что я могу отомстить человеку, убившему мою мать. Так что же, Аглая? Вы предлагаете мне предать его, чтобы ему навредить, или это вовсе не предательство, поскольку вы ему вредить не собираетесь?

– Хорошо сказано, – ответила Аглая, но затем продолжила как ни в чем не бывало: – Дело в том, что ты сама можешь отплатить человеку, который виноват в разрушении твоей страны, но твое вмешательство, твое предательство – а ты извращенка, раз называешь службу своей родине предательством, – твое «предательство» не приведет к войне. Эти земли уже достаточно ее повидали.

Лив потребовалось несколько мгновений, чтобы это переварить. Это звучало разумно. В каком-то смысле.

– Но это невозможно. Я не знаю Призму. Он только один раз говорил со мной. Один раз!

– И ты ему понравилась.

– Не знала, что дело зашло так далеко.

– Ты представляешь, насколько трудно заполучить кого-то близкого к Призме? Мы готовы дать тебе все только за попытку. Кроме того, мы знаем, что у него слабость к тирейцам. – Она на миг подняла брови, показывая, что искренне удивлена его дурным вкусом. – Может, ты сможешь подобраться к нему поближе через его сына. Нам все равно.

Одного предательства Призмы уже хватало, но добираться до него через Кипа? Нет. Кип хороший парнишка. Лив на это не пойдет. Выход был лишь один, и она всегда об этом знала. Лив достала три связки монет.

– Столько правительство Рутгара потратило на мое содержание за последние три года. С процентами. Забирайте. Больше я вам ничего не должна. Я свободна.

Аглая Крассос даже не глянула на деньги. Она не спросила, откуда Лив взяла столько денег. Вообще, ей пришлось дать расписку аборнейскому кредитору, по которой он получал ее жалованье напрямую под чудовищный процент. Лив снова была нищей. Ей пришлось продать несколько чудесных платьев, которые ей дали, чтобы хотя бы остаться на плаву.

– Лив, Лив, Лив. Я не хочу становиться твоим врагом. Но теперь, когда ты хоть чего-то стала стоить, я скорее перепихнусь с лошадью, чем тебя отпущу. У тебя ведь есть кузина, которая училась еще до тебя. Она ведь сказала тебе, как тут ведутся дела, верно?

– Эретанна, – сказала Лив.

– Она зеленая и служит графу Нассосу в западном Рутгаре. Она только что подала прошение графу, чтобы выйти замуж за кузнеца. Граф отложил решение – по моей просьбе.

– Ты… – задрожала Лив.

– Наверное, сладкая парочка. Так счастливы вместе. Будет трагедией, если граф решит, что стране нужно, чтобы Эретанна вышла замуж за другого извлекателя, чтобы повысить свои шансы родить талантливых детей.

– Катись в ад!

– Да и твоему обучению можно помешать. Отовсюду могут начать поступать слухи о твоем совершенно немыслимом поведении. Мы в состоянии отравить все колодцы, когда ты закончишь обучение и начнешь искать работу. Ты не сможешь постоянно быть под покровительством Призмы. Как только он обратит внимание на кого-то еще…

– Я не так ценна для Рутгара, – выдавила Лив перехваченным от страха горлом.

– Для Рутгара – нет. Для меня – да. Твое положение сделало тебя достойной моего полного внимания. И если из-за тебя пострадает моя репутация, ты пожалеешь о том дне, когда встретилась со мной.

– Да уже пожалела. – Лив была опустошена. – Вон пошла, пока я не убила тебя голыми руками.

Аглая встала, сгребла деньги и сказала:

– Это беру за мои хлопоты. Передумаешь – знаешь, где меня найти.

– Вон!

Аглая вышла.

Лив продолжала бить дрожь. Не прошло и тридцати секунд, как в дверь постучали. Опять. Лив была готова убить эту мерзкую бабу. Она подошла к двери и распахнула ее.

Это была не Аглая. Красивая женщина, из Кровавого Леса, судя по непривычно белой веснушчатой коже, которая показалась Лив такой странной после проведенных в Хромерии лет, и огненно-рыжим волосам. Она носила платье рабыни, но оно было скроено по ее гибкой фигуре и сшито из лучшего хлопка, Лив никогда не видела такого на рабах. Принадлежит какому-нибудь аристократу?

Рабыня протянула Лив записку.

– Госпожа, – сказала она, – от владыки Призмы.

Лив Данавис тупо, растерянно уставилась на записку:

«Прошу тебя зайти при первом же удобном случае». Сердце ее застряло в горле. Вызов от Призмы. Значит, она начнет выплачивать долг Гэвину Гайлу. Она не обольщалась надеждой, что этим дело и кончится. Если ты должен люксократу, то это навсегда.

Она просто не думала, что это случится так скоро.

Странно, но первой мыслью ее было – что надеть для аудиенции у Призмы? Лив обычно не уделяла много внимания выбору нарядов. Может, потому, что у нее была всего пара перемен одежды – носишь чистое, не надеясь, что когда-то наденешь что-то модное. Это, конечно, изменилось в один миг. Гэвин приказал содержать ее как рутгарского бихрома, а это означало много одежды, несколько украшений и вот эти огромные апартаменты – буквально в пять раз больше, чем те, в которых она жила последние три года. И хотя у нее могло не быть денег, теперь у нее была косметика. У нее был выбор. Но от мысли превратиться в жеманную девицу вроде Аны ее затошнило.

Рабыня все еще стояла в дверях, ожидая, что ее отпустят, с приятным нейтральным выражением лица женщины, не обращающей внимания на невежество высшей по положению.

– Простите меня, калин, – сказала Лив, – но вы мне не поможете? – Лив всегда чувствовала себя неловко, общаясь с рабами. Никто в Ректоне не был настолько богат, чтобы держать хоть одного раба, а с несколькими рабами, которые служили в караванах, обращались как с обычными слугами. В Хромерии все было более официально, и большинство других студентов выросли в семьях, владеющих рабами или хотя бы были привычны к ним. Так что Лив всегда казалось, что все остальные знают, что делать, в то время как сама тупила. Ей до сих пор казалось странным называть женщину на десять лет старше себя уменьшительным «калин».

Конечно, теперь, когда Лив стала бихромомом, ей придется быстро ко всему этому привыкнуть, или она чаще прежнего будет казаться идиоткой.

Рабыня подняла бровь как женщина двадцати восьми лет, глядящая на семнадцатилетнюю дурочку.

– Я не знаю, что надеть, – торопливо сказала Лив. – Я даже не понимаю, что такое «при первом удобном случае». Это действительно означает, что при первом удобном для меня случае или сразу же, даже если я в одном полотенце?

– Можете потратить несколько минут, чтобы подобающе одеться, – сказала рабыня.

Лив застыла. А то, во что она одета сейчас, это подобающе?

– Большинство женщин приходят по вызову Призмы в чем-то более… элегантном, – сказала рабыня, окидывая взглядом простую юбку и блузку Лив. Тогда, может, то синее платье, которое, кажется, подойдет ко всему? Или то странное илитийское черное в обтяжку. Но ведь это скорее вечернее платье? Или надо надеть шокирующе маленькое… Лив сморщила нос. В словах рабыни было что-то заставляющее ее нервничать. Она представила себе очередь красивых женщин у дверей Призмы. До Лив никогда не доходило слухов о том, кого Призма берет себе в постель, но ведь она и не вращалась в таких кругах, где об этом перешептываются, но она определенно могла себе представить, что не одна девушка готова одеться и раздеться по желанию Призма. Он ведь был не просто центром Вселенной, он был великолепен, властен, остроумен, умен, молод, богат и неженат. Тот, кто набил ее ящики косметикой, накупил по большей части тональные средства. Но с кожей Лив цвета коффи с молоком она не могла надеяться выглядеть такой же светлой, как западные аташийки. У нее в любом случае были слишком темные глаза. А при волнистых волосах, даже нанеся на кожу темный тон, она не будет похожа на парийку. Невозможно скрыть свое тирейское происхождение.

Все эти остальные девушки и женщины, наверное, фантастически смотрелись бы в своих изысканных нарядах, с совершенным макияжем. Они чувствовали бы себя в своей тарелке, сознавали бы свою красоту. Но Лив ощущала бы себя дурой и выглядела бы бродяжкой.

Сколько женщин, вызванных к Призме, шли туда с тайными мотивами? Сколькие работали на ту или другую страну? Сколькие из тех, кто не был завербован, все равно имел свои цели? Все? Она не собиралась подниматься наверх, чтобы соблазнить Гэвина Гайла – да пошла в жопу Аглая со своей шайкой, – так зачем выглядеть как они?

– Ко псам, – сказала Лив. Она редко ругалась, но сейчас это было к месту. Она отшвырнула платье, которое, наверное, стоило столько же, сколько она потратила за последний год. – Мне удобно как раз сейчас.

Рабыня хотела что-то сказать, но спохватилась:

– Сюда, госпожа.

После того как они направились к лифту для люксократии, рабыня подвела Лив к черным гвардейцам, стоявшим у дверей. Женщина обыскала Лив на предмет оружия. Тщательно обыскала.

Лив невольно почувствовала себя несколько униженной.

– Однако они серьезно относятся к своему делу, – сказала Лив, когда ее в конце концов допустили к дверям Призмы.

– А вы понимаете, что будет значить для мира гибель Призмы? С ним не всегда просто, но он куда лучше, чем большинство Призм. Многие из нас сделают для него все. Все. Запомните это… госпожа.

Клянусь щетиной Оролама, рабыня защищает его! Рабыня остановилась у дверей, постучала трижды и открыла. Лив вошла в комнату Призмы и увидела его за столом. Он внимательно посмотрел на нее. Глаза его околдовывали. Сейчас они казались алмазами, повсюду отбрасывающими свет. Он знаком показал Лив на кресло напротив него. Лив села.

– Спасибо, Мариссия, можешь идти, – сказал Гэвин рабыне. Затем он обратил взгляд алмазных глаз на Лив и сказал: – Настало время оказать мне услугу.

Глава 42

– Разведчица! – воскликнул Корван. – Она нас увидела! Сукина дочь!

После Ректона они с Каррис решили идти вместе. Оба хотели добраться до армии короля Гарадула, пусть и по разным причинам: Каррис, чтобы как-то в нее проникнуть, Корван, чтобы найти какой-то способ отомстить. Уж Корвану-то Данавису доверять было рискованно, но он спас Каррис, а на войне его репутация была безупречна. Правда состояла в том, что путешествовать в одиночку было еще более опасно.

Они следовали на юг за армией короля Гарадула несколько дней, и ни разу он не высылал разведчиков. Он казался таким беспечным, что сейчас Корван и Каррис прошли мимо разведчицы в лабазе. Пока они стояли на краю леса, в полулиге позади арьергарда, разведчица улепетывала на восток по склону покатого холма вместо того, чтобы бежать прямо к арьергарду.

– У нее там в овраге лошадь. Ты сможешь ее перехватить, – сказал Корван. Он готовил свой большой тисовый лук. – Далеко для выстрела. Но, может, повезет.

Каррис уже бежала. Вдали от Бурой реки Тирея быстро превращалась в пустыню, поросшую жестким кустарником. В некоторых местах под землей были подземные источники, и там росли группы сосен, вроде тех, из которой только что вышли они с Корваном, но по большей части местность состояла из покатых холмов, часто потрескавшихся, что-то между пустыней и бросовой землей. Из-за этого им было все труднее следовать за армией Гарадула, потому что хотя они шли пешком и не глотали пыль, поднятую солдатами и фургонами Гарадула, их все равно можно было заметить. Им приходилось у каждого холма решать, идти ли напрямую с риском попасться на глаза или сделать крюк и отстать еще сильнее. Армия идет не быстро, но напрямик.

Разведчица была в двух сотнях шагов впереди Каррис. Оценив покатый холм и положившись на догадку, Каррис повернула вправо. Возможно, разведчица добежит до лошади, но если Каррис будет в пределах ста шагов, когда та сядет в седло, то просидит она в нем недолго.

Что-то спикировало с небес и вонзилось в землю в пяти шагах позади разведчицы. Она даже не заметила. Проклятие. Корван почти попал в бегущую цель с двухсот шагов. Так близко – и он не мог подойти еще ближе? Женщина обернулась и забрала правее. Вторая стрела Корвана промахнулась на добрых пятнадцать шагов, пролетев там, где она могла бы оказаться, если бы бежала прямо.

Каррис метнулась вниз, не обращая внимания на почву, перепрыгивая через перекати-поле и молясь, чтобы не наступить на редкий жесткий кактус, росший так низко, что не увидишь, пока он не проколет тебе сапог. И это еще ничего по сравнению с гремучей змеей. Конечно, при таком быстром беге Каррис не услышала бы змеи, просто напоролась бы на укус. Она побежала быстрее. Может, на такой скорости змея просто промахнется.

Краем глаза она увидела очередную стрелу Корвана. Теперь Корван бил более чем с трехсот шагов, пусть даже и без ветра, так что ему приходилось целить между горизонтом и вертикалью, чтобы стрела покрыла расстояние. Но выстрел казался совершенным.

Стрела пошла вниз, и разведчица упала на землю на полной скорости. Каррис не поверила своим глазам. Невозможный выстрел. Триста шагов по бегущей цели? Она резко свернула налево, прямо к женщине. Почти сразу же Каррис увидела стрелу Корвана. Торчавшую в земле. Позади того места, где разведчица упала. Стрела не пронзила ее. Она сбила ее с ног.

Когда Каррис это поняла, женщина была уже на ногах и оборачивалась к ней. Вид у разведчицы был ошеломленный, ладони в крови, на скуле ссадина, но она все равно пустилась бежать.

Каррис легко могла покрыть сто или двести шагов между ними, и к моменту, когда женщина вышла из ступора, Каррис уже преодолела почти половину расстояния.

Стрел больше не было. Теперь они отбежали почти на четыреста шагов. Это была слишком большая дистанция даже для тисового лука. Корван не мог рисковать подстрелить Каррис.

Каррис дергала ожерелье, пытаясь схватить линзу. Даже короткая остановка могла дать беглянке преимущество. Она дернула. Проклятие, эта баба бежит как антилопа. Но с терпеливостью, выработанной опытом, Каррис дала ей увеличить дистанцию. Как только она надела красно-зеленые линзы, бой был закончен. Она разъединила определенное звено своего ожерелья, глядя на землю перед собой, набрала люксин и замедлилась, чтобы надеть линзы как следует. Разведчица резко свернула влево, где холм снижался, и закричала. Каррис преследовала ее, наполняя на бегу правую руку красным люксином, а левую зеленым.

Она кричит? Кому?

Может, зовет лошадь.

Конечно, Каррис.

Вмиг Каррис перемахнула вершину холма и полетела по крутой тропинке прямо в лагерь. Там ее ждали около десяти человек. Как минимум двое с сетями. Двое с шестами с петлями. Дубинки, палки. Мечи в ножнах. Хотят не убить, но поймать. Ловушка. Каррис ощутила ужас, словно ей дали под дых. Словно ей снова было шестнадцать и отец тащил ее на борт, чтобы увезти с Большой Яшмы. Лодка прошла мимо семейного особняка, где она тайно – так она думала – договорилась встретиться с Дазеном. Ее братья ждали там в засаде. Они сказали, что собираются преподать урок Дазену за попытку разрушить их семью. Но она видела смерть в их глазах.

Она стояла на палубе, когда послышался взрыв, и все окна в ее комнате на втором этаже вылетели. Она видела охваченные огнем мечущиеся фигуры.

Часть крыши слетела, взрыв следовал за взрывом. Тела швыряло в воду на сотню шагов. Ее отец, стоявший на палубе рядом с ней, побелел.

– Ты сказала, он придет один, тупая ты шлюха. Смотри, что ты наделала! Он привел целую армию! – Ее отец не ударил ее, просто схватил за волосы и заставил смотреть на то, от чего она и без того не смогла бы оторвать взгляда, даже если бы попыталась. Через несколько минут единственный дом, который она знала, охватило пламя.

Тогда она была ребенком. Она не умела думать, не умела действовать. Теперь она стала взрослой, и у нее была ярость, чтобы черпать из нее, как не умеют невинные.

Каррис использовала разницу высот, чтобы прыгнуть на первого всадника из двух, стоявших бок о бок. Он держал ловилку обеими руками и размахнулся ею, пытаясь заблокировать Каррис. Он захватил ее вытянутую ногу, но она просто вместо удара стопой врезалась в него обоими коленями.

Она выбила его из седла. Хрустнули ребра. Упав на землю, Каррис перекатилась, но ей пришлось оттолкнуться правой рукой, в которой она обычно держала узкий ятаган, так что она извлекла тонкий клинок из зеленого люксина в левой руке, поднырнув под вторую лошадь. Клинок легко вспорол ей живот.

Каррис была на ногах прежде, чем лошадь встала на дыбы от боли. Она позволила зеленому люксину рассыпаться, кинувшись на одного из солдат с сетью, перебросив меч в левую руку. Тот был слишком ошеломлен. Он не пошевелился, даже когда она сделала полный выпад, ударив его в лицо, обведя у себя за спиной для отвода глаз широкую арку огня. Солдат продолжал стоять, и клинок пришелся ему промеж глаз, скользнул по кости и вошел в глазницу.

Повернувшись, чтобы увидеть брошенную ей арку огня, Каррис заметила летящую к ней цепь с грузиками, когда дуга стала гаснуть. Отличный бросок.

Но она ждала, ждала, снова перебросив меч, пока сеть не оказалась между ней и бросавшим солдатом.

С резким треском Каррис выпустила два полукруга зеленого люксина. Один просвистел, не причинив вреда, сквозь разворачивающуюся сеть. Но хотя он и не задел сети, он попал в скулу метателю, заставив его пошатнуться. Второй зацепил сеть в полете, и та упала обратно, зацепив нескольких человек свинцовыми грузами.

Лошадь встала на дыбы, страшно визжа от боли. Кишки хлынули наземь кровавыми канатами. Но Каррис едва ли видела и слышала это. Она видела только хаос, а хаос был ей другом, преимуществом перед столькими противниками.

Люди падали во все стороны от нее. Каррис швырнула шары огня в ближайшие палатки, загораживавшие ей обзор, зла не хватало! Где был тот, кто выкрикивал приказы? Палатки полыхали, но это никого, похоже, не смущало, кроме Каррис. Все разбегались.

Она только начала осознавать, сколько народу в лагере – здесь были десятки палаток, может, сотня людей. Оролам, надо выбираться! Затем она услышала громовой раскат. Земля под ногами у Каррис подпрыгнула при мушкетном залпе, и по ней прокатилась волна огня.

Она подняла взгляд и увидела полукруг мушкетеров, не менее сорока. Половина перезаряжала мушкеты ровными, умелыми движениями. Без спешки. Хорошо обучены. Остальные держали наготове заряженное оружие, целясь прямо в Каррис.

– Еще залп – и тебе конец, Каррис Белый Дуб! – крикнул какой-то мужчина. Худой, он сидел верхом, его богатые одежды сказали бы о том, что это был сам король Раск Гарадул, если бы об этом не сообщило его самодовольное лицо. – Меч и люксин. Немедленно! – приказал он.

Каррис посмотрела на полукруг взрытой земли перед ней, пытаясь оценить меткость королевских мушкетеров. Чертовски хороши. Они стояли всего в двадцати шагах от нее. Ее спасет только чудо. Конечно, броня Гарадула была зеркальной, справа и слева от него стояли Зерцала и извлекатели. Где Корван?

Если он бежал быстро, как она, он мог появиться в любой момент – Каррис всегда теряла ощущение времени, когда начинался бой. Может, он уже увидел то, во что она вляпалась. Как бы то ни было, даже он не смог бы ничего сделать при таком перевесе. Он явно не мог бы спасти Каррис от двадцати мушкетеров, целящихся в упор.

Каррис сняла линзы и бросила их, отшвырнула меч и позволила зеленому и красному стечь со своих пальцев. Обычно, когда она стряхивала люксин, она ощущала себя менее взбешенной, менее злой. Но не сейчас.

– Галан? – сказал король Гарадул кому-то позади нее. Каррис начала было поворачиваться, когда что-то тяжелое обрушилось ей на голову.

Глава 43

Кип поднялся следом за командиром Железным Кулаком по еще одному лестничному пролету, который исторгнул их на площадку перед двойными дверями, больше которых Кип в жизни не видел. Двери были из слегка мутноватого стекла, по которому медленно шли волны всех оттенков, как по большому светящемуся озеру.

Командир Железный Кулак поднял огромное серебряное дверное кольцо и трижды постучал. Впечатление было такое, будто в сияющую воду бросили три камня. Хотя сама дверь не пошевелилась, свет в ней завился воронкой и пошел волнами во всех направлениях. У Кипа дух перехватило. Он приложил к двери руку, и там, где его пальцы соприкоснулись со стеклом, образовались мелкие волны.

– Не трогать! – рявкнул Железный Кулак.

Кип отдернул руку словно от ожога.

– Прежде чем войти, ты должен кое-что запомнить, Кип, – сказал Железный Кулак. – Во-первых, все реально. Мы теряем одного из десяти соискателей.

– В смысле…

– Они погибают. Во-вторых, ты можешь остановить испытание, когда захочешь. Тебе в руку дадут веревку. Дерни за нее, и зазвонит колокол. Испытание тут же прекратят. Третье – если ты бросишь, то всему конец, остаться ты не сможешь. Содержание извлекателя обходится сатрапам в копеечку, и ни один из них не станет тратить денег на труса. Гэвин приказал мне, если ты провалишься, дать тебе достаточно серебра, чтобы ты мог купить небольшую ферму, и посадить тебя на корабль туда, куда ты захочешь уплыть. Это лучше, чем то, что светит большинству провалившихся, но вернуться ты больше не сможешь никогда. Ты и так позорище.

Вероятно, тактичность в условия испытаний не входила.

– Я такой безобразный? – спросил Кип, чувствуя комок в горле. Гэвин так с ним не обращался. Железный Кулак моргнул.

– Жизнь извлекателя коротка и тяжела. У меня нет времени на ложь, пусть и утешительную. Ты ублюдок. Это довольно обычный позор великого человека, но все же позор. Любой, кто может сложить два и два, поймет, что тебя заделали, когда Призма был помолвлен с Каррис Белый Дуб, женщиной, которую большинство из нас весьма уважают. Призмы обычно бывали куда разборчивей, потому ты куда больший позор, чем обычно. Даже если во всех отношениях ты будешь блестящ, ты все равно позор. Если провалишься – тем хуже. Такова правда. Одень ее в шелка и кружева, ничуть не изменится. Теперь вперед. Говорят, Оролам сам следит за каждой инициацией. Провалишь – подведешь его, деревенщина. Готов?

Если Кип провалится, его выгонят с острова. Он не просто опозорит человека, который спас ему жизнь, но потеряет единственный шанс отомстить тому, кто отнял жизнь его матери.

Кип не собирался проигрывать. Лучше он умрет.

Железный Кулак заметил выражение его лица.

– Хорошо.

Огромные двери перед Кипом пошли волнами еще раз, расплавленное мерцание мягко колыхнулось, растекаясь вправо и влево. Как будто что-то огромное поднималось из невообразимых глубин. У Кипа сердце замерло, потому что перед ним возникло огромное лицо, так быстро, что он даже не мог осознать всех подробностей, только седые волосы, глаза как звезды и воду всех оттенков, стекавшую с этого существа, когда оно вынырнуло и открыло рот, зияющую пещеру черноты, охватившую двери. Кип вздрогнул, ему показалось, что эта пасть проглотит его.

Двери распахнулись, словно какой-то гигант пнул их.

Порыв воздуха ударил в лицо Кипу.

– Входи, – приказал Железный Кулак.

Кип в одиночку вошел в круглый зал. Стены и пол были из того же дымчатого кристалла, что и двери. Семь фигур стояли полукругом возле черного диска, вделанного в пол. Кип помедлил. Никто не шевельнулся. Никто не сказал ему, куда идти.

Каждая фигура была облачена в одеяние конкретного цвета. Суперфиолет носил фиолетовые одежды, субкрасный – темно-красные ради тех, кто не мог видеть в этой области спектра, но когда Кип расширил и затем прищурил глаза, он увидел, что субкрасный действительно излучает тепло, а суперфиолет одет в свой цвет, твердые кольца суперфиолетового люксина переплетались как звенья кольчуги.

Все еще неуверенно Кип шагнул к ним. Подойдя ближе, он смог заглянуть им под капюшоны. Кулаки его сжались. У субкрасного была опаленная кожа. Ни бровей. Ни волос. Из головы его вырывались маленькие язычки пламени. Лицо зеленого было корявым, как старый дуб, брови как мох, в волосах пряди лишайника. Синий был словно вырезан из стекла, черты лица либо сглажены, либо заострены, как грани драгоценного камня.

Оролам великий, это все цветодеи? Затем изнутри своего текучего желе моргнул оранжевый. Кип заметил глаза. Все их глаза. Это были извлекатели в масках и гриме. Они представляли цветодеев всех цветов. Семь видов смерти и бесчестия. Кип снова задышал, хотя и не мог сдержать небольшой дрожи. Он встал на черный диск лицом к ним.

– Я Анат, я гнев, – сказал субкрасный. – Я горю от гнева.

– Я Дагну, я обжорство, – сказал красный. – Меня нельзя утолить.

– Я Молох, я алчность, – сказал оранжевый. – Меня не удовлетворить.

– Я Бельфегор, я лень, – сказал желтый. – Я зарыл свои таланты.

– Я Атират, я похоть, – сказал зеленый. – Я жажду все большего.

– Я Мот, я зависть, – сказал синий. – Я не выношу чужих успехов.

– Я Феррилюкс, я гордыня, – сказал суперфиолетовый. – Я жажду трона самого Оролама.

Это были имена древних богов. Кип толком не помнил, что слышал о них.

– Это искажения нашей природы.

– Соблазн власти, – говорили голоса друг за другом, ровно, перекрываясь, как единое сознание.

– Если нас не укротить, мы становимся чудовищами.

– Позорные и опозоренные, скрывающиеся во мраке.

– Но мы сыны и дочери Оролама.

– Мы дар Оролама, мы проявление его любви.

– Его закона.

– Его милосердия.

– Его правды.

– Таковы мы без позора, облаченные его праведностью.

Субкрасный шагнул вперед, снял маску и сбросил одеяние. Это был молодой человек, мускулистый, красивый и нагой.

– Отбросив гнев, я терпение, – сказал субкрасный. Он воздел руки, и даже тому, кто не видит субкрасного, стало бы понятно, что он извлекает. Воздух замерцал от жара вокруг всего его тела.

– Да свершится воля Оролама.

Красный выступил вперед, снял маску и сбросил одеяние. Это была молодая женщина, атлетически сложенная, красивая и тоже нагая. У Кипа глаза на лоб полезли. Он старался смотреть на ее лицо.

Это мрачная церемония, Кип. Оролам смотрит, Кип. Прямо в преисподнюю, Кип.

– Отбросив обжорство, я – умеренность, – сказала красная. Она воздела руки, и красный люксин прошел по всему ее телу, глазам, лицу, вниз по ее шее до грудей, сосков, крепкого живота, груди, соски – Кип! Вмиг она стала подобна статуе, окрашенной в совершенный красный.

– Да свершится воля Оролама.

Вперед выступил оранжевый. Слава Ороламу, мужчина.

– Отбросив жадность, я щедрость. – Воздев руки, он наполнился оранжевым сиянием. – Да свершится воля Оролама.

– Отбросив леность, – сказала желтая, – я усердие. Да свершится воля Оролама. – Ее тело наполнилось искристой желтизной.

Зеленая оказалась обескураживающе, хотя и соотвествующе пышной женщиной, которая твердо посмотрела Кипу в глаза. Это помогло, когда она разделась. Он подумал, что она ему башку оторвет, если он глянет на ее роскошные… ой.

– Сбросив похоть, я становлюсь самообладанием, – сказала она. – Да свершится воля Оролама.

– Сбросив зависть, – тихо молвила, обнажаясь, синяя, – я доброта. Да свершится воля Оролама.

Суперфиолетовый был последним из мужчин, чрезвычайно мускулистым.

– Сбросив гордыню, я скромность, – гулко сказал он. – Да свершится воля Оролама.

Все как один они опустили руки, указав Кипу под ноги. Струи чистейшего света залили круг, на котором он стоял. Тот начал дребезжать и дрожать у него под ногами. Затем диск резко начал опускаться в пол – и вместе с ним Кип.

За какие-то мгновения Кип погрузился по ягодицы. Но дыра была слишком узкой. Его жировые складки скользнули по острым краям пола. Ему пришлось повилять бедрами, чтобы вместиться, и по мере углубления и его живот, и бедра прижались к стене.

– Подними правую руку, – сказал суперфиолетовый.

Кип, судорожно сглотнув, подчинился и увидел веревку, идущую с самого потолка, такого высокого, что он ничего не видел в его ослепительном сиянии. Суперфиолет поймал веревку и сунул завязанный узлом конец в руку Кипа.

– Дерни за веревку, и все кончится, – сказал мужчина. В его голосе было что-то похожее на доброту.

Затем Кип погрузился в дыру полностью и все продолжал погружаться. Он остановился ниже пола. Свет наверху в зале испытания погас. Кип ничего не видел.

Он пытался вздохнуть поглубже, но пространство было таким узким, что он не мог даже набрать полные легкие. Затем он услышал шепот над головой:

– Дис, проведешь испытание для меня?

В ответ послышался неуверенный мужской голос:

– Я раньше никогда не проводил испытаний, господин. Знаете, мне кажется, что мы слишком сузили трубу. Он толстый. Он может задохнуться.

– Он ублюдок Призмы.

– И что? Его здесь нет.

– Бывают несчастные случаи. Но меня при этом быть не должно. Призма знает, что я его ненавижу. Но тебя он не знает. Так что если несчастный случай случится в твою смену…

Кип не расслышал остального, поскольку ему на голову потекла вода. Холодная. Поначалу она текла струйкой, затем ровным потоком. Она бежала по его шее до места, где его спина прижималась к стене. Стены вокруг него вспыхнули насыщенным синим. Оролам, они намерены убить его, чтобы добраться до его отца. Как и предупреждал Гэвин.

Вода скопилась вокруг его пояса. Он был слишком жирным, чтобы спустить ее до ног, он закупорил всю трубу. Сердце Кипа гулко колотилось. Яркий свет, исходящий из стен, перешел из синего в зеленый, и дальше по всему спектру по очереди, даже через жар, затем исчез, когда вода дошла Кипу до шеи.

До ушей. Он прижался к стене камеры, между его бедром и стеной возникла щель. Скопившаяся вода потекла к его ногам. Но она продолжала литься сверху. На несколько мгновений он снова смог вжаться в стену и слить воду еще раз, но вскоре он был залит, почти всплыл. Он еще раз прижался к стене, и вода не стекла вовсе. Слива не было.

Вода снова поднялась до его левого плеча, зажатого с опущенной вниз рукой, в то время как его правое плечо было зажато в положении вверх. Затем до шеи. Левого уха.

Он не заметил, когда стены стали суперфиолетовыми, но затем они перешли через синий в зеленый, когда вода поднялась ему до подбородка, в желтый, когда она коснулась его губ, оранжевый, когда покрыла их – неужели вода стала течь ему на голову медленнее? Он глубоко дышал через нос, извивался всем своим заклиненным телом, чтобы подняться повыше в трубе, и обнаружил, что его плечи удерживают тянущие его вниз стропы.

Это было безумие. Кто-то пытался убить его. Кип должен был позвонить в колокол. Он вцепился в веревку. Он может попытаться в другой раз, когда рядом не будет убийцы.

Нет. Стоит прервать испытание – и его вышвырнут. Это будет провал.

Времени едва хватило, чтобы Кип успел сделать еще один вдох, и вода заполнила его нос.

Внезапно вода перестала литься ему на голову. Кип теперь мог себе представить: «Он был таким жирным, он перекрыл собой воду. Она не должна была подняться так высоко. Мы не так много налили воды… он просто запаниковал. Понимаете, застрявшее перепуганное дитя. Должно быть, он не додумался дернуть за веревку».

Вот и все. Либо он уйдет и опозорит отца еще сильнее, чем просто своим существованием, либо враги его отца сделают все, чтобы убить его.

Он задерживал дыхание, легкие начинали гореть, и вдруг мир стал пронзительно четким: дерни за веревку и иди домой. Но дома-то нет. Ну так дерни и езжай на ферму… куда-нибудь. Или останься и, возможно, умрешь. Если он провалится, он подведет и отца, и мать. И навсегда останется проигравшим.

Я не буду тянуть веревку.

Камера почернела. Вода стала горячей от субкрасного, но затем и он угас.

Я не хочу пахать. Кип от смеха выкашлял часть воздуха, такой глупой показалась эта мысль. Но боль быстро придушила черный юмор. Он не мог замедлить биение сердца. Не мог удержать горло от судорожных глотков, грудь от прокачки пустоты. Я не дерну за веревку, будьте вы прокляты. Я не дерну за веревку.

Что-то сместилось. Сначала Кип подумал, что это вода стекает, но нет. Земля у него под ногами поднималась, но стропы на плечах продолжали удерживать его. Вода, не собираясь стекать, просто подняла его поднятую руку. За какие-то мгновения его пригнули, заставив сесть на колени. Его сжало, и он выкашлял остатки воздуха.

Он пытался хвататься за пустоту. Дышать водой хуже, чем вовсе не дышать, он знал. Он знал это, но его тело победило его, и он вдохнул. Вода была горячей, едкой в его легких. Он перекрыл дыхание, еще сильнее вжался в колени, его тело рвалось на части. Он снова закашлялся, и – чудо – вода вылетела из его рта в воздух, благословенный, великолепный прекрасный воздух!

Задыхаясь, отплевываясь, блюя, все еще сжавшись в комок, Кип дышал. Он мог дышать! По большей части. Его колени ныли, оттого что он был сжат сильнее, чем позволяли его не слишком гибкие связки. Болела спина. Болели ребра. Но, Оролам, воздух был сладок. Если бы только вдохнуть полной грудью!

Ничего не произошло. По-прежнему стояла непроглядная темень. Теперь Кипа прошиб пот. Его бросили здесь. С каждой секундой становилось жарче, и он уже промок до нитки. Вокруг снова через весь спектр прошли цвета.

Вот, значит, как оно. Они увидели, что он не хочет сдаться, потому не собирались давать ему очередного шанса с цветами.

Все равно. Я не дерну за веревку.

– Я не дерну за веревку! – крикнул Кип. Или попытался крикнуть – на полувздохе громко не закричишь.

В ответ пол поднялся еще немного, его еще сильнее скрутило стропами на плечах. Кип завопил. Трус. Он не мог даже натянуть стропы. Его колени были слишком сильно согнуты, чтобы дать ему упор. Если бы хоть чуточку натянуть их, он мог бы вздохнуть, а потом уже можно и бороться.

Нет! Кип нарочно расслабил пальцы, руку. Он сосредоточился на дыхании. Короткие, быстрые, неглубокие вдохи.

Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Он сделает так, чтобы этого хватило.

Снова размытая перемена цветов. Кипу было все равно. Должен ли был он что-то сделать? Что? Извлекать? Верно. Оттрахайте сами себя.

Давление внезапно исчезло, и пол провалился. Стены раздвинулись. Кип чуть не упал, но в последний момент его ватные колени сумели выдержать его вес. Стены раздвигались все дальше. Он попытался расставить ноги, но за пределами его маленького диска не было ничего, один воздух.

Вытянув руку, Кип попытался нащупать стену, но не нашел ничего. По его коже прошел ветерок, словно он стоял где-то на высоте. Но это наверняка была иллюзия – он же был в центре школы. Тут не может быть большой дыры. Цвета прошли по отдалившимся стенам, на один жуткий миг осветив камеру. Кип застыл над бездной. Его диск был крошечным кругом на вершине колонны, а колонна одиноко стояла посреди пустоты. Стены теперь находились в тридцати шагах от него. Потолок наверху был дыркой, сквозь которую торчала лишь его рука. Ветер качал его, и Кип намертво вцепился в веревку. Он зажмурился, но в результате не мог понять – шатает ли его ветер, или он стоит против ветра, или вообще не шевелится. Сердце его колотилось так, что между вдохами Кип слышал шум собственной крови в ушах. Он выкрикивал какие-то слова, но не понимал их.

После целой вечности стены вернулись. Они крепко сомкнулись вокруг него, но теперь это было уютно, и он ощутил облегчение. Он это сделал. Он выдержал. Он не сдался. Он не потянул…

Что-то коснулось его ноги.

Что это?

Оно обвилось вокруг его щиколотки, вокруг голени. Змея. Кип поднял взгляд, и что-то многоногое свалилось ему на лицо. Он судорожно попытался смахнуть его рукой, но ощутил, как на запястье защелкнулся наручник, отведя в сторону его левую руку. Он попытался пинком. Щелк, шелк. На ногах сомкнулись кандалы, широко раздвинув их.

Кип заорал. Паук упал ему в рот.

Даже не успев подумать, Кип яростно впился в него зубами, раздавил, ощутив едкую слизь во рту. Он снова закричал – с вызовом. Что-то упало ему на волосы. Десятки скользких тварей обвились вокруг его ног, поползли вверх. Он впадал в безумие.

– Я не дерну за веревку! – кричал он. – Ублюдки, я не дерну за веревку!

Его скрутило судорогой. Оролам, смилуйся. Все его тело было покрыто мерзкими тварями. Он скулил, вопил – и спасение было в его руке. Крестьянствовать неплохо. Никто не будет попрекать его неудачей. Он больше и не встретится с этими людьми. Да и что ему за дело до их мнения? Вся игра была против него. Все. Конец игре.

С нечеловеческим воплем Кип схватил веревку, со всем поднявшимся в душе охватившим его отвращением, бешенством и отчаянием, кричащим его имя, – и вышвырнул ее из дыры. Он сполз по стене, уткнувшись лицом в камень, горько плача.

Цвета прошли по стенам еще раз, но змеи и пауки не исчезли. Они покрывали его тело.

Давящая темнота осталась. Что-то тяжелое и волосатое прыгнуло ему на спину. Крохотные коготки прошили рубашку. Крыса. Затем одна прыгнула ему на бедро. Еще одна на голову, соскользнула, царапаясь, по его мокрым волосам.

Кип оцепенел. Страх, как молния, прошил все его тело. Он был в чулане, беспомощный, голодный, страдающий от жажды. Его начало трясти. Движение растревожило тварей, и кто-то укусил его. Он взвыл, униженный, разъяренный. Извернулся. Снова щекочущие укусы, жалящие укусы, злые укусы по всей руке, ногам, спине. Кип метался, бросаясь на стены, пытаясь раздавить тварей. Крысы карабкались по нему со всех сторон и не собирались уходить. Он скулил. Ему было так стыдно. И что-то не то с пауком. Тем, которого он разгрыз. Это было уже слишком. Он больше не мог. Все кончено. Кип не мог удержаться. Он потянулся к веревке. Он ошибка, позорище, жирный трус и плакса. Он ничто.

Кто-то вложил веревку ему в руку.

– Давай, Пухляш, – послышался удовлетворенный шепот. Вкус, Кип. Вкус не тот, сказал добрый голос.

Слова этой женщины не совпадали с интонацией. Они все были против него.

Кип потянул веревку. Провал.

Далекий звон где-то высоко. Все скользкие, ползучие, цепляющиеся, вонючие твари испарились, исчезли. Они не были настоящими. Это не были настоящие крысы. Кип должен был понять по пауку, которого он разгрыз. Он понял бы, не будь он таким трусом. Жижа внутри была не внутренностями, это был люксин. Все это были иллюзорные, ненастоящие ужасы. Его обманули.

Он проиграл. Пока платформа поднималась, Кип осознал уже не затуманенным ужасом мозгом, что женщина назвала его «пухляш». Так его называл Рам. Кип обмер. Он подтвердил правоту Рама. Опять.

Однако когда он поднялся, мужчины и женщины были облачены в праздничные одежды своих цветов – ослепительно-сапфировый, изумрудно-зеленый, сверкающий желтый, рубиново-красный. Они ликовали.

– Поздравляю тебя, соискатель! – сказала госпожа Варидос, входя в круг.

Кип тупо уставился на нее.

– Четыре минуты и двенадцать секунд. Ты имеешь право гордиться. Уверена, что твой отец будет гордиться тобой.

Она словно говорила на чужом языке. Гордиться?

Он же провалился. Он опозорился сам, опозорил отца. Он сдался.

Злости и отчаянию, которые нарастали в нем, внезапно оказалось некуда выплеснуться, и он просто тупо стоял.

– Я же провалился, – сказал Кип.

– Все проваливаются! – сказал невероятно мускулистый суперфиолет. – Великолепный результат! Четыре минуты двенадцать! Я продержался только минуту шесть секунд.

– Не понимаю, – ответил Кип.

Прекрасная желтая рассмеялась:

– Так устроено испытание. Мы все провалились.

Они окружили его, мужчины хлопали его по спине, женщины гладили по рукам и плечам, все поздравляли его. Голова немного шла кругом от всех этих сердечных слов со стороны таких красивых людей. Теперь, когда его голова снова начала работать, он заметил, что они не обязательно конкретные избранные для представления образов древних богов. Не потому ли, что это больше не имело значения или от нарочитого неуважения?

– Это правда? – спросил Кип госпожу Варидос, которая стояла позади, чтобы ее не сбила толпа. – Все проваливают?

Она улыбнулась:

– Почти все. Испытание не для того, чтобы пройти его, а для того, чтобы понять, что ты за человек. У страха глаза велики. Цвета, которые ты видел, – вот настоящее испытание. Они скажут нам, что ты можешь извлекать. Ты готов увидеть свои результаты?

– Подождите. Почти все? А кто не провалился? – спросил Кип.

Радостные мужчины и женщины притихли.

– Единственный за всю мою жизнь, кто не схватился за веревку, – сказала старуха, – был…

Гэвин. Кип это знал. Конечно. Именно его отец был тем, кто сделал невозможное. Кип подвел его.

– …твой дядя, – сказала она.

Мой «дядя» Гэвин или мой дядя Дазен?

Вероятно, заметив его смятение, она сказала:

– Твой дядя Дазен Гайл, который чуть не уничтожил наш мир. Не стоит идти по его следам, хм?

Она снова говорила на ином языке. После того как Кип видел, что может сделать Гэвин, оказалось, что испытание-то прошел брат Гэвина?

– Четыре минуты – это великолепно, Кип, этим можно гордиться. Ты готов увидеть свои цвета?

Глава 44

Лив присела в книксене, радуясь, что можно не смотреть в глаза Призме. Когда она выпрямилась, Гэвин Гайл критически осматривал ее. Естественно она оказалась права – немногие женщины бежали к нему по его призыву прямо в рабочей одежде и без макияжа.

– Давненько я не видел настоящего тирейского книксена, – сказал Призма.

После ухода твоей армии осталось слишком мало женщин, чтобы делать книксен.

– Чем могу служить, Верховный владыка Призма? – сказала она вслух.

– «Владыка Призма» будет достаточно, – сказал Гэвин.

– Благодарю, владыка Призма.

Он явно оценивал ее. Думал. Но о чем?

Что бы там еще ни наделала эта мерзкая баба Аглая Крассос, она заставила Лив думать о Призме как о Гэвине Гайле – о мужчине, причем привлекательном. Его глаза были – в буквальном смысле слова – самыми чарующими в мире.

Магистр, Лив. Наставник. Владыка. Люксократ. Аристократ. Полководец. Вдвое старше тебя. Слишком стар для тебя. Не широкоплечий атлетически сложенный мужчина, а всего лишь еще один магистр. Чтобы ты в преисподнюю провалилась, Аглая Крассос.

– Ты уже выбрала себе магистра по желтому? – спросил он.

Благодарю тебя!

Понимаешь, я ученица. Чисто академический интерес. Я дитя по сравнению с ним. Безнадежно юная и невежественная. Она поджала губы.

– Честно говоря, я бы хотела учиться у госпожи Тавенцы Златоглаз. – Она едва могла поверить, что осмелилась сказать это вслух. Эта женщина брала лишь трех учеников в год – и у нее уже было трое. Трое лучших желтых учеников Хромерии.

Гэвин рассмеялся:

– У этой злющей медведицы? Смело. Она лучшая, и она, вероятно, не настолько будет тебя ненавидеть, как тебе покажется в первый год. Когда я назначу ей четвертую студентку, буду превозносить тебя, но она несомненно на тебе отыграется. Считай, что дело сделано. Как твои комнаты?

Она помедлила. Вопрос был почти личный. Нет, он просто заботится – нет-нет, не заботится, он проверяет, выполнен ли его приказ. Полководцы так поступают.

– Таких у меня никогда не было, владыка Призма. А наряды? У меня не бывало больше трех платьев. А теперь их больше полусотни, и даже самое простое наряднее моего старого лучшего на Солнцедень. – Подожди, может, наряды не лучшая тема.

– И все же ты решила прийти ко мне в этом, – заметил Гэвин.

Ой. В голосе Призмы не слышалось неодобрения. Разве что легкая нотка изумления. Но его лицо было непроницаемым. Стоило все-таки прислушаться к той рабыне, Мариссии. От Лив не убыло бы, если бы она чуть принарядилась. Он посмотрел куда-то мимо нее, она проследила его взгляд, но комната была пуста, если не считать их двоих, а на стенах не было привычных украшений, разе что обычные испытательные кристаллы.

– Вы сказали явиться как можно скорее. – Она не в силах была не оправдываться. – Я подумала, что вам не понравится ждать долго. – Это уже лучше. Весьма напористо, Лив.

– Мне кажется, ты отлично справилась.

– Владыка Призма?

– Отлично, поскольку не поддалась впечатлению, Аливиана. Мне это нравится. Это…

– Я бы не сказала, что я не впечатлена!

– Ты меня перебиваешь, – усмехнулся он. И он был прав.

Лив решила заткнуться. Может, план выделиться среди всех женщин, приходивших сюда – и провалившихся в попытке соблазнить Гэвина, – был не слишком хорош.

– Буквально каждый раз, как я зову к себе женщину от тринадцати до шестидесяти, все они одеваются как рутгарские куртизанки и либо все в охоте, либо перепуганы насмерть. Словно я тут бордель держу.

Ох, Оролам меня разрази, что было бы, если бы я попыталась показаться более привлекательной для него?

– Вы Гэвин Гайл, – сказала она, словно это все объясняло. Так и было. Заманить в свои сети Призму – не только изменить к лучшему свою личную судьбу, но и своей семьи, причем на много поколений. Добавить блистательность и мужественность к «Призме», что само по себе означает могущество, власть и богатство, и Лив не сомневалась, что и юбки станут короче, и декольте глубже. Чудо, что бабы нагишом к нему не ходят. Сколько бы надела на себя Ана, если бы Призма призвал ее?

Поразмыслив, Лив решила не думать об этом.

– Да. – Гэвин ухмыльнулся какой-то своей мысли. – И мне нужна твоя помощь, Аливиана.

Лив сглотнула. Правда была в том, что он мог просить о чем угодно и она не отказала бы.

– Лив, прошу вас.

– Хорошо. – Гэвин прокашлялся. Почему? Он чувствует себя неловко? Или ему неловко заводить интрижку с девочкой вдвое моложе себя?

Гэвин снова глянул за плечо Лив.

– Несколько лет назад – очень много лет назад… у меня родился… племянник. Его мать была тирейкой. Я хочу, чтобы ты наставляла его. Ему будет проще учиться у другого тирейца. Я знаю, что вашему народу тут нелегко. Что скажешь?

Лив заволновалась. «Племянник»? Наставница? Кип! Конечно! Оролам, она совсем не о том подумала! Идиотка! Призма и в мыслях не имел…

– Д…да, конечно, владыка Призма. Значит… потому… – что она несет? Она уже достаточно нахамила. Задать не тот вопрос мужчине о бастарде – отличный способ все разрушить. – Каким цветом он одарен? – Она в последний момент успела сказать «он» вместо «Кип». Она вовсе не должна была знать, что Кип – бастард Призмы.

И была бы ты паршивой шпионкой.

– Зеленым. Возможно, синим. Сейчас его инициируют.

– Прямо сейчас? – спросила Лив. Ежегодные инициации давно завершились. Лив никогда не слышала, чтобы кого-то инициировали в другое время года. – Как давно… как давно он здесь?

– Вчера приехал.

– И его уже инициируют?! – спросила Лив. Бедный Кип. Гэвин снова посмотрел мимо нее. На сей раз она поняла, на что он смотрит. По непонятной для Лив причине в стены башни были вделаны прозрачные кристаллы. Целый год они просто сверкали, тускло отражая пойманный свет, но во время инициаций в начале каждого года они ярко пылали. Когда соискатель проходил Трепалку, один цвет непременно сменялся другим по мере прохождения испытания, точно так же, как их видел соискатель. Как только он извлекал, кристалл ярко вспыхивал тем цветом, который был извлечен. Для Лив это был суперфиолетовый и слабожелтый.

Все время, пока Лив была здесь, Призма наблюдал за тем, как его бастард проходит испытания.

Если считать, что испытание шло с того мгновения, когда Гэвин впервые глянул за спину Лив, то тянулось оно долго. Обычно это не занимало дольше минуты.

Они оба повернулись к кристаллу.

– Что сказал испытатель, когда тебя опустили в Трепалку? – спросил Гэвин.

– Он сказал, что хороший мятежник – мертвый мятежник и что у моего отца кровавый должок перед ним, – сказала Лив. Смысл, как всегда, был в том, чтобы напугать испытуемого. От страха глаза расширяются. От страха соискатель извлекает на пределе способностей. А также это помогает самым надменным отпрыскам знатных семей начать обучение с толики смирения.

– А вам? – спросила Лив. Оба они не отрывали взгляда от кристалла.

– Что-то о моем брате, – ответил Гэвин, – оказалось правильнее, чем они думали.

– Простите, – сказала Лив. Она не была уверена, извиняется ли она за вопрос, за испытателя или за тот кошмар, в который превратилась жизнь Гэвина после вынужденного убийства собственного брата.

– Мне никогда не нравилось пугать их. Камера и без того жуткая, и страха провалить испытание вполне достаточно. Незачем убеждать соискателей, что они и вправду могут погибнуть. Это ломает людей. Детей.

Лив никогда не думала об этом так. Трепалка просто была. Все через нее проходили. Она была неотделима от извлечения, от Хромерии. Если что и объединяло всех извлекателей, так это Трепалка.

– Все знатные девушки знали, что будет, – сказала Лив. – В отличие от нас, остальных, они знали, что само испытание им не повредит, так что разговор в момент испытания был единственным, что могло их напугать. Услышать, как испытатель из враждебной семьи намекает на несчастный случай, довольно страшно.

– Я не думал об этом, – сказал Гэвин. – Все мои друзья из знати. Мне казалось, все знают, что им предстоит.

Да конечно. Это еще один способ для Хромерии выразить благосклонность к таким, как ты.

Гэвин прокашлялся.

– Лив, мой сын может оказаться особенным, по-настоящему одаренным. Мы сейчас выясним, но я не удивлюсь, если он полихром. Он тиреец, но его мать только что умерла, он столкнется с ложными друзьями и незаслуженной враждой лишь потому, что он мой сын; он не приживется нигде, и все равно на него постоянно будут смотреть. Если к тому же он еще и талантлив… он может превратиться в чудовище. Он будет не первым в моей семье, кто дурно распорядится большим могуществом. Этот дар не просто дар, ты знаешь.

– Чего же вы хотите от меня? – спросила Лив. Она действительно будет учить сына Призмы? Бастарда, но все же. С ее плеч словно сняли гигантский груз. Призма был просто Призма – ну, насколько можно быть просто самым могущественным человеком в мире, – но он был господином, которому она была обязана службой. Обычной службой. Не особо тяжкой, с учетом того, как радикально он изменил ее жизнь.

– Возможно, он окажется монохромом. Вероятно. Я забегаю вперед, – сказал Гэвин.

– А если нет? – Дай мне знать, чего ты ожидаешь, иначе я провалю задание – и ты потом на меня за это обрушишься.

Типичный аристократ. Лив обрадовалась, что способна раздражаться. Она приходила в себя.

– Делай вид, что он нормальный. Во всем. Я знаю, что он очень быстро это поймет, если мы тут останемся, но я намерен забрать его отсюда как только смогу. А пока дай ему немного нормальности. Будет бесить тебя – ори на него. Бей по рукам палкой, если будет вести себя плохо, поняла? Но если он овладеет чем-то трудным, делай вид, что это хорошо, но ничего необычного. Я хочу, чтобы он понял, что те, кто имеет значение, не должны ценить его за то, кто его отец или какой цвет он извлекает.

– И кто же имеет значение? – саркастически спросила Лив. Вообще, она не хотела говорить этого вслух, но Гэвин был забавно идеалистичным. Конечно, кто ты и что извлекаешь, было важно. Может, если ты родился на вершине горы, ты можешь говорить, что гора не важна, но те, кто туда взбирается, и те, кто рожден под горой и никогда на нее не взойдет, думают иначе.

– Мы с Ороламом, – сказал Гэвин, пропустив ее тон мимо ушей. – Если мы будем единственными, чье одобрение он ценит, у него будет шанс.

Лив не знала, как это воспринимать – как самое надменное утверждение, которое она слышала в жизни, или самое искреннее. Может, оба. Однако это напомнило ей, кем и чем был Гэвин. Оролам, она была слишком саркастична в речах перед Призмой, тем, кто во всем мире ближе всего к Ороламу. И хвала Ороламу, что Лив отвергла эту мерзкую женщину. Пусть даже ей это дорого обойдется. Шпионить за самим Призмой? Это же сущее кощунство. Вдобавок к тупости, неуклюжести и пугающей легкой влюбленности Лив должна еще и предательницей стать?

Она сглотнула.

– Прошу прощения, владыка Призма, я была…

Гэвин поднял руку и резко встал.

Лив глянула на кристалл, но не увидела ничего. Кристалл не изменился. Она посмотрела на Гэвина как раз в тот момент, когда тот побледнел – затем лицо его просияло как солнце, что вышло из-за густых черных облаков.

По его коже прошла волна цвета, и он вскинул руку. Трескучая, мерцающая трубка люксина вырвалась из его руки и приклеилась к кристаллу на противоположной стене, как радужная паутина в огне. Все больше люксина выходило из него, погружаясь глубже в кристалл.

И вдруг так же резко, как начал, Гэвин остановился. Мгновением позже кристалл вспыхнул нефритово-зеленым, затем менее насыщенным синим. Гэвин облегченно вздохнул.

– Что это было? – спросила Лив.

– Секрет! – рявкнул Гэвин. Он сделал знак, Лив ощутила порыв холодного ветра и услышала, как окна тяжело опустились в свои пазы.

– Иди сюда, – приказал Призма. Его тело наполнилось всеми цветами радуги и более. Канат зеленого люксина обернулся вокруг цепи из наполненного желтым синего, истекающего из его руки. – Давай, девочка! Я должен оказаться там первым, чтобы наблюдать за всем, а ему понадобишься ты. – Ошеломленная, Лив поспешила к Призме. Она даже не понимала, о чем он.

– Садись мне на спину, – сказал Гэвин.

– Что?

– На спину мне, быстро! Держись крепче.

Она прыгнула ему на спину. Его тело было неестественно горячим от субкрасного, который он удерживал вместе со всеми остальными цветами. Что Гэвин делал? Она снова посмотрела на цепь, которую он держал. Затем он обернулся лицом к пустоте за окном. Она пискнула и намертво вцепилась в него.

– Нта крро! – сказал Призма.

– Что? – спросила Лив, ослабив хватку на его шее.

– Не так крепко! – прорычал он.

Она извинилась, и ленты люксина обвили ее тело, крепко привязав Лив к самому Призме. Гэвин разбежался и прыгнул в окно.

Поначалу Лив видела лишь люксин, разматывающийся из ладони Гэвина, как паутина, точно со скоростью их падения. Она осознала, что понятия не имеет, сколько им падать до Трепалки или откуда Гэвину знать, когда остановиться. И как он собирается вернуться в башню снаружи? Надеется, что кто-то оставит окно открытым?

Ох, Оролам!

Они падали чудовищно долго. Глаза отказывались повиноваться Лив и перескакивали с люксина на землю внизу. Она приближалась с чудовищной скоростью.

Затем ее с силой вжало в спину Гэвина, когда он натянул веревку.

Инерция угрожала сорвать ее с его спины и бросить на камни двора. Их рвануло назад, и она увидела, как веревочная цепь развернулась с далекой башни Призмы, и сама башня все сильнее наклонялась над ними, пока они летели к ее крутой, ровной стене.

Три резких рывка притянули ее и Гэвина назад, но это не могло замедлить их падения. На миг Лив заметила три снаряда, вылетевших из вытянутой левой руки Призмы в направлении башни перед ними.

Она не видела, что сделали снаряды, поскольку какой бы цели они ни служили, когда Гэвин выпускал их из левой ладони, держа правой рукой веревку, он перехватил отдачу левой рукой. Так что как только снаряды вылетели из его ладони, Гэвин и Лив стали резко вращаться против часовой стрелки.

Стекло и камень вспыхивали со всех сторон вокруг Лив. Она заскользила по полу, прямо и ровно, резко оторвавшись от Призмы. Затем подол ее платья за что-то уцепился. Инерция и трение об пол резко дернули Лив, и она поехала голой кожей по камню. Плюхнулась в сторону и несколько раз перекатилась. Когда Лив остановилась у стены, она едва могла поверить, что осталась в живых.

Во внезапно прохладном коридоре с полдесятка извлекателей пялились на нее и Призму, не веря своим глазам. Призма уже был на ногах и раздавал короткие приказы.

Почему моей заднице холодно? Лив проследила взгляды извлекателей и посмотрела вниз. Ее юбка задралась до пояса, открывая ее для всех. Она пискнула, одернула юбку и вскочила на ноги.

– Ты, приведи люксократа Черного. Скажи ему, пусть отремонтируют тут все. Сегодня. Немедленно. Ты, запиши имена всех в палате испытаний, – говорил Гэвин. Лив, видя, что все взгляды прикованы к Призме, передернула бедрами. Она не заметила, пока не встала, что мерзнет из-за того, что нижние юбки тоже задрались. Теперь они крепко застряли меж ягодиц. Так что Лив ерзала, пытаясь поправить нижние юбки так, чтобы не лезть под них рукой.

– Аливиана, что ты делаешь? – спросил Призма.

Лив застыла на месте.

– Ладно, оставайся здесь. Я скоро позову тебя. – Гэвин открыл дверь в комнату испытаний и проскользнул внутрь. Все извлекатели в коридоре, включая одного из самых привлекательных магистров в Хромерии, Пайама Навида, повернулись к Лив, явно гадая, что в ней такого, – и уничтожая ее шанс одернуть нижние юбки. Понятия не имея, что ей ждать или чего ждет от нее Призма, она нервно улыбнулась юному магистру.

Глава 45

Гэвин быстро вошел, услышав, как старая бихром сказала Кипу:

– Ты готов увидеть свои цвета?

– Еще как! – отозвался Гэвин. – Госпожа Варидос, можно?

Членам семей соискателей не дозволяли находиться в камере испытаний, опасаясь мошенничества. Это правило, как минимум в теории, распространялось и на Призму. Но недаром теория и практика – два разных слова.

– Я даже не знал, что ты начал испытание. И сколько ты продержался? – спросил Гэвин.

– Минуты четыре, – ответил Кип.

– Четыре двенадцать, – сказала старая госпожа.

Гэвин в буквальном смысле оцепенел. Ему показалось, что Кип долго проторчал в этой комнате, но он думал, что лишь показалось. Четыре минуты – потрясающе. Только он сам продержался пять минут.

Госпожа Варидос приблизилась к Гэвину и прошептала:

– Было некоторое отклонение, о котором я вам должна сказать.

Гэвин улыбнулся Кипу.

– Отлично! Мы вернемся через минуту.

Он отошел, оставив Кипа среди людей, которые расспрашивали его, какая часть испытания показалась самой тяжелой, как он умудрился продержаться так долго, и обращались с ним так, словно он стал центром мира. Это очень дурманит молодого извлекателя, в этом и была идея.

Усмехнувшись, Гэвин подошел к испытательному столу вместе с госпожой Варидос. Они остановились прямо над каменной столешницей. Черное парчовое покрывало закрывало отверстие в середине стола. Пробный камень должен был быть прямо здесь. Гэвин попытался вспомнить, как в точности он был расположен. Он только раз видел его.

– Что за отклонение? – спросил он. Парча закрывала весь остальной свет, который мог помешать пробному камню.

Старая женщина медленно выдохнула.

– Он отбросил веревку где-то в три тридцать. Но прежде чем я успела ее остановить, одна из женщин снова вложила ее ему в руку.

– Вы шутите? – сказал Гэвин.

– Мне прислали для испытания красоток. У половины из них едва хватает мозгов запомнить свои слова, тем более некоторые из более туманных правил в ситуации, которой никогда не было на нашем веку. Даже Дазен не отбрасывал веревку.

– Кто это сделал?

– Зеленая.

Ну конечно, зеленая. Буйная, непредсказуемая, ненавидящая любые ограничения.

– Приведите ее сюда!

Зеленая испытательница увидела жест госпожи и подошла. Все испытатели были красивы, и если светлая кожа становилась недостатком в бою, то для такой и иных церемоний она была предпочтительна. Чем темнее был природный оттенок кожи, тем глуше проявлялся зеленый, синий или красный оттенок. Даже парийцы избирали прибрежных, равнинных или смешанной крови жителей для таких церемоний. Эта женщина была рутгаркой, причем даже для них светлокожей. Она двигалась с изяществом танцовщицы. Ее тонкое зеленое одеяние, наброшенное для церемонии, чтобы все испытатели были одеты в свой цвет, когда соискатель выйдет из камеры – что могло произойти всего через десять-пятнадцать секунд после начала испытания, – было, в ее случае, распахнуто между огромными грудями.

Она подошла охотно, отбросив волосы назад, выпрямив спину, и встала по другую сторону стола.

Обнаженность или почти обнаженность некоторых церемоний была окутана религиозным и культурным символизмом, почти лишавшим ее эротики. Почти, поскольку каким бы возвышенным ты ни был, ты не можешь полностью игнорировать тот факт, что перед тобой обнаженное и потрясающе привлекательное тело. Но последующие пирушки, особенно при инициации, всегда были промежуточной зоной. Все прекрасны, полураздеты, запомнившиеся совсем нагими вот только что, праздничная атмосфера, вино рекой – и торжественная церемонность внезапно рассеивается.

Эта зеленая прекрасно понимала, что делает. Гэвин был выше нее, так что едва мог удержаться от взгляда в вырез ее едва запахнутого платья. Так что он уставился в ее лицо сердечком, в ее ореховые глаза с едва окруженными зеленью зрачками. Она казалась знакомой.

– Подойди сюда, – он указал на место рядом с ним. Между собой и госпожой Варидос. Она обошла каменный стол, но встала ближе, чем необходимо.

– Кто ты? – холодно спросил он.

– Мое имя Тизис, – ответила она, и от улыбки на ее щеках возникли ямочки.

– Тизис кто?

– О, – сказала она, будто это не приходило ей в голову. – Тизис Маларгос.

– Что случилось, Тизис? – спросил он, делая вид, что не узнал ее фамилии. Ее отец и дядя были его друзьями – то есть Дазена. Они исчезли после войны. Убиты бандитами или взяты в рабство пиратами, что скорее всего. Она была схожа с ними. Несомненно, она его ненавидела. Она видела, что Кип может пройти испытание, потому подгадила ему. Дерзко. Глупо и немыслимо, но дерзко.

– Соискатель смошенничал, – сказала она. – Он отбросил веревку. Я снова вложила ее ему в руку.

– Ты никоим образом не должна прикасаться к соискателю во время испытания. Что тут не ясно?

– Я не прикасалась к нему… Простите, верховный люксократ Призма, я вложила ему веревку в руку снова, не прикоснувшись к его коже. Я постаралась сохранить целостность испытания.

– Маларгос, – сказал Гэвин. – Ты ведь рутгарка?

– Да, владыка Призма.

Гэвин холодно посмотрел на нее.

– Когда ваш собственный благословенный сатрап Радос пересек Великую реку, чтобы сразиться с кроволесцами, что вдвое превосходили его числом, что он сделал?

– Сжег за спиной своей армии мост Розанос, – сказала она.

– Он смошенничал?

– Я… я не понимаю, – сказала она.

– Он сжег мост, чтобы его люди понимали, что бежать им будет некуда. Он не дал им выхода. Все до последнего знали, что они победят или погибнут. Отсюда и пошла поговорка «сжечь за собой мосты».

– Но я видела, как он потянулся к веревке, – слабо запротестовала она. Она сглотнула, вдруг испугавшись, что спорит с Призмой.

– И ты снова дала ее ему.

– Конечно.

– Значит, ты возвела бы новый мост за спиной благословенного сатрапа Радоса?

– Конечно, нет, это было бы…

– И обрекла бы его. Как долго ты продержалась? – спросил Гэвин.

Она вспыхнула и отвела взгляд.

– Семнадцать секунд. – Она наконец запахнулась плотнее, прикрыв прелести.

– И ты уничтожила шансы молодого человека при испытании.

– Мы можем переиграть, – начала было она.

– Ты знаешь, что нет. Как только соискатель поймет, что все не по-настоящему, Трепалка не сработает. И все скажут, что это уступка моему племяннику…

– Я думала…

– И ты это понимаешь! – сказал Гэвин, едва удерживаясь от крика.

– Что ты думала – значения не имеет, – прошипела госпожа Варидос. Пока она говорила, Гэвин расщепил свет факела и извлек суперфиолетовый. Совсем чуточку. Красота суперфиолета – в незримости. Хотя в комнате было с полдесятка людей, способных видеть суперфиолетовый люксин, если прищуриться, Гэвин был готов поспорить, что в этот момент никто из них не прищуривался. Да и если бы и так, то, что намеревался сделать Гэвин, было настолько мелким и быстрым, что даже смотрящий не заметил бы. Магическая ловкость рук. Суперфиолет наполнил кончики его пальцев.

– Ты нарушила закон, Тизис, – сказала госпожа. – Ты небрежно исполняла обязанности и могла уничтожить будущее молодого человека.

– Но ведь никто не выдерживает! – запротестовала молодая женщина. Длительность была лишь предметом гордости. Шепот, темнота, узкое пространство. Высота, пауки, змеи, крысы – Трепалка била по всем общим страхам. Обычно вера в провал означала потерю всего, и глаза испытуемых расширялись от страха, и они тянули все возможные цвета прежде, чем дернуть за веревку. Конечно, далеко от совершенства, но лучшего испытания пока не придумали.

– Вон с глаз моих, – сказал Гэвин.

Она вышла, фыркнув, разъяренная, пройдя между ним и госпожой, как Гэвин и планировал. Он вытащил из кармана камень, держа короткий стержень под запястьем, сдвинул парчу с отверстия, сбросил невидимый ультрафиолет с пальцев и с его помощью выхватил пробный камень из его паза. Затем втянул люксин в запястье, прикрепив пробный камень к предплечью лентами ультрафиолета, а последним ультрафиолетом с пальца поместил поддельный пробный камень на место настоящего. Все заняло менее секунды, и Гэвин даже не наклонился.

– Ладно, посмотрим, что у нас есть, – сказал он, вытаскивая богатую ткань из отверстия.

На глазах у госпожи Варидос Гэвин снял парчу и, наклонившись, сунул руку в отверстие, схватил пробный камень и вынул его. Тот представлял собой костяной жезл – из кости выброшенного на берег морского демона или слоновьего бивня из Рутгара – с обсидиановыми наконечниками с обоих концов. Кость была драгоценной, но обсидиан был настоящим чудом. Никто не знал, где в мире обсидиан есть, добывается он или изготавливается. Обсидиан был более редок, чем алмаз или рубин, так что после каждого испытания обсидиановые наконечники каждого пробного камня снимаются для очередного использования.

Суеверные называли его адским камнем. Большинство извлекателей были счастливы, что он редок, поскольку только этот камень тянул люксин прямо из извлекателя. Гэвин слышал, что в древние времена короли и сатрапы – а в мифологических преданиях убийцы Расколотого Глаза – делали кинжалы или даже целые мечи из обсидиана.

Но обсидиан проявлял свои магические свойства лишь при сочетании двух особых условий. Первое – должна быть почти полная темнота: то есть полное отсутствие видимого спектра – почему-то суперфиолет и субкрасный ему не мешали. Второе – требовалась кровь извлекателя, то есть открытая рана. Должен быть прямой физический контакт между обсидианом и люксином, поскольку люксин тянулся из извлекателя. Однако при выполнении этих условий вытягивание шло очень быстро. Если порезать плечо извлекателя обсидианом, когда тот держит люксин в руке, и прижать обсидиан к ране, в течение секунд десяти люксин будет вытянут. Ученые предполагали, что поскольку у извлекателя люксин распространен по всему телу все время, связь будет прямой, даже с люксином в глубине тела.

Поскольку скорость, с которой обсидиан вытягивал цвет из человека, для разного люксина была разной, он красивыми полосами извлекался из тела и уходил в кость. Если цвет формировался, оставался и был достаточно густым, соискатель считался достойным обучения владению соответствующим цветом. Если цвета было два, то, конечно же, соискатель считался бихромом, а более двух – полихромом.

Гэвин взял пробный камень. Он уловил легкий аромат чеснока – суперфиолетовый люксин. Он подержал его всего лишь мгновение, желая, чтобы запах рассеялся, и передал его госпоже Варидос. Поскольку она была главным испытателем, то право огласить результат принадлежало ей. Все собрались вокруг. Она тщательно сняла обсидиановые наконечники и положила их в специальную коробочку, затем подняла пробный камень над головой. Там виднелась широкая, яркая зеленая полоса, уходящая в синий, и рядом с ней не столь широкая синяя. Желтая была слабой. Крошечный участок суперфиолета. Классический конус, самый распространенный рисунок извлекателя.

Госпожа сказала:

– Сим объявляю Кипа из Ректона одаренным волей Оролама синим и зеленым цветом с возможным суперфиолетом, в чем он будет испытан позже. Поздравляю, Кип, ты бихром.

Послышались поздравления. Только Кип казался смущенным.

Гэвин обошел стол, положил руку на плечо мальчику и сжал его.

– Отлично, Кип.

От объятий Гэвина у Кипа комок стал в горле.

– Так я прошел? – тихо сказал он.

– Да. Я горжусь тобой.

Снова послышались поздравления, и рабы тут же принесли вино, и крепкие напитки, и особые печенья, и фрукты, и мясо, и сладости.

Гэвин отпустил мальчика, который выглядел совершенно сбитым с толку, словно не мог поверить его словам. В этом тоже была магия. Кип впервые пропустил сквозь себя эмоциональные эффекты всех частей спектра. Он еще не знал, что делать с последствиями. Требовалось время. Гэвин сделал жест в сторону двери, приглашая Аливиану.

– Кип, – сказал он, – я кое-кого к тебе привел. Специальный сюрприз для тебя. Она будет твоей наставницей. Она объяснит, как что работает и научит тебя основам прежде, чем мы уедем. Кип, позволь тебе представить…

– Лив?! – воскликнул Кип, когда девушка вышла из-за спины Гэвина.

– Кип!

– Почему бы тебе не отвести Кипа в его комнаты, Лив, – сказал Гэвин. – И помни, что я сказал.

Кип до сих пор был в помутнении, так что Лив взяла его за руку и повернула к главной двери. Несомненно, там будет толпа. Незачем Кипу думать, что случилось что-то необычное.

– Почему бы тебе не выйти через заднюю дверь? – сказал Гэвин. Он повернулся и швырнул суперфиолет в противоположную стену. Секция стены повернулась на прежде скрытых петлях.

Лив увела Кипа.

Тем временем в комнату вошли командир Железный Кулак и люксократ Черный.

– Светейшество, госпожа, командир, магистры, – сказал Гэвин, дружески помахивая рукой, чтобы показать, что он просто слишком занят, чтобы говорить с Железным Кулаком или люксократом Черным. Он сам пошел к задней двери. Ему нужно было поговорить с Кипом прямо сейчас. Надо было приказать мальчику ждать снаружи, а не отсылать его наверх. Гэвин шагнул в заднюю дверь, уже составляя письмо для Белой, и чуть не налетел на темного, серьезного человечка в рабском облачении. Гэвин узнал его, и сердце его упало.

– Приветствую, Владыка Призма, – сказал человечек, кивнув головой, причем его накрахмаленный головной плат едва колыхнулся. До того, как его схватили илитийские пираты, обратили в рабство и продали Андроссу Гайлу, он был парийским законником. Блестящий и скрытный, он оставался правой рукой Андросса Гайла уже двадцать лет.

– Ваш отец устал от ваших отлагательств. Он требует, чтобы вы явились в его покои немедленно.

Для Андросса Гайла «немедленно» означало вчера. Гэвин внутренне сжался, подергал шеей вправо-влево и сказал:

– Отведи меня к нему.

Глава 46

Кип следовал за Лив Данавис по узкому коридору к лифту. Голова его все еще шла кругом, и смятение чувств было таким, словно они не все исходили изнутри, но какие-то эмоции были ему внушены. Они казались чужими. Может, из-за того, что он снова увидел Лив. Он знал, что она в Хромерии, и надеялся найти ее с того самого момента, как узнал, что едет сюда, но встреча с ней вызвала совсем иные ощущения.

Мастер Данавис показывал Кипу много писем от Лив, так что в каком-то смысле двухлетняя разлука таковой не ощущалась, но тогда ей было пятнадцать. Ему – тринадцать. Наверное, с тех пор он вырос, поскольку стал наконец выше нее. Конечно, он по-прежнему был раза в три ее шире. А она стала еще красивее, чем была.

Пока Лив вела его по коридору к лифту, она не сказала ни слова. Кип был рад этому. Он не думал, что найдет слова. Странная, тихая радость и мир снизошли на мальчика при виде ее. Он помнил, что когда ей было четырнадцать, по городу пошли слухи, что она будет помолвлена с Гедом, сыном алькадесы. Вскоре после этого она уехала в Хромерию.

Кип вздохнул с облегчением. Она была слишком хороша для маленького Ректона.

Но хотя он и был уверен, что с тех пор она ни разу не вспоминала о нем, он скучал по ней. Лив была как солнышко над головой, и он поворачивался к этому солнышку, когда она проходила мимо, согреваясь в ее присутствии, но никогда не смея надеяться на большее. Когда мастер Данавис сказал, что у нее трудности с какой-то девушкой в Хромерии, Кип тут же захотел поехать туда, убить обидчицу и вернуться домой.

Видеть, как ее волнистые волосы хлещут на ходу ей по плечам, было как выйти на солнечный свет после долгой зимы. Кип не хотел говорить. Как только он распахнет свое хлебало, он все изгадит. Он просто смотрел, как она идет, и неуклюже поддергивал штаны на ходу, а она шагала вперед уверенно как дома.

– Похоже, я заблудилась, – сказала Лив. Она огляделась по сторонам. Коридоры казались теми же самыми. Она прикусила губу.

Полную, слегка влажную губу. Кип сглотнул, не в силах отвести взгляда.

– Кип? – сказала она.

– Ничего, конечно, ты не заблудилась.

Она снова пошла вперед, а Кип следом. За время разлуки Лив превратилась в женщину. Она была настолько стройна, насколько он был жирен. У нее были большие, ясные карие глаза, гладкая чистая кожа – а у него клятые прыщи по шее и подбородку, и бороденка только начала пробиваться. Хвала Ороламу, что у нее хоть грудь больше, чем у него.

Но туда Кип едва бросил взгляд, и теперь, когда он шел за Лив, он почти не смотрел на ее тело. Ее юбки привлекательнейшим образом колыхались взад-вперед на ходу, обнажая тонкие, красивые лодыжки. Но Кип глянул только пару раз, ну три – ладно, четыре. Но кроме этого он ни разу не посмотрел на нее так, как обычно глядел на красивых женщин. Просто это казалось неуважительным.

Ой, пять.

Она остановилась, когда они вошли в лифт.

– Я только что поняла, – сказала она, смеясь над собой, – что понятия не имею, куда должна тебя отвести. Вот что, давай пойдем в мою комнату, пока я не разузнаю, что и как. Если ты чувствуешь себя после Трепалки как я, тебе, наверное, сразу надо лечь в постель. Так?

Кип не был уверен, что заметил это раньше, но он устал. Как будто кто-то взял бутыль его энергии и все из нее вытряхнул без остатка.

Он кивнул.

– Не в настроении разговаривать? – спросила она, чуть улыбнувшись. Как ребенку, который пропустил время сна и пытается не уснуть до десерта. Но Кипу даже не хватило сил огорчиться, увидев на ее губах эту снисходительную улыбку.

Я забавен для нее. Забавен. Эх.

Она установила противовесы на лифте, подождала минутку – наверное, удивлена, как много требуется веса для Кипа – и добавила еще. Вмиг они понеслись вверх по башне, мимо поднимающихся и спускающихся студентов. Они остановились и вышли в большой вестибюль, который втекал в одну из прозрачных труб, связывающих центральную башню со всеми остальными.

Кип посмотрел на Лив, подняв брови.

– Мои комнаты в желтой. Желтый в середине спектра, так что у бихромов и полихромов желтый встречается чаще, чем прочие цвета, потому в желтой башне больше комнат для бихромов. Им не хватает места в Башне Призмы. Высоты боишься?

– Предположим, обычно нет, – беспокойно отозвался Кип.

– О, так ты умеешь разговаривать!

– И падать тоже, – пробормотал Кип.

– Все будет хорошо, обещаю, – сказала она. Она вошла в трубу. Труба была четыре шага шириной и замкнута синим люксином, таким тонким, что он был почти прозрачным. Нижняя часть перехода была из более толстого синего, усиленного брусьями желтого. Она все равно казалась невероятно тонкой. Как прежде видел Кип снизу, очень издалека, переходы присоединялись к Башне Призмы лишь в двух местах: с восточной стороны и здесь, на западе. На полпути к зеленой башне, что была прямо на запад от Башни Призмы, это переход вливался в огромный люксиновый круговой проход. От этого круга отходили лучи к каждой из шести башен.

Лив повела Кипа к одному из этих пересечений и лучей, где вообще не было никакой подпоры. Она попрыгала.

– Видишь, совершенно безопасно. – Она рассмеялась. – Теперь ты попробуй.

– Не знаю, – сказал Кип. Если преодолеть страх, то вид сверху открывался величественный. Конечно, трудно смотреть на какие-то магические башни, когда рядом Лив. – Ладно, – еле слышно добавил он. Он не хотел подводить ее.

Конечно, если я проломлю этот узкий переход, мы оба полетим вниз. Быстро.

Стараясь быть послушным, Кип немного попрыгал, приземляясь как можно легче на кончики пальцев и пружиня коленями.

– Да ладно, – сказала Лив.

Кип вздохнул и подпрыгнул так высоко, что чуть не воткнулся головой в перекрытие. Приземлившись, он услышал громкий треск. Он взмахнул руками, чтобы ухватиться за что-нибудь, сердце его замерло. Он был готов вцепиться в поручни, когда увидел Лив.

Она смеялась, прикрывая рот.

– Прости, – сказала она. – Я не должна была так делать. Это вроде традиции для новых студентов, а Призма хотел, чтобы я пропустила тебя по полной. – Кип посмотрел на ее руки. Они словно смыкались вокруг чего-то невидимого. Он прищурился, и вот оно – в ее руках треснул стержень из суперфиолетового люксина.

Кип хихикнул. Смех был лишь отчасти вымученным.

– Традиционная хохмочка? Боюсь, я сделал традиционную лужу.

Она рассмеялась:

– Спасибо, ты молодчина. Если тебе будет от этого лучше – я сама чуть в обморок не упала, когда мой магистр проделал это со всем нашим классом. Идем, уже близко.

Они вместе обошли круг и свернули к желтой башне. Она была как раз позади, когда Кип входил в Большой двор, так что он ее по сути и не видел.

Теперь она возвышалась и над ними, и уходила вниз.

– Глаза уже не воспринимают, – сказал Кип.

– Что?

– Я сегодня увидел столько невероятного. Или она не так впечатляет, или я уже устал изумляться, поскольку, на мой взгляд, это просто желтая башня. Ни языков пламени, ни драгоценных камней, ни вращения.

Башня светилась, но во всем остальном была как дымчатое желтое стекло, проницаемое для света, но не прозрачное. Может, трудно было рассмотреть, поскольку солнце как раз зашло за башню.

Лив улыбнулась. Он не мог поверить в это, но забыл, что у нее ямочки.

– Желтая удивительна тем, что сделана полностью из желтого люксина.

– Будто остальные нет, – сказал Кип, не понимая. Он моргнул. – То есть они сделаны не из своего цветного люксина?

– Нет-нет-нет. Остальные построены из обычных строительных материалов, лишь фасады магические. А желтая – полностью из желтого.

Из своего безусловно краткого разговора с Призмой Кип понял, что желтый используется как магический ланолин или что-то в этом роде – он смягчает другой люксин, но во всем остальном легко снова превращается в свет.

– Эм, я думал, что желтый, ну, плохой выбор для строительного материала, нестабильный и все такое. – Кип вдруг вспомнил, почему решил держать язык за зубами. Чем дольше они будут говорить с Лив, тем естественнее будет заговорить о доме. И тем более неестественно для него будет не сказать о нем ничего. И как только такое случится, ему придется рассказать Лив, что ее отец погиб, и приятное пребывание в ее компании развеется прахом. И она превратится из яркой, цветущей молодой девушки с ямочками в одинокую сироту.

– Это и есть плохой выбор, – сказала Лив. – Потому-то она такая замечательная. – Она потянула его ко входу в башню. Внезапно Кип засомневался, хочет ли он покинуть стойкость сине-желтых переходов. Конечно, минуту назад я боялся вступить на них, а теперь не хочу уходить. – Желтый, как правило, самый нестабильный люксин. Он возвращается в свет при малейшем движении, как вода выкипает вмиг. Потому его называют яркой водой. Но помнишь арфиста, который выступал в Ректоне несколько лет назад? Как он останавливался после каждой песни, чтобы подстроить арфу?

Кип кивнул.

– Я не видел разницы. – Дом, опасная тема, но это заставит ее говорить, пока он не упадет от усталости, так что Кип еще один день не расскажет ей новостей.

– Дело в том, – говорила Лив, – что он улавливал, когда его арфа хоть на долю тона расстраивалась. Хотя никто другой этого не слышал. Есть люди, которые могут так со светом. Чтобы извлекать люксин, ты должен попадать в нужную ноту в пределах цвета, или люксин не сформируется. Если ты лишь приблизительно попадаешь, скорее всего люксин не удержится. Можно покрывать ошибки, прикладывая больше воли, но для такой работы нужен особенный человек

– Это имеет отношение к суперхроматам? – спросил Кип. Наконец он начал складывать вместе какие-то осколки информации.

– Да. – Она была удивлена, что он вообще слышал о таких. – Ты ведь не собираешься стоять здесь всю ночь?

– О. – Кип пошел за ней в башню.

– Суперхроматы могут видеть более тонкие оттенки света, чем большинство людей.

– Ты суперхромат? – спросил Кип.

– Н-н-ну да… Как и почти половина женщин.

– Но немногие из мужчин.

– Во всей Хромерии лишь десять суперхроматов-мужчин.

А, вот почему госпожа Карга назвала Кипа уникумом.

– Как-то несправедливо, – сказал Кип.

– А я тут при чем? Ты голубоглазый и потому можешь извлекать больше, чем я. Не в справедливости дело.

Кип нахмурился:

– Значит, чтобы сделать желтый стабильным, надо быть суперхроматом?

– Вкратце? Да. На самом деле суперхроматизм имеет к этому отношение. Ты прошел то испытание на суперхромата где, наверное, сто наборов тонких градаций? Представь, что таких наборов тысяча, с куда более тонкой градацией оттенков. Чтобы сделать устойчивый желтый, тебе пришлось бы пройти такое испытание, а затем иметь контроль для извлечения желтого в этом узком, узком спектре. Однако в результате – самый крепкий из люксинов.

– Ты так можешь? – спросил Кип.

– Нет.

– Наверное, невежливый вопрос, да? – поморщился Кип.

– Я тут последняя, кто будет придираться к мелочам этикета.

– То есть да.

– Да, – улыбнулась она. Почему ямочки такие красивые, кстати? – Я до сих пор не могу поверить, что ты… племянник Призмы, Кип.

– Не ты одна, – сказал Кип. Значит, Гэвин был прав. Все они делали паузу перед словом «племянник». Он подумал, что это лучше, чем постоянно слышать «ублюдок». Но нет.

Они вошли в другой лифт и поехали вниз. Похоже, существовал определенный порядок очередности в том, кто какую комнату получает. Когда они вошли в комнаты Лив, Кип был удивлен. Они были не просто большие, их было несколько – и они выходили на запад. За такие комнаты иной извлекатель убил бы.

– Я только что переселилась, – извиняющимся тоном сказала Лив. – Я бихром. Чуть-чуть. Ты наверняка устал. Можешь поспать в моей постели.

Кип ошеломленно посмотрел на нее, не веря своим ушам, стараясь не допустить, чтобы мысли отразились на лице.

– Я буду спать в соседней комнате, дурачок. Эти новые ковры такие толстые, что я смогу спать на них как парийка.

Кип сглотнул.

– Нет, я не думаю, чтобы ты… то есть я просто… я думал, что мне не стоит спать в твоей постели. Я буду спать в соседней комнате.

– Ты мой гость, и ты устал. Я настаиваю.

– Я, ну, я не хочу пачкать твою постель. Я потный и грязный. После испытания. – Кип посмотрел на ее постель. Она была прекрасна. Здесь все было прекрасно. Хотя бы они хорошо обходились с ней.

– После Трепалки такое бывает. Я приготовлю тебе воду, и ты немного обмоешься перед тем, как отключиться, но я правда настаиваю.

Лив ушла в соседнюю комнату. У Кипа комок застрял в горле. Он ничего не сказал об ее отце, но он просто ощущал, как этот вопрос встает между ними. Лив вернулась с горячей, исходящей паром водой, губкой и толстым полотенцем. Она поставила их, села на стул, отвернувшись от Кипа.

– Ты не против, если я посижу, поболтаю с тобой, пока ты моешься? – спросила она. – Я не обернусь. Честное слово.

– Хм. – Конечно, он был против. Она обернется, когда он будет полуодет и с воплем выскочит из комнаты. Одно дело сознавать, что ты полный, но другое дело, когда другой увидит твои жировые складки. В то же время он был ее гостем, и она больше ничего у него не просила. И он был груб.

– Кип… как мой отец? Ты ничего не рассказывал о доме.

Кип бесконечное мгновение не мог ничего сказать. Просто начни, Кип. Как начнешь, сможешь рассказать ей все.

– Ты вздыхаешь, – сказала Лив. – Что-то не так?

– Помнишь, что сатрап каждый год посылал в Ректон гонцов за новыми рекрутами?

– Ну? – В голосе Лив стало больше тревоги, чем вопроса.

– Можешь обернуться, я не голый.

Она обернулась.

– Когда сын сатрапа Гарадула Раск взял власть, он объявил себя королем. Он отправил очередного гонца. Город отослал его ни с чем, так что Раск решил сделать из нас назидание остальным. – Кип глубоко вздохнул. – Они убили всех, Лив. Спасся я один.

– А мой отец? Что с моим отцом?

– Он пытался спасти людей. Но, Лив, они полностью окружили город. Никто не выбрался.

– Ты же выбрался. – Она не верила ему, он видел это по ее лицу.

– Мне повезло.

– Мой отец – один из самых талантливых извлекателей своего поколения. Не рассказывай мне, что ты выбрался, а он – нет.

– У них были извлекатели и Зерцала, Лив. Я видел, как погибла семья Дельклара. Все до единого. Весь город был в огне. Я видел, как погибли Рам, Иза и Сансон. Как погибла моя мать.

– Мне плевать на твою мать-наркоманку! Я говорю о моем отце! Не говори, что он мертв. Он не мертв, будь ты проклят! Не мертв!

Лив вылетела из комнаты, захлопнув дверь.

Кип смотрел ей вслед, ссутулившись, даже не ощущая наполнивших глаза слез.

Отлично вышло, ничего не скажешь.

Глава 47

Семь лет, семь великих свершений, Гэвин.

Гэвин вытянул правую руку и просчитал, начиная от большого пальца, извлекаемые им поочередно цвета: от большого к мизинцу, затем к безымянному, среднему, указательному, опять среднему, безымянному, мизинцу. Семь, каждый цвет по порядку, от субкрасного до суперфиолетового, с ощущением ниточки эмоций от каждого.

Оролам, я же Призма. Я здоровый человек. Владыка всех цветов. В расцвете сил. Сильнее любой Призмы на памяти живущих. Может, даже за сто лет. Большинство Призм прожили не более семи лет после восхождения. Лишь четверо дотянули до двадцати одного года. Всегда кратно семи – конечно, их могли убить или они могли умереть от естественных причин, но никто не выгорал в некратный срок. Гэвин пробыл Призмой шестнадцать лет, так что осталось минимум пять. На самом деле, если какой Призма снова протянет двадцать один год, то это будет он. Он ощущал себя сильным. Более сильным и контролирующим цвет, чем когда-либо в своей жизни. Конечно, это может быть иллюзией. Он был исключителен в других отношениях; вдруг он опрокинется и погибнет завтра.

При этой мысли он ощутил знакомое стеснение в груди. Он не боялся смерти, он боялся умереть прежде, чем достигнет своих целей.

Он стоял перед покоями своего отца в Башне Призмы. Раб его отца – Гэвин знал, что его зовут Зеленей, хотя грубо называть раба по имени, если он сам тебе его не сказал, – ждал, держа дверь открытой. Это была дверь во тьму во многих смыслах слова. Грудь Гэвина пронзила резкая боль. Было трудно дышать.

Андросс Гайл не знал, что Гэвин не был Гэвином. Не знал, что его старший сын гниет под Хромерией. Он считал Дазена мертвым и, похоже, никогда не думал об этом, тем более не горевал. От предателей следует избавляться и никогда их не вспоминать.

– Владыка Призма? – сказал раб.

Гэвин стряхнул последние завитки люксина с пальцев, легкий запах смолы успокаивал.

Комната Андросса Гайла была абсолютно темной. Толстые бархатные шторы закрывали окна, все стены были увешаны слоями того же бархата. Прихожая была выше порога, чтобы свет из коридора не попал внутрь с очередным посетителем. Гэвин извлек суперфиолетовый свет и вошел. Зеленей закрыл за ним дверь. Гэвин сформировал в руке маленький шарик суперфиолета, извлеченного несовершенно, следовательно нестабильного. Нестабильность привела к его медленному распаду на свет своего спектра. Для суперфиолетового извлекателя это было как нести факел, свет которого больше не виден никому. Ни Зеленей, ни Андросс не были суперфиолетами, так что Гэвин мог зажечь сколько хотел неестественного суперфиолетового света.

Пока Гэвин смотрел, Зеленей заложил тяжелой подушкой крохотную щель под дверью за ними. Подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Он не был извлекателем, так что не мог напрямую контролировать свои глаза. В темноте «слепому» – не извлекателю – требуется полчаса или более, чтобы достичь полной чувствительности к свету. Большинство извлекателей по природе делали это за десять минут попросту из-за того, сколько времени они проводили, настраиваясь на свет. Некоторые достигали полной светочувствительности за секунды. Но Зеленей не пытался видеть. Он, очевидно, запомнил, что, где и как в этой комнате расположено много лет назад, он просто убеждался, что не пропустил света в комнаты Высокого Господина Гайла. Удовлетворившись, он наконец открыл дверь.

Гэвин был рад, что держал суперфиолет. Как все извлекатели, он был обучен не полагаться на цвета в смысле влияния на настроение. Как и большинству, ему это часто не удавалось. Особенный соблазн в этом был для полихромов. Для каждого чувства – или противодействия ему – был цвет. Как сейчас. Суперфиолет влек за собой чувство отдаленности, отчуждения или иности. Иногда это казалось ироничным или циничным. И всегда это было как взгляд на себя сверху.

Ты Призма – и боишься старика.

В суперфиолетовом свете своего факела Гэвин увидел отца, сидящего в мягком кресле с высокой спинкой лицом к закрытому, заколоченному окну. Андросс Гайл был высоким, мощно сложенным мужчиной. Теперь он был не столько широк в плечах, сколько в животе. Он не сделался полным; просто у него наросло брюшко. Его руки и ноги стали тоньше с возрастом от почти постоянного сидения в кресле, кожа обвисла и покрылась «гречкой» в шестьдесят пять лет.

– Рад, что зашел, сын. Старикам одиноко.

– Прости, отец. Белая не давала мне спуску.

– Ты не должен так пресмыкаться перед этой каргой в каталке. Устрой, чтобы эта ведьма Освободилась в этом году.

Гэвин не стал отвечать. Это был старый аргумент. Белая то же самое говорила об Андроссе, только без оскорблений. Гэвин сел рядом с отцом, рассматривая его в неестественном свете суперфиолета.

Несмотря на полную темноту, Андросс Гайл носил темные очки, крепко прилегающие к глазницам. Гэвин не мог себе представить жизни в полной темноте. Он даже с братом так не поступил. Андросс Гайл был желто-субкрасным полихромом. Как многие извлекатели во время Войны Ложной Призмы, он довел себя до полного предела и даже зашел дальше. Конечно, он сражался за старшего сына. Используя слишком много магии, он в конце концов уничтожил защиту своего тела против нее. Но после войны, когда столько извлекателей приняли Освобождение, Андросс вместо этого удалился в эти комнаты. Когда Гэвин впервые пришел к Андроссу сюда, на окнах были синие фильтры. Поскольку его мощь была в другой части спектра, Андросс чувствовал себя в безопасности в синем свете. Потом хирурги сказали ему, что если он хочет продолжать сражаться с цветом, ему нужна полная темнота. Если он прибегает к таким чрезвычайным предосторожностям, он действительно на грани.

– Я слышал, ты пытаешься развязать войну, – сказал Андросс.

– Боюсь, я редко предпринимаю что-либо без успеха, – сказал Гэвин. Он даже не стал удивляться, откуда его отец знает. Конечно же, Андросс Гайл знал. Этот человек держал в страхе или верности половину самых могущественных людей в башне.

– Как?

– Я получил письмо о том, что у меня в Тирее есть сын. Когда я прибыл, город горел. Я наткнулся на Зерцал, когда те пытались убить ребенка, и остановил их.

– Перебил.

– Да. Этот ребенок оказался моим сыном, а солдаты оказались людьми Раска Гарадула. Он уничтожил город в назидание всем за отказ прислать рекрутов. Он заявил, что имеет особый интерес к этому ребенку, но я не уверен, что это не из-за того, чтобы подгадить мне.

– Особый интерес? Я думал, что он намеревался покарать тот городишко.

– Он сказал, что у Кипа есть его вещь.

– И?

– Мальчик заявил, что мать дала ему некий ларчик прямо перед тем, как умерла от полученных во время нападения ран. Но он не крал его.

– Но кинжал у тебя? Белый люксин у тебя?

Холод прошел по спине Гэвина. Он думал, что хуже всего будет, когда отец начнет выспрашивать подробности дел, которых Гэвин на самом деле не совершал и помнить не мог. Но кинжал из белого люксина? Белый люксин не мог существовать, но если Андросс Гайл говорил о нем так, значит, считал его реальным. Или знал, что таковой существует. Что он видел эту вещь и думал, что Гэвин должен понимать, о чем он.

Его брат тоже упомянул о кинжале. У Гэвина стеснилось дыхание.

Если он не будет очень осторожен, то маска с него спадет. Вот почему он избегал отца насколько мог. Андросс Гайл был одним из тех немногих, кто точно знал, что мог помнить Гэвин, а что Дазен. Прочие, обладавшие этим знанием, были сосланы далеко или убиты на войне. Слабое объяснение, что из-за жестокой схватки с братом Гэвин многое забыл, тут бы не сработало. Андросс мог бы списать многие неверные воспоминания на суматоху подготовки к последней битве, но Гэвин уж точно не забыл бы того, что случилось годами раньше.

– Я не видел кинжала, – сказал Гэвин. – Он был в ларце. Мне даже в голову не пришло, что это может быть белый люксин. – Белый люксин был невозможен. Гэвин знал бы. Он сам пытался создать этот мифический материал – если кто и мог бы его сделать, так это он, Призма.

– Идиот, я не понимаю, почему всегда предпочитал тебя. Дазен был в два раза сообразительнее, но я всегда был на твоей стороне, верно?

Гэвин посмотрел в пол и кивнул. Первое доброе слово от отца о нем за долгие годы, и звучало оно как укор.

– Ты киваешь головой или качаешь? Я слеп. На случай если ты забыл, – жестко сказал Андросс. – Ладно. Я понимаю твою секретность в поисках этого кинжала – даже мои шпионы не слышали, чтобы ты болтал об этом, молодец, – но когда ты наткнулся на подозрительный кинжал, который до усрачки хочет заполучить грошовый королек, неужели у тебя в мозгу ничего не щелкнуло?

– Меня окружали тридцать враждебных извлекателей, Зерцала и очень злой король. Так что у меня много что щелкнуло.

Андросс Гайл отмахнулся, словно все это было пустяком.

– Полагаю, с тобой не было никого из Черных. Упертый дурак. Из чего был ларчик?

– Вроде из палисандра, – честно сказал Гэвин.

– Палисандр, – глубоко вздохнул Андросс Гайл. – Одно это, конечно, ничего не доказывает. Но подсказывает, что делать.

– Я намеревался созвать Семь Сатрапий, поговорить с каждым напрямую и посмотреть, смогу ли склонить их на свою сторону, – сказал Гэвин. – Спектр, конечно же, не сделает ничего.

Он знал, что будет дальше. Отец заявит, что Гэвин должен сделать, и снесет все, что Гэвин поставил у него на пути. Оролам, ведь я – Призма!

– Когда ты это сделаешь, король Гарадул захватит Гарристон. Ты был прав во всем, что сказал Спектру, хотя урок извлек неверный и действия предпринял неправильные. Вот зачем тебе я. Если бы ты поговорил со мной сразу после возвращения, я бы тебе это сказал. Уходя по собственной инициативе и передавая сокровище в руки тирейца…

– Вряд ли сокровище, отец…

– Ты смеешь перебивать? Подойди.

Гэвин как деревянная кукла сел напротив отца. Андросс Гайл протянул руку и нащупал его лицо. Почти нежно провел рукой по щеке Гэвина. Затем отвесил ему пощечину.

– Я твой отец, и ты будешь выказывать мне уважение, понял?

Гэвин задрожал, сглотнул, взял себя в руки.

– Понял, отец.

Андросс Гайл вздернул подбородок, словно выискивал в тоне Гэвина хоть что-то оскорбительное. Затем как ни в чем не бывало продолжил:

– Гарадул жаждет взять Гарристон, так что даже если бы он был башней из дерьма в навозном поле, отдать ему город – слабость. Верный ход – разорить город, поработить жителей, засеять поля солью и оставить до того, как он придет. Но ты уничтожил эту возможность своей некомпетентностью. И как только король Гарадул возьмет Гарристон с двадцатью тысячами солдат, тебе будет куда труднее вернуть его назад, чем ему захватить при гарнизоне всего в тысячу человек.

– У рутгарцев в Гарристоне только тысяча? – спросил Гэвин. Это было меньше минимума. Если бы он не так торопился, проходя мимо Гарристона, то наверняка бы заметил.

– Разборки с аборнейцами снова взвинтили тарифы на проход через Проливы. Рутгарцы демонстрируют силу. Они вывели суда и большинство войск из Гарристона.

– Идиотизм. Они же знают, что Гарадул наращивает силы.

– Согласен. Думаю, министр иностранных дел Рутгара подкуплена. Она умна, она должна понимать, что делает. Как бы то ни было, ты должен ехать в Гарристон. Спаси город, убей Раска Гарадула, но если этого не удастся – добудь кинжал. От этого зависит все.

Что «все»? В этом и проблема, когда делаешь вид, что знаешь тайну, которой не знаешь. О тайнах, особенно больших, опасных тайнах, обычно говорят уклончиво. Особенно когда заговорщики знают, что их зачастую подслушивают шпионы. Возможно, все-таки стоило попытаться сказать, что я забыл, что это за кинжал.

Было время, когда Дазен знал все тайны Гэвина, даже те, о которых должны были знать только Гэвин и отец. Они были тогда лучшими друзьями. Хотя Дазен был на пару лет моложе, Гэвин обращался с ним как с равным. Севастиан был самым младшим; они заставляли его сидеть дома. У Гэвина и Дазена были одни и те же друзья. Вместе они побеждали во всех драках с братьями Белый Дуб. Гэвин тосковал по простоте этих боев. Две стороны, много кулаков, и когда одной стороне пустят кровь или заставят плакать, драка закончена.

Но Гэвин изменился, когда ему стукнуло тринадцать. Дазену в ту пору не было и одиннадцати. Андросс Гайл явился в своем официальном одеянии, подавляюще-впечатляющий в красно-золотой парче и с красно-золотой цепью на шее. Уже тогда, после десяти лет членства в Спектре, Андросса Гайла всегда называли только Андроссом Гайлом, не Андроссом Красным. Все понимали, что важнее. Андросс забрал Гэвина.

Гэвин вернулся наутро, глаза его распухли словно от слез, хотя он сердито отрицал, что плакал, когда Дазен спросил. Что бы там ни было, Гэвин уже не был прежним. Теперь, сказал он Дазену, он мужчина, и он отказался с ним играть. Когда братья Белый Дуб попытались затеять драку, Гэвин наполнился таким густым субкрасным, что жар пошел от него волнами. Он спокойно сказал братьям, что если они нападут на него, пусть пеняют на себя.

Дазен в этот момент понял, что Гэвин и вправду бы их убил.

С тех пор Гэвин доверялся лишь отцу.

Дазена бросили на обочине. Некоторое время он играл с Севастианом. Затем забрали и Севастиана, и он остался один. Дазен надеялся, что когда ему будет тринадцать, он снова окажется у них в милости, но отец едва заметил эту дату. Когда настало время узнать, кого Оролам избрал своим следующим Призмой, все на Большой и Малой Яшмах пустились гадать, но Дазен знал, что им будет его старший брат. Как это случится – значения не имеет. Андросс воспитывал Гэвина для этого всю жизнь.

А меня воспитывали как пустое место. Отброс для женитьбы на Каррис Белый Дуб или какой-нибудь другой девушке, чтобы удовлетворить некоторые другие отцовские амбиции. Пока Гэвин не попытался отнять у меня и это.

Труднее всего было не притворяться Гэвином. Труднее всего было сдерживаться, когда тебе напоминают обо всем, что имел Гэвин, но чего никогда не получил бы Дазен.

– Итак, отправляйся в Гарристон, спаси его или сожги, убей Гарадула и добудь кинжал. Довольно просто. – Если Гэвин сделает все правильно, он выполнит одну из своих целей и подготовит почву для другой.

– Я дам тебе письма к определенным рутгарцам, – сказал Андросс, – чтобы они повиновались тебе.

– Ты хочешь сделать меня губернатором Гарристона? – Каждый раз, как Гэвин забывал, насколько могуществен его отец – даже сидя в этой маленькой комнате, – Андросс чем-то да напоминал ему.

– Неофициально. Если ты провалишься, это запятнает наше имя. Но я устрою так, чтобы губернатор сделал все, что ты ему скажешь.

– Но Спектр…

– В этом случае можно его проигнорировать. Сместить Призму трудно, сам понимаешь. Когда вернешься, мы поговорим о твоей женитьбе. Пора начать строгать наследников. Появление твоего ублюдка усиливает необходимость этого.

– Отец, я не…

– Если ты раздавишь одного сатрапа, даже мятежного, тебе придется покупать остальных. Пора. В этом ты мне подчинишься. О проблеме твоего бастарда поговорим позже.

Глава 48

Лив пошла в световой сад на вершине башни, чтобы подумать, но буквально через каждые десять шагов она натыкалась на какую-нибудь целующуюся парочку. Когда солнце садилось, сад становился очень эффектным – и излюбленным местом для свиданий. Было что-то особо дразнящее в этих молодых влюбленных, что заставляло Лив чувствовать себя такой одинокой.

Она ушла в смятении чувств, коря себя за то, что была такой резкой с Кипом, уверенная в том, что ее отец жив и до смерти боясь, что ошиблась. Одинокая, в страхе перед будущим, а теперь – пораженная тем, как все остальные легко находили себе пару – тоскующая по парню. Любому. Ну, практически. Лив прожила в Хромерии несколько лет, и лучшее, что у нее было, это несколько потенциальных отношений. Будучи тирейкой, дочерью генерала проигравшей стороны и нищенкой, она переставала быть интересной еще до того, как все становилось серьезным. Единственный юноша, которому, как ей казалось, она по-настоящему нравилась, пригласил ее на Бал Люксократов, а затем встал и ушел с другой. Возможно, это был розыгрыш. На следующий год Лив на краткое время стала предметом спора между самыми популярными мальчиками. Две недели она купалась во всеобщем внимании. Ей казалось, что она наконец прорвалась, что люди начали наконец принимать ее. Один из них тоже пригласил ее на Бал Люксократов.

Затем Лив подслушала, как они спорят, кто первым уложит ее в постель. Месть ее была быстрой и ужасной. Она пообещала свою девственность юноше, который сопровождал ее на бал – заводиле всего, знатному юноше по имени Паршан Пайам, – если он поможет осуществить ее грязную мечту. Он прямо слюни пустил.

На Балу Люксократов они встретились в темном углу рядом с главным залом. Она убедила Паршана раздеться первым, несмотря на соседство почти всей Хромерии – танцующей, беседующей, выпивающей. Затем, прервав поцелуй, во время которого он жадно шарил по ее телу, Лив спросила, сколько он намеревался получить, выиграв пари.

– Ты знала? Ты не злишься? – спросил он.

– С чего бы? – спросила она. – Закрой глаза. У меня для тебя сюрприз.

– Хороший? – спросил он.

Она провела кончиками пальцев по его животу. Посмотрела вниз. Облизнула губы.

– У тебя дух захватит. Обещаю.

Он закрыл глаза. Она сгребла всю его одежду и бросилась в зал. Он с воплем кинулся за ней и влетел туда нагишом.

– Вот твой выигрыш в пари, Паршан Пайам! – крикнула Лив, так что все, кто не сразу увидел голого юношу, заметил бы сейчас и узнал, кто это. Танцоры остановились. Музыканты прекратили играть. Сотня разговоров оборвалась. – Поспорил с друзьями, кто первый заберет мою девственность?! Подонок. Дрянь и лжец. Ты мне противен. Тебе не хватило хитрости вскружить мне голову, мозгов, чтобы обдурить меня, да и не мужчина ты, чтобы взять меня. – Она сунула его драгоценные одежды в чашу для пунша.

Повсюду послышались нервные смешки. Паршан застыл. Не было смысла вытаскивать вымокшие в пунше одежды, чтобы прикрыть ими наготу. Он как мог прикрылся руками.

В тишине, прерываемой тут и там аплодисментами, Лив вышла из зала и вошла в легенду Хромерии. Увы, попасть в анналы истории за месть юноше, который испытывал к тебе романтический интерес – каким бы он низменным ни был, – дурной способ вызвать интерес у остальных. Все прочие парни в ужасе шарахались от нее.

Почему я думаю о парнях? Мой отец мертв.

Нет. Он и не из таких передряг выбирался. Он не позволит поймать себя в ловушку. Он слишком умен.

И все же было бы хорошо с кем-нибудь поговорить. Честно говоря, надо было бы как следует выплакаться.

Лив побрела в комнату Венны, но застала там девушку в слезах. Это тут же вымело из души Лив жалость к себе. Венна не просто плакала – она рыдала. Ее обычно художественно взлохмаченные по-мальчишески короткие волосы прилипли к голове, словно она обхватывала ее руками. Глаза ее распухли.

– Поверить не могу, Лив! Я везде тебя искала, Лив! – сказала Венна. – Это катастрофа. Оролам, Лив, меня отсылают домой!

Оглядев комнату, Лив увидела, что все пожитки Венны уже упакованы в большие сундуки. При том, сколько у Венны было вещей и украшений, которыми она увешала все стены своей маленькой комнаты, Лив понимала, что сама она собрать все так быстро не смогла бы.

– Что происходит?

Пришлось потратить несколько минут, чтобы вытянуть это из нее в каком-то упорядоченном виде, хотя история была простая: Венна потеряла спонсора. Тот аборнейский дворянин, у которого был ее контракт, потерял состояние в каком-то предприятии, и ему пришлось урезать расходы. Похоже, он выставил контракт Венны на продажу, но не нашел покупателей. Однако какой-то другой спонсор некоего молодого извлекателя выкупил у него комнатку Венны, и она должна была немедленно ее освободить. Венне оплатили дорогу домой нынче же вечером. Ей предстоит встретиться со спонсором, чтобы решить, как наилучшим образом вернуть его вложения в нее. Венна могла кончить свой путь служанкой, но она боялась, что спонсор продаст ее в рабство. Это было противозаконно – контракт извлекателя это совсем другое дело, – но истории-то ходили.

– Лив. Ты не могла бы ссудить мне денег? Я могла бы сбежать.

– Я не…

– Прошу, Лив, умоляю. Я понимаю, что это не в долг. Я никогда не смогу их вернуть, но я не могу вернуться домой. Пожалуйста.

У Лив упало сердце. Если бы она могла подождать всего неделю до встречи с заимодавцами, она могла бы получить очередную сумму на свое содержание, и у нее было бы много денег, чтобы помочь подруге.

– Я только что выплатила долг, Венна. У меня ничего не осталось. Пришлось отдать вообще все.

Венна поникла.

– Подожди, мы можем продать одно из моих платьев. Если сможешь подождать до утра…

– Нет, забудь. Тогда меня уже будут искать. И они знают, что ты моя единственная подруга. За тобой будут следить. Это была плохая идея. Мне придется принять это.

Послышался стук в дверь.

– Барышня? – позвал мужской голос.

Венна открыла дверь, вошли четверо мужчин в рабской одежде забрать сундуки. Венна взяла сумку.

– Проводишь меня до пристани? – спросила она Лив, стараясь принять отважный вид.

Все еще в ужасе, не веря глазам своим, Лив кивнула.

Они шли медленно, словно могли оттянуть неизбежное «навсегда».

– Это действительно великолепное место, – сказала Венна, когда они в последний раз пересекли мост вместе. – Это чудо. И я была здесь. Недолго. Мой отец был слугой, мать была служанкой. Так что ничего плохого нет в том, чтобы вернуться домой и прислуживать. Я не лучше их. И знаешь что? Я встречалась с Призмой! – Глаза ее сверкали. – Он назвал меня чудесной! Он похвалил мое платье. Меня. Он заметил меня, Лив, среди всех тех красивых девушек. И этого у меня никто не отнимет. Сколько людей – сколько извлекателей никогда в жизни такого не получали? Сам Призма!

От ее отваги у Лив сердце разрывалось. Она пыталась не смотреть на Венну, опасаясь, что потеряет контроль.

Но очень скоро они пришли на пристань. Попрощались в слезах, договорились писать друг другу, Лив пообещала, что использует все свои связи, чтобы восстановить Венну в правах. Венна печально улыбнулась, смирившись.

– Давайте, дамы, – сказал капитан. – Время и прилив никого не ждут, ни мужчины, ни болтливой девчонки.

Лив в последний раз обняла Венну и ушла. Едва она сошла с деревянных досок причала, как заметила знакомую фигуру, скрывающуюся во тьме как паук. Аглая Крассос.

– Ты! – воскликнула Лив. – Это твоя работа!

Аглая улыбнулась:

– Лив. Ты меня удивляешь. Неужели ты думаешь, что мы ничего не должны друзьям? Ни любви, ни долга?

– Конечно, должны.

– Но, похоже, твой долг подруге не так важен, как необходимость пренебречь мной?

– Сука, – дрожа от злости, сказала Лив.

– Я не из тех, кто обрекает друзей платить за мою гордыню. Все можно остановить, Лив, или сделать еще хуже.

– Ты по-прежнему хочешь, чтобы я шпионила за Призмой.

– Венна едет не домой, чтоб ты знала. Я уже выкупила ее контракт. И у меня сделка с довольно… сомнительным илитийцем. Он готов мне дать хорошую цену за Венну. Многие не решаются торговать извлекателями. Конечно, она еще не полностью обученный извлекатель, так что у нее нет их привилегий. Но ведь Венна любит морские путешествия, верно? На галерах маловато женщин. Они редко живут долго, да и другие рабы не слишком хорошо с ними обходятся, так что хозяева обычно приспосабливают их к другой работе. Но я могу это устроить.

Не просто рабыня. Галерная рабыня. Хуже некуда. Лив затошнило. Ей хотелось убить Аглаю. Спаси меня, Оролам.

– Или… – сказала Аглая, – ты скажешь слово. – Она кивнула гонцу на той стороне улицы. – И он бежит к капитану, говорит, что произошла ошибка, что Венна восстановлена в правах и все такое. Чудо из чудес. Ты мой личный особый проект, Лив. Слушаю тебя внимательно.

Лив в отчаянии смотрела на корабль. Все было так. У нее не было ни друзей, ни вариантов, ни выбора. Как ей бороться с Аглаей Крассос, с ее-то богатством и властью? Если она попросит помощи у Призмы, он начнет задавать вопросы. Он подумает, что она все время за ним шпионила. Вся Хромерия и сатрапии прогнили насквозь; они все обернутся против нее.

– Поторопись, Лив, прилив поднимается, – сказал Аглая.

Не было ни выхода, ни времени попытаться найти третий путь. Может, ее отец сказал бы «нет», плюнул в противную рожу Аглаи и сохранил бы честь. Лив не была такой сильной. Чтоб ее пожрали акулы и морские демоны.

– Ладно, – сказала она с трепещущим сердцем. – Ты победила. Что я должна делать?

Глава 49

Не успел Гэвин выйти из отцовских покоев, как увидел приближение беды. Покои его матери находились сразу по соседству с отцовскими, и он никак не мог пройти мимо ее дверей – а они были открыты.

Каждый раз. Каждый чертов раз. Если бы окна в комнатах отца не были бы заколочены и затянуты слоями ткани, Гэвин выскочил бы из окна. Вообще, как раз в одной из первых подобных ситуаций он создал летучий купол. Каждый раз, как он возвращался даже из самой короткой поездки, он целый день встречался то с одной важной персоной, то с другой. Он только и встречался – и у каждого были к нему требования.

Тем не менее Гэвин свернул в комнату, проходя мимо открытых дверей матери. Комнатной рабыней была молоденькая тирейка, судя по ее темным глазам и коже цвета коффи. Гэвин, не останавливаясь, сделал ей знак, чтобы та закрыла за ним дверь. У его матери был талант муштровать рабов: даже девочка-подросток вроде этой была внимательна и реагировала даже на едва заметный жест. Конечно, Гэвин не слишком отличался, не так ли?

– Матушка, – сказал Гэвин. Она встала, когда он подошел поближе. Он расцеловал ее отягощенные перстнями пальцы, она рассмеялась и обняла его, как всегда.

– Сын мой, – сказала она. Фелия Гайл была красива даже в свои сорок с небольшим. Она была в родстве с аташийской правящей семьей, а в ее юности аташийская аристократия редко роднилась с чужестранцами. Конечно, Андросс Гайл был особым случаем. Впрочем, как и всегда. У нее было классическое потрясающее сочетание оливковой кожи с васильковыми глазами, хотя вокруг зрачков виднелось тусклое оранжевое гало. Она была оранжевой извлекательницей – хотя не слишком одаренной. Андросс никогда не женился бы на женщине, неспособной извлекать. Стройная, несмотря на возраст, Фелия была царственной, модной, довольной собой, властной без подавления, красивой и сердечной.

Он не понимал, как она могла выдерживать супружество с отцом. Она прищелкнула пальцами левой руки, отсылая рабыню и не сводя глаз с Гэвина.

– До меня дошел слух, что у тебя объявился… племянник.

Гэвин прокашлялся. Как же быстро здесь расходятся слухи? Он окинул взглядом комнату. Рабыня ушла.

– Все так.

– Родной сын, – сказала Фелия Гайл, на миг поджав губы. Она никогда не сказала бы «бастард». Но при огромной палитре выражений ее лица ей и не надо было. С годами оранжевые становились более чуткими и более подозрительными. С ее природными интуицией и проницательностью это делало ее воистину пугающей.

– Верно. Славный парнишка. Его зовут Кип.

– Пятнадцати лет от роду? – Она не сказала – значит, ты обманул свою невесту, к женитьбе на которой я подталкиваю тебя последние шестнадцать лет. Фелия любила Каррис. Андросс Гайл был категорически против женитьбы Гэвина на девушке, у семьи которой после войны не было ничего, как у рода Белый Дуб. И это была одна из немногих областей, в которых мать Гэвина продолжала выступать против него. Обычно, когда они не соглашались, она выражала свои возражения настойчиво и красноречиво, а затем уступала решению Андросса. Не раз Гэвин видел, как Андросс менял свое мнение после того, как его мать столь искусно сдавалась. Однако споры по поводу Каррис Белый Дуб сопровождались криками, битьем посуды и слезами. Гэвин порой думал, что если бы он не присутствовал при этом споре, Андросс сдался бы, но мужчина не может терять лицо ни перед кем, тем более перед своим пробующим границы сыном.

– Да, – ответил Гэвин.

Фелия сложила руки и внимательно посмотрела ему в лицо.

– Значит, его существование такой же сюрприз для тебя, как и для всех остальных, или больше?

По спине Гэвина прошел холодок. Его мать не была дурой. Она тщательно оберегалась от подслушивания, как и все остальные, но она умела доносить точный смысл сказанного. После Расколотой Скалы, когда Гэвин, шатаясь, вышел один из магического пожара, в одеждах брата, его короне и с его шрамами под слоями сажи и крови, все остальные сразу признали в нем Гэвина. Несмотря на год разницы, братьев не раз принимали за близнецов, и их манеры были до жути схожи. И Гэвин постарался придерживаться в речи его любимых словечек и выражений. Все различия, проявившиеся после войны, списывали на то, что Гэвин изменился после того, как был вынужден убить брата. Но Гэвин проснулся утром после своей первой ночи в Хромерии и увидел мать, сидевшую в ногах его постели. Ее глаза покраснели и распухли от слез, хотя щеки были сухи. Она постаралась отплакаться до того, как он проснется.

– Ты думал, что я не узнаю собственного мальчика? – сказала она. – Ты кровь от моей крови. Ты думал, что сумеешь обмануть даже меня?

– Я не знал, что это зайдет так далеко, мама. Я ожидал, что любой из сотни поймет этот фарс, но что мне еще было делать?

– Я понимаю, почему ты поступил так, – сказала она. – Просто я подготовилась к твоей смерти, а не твоего брата, и увидеть тебя теперь… Это как выбрать, смерть какого из моих оставшихся сыновей предпочесть.

– Никто не просит этого от тебя.

– Просто скажи мне, – сказала она. – Гэвин мертв?

– Да, – сказал он. – Я не хотел… Он не оставил мне… Прости.

Из глаз ее катились слезы, но она не обращала на них внимания.

– Что тебе нужно, Дазен? Я потеряла обоих твоих братьев; я клянусь Ороламу, что не потеряю тебя.

– Скажи им, что я выздоравливаю. Скажи, что это сражение почти прикончило меня. Когда настанет время, скажи, что оно меня изменило. Но не заставляй меня выглядеть слабым.

И так она стала его единственным истинным союзником в Хромерии. После того как она ушла, он запер дверь и открыл сундук, в котором лежал, опоенный зельем, его брат, всего в футе от того места, где стояла их мать. Он подробно осмотрел бесчувственное тело, затем осмотрел в зеркале себя.

Отметив все различия, он принялся за работу. Волосы его брата были вихрастыми и торчали во все стороны, где он стриг их коротко; новому Гэвину придется носить длинные волосы, чтобы никто не заметил несоответствия.

Гэвин был чуть ниже Дазена и любил носить сапоги на более высоком каблуке; новый Гэвин будет носить более плоскую обувь. Он начал составлять список особенностей поведения брата, как он любил дергать шеей из стороны в сторону, справа налево. Или слева направо? Проклятие, Дазен даже не умел дергать шеей. Гэвин любил бриться каждый день, чтобы лицо было гладким; Дазен брился несколько раз в неделю, находя это слишком утомительным. Гэвин всегда носил определенный аромат – Дазен вообще не душился. Надо будет послать слугу за духами. Гэвин заботился об одежде и старался придерживаться последней моды во всех направлениях; Дазен даже не знал, как он это делал. Надо поизучать. Гэвин брови не выщипывал?

Ох, Оролам.

Остальные изменения было осуществить труднее. У Дазена была родинка в сгибе локтя. Скривившись, он срезал ее. Останется крохотный шрамик. Никто не заметит.

Мать помогала ему, приходя ежедневно с платком в руке для своих немых слез, но спину она держала прямо. Она указывала на особенности, каких Дазен и не вспомнил бы, – например, как его брат стоял в задумчивости, какую еду предпочитал, а какую ненавидел. Но главной причиной его успеха был сам настоящий Гэвин. Гэвин изображал Дазена Ложной Призмой. Он клялся, что Дазен обманул своих вассалов фокусами, которые не убедили бы никого, кроме преступников, безумцев или искателей выгод при Ложной Призме. Все знали, что в поколении бывает лишь одна Призма, потому безоговорочно верили прежнему Гэвину. Так что по первому взгляду в призматические глаза Дазена они понимали, что это Гэвин. Те, кто знал их лучше, кто знал, что Дазен никогда не прибегал к фокусам, кто знал, что он такой же Призма, как и Гэвин – другими словами, ближайшие сподвижники и друзья Дазена, – рассеялись по всем сторонам света после битвы у Расколотой Скалы. Он предал их, и если даже это предательство было ради великого блага, он все равно не спал ночами, зная, что илитийские пираты продавали его людей в рабство в сотнях портов. Он составил свой первый список великих дел и делал что мог.

И посреди всего этого мать спасала его десятки раз. Она заслуживала правды.

– Больше, – сказал он ей сейчас. То, что у него есть сын, было для него большим сюрпризом, чем для всех остальных. Он и его люди жили в пещерах и в бегах, и даже если у него оставались бы силы завести интрижку с одной из девок, что волочилась за его лагерем, он был подавлен помолвкой Каррис и Гэвина. Дазен ни с кем не спал во время войны.

Она встала и пошла к двери, открыла ее, чтобы удостовериться, что никто их не подслушивает, и вернулась. Спокойно сказала:

– Итак, ты усыновил кровного сына своего брата. Почему?

Потому, что ты всегда хотела, чтобы я дал тебе внука, чуть не сказал он, но понимал, что сделает ей больно. Потому, что это правильно? Потому, что так поступил бы Гэвин? Нет, он не был уверен, что Гэвин сделал бы так. Потому, что у паренька не было ничего и он заслуживал шанса? Поскольку Каррис была рядом и было что-то извращенно-приятное в том, чтобы причинить ей боль, сделав что-то правильное?

– Потому, что я знаю, каково быть одиноким, – сказал Гэвин. Он был удивлен тем, что это правда.

– Ты не особенно доверяешь Каррис, – сказала мать.

– И что бы она стала с этим делать?

Мать лишь покачала головой.

– Она не слишком хорошо это приняла?

– Можно и так сказать, – ответил Гэвин.

– Что ты будешь делать, если твой отец откажется принять мальчика?

– Ему меня не сломать, мама. Я мало что в жизни сделал правильно. Этого он у меня не отнимет.

Она внезапно улыбнулась:

– Это входит в твой список семи великих дел на сей раз? Противоречить ему?

– В моем списке только возможные вещи.

– Значит, это труднее, чем остановить Кровную войну? Труднее, чем перебить пиратских главарей?

– Вдвое, – сказал Гэвин. – И – да.

– Знаешь, это ты от него унаследовал.

– Что?

– Твой отец всегда делал такие списки целей, чтобы сверяться с ними. Жениться на девушке из подходящей семьи до двадцати пяти, войти в Спектр к сорока – он сделал это в тридцать пять – и так далее. Конечно, он никогда не пытался организовывать свою жизнь по семилетиям.

– Он никогда не хотел стать Призмой сам? – спросил Гэвин.

Она не сразу ответила.

– Призмы обычно держатся всего семь лет.

Для моего отца маловато. Понимаю.

– Он хотел больше сыновей и дочерей, не так ли? – Даже после Севастиана. Больше инструментов. Больше оружия, если другие выйдут из строя.

Она ничего не сказала.

– Я хочу домой, Гэвин. Я уже много лет хотела Освобождения. Я так устала.

На миг у Гэвина перехватило дыхание. Его мать была квинтэссенцией жизни. Красота, энергия, ум, добрый нрав. И услышать от нее эту речь, будто она была сломлена, будто хочет уйти, – это было как удар под дых.

– Конечно, твой отец никогда не позволит, – печально улыбнулась она. – Но как бы то ни было, где-то в последующие пять лет я это сделаю. Я похоронила двоих сыновей. Я не буду хоронить тебя. – Значит, она просто предупреждает его, дает ему время подготовиться. Оролам, он не хотел даже думать об этом. Его мать была его единственным собеседником, лучшим советником, она чуяла опасность издалека и любила его, несмотря ни на что. – Итак, как твои семь целей? Хоть одной из них достиг? – спросила она, возвращаясь к безопасной теме, хотя и знала, что он уклонится.

– Я научился летать. Это заняло большую часть прошлого года.

Она посмотрела на него так, словно не понимала, шутит он или нет.

– Это может оказаться полезным, – осторожно сказала она.

Гэвин рассмеялся.

– Ты серьезно, – сказала она.

– Мне надо будет взять тебя в поездку – в полет? – как-нибудь, – сказал Гэвин. – Тебе понравится.

– Ты уверен, что сумеешь так отвлечь меня от того, чтобы вытянуть из тебя остальные твои цели?

– Абсолютно, – с насмешливой серьезностью сказал Гэвин. – У меня был лучший учитель.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь ступай. – Он был на полпути к дверям, когда она окликнула его.

– Гэвин! – сказала она, хотя ее глаза называли его Дазеном. – Будь осторожен. Ты знаешь, каков может быть твой отец, когда кто-то не желает выполнять его волю.

Глава 50

Кип проснулся с затекшей рукой. Во сне его мать держала его голову на коленях. Это был не сон – это были наполовину воспоминания. Он был мал. Мать пропускала его пряди между пальцами, глаза ее были красными и распухшими. Обычно красные глаза обозначали, что она накурилась, но в то утро от нее не пахло ни «дурью», ни выпивкой. Прости, говорила она, мне так жаль. Я завязала. Теперь все будет иначе. Обещаю.

Он приоткрыл слипшийся от сна глаз и застонал. Это хорошо, мам, но ты можешь не придавливать мою руку? Он перекатился на бок. Он спал на земле? На ковре? О! Кровь снова стала медленно поступать в руку, и она начала ныть. Он растирал ее, пока чувствительность не вернулась.

Где он? А, в комнате Лив. Едва светало.

Сев, Кип увидел входящую в комнату женщину. Может, звук открываемой двери разбудил его. Лив, наверное, спала где-то в другом месте. Покрывало на ее постели не было смято.

– Доброе утро, Кип, – сказала женщина. Она была темнокожей, с тяжелым лбом, курчавыми волосами и ярким золотым шарфом вокруг шеи. Она была ширококостной, очень высокой, с широкими тяжелыми плечами и платьем с ярким зеленым узором, смотревшимся на ней как парус на галлеасе. – Уже рассвет, время твоего первого урока. Я госпожа Хелель.

– Вы мой магистр? – сказал Кип, растирая ноющую руку.

– О да, – улыбнулась она, хотя глаза остались холодными. – И сегодняшний урок ты запомнишь на всю жизнь. Вставай, Кип.

Кип встал. Она прошла мимо него и открыла дверь на маленький балкон комнаты Лив.

– Быстрее, – сказала она. – Тебе надо это увидеть прежде, чем солнце поднимется над горизонтом.

Всклокоченный, с распухшим ртом и вонючим дыханием, с ноющей рукой, Кип облизнул губы и шагнул мимо госпожи Хелель. Глаза ее были темны и пронзительны – настолько темны, что он даже не мог сказать, какой цвет она извлекает.

Странно. Я вроде должен видеть малейшие различия в цветах, не заметные для большинства людей, а я не могу даже сказать, какого цвета у нее радужки. Он шагнул на балкон из чистого желтого люксина. Кроме потеков воды и разводов грязи он был неестественно прозрачен.

Несмотря на вчерашний разговор с Лив, из которого он узнал, что желтый – один из самых прочных известных материалов, Кип опасливо попробовал, выдерживает ли балкон его вес. Естественно, тот был прочен. Поскольку башни расходились словно лепестки цветка, упав отсюда, Кип разбился бы о камни в сотне футов внизу, прямо у воды. Для этажей выше было еще хуже, они выдавались дальше. Он сглотнул и попытался смотреть на восходящее солнце.

– У нас не весь день, Кип, – сказала госпожа Хелель. В ее голосе было какое-то напряжение.

Кип обернулся, когда она вышла на балкон вместе с ним. Сначала он подумал, что женщина споткнулась, поскольку она резко наклонилась вперед. Он шагнул подхватить ее. Если и есть что хорошего в том, чтобы быть жирным, так это способность остановить большой вес.

Но госпожа Хелель выставила обе руки вперед, как боевые тараны. Кип, двинувшись вперед, оказался между ее рук. Ее большие пальцы царапнули его по груди и по бокам. Она выругалась, когда они рухнули в неуклюжем объятии.

– Я держу вас, – сказал Кип. – Не беспокойтесь, вы не…

Крупная женщина выпрямилась во весь рост, восстанавливая равновесие. Она была намного выше Кипа, и от ее движения ее груди прижались к его щекам. Его подбородок зацепился за ее вырез, когда она встала, и на мгновение – но не слишком краткое – Кип уткнулся лицом в ее дряблое декольте.

– Гха! – выдохнул Кип.

Госпожа Хелель уже нагнулась, милосердно освободив подбородок Кипа, но затем нагнулась еще сильнее, прижавшись к нему телом. После опыта, который несомненно будет являться ему в снах – и не в хороших снах, – он бочком ушел с ее пути. Большие мясистые ладони женщины ударили Кипа по ногам. Однако поскольку он ушел вбок, ее рука соскользнула с его левой ноги. Затем она дернула.

– Что вы… – Кип осекся, увидев ее глаза.

Смертоносная сосредоточенность, полное отсутствие эмоций. Она резко шагнула к Кипу, поднимая его. Он слишком медленно соображал. Эта настойчивость, отсутствие цвета в глазах, падение, которое не было падением. Это был выпад. Отсутствие смущения, когда Кип впечатался лицом ей в грудь – какое-то прикосновение к плоти не должно отвлекать тебя. Когда приходишь убивать.

Кип вцепился в край балкона у себя за спиной.

Держа лишь Кипа за одну ногу, госпожа Хелель резко подняла его. Она была так сильна, что вес Кипа не был для нее проблемой.

Будь он храбрым мужчиной, Кип дрался бы с ней. Будь он гибким, он позволил бы ей поднять одну его ногу, стоя на другой, и избил бы ее в кровь. Вместо этого Кип потек, как жир. Он стал дряблым, неповоротливым, сделав весь свой вес мертвым, ища опоры так, как в схватке с Рамом, когда тот пытался поднять его и бросить оземь. Когда Кип расслаблялся и растекался вот так, Рам был не в силах его поднять, хотя делал это с легкостью, когда Кип был напряжен.

Госпожа Хелель отпустила ногу Кипа, пытаясь схватить его пухлое тело где-нибудь еще. Кип бился, как рыба, отталкивался от балкона, пытаясь протиснуться обратно в башню. Она зажала его в углу балкона собственным изрядным весом и уже занесла левую руку для удара.

Но пол звал его, и без ее сильной удерживавшей его руки Кип ответил на зов. Ее кулак ринулся вниз в скользящем ударе, но Кип упал. Она потеряла хватку, и он превратился в черепаху, она едва удерживала его за штанину. Ругаясь, она попыталась приподнять его за нее.

Его штаны треснули и соскользнули с него. Запутались у него в коленях, но хотя штанины и мешали его движениям, они не давали и убийце его поднять. Она осыпала его бранью и била его по ноге, расставив ноги, чтобы наносить удары. Он взвизгнул. Затем она двинула его под дых.

Она зарычала:

– Умри как мужчина!

Кип укусил ее за лодыжку.

Убийца закричала и упала на него сверху. Она достаточно оправилась, чтобы приземлиться коленом ему на грудь. Она изогнулась в падении так, чтоб рухнуть на него сверху и обездвижить. Похоже, не один Кип умел использовать свой вес. Она упала головой в сторону его ног.

Она вцепилась в ногу Кипа железной хваткой. Затем ударила его по бедру. Попала точно посередине. Прямо как лошадь лягнула. Он закричал. Затем она схватила его за другую ногу. Как бы он ни дрыгался, он не мог вырваться из ее хватки. Трудно было даже дышать под ее тяжестью, когда ее ноги давили ему на лицо. Она ударила по его другой ноге, и та тоже онемела. Она поднялась и пнула его в пах.

У Кипа искры из глаз посыпались. Все мысли о контратаке улетучились. Он просто хотел свернуться клубком. Она сместила свой вес, снова придавив его, затем встала. Она держала его за шиколотки и легко подняла. Она же сбросит его с балкона, Оролам! Он ничего не мог сделать. Зажмурившись от боли, вяло сопротивляясь, Кип вдруг увидел тонкий луч суперфиолетового люксина, прилипшего к голове убийцы.

– Стой! Оставь его немедленно! – послышался молодой женский голос из комнаты. Лив?

Убийца прорычала проклятие и обернулась к Лив как раз в тот момент, когда из рук той вылетел шар желтого люксина, скользнул по суперфиолетовой нити и ослепительной вспышкой взорвался, влетев в лицо убийцы. Госпожа Хелель выронила Кипа, запоздало подняв руку, чтобы прикрыть лицо, и попятилась.

Она была так высока, что перила балкона пришлись ей ниже поясницы. Она сильно ударилась о них и пошатнулась. Ее мясистые руки хватались за перила, когда она пыталась устоять на кончиках пальцев. Кип, лежавший на полу, подсунул руки ей под ноги и поднял. Чуть-чуть – боль была такой, что он едва двигаться мог, – но этого было достаточно.

Убийца поняла, что валится с балкона, и стала хвататься за что попало. Она перевалилась через перила и вцепилась в них. Сквозь желтую прозрачность балкона она смотрела, качаясь, в лицо Кипу. У каждого балкона была маленькая щель для стока дождевой воды, и лицо здоровенной бабищи оказалось в футе от лица Кипа. Кип смотрел на нее. Он знал, как это кончится. Может, какая худышка и смогла бы подтянуться, но не такая тяжелая. Кип был сильным – он мог поднимать предметы тяжелее себя – более тяжелого Сансона или даже Рама, – но когда ты действительно крупный, перебросить свой вес через ограду невозможно. А эта женщина была намного крупнее его. Госпожа Хелель подтянулась, и на какой-то ужасный момент Кип подумал, что ошибся. Ее локти согнулись, тело приподнялось. Она размахнулась огромной ногой, пытаясь занести ее повыше, чтобы зацепиться за дождевой слив на балконе.

Затем силы ее оставили, и она повисла. С ней было кончено. Кип увидел это в ее глазах.

– Свет нельзя сковать, мелкий Гайл, – сказала она. – Анат ослепит тебя. Мот поразит тебя до десятого колена. Бельфегор поразит болезнью твоих сыновей. Атират плюнет на могилу твоей матери. Феррилюкс сгноит твоего отца…

Кип ударил ее сквозь дождевой слив. Из ее носа брызнула кровь. Она наверняка ожидала удара, поскольку попыталась перехватить его руку, но промахнулась.

Она полетела вниз, размахивая руками и что-то крича, но Кип не различал слов. Убийца разбилась об острый камень менее чем в пяти шагах от волн Лазурного моря, разлетелась на части, один кусок – нога? – оторвался от тела и плюхнулся в воду, в то время как остальное превратилось в длинный кровавый плевок.

Все это казалось нереальным. Часть Кипа осознавала, что там мог оказаться он, возможно, и должен был оказаться, но внезапно он осознал, что Лив стоит внутри комнаты.

– Кип, Кип, мы убили ее, – говорила Лив. Кип остро осознал, что у него болят яйца и что он почти голый перед единственной девушкой, которую он знает, и что он жирный и тяжелый и должен немедленно прикрыться.

Он едва успел подтянуть штаны, когда Лив выглянула за перила и ее вырвало. Кип ненавидел рвоту. Он ненавидел, когда рвало его и когда рвало других. Но когда подул ветер, бросив на него брызги рвоты из дождевого слива, он понял, что еще сильнее он не любит падать вниз. Брызги упали ему на лицо и попали в открытый рот.

Он перевернулся, отплевываясь, кашляя и хлопая себя по лицу, пытаясь стереть капли блевотины. Встал на ноги – яйца все еще болели, лицо кривилось.

– О нет! – Лицо Лив посерело и помертвело от стыда, когда она поняла, что ее вырвало на него. Она отвернулась, не глядя на его порванные в паху штаны, затем глянула на камни далеко внизу. Она пыталась найти слова – и не могла.

– Знаешь, я рад, что между нами не возникло неловкости, – сказал Кип. Я вправду так сказал? Словно его часть просто не могла не ляпнуть чего-то совершенно неподобающего. Он только что убил человека, он был насмерть испуган, ему было больно, он был растерян и сгорал от стыда, и был рад, что остался жив, и вообще ничего не понимал, и ничего не мог поделать. Рот Лив на миг дернулся, затем она перегнулась через перила, и ее снова вырвало. Всегда что-то да ляпнешь, и все невпопад.

Молодец, Кип.

Глава 51

– Близится середина лета, – сказала Белая. – Солнцедень.

Гэвин стоял перед ней на вершине Хромерии. Вместе они ждали восхода солнца. Середина Лета, насколько понимал Гэвин, близилась всегда.

– Я начала подготовку к Освобождению, – сказала она. – Как думаешь, твой отец приобщится в этом году?

Гэвин фыркнул:

– Не в этом году. Никогда. – Он потер виски.

Он не спал ночью.

– Это неестественно, – спокойно сказала Белая. – Я привыкла восхищаться его самообладанием, ты знаешь. Жить в этой жуткой комнате, держать разум в боеготовности, бороться с кошмарами…

– Скорее, кошмары борются с ним.

– Я полжизни живу во тьме, Гэвин, – сказала Белая, словно он и не перебивал ее. – Так чувствуешь себя, когда не извлекаешь. Но жить в полной тьме? Разве это не отречение от самого Оролама? «Они любят тьму, ибо их деяния тьма, и свет посрамляет их».

– Состояние души отца я оставляю отцу. Разве мы не должны чтить наших отцов, выражая покорность той власти, которой доверил им Отец Всего?

– Ты не просто сын. Ты Призма. Ты должен почитать Оролама, осуществляя власть, дарованную им тебе, не только могущество.

– Возможно, это вам пришла пора Освободиться, – зло сказал Гэвин. Такие разговоры происходили минимум раз в год. Его тошнило от них. Белая спрашивала, не пойдет ли отец, отец отвечал, пусть Белая идет первой. Оба давили на него, чтобы он надавил на другого.

Белая подняла руки ладонями вверх.

– Если прикажете, мой Призма, я приму Освобождение. Охотно.

Он оцепенел от ее слов. Она говорила искренне.

– Я также знаю, что такое повиновение, – сказала Белая. – Тебя может это удивить, Гэвин, но мне выпало стать Белой прежде, чем я начала понимать, что такое быть извлекателем, тем более Цветом, тем более Белой. Но, возможно, это не то, чему можно научить, только научиться.

– О чем вы? – спросил Гэвин.

– Ты понимаешь, почему для нас верить труднее, Владыка Призма? – Белая усмехнулась. Порой, несмотря на годы, она казалась проказливой девчонкой.

– Потому, что мы знаем, что Оролам спит сто лет после каждого дня пробуждения? – спросил Гэвин. Он устал и не только от бессонницы. Она не заглотила наживку.

– Потому, что мы знаем себя. Потому, что другие подчиняются нам, словно богам, а мы знаем, что мы не боги. Мы видим хрупкость нашей власти, а сквозь нее мы видим хрупкость каждого ее звена. Что если Спектр вдруг откажется исполнять мои приказы? Нетрудно представить, когда подумаешь об интригах и жажде власти, которая требуется, чтобы стать Цветом. Что, если генерал внезапно откажется исполнять приказы своего сатрапа? Что, если сын откажется исполнять приказ отца? Что, если первое звено в Великой Цепи бытия – Сам Оролам – пусто, как все прочие звенья до него? Видя слабость каждого звена, мы думаем, что сама Великая Цепь хрупка: конечно, она в любой момент лопнет, если мы не сделаем всего, что в наших силах, чтобы сохранить ее целостность.

Гэвин невольно сглотнул. Он на самом деле никогда не обобщал эту мысль так, как делала она, но всегда считал, что вся его жизнь такова. Его обман. Его власть, его заточенный брат, его родство. Цепь из мокрой бумаги, проседающая под собственным весом. Цепь, которой он добавлял тяжести каждый день.

– Вот что я поняла, – сказала Белая. – Оролам не нуждается во мне. О, я могу выполнять для него хорошую работу, которая радует его, и если я ее провалю, другие пострадают. Понимаешь, то, что я делаю, все же имеет значение, но в конце побеждает воля Оролама. Так что я думаю, что у меня еще есть работа. Куда ни гляну, везде вижу незаконченные дела. Но если ты прикажешь мне Освободиться в этой Середине Лета, я с радостью это сделаю, не потому, что верю в тебя, Гэвин, – хотя я верю, больше чем ты думаешь, – но потому, что верю в Оролама.

Гэвин посмотрел на нее как на гостью с луны.

– Это очень… метафизично. Можем мы поговорить теперь об Освобождении?

Она рассмеялась:

– В этом-то и дело, Гэвин. Ты помнишь все. Я знаю. Ты думаешь, что я спятила, но ты это запомнишь, и однажды это может тебе помочь. Если так, я буду удовлетворена.

Безумная или святая – но в этом случае Гэвин не видел разницы.

– Я еду в Гарристон, – сказал он.

Она сложила руки на коленях и повернулась к восходящему солнцу.

– Позвольте объяснить, – поспешно заговорил Гэвин. И рассказал, не обращая внимания на красоту рассвета. Через десять минут он почти закончил, когда Белая подняла палец. Она затаила дыхание, затем вздохнула, когда само солнце воцарилось над горизонтом.

– Ты когда-нибудь видел зеленый луч?

– Бывало, – сказал Гэвин. Он знал людей, которые клялись в этом, хотя никто не мог объяснить, что это или почему случается, и знал других, которые клялись, что это миф.

– Я думаю, это Оролам подмигивает, – сказала Белая.

Она только об Ороламе и способна думать? Может, она угасает.

– Вы видели? – спросил Гэвин.

– Дважды. В первый раз… пятьдесят девять лет назад? Нет, шестьдесят. В ночь, когда я встретила Ульбера. – Гэвину пришлось порыться в памяти. Чтобы вспомнить, кто это. О, Ульбер Раткор, муж Белой и весьма прославленный в свое время человек. Мертв уже двадцать лет. – Был прием, который мне испортил пьяный молодой человек, – он привел меня туда и явно не собирался провожать меня домой. Я вышла подышать. Посмотрела на закат, увидела зеленый луч и пришла в такой восторг, что аж подпрыгнула. К несчастью, очень высокий парень как раз наклонился через меня, чтобы взять бокал, который оставил на балконе, и я затылком сломала ему нос.

– Вы познакомились с Ульбером Раткором, сломав ему нос?

– Женщина, которая была с ним в тот вечер, не обрадовалась. Она была красива, изящна, в сто раз привлекательнее меня, и почему-то у нее не вышло состязаться со мной, неуклюжей коротышкой. Хотя я не могу представить, чтобы она была счастлива в замужестве с Ульбером, твоя бабка не могла меня простить два года.

– Моя бабка?

– Не увидь я в это мгновение зеленого луча, твоя бабка вышла бы за Ульбера и тебя бы здесь не было, Гэвин. – Белая засмеялась. – Видишь, никто не знает, что можно узнать из болтовни старухи.

Гэвин не находил слов.

– Конечно, ты можешь отправиться в Гарристон, Гэвин, но больше никто не сможет осуществить Освобождение, а в другое время его провести нельзя. Так что выбор один: я отошлю всех, кто должен Освободиться, в Гарристон. Придется послать наши самые быстроходные суда, чтобы перехватить их в пути и чтобы они прибыли вовремя.

– Мы говорим о войне, – сказал Гэвин.

– И?

– Что значит «и»? – резко спросил он. – У меня нет времени на вечеринки, фейерверки и речи.

– В списке пока полторы сотни извлекателей. В этом году немного. Изрядная доля точно не дотянет до следующего года. Ты хочешь получить еще восемь-девять десятков сильных цветодеев?

– Конечно, нет.

– Вечеринки – это хорошо, Гэвин, но пойми, что ты такое. Это оборотная сторона твоего предназначения. – Она вызнала, что он поклялся извести всех цветодеев из-за Севастиана. Как и все, что она узнавала, она использовала это для контроля над ним. – Даже если ты не веришь, что Призма – дар Оролама человечеству, они-то верят. Те минуты, которые каждый извлекатель проводит с Призмой при Освобождении – самые священные моменты их жизни. Ты можешь лишить их этого, но это самое худшее, что ты можешь сделать. Я в состоянии многое тебе простить, но этого – никогда.

Это было больно.

– Теперь расскажи мне, как ты доставил Каррис в Тирею, убил одержимца и вернулся с сыном, и все за несколько дней. Одна поездка заняла бы у тебя две недели.

Что же, она быстро сообразила. Он должен был понимать, что Белая узнает о ялике и кондоре, как только он покажет их Каррис, но он не мог удержаться. Может, он был слишком импульсивен. Так что он все рассказал и о ялике, и о кондоре. Глаза Белой вспыхнули.

– Это наверняка стоит увидеть, Гэвин. Полет! И скорость! Полагаю, ты вернешься в Гарристон таким же способом?

– Да, и я забираю Кипа с собой.

Снова она удивила его, не став возражать.

– Хорошо, – сказала она. – Тебе неплохо будет кое-что узнать об отцовской любви.

Потому что я ни черта не узнал о ней от собственного отца. Затем Гэвин осознал, что Белая именно это и имеет в виду, и ощетинился. Но незачем было снова возвращаться к спорам об отце.

– Так когда был второй раз? – вместо этого спросил он.

– Второй раз?

– Когда вы второй раз видели зеленый луч. Когда второй раз вам подмигнул Оролам. – Он не стал вкладывать сарказма в эту фразу. Почти.

Она улыбнулась:

– Я жду дня, когда смогу рассказать тебе об этом, мой господин Призма, но это будет не сегодня. – Улыбка ее угасла. – Когда вернешься, надо будет поговорить об испытании Кипа.

– Вы видели настенные кристаллы. Я думал, я вовремя остановил их.

– Старые? Да. Порченые? Еще нет.

– Хотите, чтобы я вслух в этом сознался? Кип почти нарушил ход испытания, – сказал Гэвин. – Как Дазен.

– Или хуже – прошел его, – сказала Белая.

Глава 52

Не прошло и пяти минут плена, как Каррис поняла, что она в куда более сильной опасности, чем боялась. Зерцала короля Гарадула, держа ее под прицелом, отвели ее к какому-то фургону. Каррис не связали рук, что показалось ей забавным и на миг дало надежду. Затем Зерцала передали ее полудесятку извлекателей – все они были женщинами. Двое Зерцал стояли с нацеленными ей в голову пистолетами, почти не моргая. Женщины – две красных, зеленая, синяя и супер – раздели ее донага и обыскали ее одежду, быстро обнаружив линзы. Двое Зерцал едва глянули на ее тело, и хотя мужчины в лагере оборачивались, чтобы увидеть, что возможно между окружавшими ее извлекателями, ни одного грубого комментария не последовало.

Вышколены. Чтоб их.

Прикрыв грудь руками, Каррис опустила глаза, изображая смущение. Ну, может, не совсем изображая.

– Поднять взгляд! – приказала одна из красных.

Каррис повиновалась. Они хотели видеть ее глаза, чтобы понять, если она соберется извлекать. Еще и умные, разрази их дважды. Они быстро осмотрели всю ее одежду, проверяя каждый шов в поисках потайных карманов. Затем они обшарили ее сумку, причем одна тщательно записывала все предметы. Когда они нашли все, Каррис понадеялась, что они вернут ей одежду. Не повезло. Вместо этого они открыли дверь фургона и бросили внутрь фиолетовое платье и смену белья.

– Внутрь, – приказала та же самая красная, что и прежде.

Каррис забралась внутрь, и дверь за ней захлопнулась. Она услышала звук задвигаемого засова и цепи. Внутри было весьма просторно. Тюфяк, ночной горшок, стакан воды и несколько покрывал и подушек – все фиолетовые, с заходом в синий спектр, какой только могли найти. И судя по резкому запаху, все недавно выкрашены. Окна были оснащены решетками и забраны фиолетовым стеклом, снаружи затянутым фиолетовой тканью. Похоже, они серьезно воспринимали ее мастерство, и судя по тому, как они изучали ее глаза и магические факелы, они знали, что она может извлекать зеленый и красный. Чем рисковать цветом, который был в спектре между ее цветами, они выбрали самый отдаленный в конце спектра, где она не извлекала.

С ней обходились до странности мягко. Ей могли просто завязать глаза, конечно, но повязки сползают. Большинство захватчиков просто выкрасили бы фургон черным и оставили ее жить в темноте. Идея с фиолетовым была не менее эффективна, но труда требовала куда больше. Если извлекатель не может видеть свой цвет или не имеет линз и белого света, извлекать он не сможет. Каррис была почти беспомощна. Она страстно ненавидела это ощущение. Она натянула исподнее и бесформенное фиолетовое платье и тут же поскребла краску. Она была высушена субкрасным. Она смогла бы в конце концов расщепить его, но поскольку единственный свет попадал сюда через фиолетовые занавеси и фиолетовое стекло, это все равно не имело значения. И все же она попыталась. Не смогла удержаться. Под слоем фиолетовой краски был черный слой. Под ним дерево было темно-махагоновым. Не повезло.

Через несколько минут фургон тронулся.

В ту ночь, после того как ее накормили черным хлебом и дали воды в вороненой железной чаше, к ней вошли двое извлекательниц с кожей, уже напитанной красным и синим люксином соответственно. За ними вошла, надо же, портниха. Она была невысокой – едва по плечо Каррис.

Она быстро сняла с нее мерки, даже не записывая, полагаясь на память. Затем она долгим взглядом окинула фигуру Каррис, изучая ее, как пахарь каменистый склон холма, который ему придется обрабатывать. Еще раз обмерила бедра Каррис и вышла без единого слова.

В следующие пять дней Каррис мало что узнала. Похоже, ее фургон был близко к кухонным, поскольку она только и слышала весь день дребезжание кастрюль на каждом ухабе. Иногда близко к ее закрытым окнам проезжали всадники, возможно, Зерцала, так что она видела их силуэты. Если они говорили, она не могла разобрать слов. Вечером ей приносили еду с вороненой железной ложкой, черный хлеб и воду, и никогда вино – проклятие, они учли даже винно-красный. Каждый вечер после заката Зерцало в сопровождении извлекательницы забирал у нее горшок, миску, ложку и кружку. Когда Каррис раз припрятала ложку под подушкой, ей не сказали ни слова. И на другой день ей не дали воды. Когда она отдала ложку, воду принесли.

Хуже всего была скука. В день не сделаешь отжиманий больше, чем можешь, а что-то более энергозатратное было невозможно. Не было ни музыкальных инструментов, ни книг, и уж точно никакого оружия, и в извлечении тоже не попрактикуешься.

На шестой вечер вошли двое синих.

– Примите удобную позу, – сказала одна. Каррис села на тюфяк, сложив руки на коленях и скрестив ноги, и они связали ей руки и ноги люксином раз в пять крепче необходимого. Затем они надели ей фиолетовые очки и вышли.

В фургон вошел король Гарадул, неся складное лагерное кресло. Поверх рубахи на нем было свободное черное одеяние, которое Каррис едва видела, и такие же широкие штаны поверх собственных штанов. Каррис понимала, к чему эти предосторожности, но это уже было смешно. Король уселся в кресло. Молча уставился на нее.

– Полагаю, вы меня не помните, – сказал он. – Мы встречались один раз до войны. Конечно, я был всего лишь мальчишкой, а вы уже были влюблены по уши в… одного из Гайлов, не помню которого. Может, и вы не помните. Вроде там была какая-то суматоха, верно?

– Вы само обаяние, – сказала Каррис.

– Вы удивитесь, – сказал он. Покачал головой. – Я всегда считал вас красивой девушкой, но рассказы о вас уже живут собственной жизнью. Трагический любовный треугольник между двумя самыми могущественными людьми в мире требует красивой девушки, не так ли? То есть иначе почему бы двое мужчин раскололи мир? Из-за ее взглядов на историю? Ее остроумия? Нет. Вы были хорошенькой девушкой, из которой барды сделали красавицу, чтобы придать какой-то смысл тому, что вы наделали. Не поймите меня неправильно, – сказал он, – я был настолько в вас влюблен, что не спал ночами. Вы были моей первой большой неразделенной любовью.

– Уверена, что одной из многих. Или теперь, когда вы стали королем, женщины притворяются, что вы им симпатичны? – спросила Каррис.

Спокойствие, Каррис, спокойствие. Но правда была в том, что это не красный цвет заставил ее это сказать. Она всегда ненавидела притворство и ненавидела играть так, как от нее хотели.

Он нахмурился:

– Сварливый язык как-то не вяжется с панегириками. Или это что-то новое?

– Я в эти дни как-то свободнее высказываю то, что у меня на душе. Я уже разрушила мир, так что мне до самолюбия отдельного мужчины? – сказала Каррис.

– Каррис. Я собирался уже высказать вам комплимент, а вы заставили нас опуститься до брани.

– О, да, пожалуйста, я прямо в восторге ожидаю похвал от ректонского мясника.

Он задумчиво потер руки.

– Мне жаль, что вам пришлось это увидеть, Каррис. – Он продолжал называть ее по имени. Ей это не нравилось. – Надеюсь, вы понимаете, что я не испытывал радости, отдавая приказ, но также надеюсь, вы понимаете, что это небольшая жестокость предотвратит большую резню в будущем. Вы знакомы с манускриптом, называемым «Королевский советник»?

– Да, – ответила Каррис. – Отвратительный совет и жестокость, на которые у него самого духу не хватало, пока он правил. – Советник спрашивал, что лучше – когда правителя любят или боятся. И то, и другое лучше, решил он, но если правитель должен выбирать, то он всегда должен выбирать страх.

– Его совет хорош. Просто сам он был слаб. Я не виню его в этом. Факт в том, Каррис, что когда королей не боятся, им приходится внушать страх постоянно, тяжелой ценой. Так произошло в Ру. Так случилось в Гарристоне. Мужчины, которых вы любили – или хотя бы спали с ними, – в конце концов усвоили этот урок, но поскольку усвоили они его поздно, им пришлось делать нечто гораздо худшее, чем уничтожение одного маленького городка. Так скажите, почему вы вините меня в гибели тысячи, но не ставите им вину гибель десятков, сотен тысяч?

Каррис не позволили увидеть королевские ступени в Ру, забрызганные кровью, дерьмом и блевотиной сотен, хладнокровно умерщвленных один за другим и сброшенных вниз, в испуганную насмерть ахающую толпу внизу. Ей не давали поехать в Гарристон даже после войны, где десятки тысяч – они даже не знали, сколько именно, – погибли в горящем красном люксине в осажденном городе. Это сделали Гэвин и Дазен. Почему-то ей всегда казалось невозможным, чтобы люди, которых она так хорошо знала, сотворили такое. Которых она думала, что хорошо знает.

– Здешний народ – мой народ. Я не просто сатрап, не страж чужой земли – я король. Эти люди принадлежат мне. Перебить тысячу своих – отсечь кусок своей плоти. Но рак надо вырезать. Я – эта земля. Мои люди возделывают эту землю и растят урожай к моему великому удовольствию. Я защищаю их и содержу, а они взамен должны отдавать мне часть своего урожая и своих сыновей. Иначе они мятежники, предатели, воры, еретики и отступники. Они оскверняют священный договор. Пренебрегать мной – пренебрегать порядком богов. Я должен был так поступить, поскольку мой отец не смог. Если бы он перевешал с полдесятка мэров, когда они впервые пренебрегли им и отказались прислать рекрутов, эта тысяча сейчас была бы жива. Он был слаб и хотел, чтобы его любили. Может, никто этого не признает за всю мою жизнь, но убив эту тысячу в Ректоне, я спас куда больше. Таково быть королем.

– Вы с чудовищной горячностью оправдываете пирамиду из отрубленных голов детей. – «Порядок богов» – не Оролама?

– Каррис, вы заставляете меня понять, почему мужчины бьют своих жен.

Король Гарадул погладил свою черную бородку, но не подумал ударить ее.

– Сделав эту картину столь ужасной, я заставил ее впечататься в память каждого, кто ее увидел. Думаете, мертвым не все равно, что будет с их телами? Лучше пусть их пример спасет живых, чем я всех их закопаю в яму, а моим потомкам придется убивать их потомков. Этот момент запомнится на десяток поколений вперед. Это наследие я оставлю детям моих детей – прочную власть без необходимости устраивать подобную резню. И я говорю это вам, Каррис. В надежде, что вы единственная поймете. Теперь вы женщина, а не испуганная девочка в окружении великих мужей. Вы женщина, которая видела великих людей и страшные деяния. Я надеялся, что вы поймете, что такое бремя величия. Хоть немного. Возможно, я слишком хорошо о вас думал.

Каррис сглотнула, дрожа от ярости, может, немного от страха. В его словах была тошнотворная логика, но она видела те трупы. Кровь. Пирамиду из голов.

– Как я хотел сказать раньше, – продолжал король Гарадул, явно глотая досаду, – вы были прелестной девушкой, всего лишь прелестной, несмотря на россказни. Но вы, к моему великому удовольствию и удивлению, одна из немногих известных мне женщин, красота которой расцветает с годами. В тридцать вы выглядите лучше, чем в двадцать, и я не удивлюсь, если в сорок вы будете красивее, чем сейчас. Конечно, я уверен, что причина отчасти в том, что вы еще не выдали из своего чрева штук шесть или десять спиногрызов. Большинство хорошеньких девушек умудряются найти мужа прежде, чем настолько повзрослеют, но не будем смотреть в зубы дареному коню.

Весь любезность. Король Гарадул несет все, что взбредет в его дурацкую башку?

– Ваше лицо действительно достойно вдохновлять поэтов. Это, однако, – он невнятно показал на нее, она не поняла, что он имеет в виду, – должно измениться. У вас мужские плечи. – Ублюдок! Откуда он знает, что она ненавидит свои плечи? Везде, где мода скрывала плечи, оставалась открытой верхняя часть рук, а когда мода скрывала руки, оставались открытыми плечи. И он сказал ровно то, что она говорила себе хотя бы раз в неделю: у меня мужские плечи. Но король еще не закончил. – У вас зад как у десятилетнего мальчишки. Возможно, это из-за платья. Будем надеяться. И груди. Ваши бедные роскошные груди. Куда они делись? Они были больше, когда вам было пятнадцать! Теперь ваши упражнения закончены. Я позволю вам танцевать и ездить верхом снова, когда вы перестанете напоминать пигмея-недокормыша из Темнолесья.

– Я здесь так долго не задержусь, – ответила Каррис. Она нахмурилась. Она только что согласилась, что похожа на пигмея-недокормыша?

– Каррис, дорогая. Я ждал вас пятнадцать лет. И, понимали вы это или нет, вы тоже ждали меня. Мы с вами берем только лучшее. Иначе почему вы до сих пор не замужем? Мы можем подождать несколько месяцев. Я посещу вас, когда ваше платье будет готово. – Он огляделся. – О, и я заметил, что вам тут нечем развлечься. Так и затосковать можно. Для женщины полезно поупражняться в изящных искусствах. Я принес вам псалтерион моей матушки. Вы же на нем играете, верно? – Он улыбнулся и вышел.

Хуже всего, что Каррис была ему благодарна. Чуть-чуть.

Ублюдок.

Глава 53

Кип и Лив направились прямо к черным гвардейцам, охранявшим лифт.

– Нам нужно встретиться с Призмой, – сказала Лив.

– Кто вы? – спросил гвардеец. Он был низеньким, конечно, парийцем и был сложен как краеугольный камень. Он посмотрел на Кипа. – О, да ты Призмин бас… – Он закашлялся. – Племянник.

– Да, я его бастард, – сердито ответил Кип. – Нам нужно немедленно видеть его.

Черный гвардеец посмотрел на своего напарника, столь же мускулистого, но высокого, как башня.

– У нас не было приказа от Призмы насчет его… племянника, – сказал он.

– Он всего двадцать минут назад лег, – сказал другой.

– После бессонной ночи.

– Это чрезвычайный случай, – сказала Лив.

Они безразлично глянули на черт-те-откуда-взявшуюся-девчонку.

– Кто-то только что попытался убить меня, – сказал Кип.

– Пень, позови командира, – сказал высокий. Пень? Коротышку правда зовут Пень? Ведь оба гвардейца были парийцами, а у них традиционно описательные имена вроде Железного Кулака.

Кип понятия не имел, прозвище это или настоящее имя.

– Прошлой ночью он стоял на третьей страже, – скривился Пень.

– Пень. – Второй гвардеец надавил.

– Ладно, ладно, иду.

Пень ушел, и высокий гвардеец повернулся и постучал в дверь – три раза, пауза, два раза. Через пять секунд повторил.

Комнатная рабыня открыла дверь чуть ли не раньше, чем гвардеец перестал стучать. Хорошенькая женщина с пугающе бледной кожей и рыжими волосами кроволески, она была полностью одета и в боеготовности, несмотря на ранний час и темноту в комнате у нее за спиной.

– Мариссия, – сказала Лив, – приятно снова видеть вас. – Слова ее звучали не совсем искренне.

Рабыня тоже была не особо рада видеть Лив. Кип удивился, почему она зовет рабыню по имени. Он думал, что так обращаются к рабам, с которыми ты на дружеской ноге.

Из глубины комнаты они услышали голос Гэвина, низкий и хриплый спросонья:

– Мммм, дай мне… – Что бы он там еще ни сказал, это потонуло в подушке. Через мгновение окна со стуком раскрылись, и со всех сторон хлынул свет, почти ослепив всех и вызвав у Призмы на постели громкий стон.

– Блестящая магия! – сказала Лив. – Только посмотри, Кип! – Она показала на темную черно-фиолетовую полосу стекла, идущую вдоль стеклянной стены вокруг комнаты.

– О чем ты… ты забыла, зачем мы здесь? – спросил Кип.

– Ой, извини.

Гэвин щурился на них.

– Мариссия, коффи, пожалуйста.

Женщина коротко кивнула.

– Первый шкаф, третий слева. – Она вышла.

– Коффи в шкафу? – спросил Гэвин. – Какого черта? Кто ставит кофе… и почему ты мне не подаешь? – Дверь за ней закрылась. – И где моя любимая рубашка… а, шкаф. Чертова баба.

– Явно жаворонок, – прошептала под нос Лив.

Кип фыркнул, не успев спохватиться.

Гэвин смотрел вниз, словно чувствовал себя в ловушке, но сейчас он бросил взгляд на Кипа.

– Пусть лучше ваша новость окажется важной. – Он отбросил одеяло и пошел к шкафу. На нем не было ничего.

Кип уже видел руки Гэвина, оплетенные канатами мышц, и знал, что его отец поджарый, но увидеть все его тело было наполовину восторгом, наполовину плевком в лицо. Плечи Кипа были широкими, как у Гэвина, и руки были, наверное, такими же толстыми, но даже сейчас – не после тяжкой работы или упражнений – после сна тело Гэвина было гладким переплетением мышц, перетекавших друг в друга, без намека на мягкость. Наверное, это после путешествий по морю и суше по всем Семи Сатрапиям.

Как я мог от него родиться?

Кип осознал, что Лив рядом тоже стоит разинув рот. Она не отвернулась, даже когда Гэвин рылся в шкафу.

– Лив, – еле слышно сказал Кип.

– Что? – отозвалась она, все-таки отводя взгляд от Призмы, с пылающими щеками. – Он Призма. Это, считай, религиозный долг отдавать ему все мое внимание.

Гэвин, который словно не замечал их, схватил какую-то одежду и сказал, не глядя на них:

– Ана, пялиться неприлично.

Лив вспыхнула еще сильнее и в ужасе замкнулась в себе.

– Ее Лив зовут, – сказал Кип.

– Я знаю ее имя. Так что там? – спросил Гэвин, натягивая ослепительно белую рубашку с золотой оторочкой.

Дверь за спиной Кипа отворилась, и в комнату вошли Мариссия и командир Железный Кулак. Железный Кулак остановился на пороге, пока Мариссия заносила поднос с серебряным кофейником и тремя чашками. Она налила темный, густой, дымящийся напиток в чашку и протянула ее Гэвину, который еще не успел зашнуровать рукава и штаны.

– Командир? Кип? – сказал Гэвин, указывая на оставшиеся чашки. – Думаю, Лив уже и так проснулась.

Лив выглядела так, словно хотела провалиться сквозь пол. Кип ухмыльнулся. Железный Кулак налил себе кофе, пока Мариссия принялась одевать Гэвина. Кип тоже взял чашку. Но когда он взял кофейник, руки его затряслись так, что он даже не рискнул наполнить ее.

– Кто-то пытался сбросить меня с балкона, – сказал Кип.

От слов все вдруг стало реальным. За миг до того он шутил с Лив, думая о том, как он непохож на отца, ухмылялся, увидев растерянность подруги. Теперь осознание того, насколько близко он был к смерти, обрушилась на него. Кип просто видел, как падает, изгибается, беспомощный, как в жутком сне, а затем его тело разбивается, как сочный виноград. И кто бы что заподозрил? Та женщина могла бы проникнуть в его комнату. Выбросить его с балкона и уйти. Даже если бы они и выяснили, кто был на том этаже в это время, разве можно заподозрить в той крупной женщине убийцу? Люди подумали бы, что Кип сломался после испытания и выбросился сам. Никто бы и не узнал.

Да и кому было бы дело?

Кип ощутил в груди огромную грызущую пустоту.

Его никогда не принимали в свой круг. Даже в Ректоне. Слишком жирный и неуклюжий для Изы, слишком умный для Сансона, который был чуть тупее простака. Его постоянно высмеивал Рам, а для Лив он был слишком мал. Он думал, что если будет принят в Хромерии, то впервые в жизни он станет принадлежать чему-то. Но и здесь он будет чужим. Чужим и одиноким, куда бы он ни пошел.

Оролам, почему он помешал этой женщине сбросить себя? Две секунды ужаса, да, и кровавое месиво на скалах. Но ужас бы кончился, все кончилось бы, и море слизало бы останки.

Кто-то дал ему пощечину. Кип пошатнулся. Потер щеку.

– Говори, Кип, – сказал Гэвин.

И Кип рассказал ему все. Лив деревянно смотрела в пол, когда он упомянул, как она ушла, услышав новость, что ее отец мертв.

В разговор вступил командир Железный Кулак:

– Генерал Данавис все это время жил в каком-то задрипанном городишке? – Он посмотрел на Лив: – Простите, я знал, что в Хромерии есть человек по фамилии Данавис, но я не думал, что вы родня. – Он прокашлялся и заткнулся.

– Я не буду удивлен, если бы он действительно выбрался, – сказал Гэвин. – Генерал всегда был хитрожопым ублюдком в хорошем смысле слова.

Лив бледно, коротко улыбнулась. Кип рассказал все до конца. Когда он закончил, Гэвин и Железный Кулак переглянулись.

– Расколотый Глаз? – спросил Железный Кулак.

Гэвин пожал плечами:

– Невозможно выяснить. В этом-то и дело.

– В чем? – спросил Кип.

– Мои магистры говорили нам, что это миф, – сказала Лив. Призма и командир Черной Гвардии посмотрели на нее. Она громко сглотнула и уставилась в пол.

– Ваши магистры совершенно правы, – сказал Железный Кулак. – Орден Расколотого Глаза – заслуженная гильдия наемных убийц. Они специализируются на убийстве извлекателей. Орден вырывали с корнем и уничтожали минимум три раза, если не больше. Ни одному сатрапу или сатрапи не хочется терять извлекателей, которые так дорого им стоили, до их естественной смерти. Мы думаем, что орден каждый раз реформировался, не имея связи с предыдущими.

– Проще говоря, – сказал Гэвин, – какой-то бандит собирает вокруг себя еще несколько бандитов. Они надеются подзаработать, зарезав несколько извлекателей, и называют себя орденом Расколотого Глаза, чтобы потребовать весомое вознаграждение. Чистая игра.

– Откуда вы знаете? – спросил Кип.

– Потому что, будь орден реален, они лучше справлялись бы со своей задачей.

Кип нахмурился. Его убийца была очень даже опытной.

– Я не хочу сказать, Кип, что все они одинаково бездарны, – продолжил Гэвин. – В этом все и дело. Мы не должны были даже заговаривать о них. Это не приблизит нас к решению настоящей проблемы. Реален орден или нет, кто-то подослал к тебе убийцу. Ты здесь недостаточно долго, чтобы нажить себе врагов, так что это явно мой враг. Нам остается сделать лишь одно.

Кип закусил удила.

– Что? – Он не желал признавать, что уже нажил себе врагов. Ведь этот испытатель, магистр Гальден, не подослал бы к нему убийцу, ведь нет?

– Сбежать. – Гэвин улыбнулся беспечной мальчишеской улыбкой, глаза его сияли.

– Что?! – в один голос сказали Лив и Кип.

– Через час встречаемся в доках. Лив, тебя тоже касается. Будешь наставницей Кипа. Мы едем в Гарристон.

– В Гарристон? – спросила Лив.

– Пакуйтесь быстро, – сказал Гэвин. – Никто не знает, где затаился орден. – Он снова улыбнулся, поддразнивая их.

– О, спасибо, – сказала Лив.

– Паковаться? – сказал Кип, когда Гэвин выскользнул из комнаты. – Да у меня и нет ничего!

Глава 54

Узник рассматривал мертвеца.

– Я намерен убить тебя, – спокойно сказал он.

– Я легко не сдамся, – ответил мертвец, дернув ртом. Он сидел напротив Дазена, в своей стене, зажав руки в коленях, пародируя позу самого Дазена. Он посмотрел на тщательно сплетенный лоскут на коленях Дазена. – Кто бы мог подумать? – задумчиво сказал мертвец. – Гэвин Гайл так терпеливо, смиренно, послушно делает бабью работу.

Дазен рассматривал свой труд. Вещь, сплетенную из его собственных волос, так крепко, как он мог при спокойном холодном голубом свете, текущем сквозь его тело. Он даже не был уверен, сколько над этим просидел. Возможно, несколько недель. Получилась почти скуфья, маленькая чаша. Он изучил ее блестящую внутреннюю часть. Найдя, похоже, изъян, он методическими движениями поскреб длинным, но совершенно круглым ногтем крылья носа. Собрав наросшую кожу и, что более важно, драгоценное сало другим ногтем, Дазен тщательно замазал им изъян.

Он собирался воспользоваться только одним шансом. После долгих лет он не намеревался все разрушить.

Твердой рукой, кожа которой была заполнена синим, он набрал еще сала и растер его по стене напротив лица мертвеца.

– Это ничего не изменит, Гэвин, – сказал мертвец.

– Пока нет, – ответил тот.

Он встал и извлек нож. Отрезал клок своих жирных волос. Плюнул на него и стал им тереть свою грязную кожу, чтобы запачкать его как можно больше.

– Тебе незачем это делать, – сказал мертвец. – Это безумие.

– Это победа, – ответил Дазен. Он провел синим люксиновым клинком ровную черту у себя на груди.

– Если ты собираешься покончить с собой, то лучше по шее или запястью, – сказал мертвец.

Дазен пропустил его слова мимо ушей. Грязными пальцами он раздвинул рану и затолкал вонючую массу волос и грязи под кожу. Кровь полилась по его груди, ее краснота почти соблазняла его прямо сейчас взять и извлечь, но этого было недостаточно, он знал по опыту. Он положил руку на грудь и зажал рану.

Через несколько снов камера очистится его ежедневной баней. Вскоре после этого, в зависимости от того, как верно он распланировал и как точно угадал, он либо спасется, либо умрет.

Пока он удерживал синий, он понял, что ему в общем мало разницы, так или иначе.

Глава 55

Лив неловко кашлянула, запихивая одежду в сумку.

– Я, ну, утром приходила извиниться, – сказала она.

– А? – спросил Кип. В ее руках было кружевное нижнее белье.

Отвлекает.

– Ну, когда тебя немножко убивали.

– О, эм, извинения приняты? – предположил Кип. За что она извинялась? Он взвесил мешок, который дал ему командир Железный Кулак прежде, чем исчезнуть. Похоже, Железный Кулак в мгновение ока собрал для Кипа смену одежды, бурдюк, инструменты и даже короткий меч. Кип, однако, до сих пор понятия не имел, как поудобнее пристроить мешок на плечах. Он пришел в комнату Лив, чтобы помочь собраться ей, но проще не стало. Он снова посмотрел на короткие штанишки.

– Это просто нижнее белье, Кип. – Блин, попался!

– Они прозрачные, – сказал Кип. Как может такой лоскуток вообще что-то прикрывать?

Лив опустила взгляд и чуть покраснела, но доиграла момент. Она бросила короткие штанишки Кипу, который машинально их поймал и тут же почувствовал себя неуютно.

– Не проверишь ли – они чистые? – сказала она.

У Кипа брови взлетели аж на три этажа вверх.

– Да шучу я. Я только что переселилась, и мне выдали совершенно новую одежду. Здесь все новое.

– Кроме моей доверчивости, похоже, – сказал Кип. Она дурила его дважды на дню.

Она рассмеялась:

– Ты великолепен, Кип. Все равно что дразнить брата, которого у меня никогда не было.

О, сравнение с младшим братом. Любой мужчина счастлив услышать такое от красивой девушки. Меня только что кастрировали.

– Так мне чувствовать себя более или менее неловко, держа трусы моей сестры?

Лив снова рассмеялась.

– А это лучше или хуже? – Она взяла что-то черное кружевное, похожее на две искусно связанные ленточки.

Кип ахнул.

Затем она приложила это к бедрам и вызывающе подняла бровь. Кип закашлялся.

– Думаю, мне лучше сесть, – сказал он. Она рассмеялась, как он и надеялся, хотя нельзя сказать, что шутка была только шуткой. Он попятился к креслу – и врезался в кого-то.

– Следи за собой, – сказал командир Железный Кулак. – А то напорешься на кого со своим торчащим крошечным мечом.

Кип был просто убит этими словами. Крошечным? Лив увидела выражение его лица и покатилась от хохота на кровать. Она так смеялась, что начала хрюкать – явно неуместно для девушки, – отчего расхохоталась еще сильнее.

Обернувшись, Кип ощутил руку Железного Кулака, который осторожно поддерживал его мешок так, чтобы Кип не напоролся на короткий меч в ножнах, прикрепленный сверху.

О! Так вот о каком мече речь. Кип ощутил облегчение, но тут заметил, что Железный Кулак смотрит на короткие штанишки в его руках.

– Мне найти для тебя подходящий размер? – сухо спросил Железный Кулак. Лив снова фыркнула и загоготала так, что аж задохнулась. – Аливиана, – сказал Железный Кулак. – Вы собрались? Мы уходим через пять минут.

Смех Лив тут же оборвался. Она вскочила с кровати и с дикой скоростью начала рыться в вещах. На лице Железного Кулака мелькнула удовлетворенная усмешка, затем он бросил Кипу еще один мешок и вышел. Прежде чем Кип успел спросить, Железный Кулак сказал:

– Давай, юный гений. Если не разберешься со стропами прежде, чем я вернусь…

Он не закончил угрозу. Смысла не было.

Вскоре они вместе шли к докам. Несмотря на угрозу, Железный Кулак помог им приладить рюкзаки. По большей части эта помощь состояла в том, чтобы переложить вещи из рюкзака Лив к Кипу. Когда Кип молча спросил – почему вы заставляете меня тащить ее барахло? – Железный Кулак ответил:

– Девушкой быть труднее. У тебя проблема?

Кип быстро помотал головой.

Пока они шли к докам мимо рыбаков, выгружавших улов, мелькавших взад-вперед различных подмастерьев, бездельников, торговок, споривших с капитанами о цене груза или перевозки – в целом обычный трудовой день, – многие люди на миг отрывались от дел. Конечно, не ради того, чтобы посмотреть на Кипа. Взгляды привлекал командир Железный Кулак. Он был высок, впечатляющ и красив, и шагал он, полностью углубившись в себя, но не его физические качества привлекали к нему внимание. Он, как понял Кип, был знаменит.

Обернувшись, чтобы посмотреть на лица людей, глазеющих на Железного Кулака, Кип заметил входящего на пристань Гэвина. И если из-за Железного Кулака люди на время отрывались от дел, то при виде Призмы дела замирали полностью. Гэвин шел сквозь толпу, улыбаясь и кивая людям автоматически, но они смотрели на него почти как на божество. Никто не пытался прикоснуться к самому Гэвину, но многие касались его плаща, когда он проходил мимо.

Что я делаю среди всех этих людей?

Неделю назад Кип стирал блевотину с волос и лица матери, пока та отлеживалась после очередной попойки в их лачуге на грязном полу. И никто в их задрипанном городишке его вообще не замечал. Он был всего лишь сыном этой пьянчужки. Может, жирным пареньком. Я не был там своим.

Я никогда нигде не был своим. Мать сказала мне, что я разрушил ее жизнь, а теперь я разрушаю жизнь Гэвина.

Кип не мог не думать о последних словах матери и обещании, которое он ей дал перед ее смертью. Он поклялся отомстить за нее и ничего для этого не сделал до сих пор.

Говорят, сам Орлолам следит за исполнением клятв. Кип ничего не узнал, а теперь они возвращаются.

– Эй, – сказала Лив, – ты чего такой мрачный?

Она положила руку ему на плечо, словно уколов. Они остановились на свободном пятачке на пристани, внизу у воды, и командир Железный Кулак творил люксиновую платформу на воде, первый строительный блок ялика.

– Ну, я не знаю. При мысли о Тирее я… – И вдруг неведомо откуда на глаза Кипа попытались набежать слезы при мысли об умирающей матери. Он загнал их назад, сохранив для чего-то более достойного слез. – Понимаешь, я надеюсь, что с твоим отцом все хорошо, Лив. Он… он всегда был добр ко мне.

И только он. Но даже мастер Данавис ставил стену, предел, дальше которого Кипа к себе не подпускал. Может, он хотел сохранить какую-то тайну своей жизни? Или было что-то более глубокое, что-то не так с Кипом?

– Кип, – сказала Лив. – Все будет хорошо.

Он посмотрел на нее и не смог сдержать улыбки. Оролам никогда не создавал более красивой девушки. Лив так лучилась, что затмила бы закат. Он, не в силах сопротивляться, утонул в ее ямочках. Отвел взгляд. Младший братик, хмыкнул он под нос. С ним весело, но он не мужчина. Отчаяние угрожало полностью поглотить его.

– Спасибо, – сказал он, сглотнув комок в горле. – Я могу перекусить? – спросил он Железного Кулака.

– Да, конечно, – сказал великан.

– Здорово!

– Когда вернемся.

– Эй!

– Теперь заткнись, тут Владыка Призма.

Гэвин, на которого смотрели все, остановился перед командиром Железным Кулаком. Посмотрел на его рюкзак. Долго молчал.

– Ты не едешь. Мне не нужен телохранитель, – сказал наконец Гэвин.

– Так я с вами и не еду, – ответил Железный Кулак.

– Тогда убирайся с моего ялика.

– Я еду с Кипом. Он член семьи Призмы, а потому подлежит защите.

– Ты командир Черной Гвардии, ты не можешь…

– Я могу делать все, что входит в обязанности Черной Гвардии. И никто не смеет этому мешать. Никто.

– Ну ты и хитрожопый ублюдок, – сказал Гэвин.

– Потому я до сих пор на своем посту, – сказал Железный Кулак. – И весьма вероятно, что и вы тоже.

Гэвин хмыкнул:

– Ты победил, но позволь напомнить тебе о твоих клятвах.

Железный Кулак изобразил обиду.

– Поймешь вскоре, – сказал Гэвин. – Все на борт.

Быстрой опытной рукой Гэвин создал пару особых весел, которые он использовал для продвижения ялика, но откровенно оставил Железному Кулаку простор создать свои собственные, что он и сделал, пусть и медленнее. Тем временем Гэвин сделал скамью для Кипа и Лив и стропы, чтобы закрепить рюкзаки на борту.

Железный Кулак сморщил нос при виде этого, словно недоумевал, зачем пристегивать рюкзаки, но спрашивать не стал. Через несколько мгновений они отчалили. Гэвин сел на свои весла, Железный Кулак на свои, и они пошли к выходу из залива.

Ялик почти сразу начал уклоняться влево. Это была сторона Гэвина. Кип понял, что Железный Кулак гребет быстрее Гэвина и дисбаланс уводит их в сторону. Гэвин посмотрел на Железного Кулака, который ухмыльнулся ему в ответ, продолжая делать большие длинные гребки при помощи рук и ног. Гэвин ускорился. Железный Кулак тоже. И вот уже они быстро скользили по воде.

Лив посмотрела на Кипа:

– Глазам своим не верю! Я бы никогда не сумела так быстро!

Кип рассмеялся.

– Что? – спросила она.

– Увидишь.

Мужчины вошли в ритм. Они работали усердно, состязаясь друг с другом, но не пытаясь закопать друг друга.

– Когда мы встретимся с вашим кораблем? – спросил Железный Кулак, перекрикивая ветер.

– Мы пересечем море на этом, – ответил Гэвин.

Железный Кулак рассмеялся:

– Верно. Вы выносливее, чем я думал!

Кип ухмыльнулся. Великан-париец явно не верил Гэвину, но продолжал подыгрывать.

Спустя двадцать минут они потеряли из виду все остальные суда. Почти не замедляя греблю, Гэвин поднял руку и создал одну из тех больших трубок, которые, как помнил Кип, прежде толкали ялик. Железный Кулак вопросительно посмотрел на нее.

– Вот о какой клятве я говорил, – произнес Гэвин. – Хранить тайну.

– Трубка, присоединенная к другой трубке. Я сохраню вашу тайну, о Призма, – ухмыльнулся Железный Кулак. – Надеюсь, что с ее помощью мы перестанем уклоняться влево.

Гэвин бросил трубку в воду. Палуба содрогнулась. Первый люксиновый шар ударил по воде, текущей в конструкции, затем, когда она начала ритмично пыхтеть, как помнил и Кип, ялик рванул вперед. Весь он приподнялся, и Железный Кулак чуть не вывалился, когда его весло вырвалось из воды.

Затем ялик начал медленно набирать скорость и прыгать по гребням волн, прыжки становились длиннее и длиннее, и вскоре платформа вообще перестала касаться воды. Через некоторое время ошеломленный Железный Кулак присоединился к работе, и они полетели еще быстрее.

Море было таким прозрачным, что Кип видел, как трубка рассекает волны под ним. Гэвин присоединил к каждой трубке маленькие крылышки. Именно на них весь ялик и летел над водой. Ветер был невероятным, но Кип слышал восторженный клич Железного Кулака.

Через несколько часов, когда солнце наполовину спустилось над горизонтом, Гэвин решил вернуться к гребле, прежде чем они окажутся в зоне видимости Гарристона. Когда ялик снова опустился на волны, Железный Кулак отошел от своей трубки.

Его лицо по-прежнему было полно восторга и благоговения. Его физически трясло. Затем он отвесил Гэвину изысканный поклон.

– Мой Владыка Призма, – сказал он. – Вы сделали мир маленьким.

Гэвин кивнул в ответ на поклон.

– Маленьким – возможно. Безопасным – нет. Видишь вон там корвет?

Железный Кулак покачал головой. Их суденышко, больше не поднятое над волнами при помощи трубок, низко сидело в воде. Но когда Железный Кулак создал новое весло, корвет появился где-то в лиге от них. Он шел прямо на них. Железный Кулак выругался.

Гэвин беспечно усмехнулся:

– Ну что, Кип, Лив, вам приходилось сражаться с пиратами?

Глава 56

– Ты шутишь, – сказал Железный Кулак, запоздало и без энтузиазма добавив: – мой Владыка Призма.

– Поохотимся, – сказал Гэвин.

– Господин! – вскричал Железный Кулак. – Я не могу позволить вам подвергать себя такой опасности. Мы можем убежать от этого илитийского дерьма. Они не угрожают нам или нашей миссии.

– Ты знаешь, что это за лето, командир? – спросил Гэвин.

– Не уверен, что понял вопрос.

– Год передачи Рутгаром власти над Гарристоном, – сказала Лив так, словно слова были мерзкими на вкус.

– Знаешь, почему она так этому рада? – спросил Железного Кулака Гэвин.

– Я никогда не служил по эту сторону Лазурного моря, – ответил Железный Кулак.

– Я уверен, ты знаешь, что каждая страна, которая была на моей стороне в Войне Ложной Призмы, по очереди управляет Гарристоном.

– Два года или около того для каждой страны, чтобы никто не строил долговременных планов на Тирею. А мы можем обсудить это на более безопасном расстоянии? – Он глянул на пиратов. Они хорошо шли на полуденном ветру.

– Так предполагалось, – сказал Гэвин. – Вместо этого каждый губернатор считает это возможностью для личного обогащения. У парийцев была первая очередь, и они вывезли из Гарристона все, что не сгорело. И каждый губернатор следовал их примеру.

– В первый год своего управления, – заговорила Лив, – почти каждый губернатор пытался очистить Бурую реку от бандитов, чтобы вывозить урожай. Но большая часть урожая приходила слишком поздно на следующий год. Губернаторы не хотели терять людей в схватках с бандитами, чтобы просто набить карман очередного губернатора из какой-то другой сатрапии, так что отсиживались в Гарристоне. И лишь самые оптимистичные крестьяне вообще планировали что-то сажать на следующий год.

– Хотя постоянное разорение Гарристона и окрестностей – трагедия, она имеет мало отношения к этим пиратам, – сказал Гэвин. – Передача управления состоится после Середины Лета, через пару недель. Рутгарские купцы и ремесленники с женами и шлюхами грузят корабли, чтобы увезти все, что сумели награбить, домой. Или просто забирают то, что привезли. Но если губернатор продажен по самые потроха, то это не значит, что таков же кузнец, что подковывает его лошадь.

– Замечательно, – сказал Железный Кулак, – но разве длинная пушка не добивает на восемьдесят-девяносто шагов?

– Сейчас мы дальше, – сказал Гэвин. – Дело в том…

– Наконец-то, хвала Ороламу, – пробормотал Железный Кулак.

– Эмм. Дело в том, что через две недели в Рутгар пойдет армада. Пираты сбиваются в волчью стаю, чтобы захватить любой корабль, который отобьется от основного флота.

– Так им и надо, – сказала Лив.

Гэвин посмотрел на нее, она непокорно нахмурилась, но взгляда не выдержала, так что уставилась на волны.

– Некоторые купцы пытаются избежать толпы и выбраться раньше флота в надежде убежать от пиратов.

– Но они уже здесь, – сказала Лив.

– Именно, – ответил Гэвин. – И если этим летом будет война – не дай Оролам, – если мы проиграем, наступит хаос. Десятки судов, возможно, сотни, каждый удирает в свою сторону. И многие на них будут тирейцами, Аливиана.

Она вроде смирилась.

– Дым, – сказал Кип.

Все разговоры на борту прекратились. Все повернулись посмотреть.

– Нужен очень искусный пушкарь, чтобы попасть на таком расстоянии, – произнес Гэвин, но Кип заметил, что он тоже не отрывает взгляда от корвета.

– Может, это холостой выстрел, просто чтобы предупредить нас…

Вода ударила фонтаном в двадцати шагах перед лодкой. Звук выстрела дошел до них чуть позже.

– Отличный выстрел, – сказал Гэвин. – Хорошо то, что у большинства корветов не более одной пушки на носу, так что у нас есть минимум тридцать секунд, пока…

– Дым! – воскликнул Кип.

– Ненавижу такое, – вздохнул Гэвин. Они с Железным Кулаком влезли в весельную сбрую.

На сей раз всплеск был в пятидесяти шагах от них.

– Хорошо знать, что первому просто повезло, – сказала Лив.

– Только, возможно, наоборот, не повезло второму, – отозвался Кип.

Гэвин глянул на Железного Кулака, на миг между его бровями пролегла складка.

– Давай.

– Вперед!

Он начали грести и быстро набрали скорость.

– Чем я могу помочь? – спросил Кип. Он ненавидел быть бесполезным.

– Думай! – ответил Гэвин.

Думать? Кип глянул на Лив – вдруг у нее есть какие-то мысли по поводу того, что имел в виду Гэвин. Та пожала плечами.

– Дым! – крикнула она.

Прошло несколько мучительных секунд. Затем Кип услышали непонятный свист. Вода ударила фонтаном в пятидесяти шагах позади них.

– Он не ждал, что мы пойдем прямо на них! – крикнул Гэвин. – Следующий будет ближе! – Он хохотнул.

Он спятил.

Дым. На сей раз Кип считал. Один. Два. Три. Он напряг взгляд. Уж ядро-то он сможет увидеть. Пять. Ше… Буммм! Вода всплеснулась менее чем в пятнадцати шагах от лодки. Кип ощутил брызги.

– Видишь? – сказал Гэвин. – Талантливый стрелок!

Чокнутый. Совсем чокнутый.

– Между дымом и всплеском шесть секунд, – заявил Кип.

– Хорошо! – крикнул Гэвин. – Железный Кулак, резко вправо. Как только…

– Дым! – крикнула Лив.

Мужчины налегли вправо, и следующий выстрел ударил в воду довольно далеко от них, но опасно близко к месту, где они только что были.

Очередной выстрел, и они еще резче свернули вправо. Опять выстрел как минимум в тридцати шагах от цели. Кип посмотрел на ветер и паруса илитийского корабля. Он шел под острым углом на полных парусах на ровном ветру. Хорошая платформа для стрельбы по ним, но как то, что он увидел, поможет им уцелеть, Кип не понимал. Он просто ничего не знал о мореплавании. Однако они сближались. Теперь зазор между дымом и выстрелом был менее пяти секунд.

Ялик вилял, иногда останавливаясь, и хотя страх Кипа не убывал, он видел, что Гэвин прав. Их лодка была слишком быстрой, слишком маленькой и маневренной, чтобы в нее попасть – если только к мастерству пушкаря еще не прибавится и удача. И хотя с приближением к илитийскому судну промежуток между выстрелом и попаданием ядра был все меньше, стрелкам тоже приходилось все сильнее менять угол выстрела.

Повисла долгая пауза.

– Что там? – спросил Кип.

– Может, им надоело тратить порох? – с надеждой спросила Лив. Через десять секунд ответом им стал двойной дым.

– Влево! – крикнул Гэвин.

Он угадал. Вода взметнулась вверх там, где они были бы, если бы шли прямо и там, где они оказались бы, свернув вправо. Хотя промежуток между выстрелами стал дольше, теперь пираты могли угадать две точки, куда могла попасть лодка, а не одну.

– Умный ублюдок! – воскликнул Гэвин. – Пора схитрить! Кип, смени меня! – Он выбрался из весел, и Кип нырнул в сбрую.

– Прямо, – сказал Гэвин. Синева наполнила его кожу, и он сотворил в воде реактивную трубу. Как и прежде, они рванулись вперед. Кип и Железный Кулак чуть не упали, когда Гэвин срезал их весла. Но иначе, понял Кип, сбруя непременно бы перекрутилась и их просто разорвало бы.

Зубы Гэвина скрипнули от усилия, когда он толкнул всю лодку, мышцы взбугрились, жилы на шее набухли, но через несколько мгновений, когда они набрали скорость и стало легче, он сказал:

– Железный Кулак, запусти зажигательные гранаты во все дула и по парусам. Лив, режь снасти. Кип, ты… – Он замолчал, словно не мог придумать ему дело. – Говори обо всем, что, по-твоему, я не смогу заметить. Бери мои пистолеты. – Гэвин оторвал руку от одной из начертанной им трубы и вмиг начертал чашу, наполнив ее красным люксином. Железный Кулак тут же начал чертить синие снаряды и наполнять их этой горючей жижей.

Они прошли последние пятьсот шагов прежде, чем суетящиеся на палубе люди успели перезарядить пушки. Лишь один человек казался не пораженным их невероятной скоростью.

– Мушкетер! – крикнул Кип. Один из стрелков – тот самый невероятно меткий канонир или нет, Кип этого не знал, – стоял на носу, спокойно набивая шомполом порох в свой мушкет. Ровными, быстрыми движениями он достал клочок ткани, сунул руку в карман за пулей и забил их в ствол. В зубах у него был зажат горящий фитиль.

Когда они подошли ближе, Кип увидел, что это илитиец, с кожей чернее пороха, характерными чертами лица, растрепанной черной бородой, в коротких свободных штанах по колено и неуместно хорошем ярко-синем камзоле на голое тощее тело. Его жесткие волосы были стянуты в толстый хвост. Он стоял, пригнув колени, пружиня на шаткой палубе легко как дышал. Он вставил на место тлеющий фитиль.

– Я сказал, мушкетер! – крикнул Кип. Они резали воду прямо рядом с корветом, когда ружейные порты открылись и корабль резко отвернул от них.

Гэвин повернул вместе с большим кораблем. Никто не собирался ничего делать. Кип взвел кинжальные пистолеты Гэвина, стараясь не напороться на длинные клинки.

Мушкетер ловко повернулся, целясь в Гэвина. Кип поднял оба пистолета. Мушкетер выстрелил первым. Мушкет взорвался в его руках, от чего он упал. Кип нажал на оба спусковых крючка. Боек правого пистолета ударил по кремню, но искры не выбил. Ничего не случилось. Пистолет в его левой руке взревел. Кипа отбросило с куда большей силой, чем он ожидал.

Кип крутанулся, споткнулся и скользнул к корме ялика, покатился, цепляясь за палубу. Он увидел, как Лив выбросила обе руки вперед, затем обернулась. Ее зрачки превратились в булавочные уколы, когда она извлекала суперфиолет. Затем она бросилась к нему.

Упав лицом вниз, Кип потерял из виду Лив, корабль, извлекателей и весь бой. Он видел только синеву палубы лодки, скользящую под ним. Его лицо оказалось за краем. Лоб Кипа погрузился в кипящую внизу воду, его голову отбросило, чуть не оторвав. Второй раз не так повезло. Его нос погрузился в воду, и поскольку он был на корме, ноздри превратились в два желоба, в которые со страшной скоростью закачивалась вода.

Наверное, Лив схватила его, поскольку третьего удара не последовало, но Кип ничего не видел и ни о чем не думал. Он кашлял, плакал, слепо отплевываясь от соленой воды.

Когда он смог сесть, илитийский корвет был в двухстах шагах позади них. Его подрезанные паруса обвисли и горели. Дым поднимался из всех орудийных портов по правому борту, над палубой виднелось пламя. Весь корабль медленно уходил под воду. Люди прыгали в море со всех сторон палубы.

Командир Железный Кулак, едва сказавший за все это время пару слов, заметил:

– Раз они прыгают так быстро, значит, огонь добрался до… – середина корвета взорвалась, во все стороны полетели щепки, канаты, бочки и люди, – …порохового погреба, – закончил Железный Кулак. – Извините, ублюдки.

– Такие, как они, убивают, насилуют, грабят и продают в рабство людей. Они не заслуживают жалости, – сказал Гэвин, замедляя ялик. Он обращался к Кипу и Лив, которые сидели одинаково ошарашенные. – Но Железный Кулак прав. Правосудие вершить нелегко. – Он бросил трубку в воду. – До берега будем грести. Кстати, хороший выстрел, Кип.

– Я в него попал?

– Смел капитана от штурвала.

– Штурвал… позади, верно? – Мушкетер был на носу.

– На корме? – предположила Лив. Сомневающийся взгляд.

– Ты ведь не в капитана целился, да? – спросил Гэвин.

– Целился? – ухмыльнулся Кип.

– Оролам милосердный, яблочко недалеко от яблони падает, – сказал Железный Кулак. – Как бы то ни было, удача…

– Уронить драгоценные, уникальные пистолеты отца в море – вряд ли удача, – сказал Гэвин.

– Я утопил твои пистолеты? – спросил, похолодев, Кип.

– А вот «ловкость» означает поймать те самые пистолеты в последний момент, – добавил Гэвин, доставая пистолеты из-за спины. Он ухмылялся.

– Ох, слава Ороламу, – выдохнул Кип.

– Ты все равно потерял мои пистолеты, – сказал Гэвин. – И за это будешь грести. Лив, ты тоже.

– Что?

– Ты его наставница. Он под твоей ответственностью. Все его ошибки – твоя вина.

– Великолепно, – сказала она.

Глава 57

– Тут так… грязно, – сказал Кип. После богатства Большой Яшмы и магических зданий Хромерии Гарристон решительно не впечатлял.

– Если бы только грязь была главной проблемой, – сказал Гэвин.

Кип не был уверен, что понял, о чем тот говорит, но ему было жаль, что он был без сознания, когда первый раз плыл через город вместе с Гэвином. Если бы он увидел Гарристон тогда, город несомненно впечатлил бы его. Это было бы самым большим скоплением народа, какое он в жизни видел, пусть и не самое чистое. Ректонская алькадеса не потерпела бы таких куч мусора, которые сгребали из доков в переулки, прямо к ящикам, в которых зачастую была провизия. Отвратительно.

В доках стояло около сорока кораблей, наполовину защищенных волнорезом с огромными дырами. Лив заметила, что Кип смотрит на дыры, гадая, нет ли у них особого назначения.

– Оккупанты никогда не утруждались, чтобы помочь нам, захудалым тирейцам, – сказала она. – Пирсы напротив дыр отвели местным. Надо было видеть, как капитаны суетились, когда приходили зимние шторма. Солдаты собирались на башнях и бились об заклад, какой корабль разобьется.

Ялик, который вели на веслах Лив и запыхавшийся Кип, резво шел мимо галер, галеасов, корветов и рыбачьих плоскодонок, полных местных, чинивших сети. Люди бросали работу при виде ялика, тем более с такой экзотической командой. Кипу было приятно снова увидеть тирейские лица. Он от этого чувствовал себя дома. Только когда они проплывали мимо, он замечал враждебность в чертах горожан.

Не в восторге от чужеземных извлекателей. Понятное дело.

– Куда мы? – спросил Кип.

Командир Железный Кулак показал на самое величественное, самое высокое здание в городе. Отсюда Кипу была видна лишь совершенно похожая на яйцо башня с вонзающимся в небо шпилем. Широкая полоса вокруг самой широкой части башни была выложена крохотными круглыми зеркальцами, не больше большого пальца Кипа. На полуденном солнце башня полыхала как в огне. Над и под полосой зеркал были выложены такие же полосы из стекла других цветов.

– Я типа понял, – сказал Кип. – Но я имел в виду, где мы пришвартуем лодку?

– Прямо здесь, – сказал Гэвин, показывая на пустую стену ближе всего к воротам. Это было не место для причала, да и улица поднималась на добрых четыре шага над водой.

Тем не менее Кип и Лив вырулили – весьма умело – к стене. Нос ялика нырнул в воду, когда синий люксин расцвел перед ним и выскользнул наверх. Он затвердел сразу же, как коснулся стены, и поднялся ступенями, закрепив лодку на месте и обеспечив им легкий подъем.

– Все никак не могу привыкнуть ко всей этой магии, – сказал Кип.

– Мне тридцать девять, – сказал командир Железный Кулак, – а я до сих пор не привык. Просто реагирую чуть быстрее. Берите свои рюкзаки.

Они так и сделали и выбрались по лестнице на улицу под любопытными взглядами местных. Когда все оказались наверху, Гэвин коснулся угла лестницы. Весь люксин ялика потерял связность и рассеялся, осыпавшись в воду пылью, прахом и слизью, в зависимости от цвета. Желтый даже чуть вспыхнул, большая часть его превратилась обратно в свет, и вода чуть поднялась, вдруг освободившись от веса лодки. Гэвин, конечно, не обратил внимания.

Это для него норма. В какой мир я вступаю? Если бы Гэвин был на ужине и не туда положил нож, он лучше бы начертал новый, чем встал бы и стал искать предыдущий. Будь его чаша грязной, он начертал бы новую, а не стал бы мыть старую. Кип задумался.

– Гэвин… ой, Владыка Призма, а почему извлекатели не одеваются в люксин? – спросил Кип.

Гэвин усмехнулся:

– Иногда бывает. Очевидно, желтые кирасы и прочее весьма ценится в битве, но я подозреваю, что ты именно об одежде.

– Ты для всего используешь магию, – сказал Кип.

– Это я, – сказал Гэвин. – А нормальный извлекатель не станет укорачивать себе жизнь, так что просто не будет швартовать лодку в пятидесяти шагах от причала. Нет, ну кто-то, конечно, будет. Правда в том, что когда была мода на люксин в одежде, я был еще мальчишкой. Приложив достаточно воли, даже какие-то виды запечатанного люксина можно сделать гибкими. Вскоре появились даже извлекатели-портные. Но большинство народу не могли себе позволить их услуги, а если шьешь сам, наделаешь ошибок. Некоторые были безобидные, вроде слишком длинных штанин. Но если ошибиться в начертании, то твоя рубашка рассыплется прахом среди дня. Или… – Гэвин прокашлялся, – какие-то вредные мальчишки могут научиться распечатывать люксин, сотканный извлекателями-портными. И эти мальчишки могут устроить хаос на достопамятной вечеринке, где дамы, потратившиеся даже на исподнее с содержанием люксина, оказались в несколько бедственном положении. – Он поджал губы, скрывая усмешку. – Увы, после этого такая мода резко сошла на нет.

– Это были вы? Я слышала о той вечеринке, – сказала Лив.

– Уверен, что все, что ты слышала, было чересчур преувеличено, – сказал Гэвин.

– Нет, – ответил Железный Кулак. – Не было.

Гэвин пожал плечами:

– Я был плохим ребенком. По счастью, с тех пор я прошел долгий путь. Теперь я плохой человек. – Он улыбнулся, но глаза его остались серьезными. – Вот и они, – сказал он, увидев трех приближающихся рутгарцев.

Все трое были в чем-то, на взгляд Кипа, вроде шерстяных одеял с дырками для головы, тщательно задрапированных складками под широкими кожаными поясами. Эти одеяния – туники? – спадали до колен. Хотя их ноги были обнажены, шерсть казалась совершенно неподходящей для тирейского климата, и все трое обильно потели. Все трое носили кожаные сандалии, хотя стражники были в поножах. У каждого были пилум, гладиус и грубый пистолет за поясом. Мужчина впереди, явно главный, был в тунике, вышитой по подолу и по груди. Он держал свиток, на плече его висел большой мешок, а на поясе тяжелый кошель. На носу у него были прозрачные очки.

Прозрачные? Какой же извлекатель будет носить прозрачные очки? Но когда тот подошел поближе, Кип понял, что он никакой не извлекатель. У него были чисто карие глаза. Мужчины были светлокожими, что характерно для рутгарцев, догадался Кип. Их едва загорелая кожа не была бледной или веснушчатой, как у кроволесцев, но на вид они все равно казались призрачными. Их волосы были обычного темного цвета, от коричневого до черного, но прямыми и тонкими. Они шествовали надменно-вальяжно. Кип посмотрел на Лив. Лив явно принимала их поведение за надменность. Она практически скалилась. Кип подумал, что она сейчас плюнет им под ноги.

– Я помощник капитана порта, – сказал главный. – Где ваше судно? Пошлина зависит от размера и времени стоянки.

– Боюсь, размером нашего судна сейчас придется пренебречь, – сказал Гэвин.

– Это уж мне судить, спасибо. Где вы пришвартовались?

– Да прямо здесь, – показал Гэвин.

Помощник начальника порта обшарил стену взглядом сверху вниз и обратно, прищурившись. Никаких кораблей на расстоянии пятидесяти шагов. Он скрестил руки на груди, выпятив челюсть, словно Гэвин насмехался над ним.

– Пошлина небольшая, но позвольте вас заверить, что наказание за уклонение от платы весьма весомо.

Один из стражников потрогал его за плечо, но помощник начальника не обратил на него внимания.

– Как и следует, – по-прежнему вежливо ответил Гэвин. Он протянул ему письмо. Тот держал его низко, глядя сквозь очки так, словно пытался перевести буквы прямо в слова.

– О, – тихо сказал он. – О, о!

Голова его резко поднялась, и он воззрился на Гэвина прямо сквозь очки.

– О! Мой Владыка Призма! Тысяча извинений! Прошу, мой господин, позвольте проводить вас в крепость. Это будет великой честью для нас.

Гэвин склонил голову.

– Я типа думал, что ты поднимешь их всех и тряхнешь магией или что-то вроде, – сказал Кип, как только они пошли следом за стражниками и помощником начальника порта.

– Есть время разбрасывать идиотов, – сказал Гэвин, – но он лишь выполнял свою работу. – Они оказались в тени крепости, чья северная стена почти нависала над гаванью. По стене ходили лучники, глядя на них сверху вниз. – Кроме того, – сказал Гэвин, – если начнешь разбрасываться люксином, никогда не знаешь, кто ответит пулей.

Помощник поговорил с охраной ворот. Множество взглядов украдкой обратились на Гэвина. Кип рассматривал крепость. Врата и все здания были из резного туфа. Нежно-зеленого, украшенного штрихами резьбы, чтобы камень казался скорее тканым, чем резным. В воротах было несколько горизонтальных бойниц. Когда солдаты открыли ворота, Кип увидел короткий боевой коридор, полностью перекрытый, с машикули повсюду, затем другие ворота. Стража у вторых ворот, открытых, была вооружена мушкетами с почти конусообразными дулами. Они были короче, чем мушкеты у хромерийской стражи.

Кип сейчас шел рядом с Железным Кулаком, потому спросил:

– Почему у них такие короткие мушкеты?

– Мушкетоны, – ответил тот. – Их вместо пули заряжают сапожными гвоздями или цепями. На близком расстоянии можно уложить четыре или пять человек. Или проделать большую дыру в одном. Хорош для мятежников. Разорванный пополам человек не менее мертв, чем с маленькой дыркой в сердце, но толпу это напугает куда сильнее.

– Миленько, – сглотнул Кип.

После еще нескольких контрольных пунктов, у которых их встречали все более старшие офицеры, они поднялись вверх на несколько этажей. Оказавшись на третьем, они прошли мимо открытых дверей в палаты, выходящие на море. Гэвин резко остановился. Эскорт не сразу это заметил. Не обращая на них внимания, Гэвин вошел в комнаты.

Железный Кулак, Кип и Лив последовали за ним. Это была анфилада комнат, наполненных картинами, подушками, ширмами со сценами охоты, очагами, канделябрами и огромными опахалами с длинными ручками, чтобы комнатные рабы обмахивали своих хозяев. Куда бы Кип ни глянул, все вокруг сверкало, сияло и блестело.

– Это, – заявил Гэвин своему подоспевшему эскорту, – подойдет…

– Да, Владыка Призма, конечно, это комнаты для почетных гостей. Мы доставим…

– …для моих слуг, – закончил Гэвин. – Кип, Лив, надеюсь, вы ни во что не вляпаетесь, пока я занимаюсь нашим размещением?

– Да, конечно, Владыка Призма, – ответила Лив с незнакомыми Кипу официальностью и зрелостью в голосе.

– Начинай урок извлечения для Кипа. Проверю, когда кое с чем закончу.

– Конечно, – присела в поклоне Лив. Кип коротко поклонился и тут же ощутил себя полным дураком. Он не умел кланяться. Там, где он вырос, никто не кланялся.

– Железный Кулак? – сказал Гэвин.

Железный Кулак поднял бровь – о, так ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Лучшая возможность для тебя увидеть, как напыщенного рутгарского губернатора вышвыривают из его комнат. Повезет – и больше увидишь. Может, даже кого-то знакомого.

Железный Кулак дернул углом рта.

– Простые удовольствия украшают жизнь, не так ли?

Глава 58

Дверь за ними закрылась, и Кип с Лив внезапно остались одни, вдали от важных людей и государственных вопросов. Опять дети.

Лив долго смотрела на Кипа.

– Что? – спросил Кип.

– Иногда мне действительно странно осознавать, кто ты есть. Неделю назад я покраснела бы от одного вида командира Железного Кулака. Теперь я сижу в лучших комнатах Травертинского дворца – и они мои?

– Я перестал пытаться что-либо понять, – сказал Кип. – Я подумал, что если остановлюсь и буду слишком много думать… – Я балаболю как ребенок. – Все просто расползется.

В одно мгновение лицо Лив изменилось. Глаза ее стали мягче, лицо наполнилось сочувствием.

– Ты был там. В городе. Когда это случилось.

– На Зеленом мосту с Изой и Сансоном. И с Рамом, конечно. – Ему до сих пор хотелось ухмыльнуться от одной мысли о Раме, но теперь это казалось жестоким и мелочным. – Рама с Изой убили. Мы с Сансоном удрали. Но в конце концов убили и его. – Кипу собственный голос казался безжизненным и далеким. Он даже не мог смотреть на Лив. Он сломался бы, если бы увидел ее сочувствие. Он и так в ее глазах был слабым, глупым, мелким и жирным мальчишкой, которого надо было пожалеть. Не стоило усугублять этого плачем. – Моя мать выбралась, но у нее был пробит череп. Я был с ней, когда она…

– О, Кип, мне так жаль.

Кип задавил, отбросил это ощущение.

– Короче, я действительно надеюсь, что твой отец выбрался. Он всегда был добр со мной. Если бы он не заставил меня уйти тогда, я был бы мертв.

Лив некоторое время молчала. Кип не мог решить, было ли это неловкое молчание или нет.

– Кип, – сказала она наконец, – я пыталась решиться на… Сейчас все может быть действительно сложным. При том, кто твой отец и как ведутся дела в Хромерии… Иногда все идет не так, как мы хотим, и мы…

– Я должен понимать, о чем ты? – спросил Кип. – Потому что…

Она открыла рот и снова посмотрела на него. Затем он увидел, как опустились ворота.

– Я просто рада, что ты выбрался, Кип.

– Спасибо, – сказал он. Спасибо, что не доверяешь мне настолько, чтобы сказать то, что хотела. – Начнем?

Она слабо улыбнулась, словно хотела что-то добавить, но не знала что.

– Конечно. Идем на балкон.

Они вышли на балкон, буквально нависавший над морем. Сверху они слышали приглушенные голоса людей, говоривших наверху Травертинского дворца. Кип посмотрел на море, пытаясь привести себя в состояние сосредоточения, и сказал:

– Что я должен делать?

– Чтобы извлекать и чертить, нужны четыре вещи, – сказала Лив. – Мастерство, Воля…

– Источник и Спокойствие, – сказал Кип. – Ой, извини. Я подслушал пару принципов.

– Верно. Есть базовые модификации и нюансы у каждого из четырех принципов, но для начала достаточно. Начнем с источника.

Кип думал, что уже узнал многое из того, что она намерена рассказать, но никто не перебивает красивую девушку, если только это не забавно. Лив порылась в рюкзаке и достала сверток зеленой ткани, а потом белой.

– Мы пренебрежем теорией цвета насколько сможем, – сказала она. – Мы знаем, что ты извлекал зеленый. Значит, твой источник может быть чем-то, отражающим зеленый свет, или ты можешь взять что-то, в чем есть зеленый цвет как компонент, и посмотреть на это сквозь очки.

– Э? – сказал Кип. Снова здорова. – Что значит – отражать зеленый? Ты имеешь в виду что-то зеленое?

– В будущем во время учебы в Хромерии ты узнаешь, что твое восприятие предмета и его природа часто две большие разницы.

– Звучит… как-то метафизически, – сказал Кип. Разве Гэвин не говорил чего-то вроде этого?

– Некоторые воспринимают это так, но я говорю сугубо с физической точки зрения. – Лив достала еще одну тряпочку. Это был красный спектр, но вместо ровного перехода от самого глубокого к самому светлому тону там были участки, которые словно возвращались назад. – Взглянешь разок, Кип, и поймешь, что тут не так. Вроде все верно, но есть подтона, выбивающиеся из последовательности. Большинство мужчин такого не видят. Они думают, что все правильно. Они могут выделить тут четыре спектральных блока, но не эти вот блоки внутри. Как бы они ни старались, сколько бы ни изучали цвет, их восприятие не такое тонкое, как у тебя или меня. Теперь, честно говоря, мы не знаем, видим ли мы с тобой все, что тут есть во всей полноте, или какие-нибудь люди из-за Великой Пустыни скажут, что мы слепы, как, по нашему мнению, те, кто не может отличить вот этого от вот этого.

– Странно как-то.

– Понимаю. В классе магистры обычно вызывают каждого мальчика, чтобы он попытался посмотреть, просто потому что слишком много девочек могут видеть разницу и не могут поверить, что не все это видят. Это очень унизительно. Вообще, мне кажется, что для девочек, которые тоже не видят разницы, это еще унизительнее. От мальчиков-то такого и не ждут. А вот девочки, которые этого не видят, чувствуют себя ужасно. – Она встряхнулась. – Странно. Запомни, даже если сейчас не поверишь, что цвет не является неотъемлемой частью предмета. Предметы отражают или поглощают цвет из света. Тебе кажется, что эта ткань – зеленая. Это не так. На самом деле эта ткань поглощает все цвета, кроме зеленого.

– Значит, мы оставляем теорию цвета на потом? – беспечно спросил Кип.

Она помолчала, затем поняла, что он поддразнивает ее, и улыбнулась.

– Нет, я не собираюсь залезать в большие сложности. Главное, что свет первичен. Эта ткань в темной комнате для тебя бесполезна. Конечно, ты можешь очень глубоко воспринимать религиозную символику, но мы с тобой будем говорить лишь о физике, а не о метафизике. Ты можешь извлекать зеленый. Для тебя есть лишь два способа сделать это. Лучше всего держать под рукой зеленые предметы. Особенно если их у тебя много. Особенно если в доступе много различных тонов и оттенков.

– Как в лесу.

– Именно. Именно потому до Объединения зеленой богине Атират поклонялись в Рутгаре и Кровавом Лесу больше, чем где-либо еще. Зеленые извлекатели стекались к лесам и Зеленым равнинам, поскольку там они были могущественнее, чем где бы то ни было. В результате в этих землях преобладают зеленые добродетели и пороки, либо просто из-за количества извлекаемого здесь зеленого цвета или потому, что Атират была реальна. Выбирай.

– Не понимаю.

– Об этом позже. Второй способ извлекать – носить очки. Вроде этих. – Она сунула руку в рюкзак и достала маленький мешочек из хлопчатобумажной ткани. Распустив шнурки, она показала ему зеленые очки.

– Но ты не извлекаешь зеленый, – сказал Кип.

– Нет, – улыбнулась Лив.

– Это мне? – спросил Кип. Мурашки побежали по спине.

Лив расплылась в улыбке:

– Обычно их вручают на небольшой церемонии, но все сводится к поздравлениям.

Кип осторожно взял очки. Совершенно круглые линзы в тонкой железной оправе. Он надел их. Лив подошла поближе и измерила дужки. Кип чувствовал ее запах. Каким-то образом после целого дня гребли, сражения с пиратами и жарки на солнце она пахла восхитительно. Конечно, Кип нечасто бывал так близко к женщине – кроме матери, обычно покрытой по2том или рвотой, когда ему не везло и он вечером волок ее домой. Иза тоже хорошо пахла, но иначе, чем Лив.

Кип едва вспоминал об Изе в последние дни. Он думал о ней, но здесь была какая-то пустота. Порой он позволял себе мечтать о том, что когда-нибудь поцелует Изу, но, возможно, это было скорее по той причине, что она была рядом, а не потому что она была его идеалом. Или потому, что она была рядом, а Лив нет, и Кипу нужно было чем-то отвлечься от мыслей о Лив.

А теперь Лив была здесь. Она измерила обе дужки, сняла с него очки и тщательно согнула дужки, подогнав их под его уши.

– Хм, – сказала она. – У тебя правое ухо выше левого.

– У меня уши кривые? – спросил Кип. Словно я и так не знаю, что я неуклюжий.

– Не бойся, у меня тоже! Вообще, все люди немного перекошены. – Она помолчала. – Просто не так сильно. – Лив недоверчиво покачала головой.

– У меня дурацкие уши?

Она коварно усмехнулась:

– В точку.

– Ороламова сра… то есть страсть. – Кип нахмурился. Каждый раз. Каждый клятый раз.

Она удовлетворенно улыбнулась и в последний раз согнула проволоку для переносицы, затем надела на него очки.

– Вот. Можешь поиграться с ними, чтобы подогнать поудобнее, но вообще они не для того, чтобы носить весь день.

Он огляделся и не особо удивился, что сквозь зеленые стекла все вокруг приобрело зеленый оттенок.

– Ты видишь белый свет солнца, отражающийся от разных поверхностей и фильтрующийся сквозь твои линзы. Так что, если тебя будут окружать белые мраморные стены или что-то вроде, ты сможешь извлекать почти столько же, что и в лесу. Сквозь линзы не так хорошо извлекать, как из природного зеленого, но это лучше, чем ничего. Однако ты не можешь так просто смотреть на что угодно. Оглянись по сторонам. Ты видишь, что некоторые предметы выглядят действительно зелеными, а другие нет? Если ты посмотришь на эту тряпочку, какого она цвета? – Она достала еще одну тряпочку из рюкзака.

– Ну, красного. – Кипу показалось, что он слышит голос Гэвина с верхнего этажа, который становился все громче и раздраженнее.

– Именно красного.

Снова повернувшись к Лив, Кип посмотрел поверх очков, и хотя оттенок ткани немного изменился, она была действительно красной.

– Так как это получается? – сказал он.

– Очки помогают, только если есть поверхности, которые отражают зеленый. Белые поверхности лучше всего, поскольку белый – смесь всех цветов. Куда хуже, но порой возможно извлекать зеленый при помощи очков, когда смотришь на желтые или синие поверхности, поскольку зеленый – составной цвет.

– Я запутался.

– Значит, теперь тебе хочется узнать теорию цвета? – Она шутливо улыбнулась. – Для твоих целей, если тебе надо тянуть, эти очки помогут тебе лучше всего, если сможешь найти белые или светлые предметы. Сработает спелая рожь, а вот ель – нет, – сказала Лив.

– Кажется, я понял, – сказал Кип. Вся эта хрень про предмет-это-не-цвет действительно не имела смысла, но он подозревал, что сможет справиться с этим потом.

– Хорошо, значит, хватит об источнике. Пока.

– Ты хочешь сказать, что нам еще придется разбираться с мастерством, волей и спокойствием?

– Я не хочу упираться рогом, – сказала Лив, – и мне жаль, что у тебя не было церемонии посвящения, поскольку, может, она помогла бы тебе вникнуть в суть дела. Эти очки теперь самое ценное твое имущество. Большинство извлекателей не только месяцами, а то и целый год копят деньги на пару очков, но все затем сразу начинают копить на следующие. Если разбогатеешь или Призма прикажет, полагаю, ты сможешь заказать у шлифовщиков пару линз лично под себя. Они смогут сделать более темные или светло-зеленые линзы и подогнать оправу для удобства или красоты. Но без очков ты почти бессилен. Я знаю, что ты был с Призмой, но он – исключение. Ему не нужны очки. Его глаза не дают ореола. Он может использовать столько магии, сколько захочет. Правила – не для него. Даже правила Призм кажутся не относящимися к нему. Ты можешь представить, чтобы кто-то пришел сюда в одиночку и просто отнял власть? У рутгарцев? И, самое забавное, они это примут. Им не понравится, но…

Ее перебил мужской голос с крыши:

– Мне плевать, что говорится в ваших бумагах, вы не можете… – Голос говорящего оборвался визгом.

Кип поднял взгляд в тот момент, как мимо их балкона пролетел человек. Он с громким всплеском плюхнулся в воды залива далеко внизу, Кип увидел, как он выгреб на поверхность, отплевываясь, его богатые одежды раздулись в воде. Он начал звать на помощь.

– Это возмутительно!.. – начал было кто-то, а затем Кип увидел еще одного. Летящего с балкона. Он плюхнулся в воду почти на голову губернатору.

Послышался раскатистый хохот.

– Помогайте мне, а то следующий может приземлиться не в воду, – послышался гулкий голос Гэвина. Кип ожидал услышать выстрелы – ведь у губернатора наверняка была охрана, – но все было тихо. Они смирились.

Таков мой отец. Мой отец?

Гэвин изъявил свою волю, и мир ее принял.

– Значит, – сказал Кип, чувствуя себя как барахтающийся в воде внизу человек, едва способный плыть и не надеющийся на спасение. – Значит. Следующий пункт – воля, верно?

Глава 59

Корван Данавис подъехал к Гарристону на закате. Внешние стены Гарристона были, конечно, давно срыты. Во время Войны Призм – Корван никогда не считал ее Войной Ложной Призмы – он направил людей на ее восстановление, просто времени не хватило. Внешние стены были построены, чтобы защищать сотни тысяч. Во время войны здесь было около девяноста тысяч. Невозможно было защитить всех.

Ирригационные каналы, способные орошать все землю между внешними и внутренними стенами, были разрушены, за исключением одного-двух. Но внутренние стены все еще стояли, как и Владычицы.

Владычицы, по большей части лишенные всего, что намекало бы на богиню Анат, охраняли каждые врата. Каждая из них была гигантской белой статуей, встроенной в саму стену. Каждая олицетворяла какой-нибудь аспект Анат: Хранительница была колоссом, стоящим, расставив ноги, над входом в залив; Мать защищала южные врата – беременная, непокорная, с обнаженным кинжалом; Старуха сторожила западные врата, тяжело опираясь на посох; Возлюбленная лежала поперек речных врат на востоке. По причине, непонятной Корвану, Возлюбленная изображалась женщиной около тридцати лет, в то время как Мать была очень юной, еще не достигшей двадцати. Каждая была высечена из самого дорогого, чуть просвечивающего белого мрамора, имевшегося только в Парии – Ороламу одному ведомо, как они смогли столько материала привезти в такую даль. По счастью, статуи были полностью покрыты тончайшим запечатанным желтым люксином.

Потрясающая работа. Город захватывали как минимум три раза, а Владычицы оставались безупречными даже после опустошившего город пожара.

Анат, Владычица Пустыни, Огненная Госпожа, субкрасная, была богиней всех жарких страстей: гнева, защиты, мести, собственнической любви и бешеных любовных утех. Когда Люцидоний захватил город именем Оролама и уничтожил ее культ, его последователи хотели повергнуть статуи, для чего потребовалось бы несколько могущественных извлекателей. Как известно, Люцидоний остановил их, сказав: «Уничтожайте лишь ложное». Несколько раз за последующие столетия фанатичные Призмы все равно пытались повергнуть эти языческие памятники, но каждый раз город грозил войной. До Войны Призм у Гарристона хватало военной мощи, чтобы его угроза могла устрашить.

Корван никогда раньше не подходил к Возлюбленной на закате. Ее тело, как и у прочих Владычиц, было встроено во врата. Она лежала на спине, выгнувшись над рекой, упершись ногами, ее колени образовывали башню на одном берегу, руки были запущены в волосы, локти поднимались, образуя башню на другом берегу. Она была окутана лишь в покрывала, и перед войной с ее выгнутого тела в воду могла спускаться решетка, железо и сталь были выкованы так, что казались продолжением ее покрывал. Но во время войны решетка была сломана, и ее так и не заменили новой.

У Корвана по-прежнему захватывало дух при виде ее. На закате облекавший статую тонкий желтый люксин, обычно почти невидимый, вспыхивал. Этот желтый создавал впечатление светло-бронзовой кожи. Этот оттенок медленно угасал по мере приближения Корвана и захода солнца, и в конце концов остался лишь приятный силуэт – женщины, ждущей в постели давно не бывшего дома мужа. Его пронзила боль. Он не мог вернуться сюда, не думая о Куоре, своей первой жене. Матери Лив. Однажды Куора встречала его так, в постели, облаченная лишь покрывалом, нарочно подражая Возлюбленной, когда Корван вернулся к ней. Даже теперь, восемнадцать лет спустя, горе и неизбывное желание, радость и любовь смешивались в его сердце. Корван заново женился в Ректоне, на Элл, через два года после смерти Куоры, но скорее не по любви, а чтобы у Лив была мать. Через три года Элл погибла от рук наемного убийцы, который выследил Корвана. Корван думал было уехать, но алькадеса упросила его не делать этого, да и Кип был там, так что он остался.

Но больше он не женился, несмотря на то что женщин в Ректоне было больше, чем мужчин, не слушая ворчания свах. Он не мог любить как прежде. Потерять еще одну женщину, которую он полюбил бы, как Куору, стало бы для него смерти подобно, да и нечестно было просить другую женщину стать матерью для Лив, если он не собирался любить ее всей душой. Сердце Корвана было разбито, и ему нечего было отдать.

Он брел мимо усадеб с жидким, но поспевающим урожаем полбы и ячменя, стараясь не смотреть на роскошно раскинувшуюся перед ним Возлюбленную. Добравшись до ворот в ее ниспадающих прядях, он встал в очередь мужчин и женщин, возвращающихся в город, проталкиваясь мимо тех, кто на ночь уходил из него.

Он опустил глаза, проходя между двумя рутгарскими охранниками, которые во время войны еще пешком под стол ходили. Они едва обращали внимание на поток проходивших мимо них людей. Один привалился к струящимся волосам Возлюбленной, уперев ногу в волнистый камень, его соломенный петассос – широкополая рутгарская шляпа – был заброшен за спину сейчас, когда солнце не палило.

– …думаешь, он тут для этого? – спрашивал он.

– Да чтоб я сгорел, но говорят, что он выбросил губернатора Крассоса в залив. Думаю, мы…

Корван не мог расслышать больше ничего, не остановившись, а остановиться – значит привлечь внимание. Привлечь внимание – значит зрительный контакт, а с окруженными красным ореолом зрачками Корвана это было плохой идеей.

Значит, кто-то имеющий власть прибыл в Гарристон. Но у кого хватит власти, чтобы швырнуть губернатора в залив? Корван ничего не знал о губернаторе Крассосе, но в королевской семье Рутгара было с полдесятка молодых принцев. Скорее всего, один из них был послан наблюдать за отбытием из Гарристона. Больше никто не осмелился бы выбросить рутгарского губернатора в море.

Импульсивный короленок на самом деле больше подходил для целей Корвана, чем какой-нибудь спокойный губернатор. Поначалу с ним будет трудно, но его скорее получится склонить готовиться к войне, а Корван, так или иначе, нес вести о войне.

Проходя через город, он поймал себя на том, что анализирует обстановку по привычке полководца. Может, король Гарадул и чудовище, но рутгарцы – оккупанты. К кому присоединятся жители Гарристона, а если присоединятся, то с охотой или нет? По дороге Корван особенно внимательно присматривался к рутгарским солдатам. Порой они ходили поодиночке, разнося приказы командирам или просто возвращались в казармы из таверн. Он видел, как попятившегося солдата случайно толкнул торговец, прикрывавший свой разложенный на ковре товар. Солдат раздраженно отмахнулся, но спину так и не проверил. Торговец, урожденный тиреец, почтительно извинился, но без страха.

Это не был город на грани мятежа. Тирейцы привыкли к оккупации. Рутарцы были четвертой оккупирующей сатрапией, и это была их вторая очередь. Не каждый народ по очереди оккупируют и грабят. Пария делала это первые два года, и если они забрали самую богатую добычу, на их долю также выпала обязанность уничтожить большую часть мятежников. Илитийцы формально сражались за Дазена и все равно не имели центрального правительства, так что они очереди не получили. Аборнейцы предпочитали торговать с обеими сторонами и вступили в войну только после битвы при Расколотой Скале. Они тоже не получили очереди. Остались лишь парийцы, аташийцы, кроволесцы и рутгарцы. В этом порядке, если Корван верно запомнил. Понятно, что жители Гарристона имели своих фаворитов среди оккупантов или хотя бы кого-то ненавидели меньше других.

Корван быстро прикинул, что раз парийцы сменяют рутгарцев, то это третий раз, когда Гарристону придется их терпеть. Самые сносные оккупанты уходили, сменяясь самыми ненавистными.

Но его наблюдения не давали ответа на вопрос: сколько страха примешивается к ненависти к парийцам. Парийцы уничтожали мятежников каждый раз, как наставал их черед. Может, их жестокость приведет к тому, что тирейцы дважды подумают, прежде чем взяться за оружие. А может, наоборот, возьмутся куда быстрее. Корван не знал, не мог знать, не пробыв в городе какого-то времени. Но времени у него как раз и не было.

Город был куда более космополитичным, чем когда он был тут в последний раз, лет десять назад. До войны Гарристон был таким же людным и пестрым, как любой богатый портовый город в мире. После войны все, кто мог уехать, уехали, особенно те, кто выглядел как чужак. Напряжение было чудовищным. В ту пору в Гарристоне остались только тирейцы и тогдашние оккупанты. Похоже, с каждым кругом оккупации здесь оставались торговцы и солдаты, переженившиеся с местными. Корван заметил двух болтающих торговок, подметавших свои открытые лавки соломенными вениками. У одной женщины были традиционная тирейская карамельная кожа, густые темные брови и волнистые волосы, а у другой кожа была медовая и пепельные волосы, редкие даже в Рутгаре. Одеты они были почти одинаково – браслеты на руках, длинные льняные юбки, волосы, обернутые шарфами.

Корван миновал переулок, где детишки вместе играли в гадду, гоняя кожаный мяч. Детишек тирейской крови явно было больше остальных, но команды были смешанные. Несколько матерей наблюдали за игрой, стоя достаточно близко друг к другу, несмотря на свое происхождение, перешептываясь или подбадривая игроков.

Не пороховая бочка. Это хорошо. Радикальный сдвиг во власти и взрыв беззакония в городе, где сосед ненавидит соседа, вызвал бы бессмысленное кровопролитие. Гарристон уже навидался такого.

Водяной рынок, в целом расширенная версия Ректонского, был почти пуст, не считая нескольких торговцев, предлагавших перекус проходящим солдатам и тем, кто пропустил обед. Корван купил несколько кроличьих шашлычков и маринованной рыбы под жгучим илитийским перечным соусом и стал есть на ходу.

Прежде чем направиться к Травертинскому дворцу, Корван подошел к вратам Старухи. Здесь, как и у врат Хранительницы и Возлюбленной, статуя была встроена в стену. Но на сей раз Корвана интересовала не статуя. Он пришел посмотреть на солдат. Ворота на ночь были закрыты, хотя бандиты явно уже давно не осмеливались нападать на город. Солдаты, стоявшие на вершине стены, шутили, смеялись, громко разговаривали, даже выпивали в отсутствие старших. Корван заметил лучников на Короне Старухи и верхушке Посоха – двух башен по обе стороны ворот, – но две лучницы, разместившись там, отложили колчаны, сняли тетивы и ни разу не обошли дозором свои посты.

Значит, с дисциплиной плохо. Солдаты стали городской стражей, пусть и не по своей вине. В первый год оккупации солдат могли посылать против разбойников или патрулировать реку. После этого они возвращались в город и становились городской стражей. Солдатские обязанности казались излишними, дисциплина падала. Башня, где было не за чем следить, вскоре стала местом, где солдаты играли и пили. Корван направился к Травертинскому дворцу. Конечно, какому-то крестьянину не дадут войти внутрь прямо с улицы, чтобы встретиться с их принцем, так что неподалеку от главных ворот он нырнул в переулок. После захвата Каррис Корван разведал лагерь Гарадула достаточно хорошо, чтобы понять, что любая попытка ее освободить будет самоубийством. Затем после рандеву с другими генералами армия распухла – скорее всего, из-за насильно набранных рекрутов – и они свернули на юг. Корван вернулся в пещеру возле Ректона.

Он был почти разочарован, что воры так и не нашли его захоронку. Когда ректонская алькадеса сказала Корвану, что они с дочерью могут остаться, он спрятал все, что могло связывать его с войной, как ради безопасности своего нового дома, так и собственной. Он сбрил свои знаменитые усы и продал богатую одежду и оружие за льняные штаны и красильную лавку. То, что тогда казалось ему жалкими монетами, теперь было целым состоянием, но за прошедшие годы потратить их было просто невозможно. Ни у кого в Ректоне не было ни одной золотой монеты, особенно с профилем кроволесского сатрапа.

Так что сейчас он достал длинный сложенный парчовый мундир, расчистил рукой участок на земле и разложил его на ней. Затем последовал широкой пояс с тиснеными крокодилами с рубиновыми глазами в выложенном изумрудами болоте и с цаплями с алмазными глазами. Последним он достал Вестник, меч, доставшийся ему только после смерти последнего из его старших братьев. На краю тротуара напротив него сидел мальчишка и молча пялился на него. Корван пытался не обращать внимания. Он сбросил длинную рубаху и достал зеркало. При помощи его и бурдюка воды он как смог привел себя в порядок, затем вытерся грязной рубахой и натянул богатую одежду. Со штанами и сапогами ничего поделать было нельзя, но от парчового мундира и стресса он и так будет весь в мыле. Сложив свои вещи и пристегнув Вестника к поясу и пригладив кое-как рукой волосы, он глубоко вздохнул и завернул за угол, направляясь к воротам.

– Мне нужен командир, – сказал Корван охране, подходя к ним решительным шагом.

– Э… – растерянно сказал один из стражей, глянув на напарника. Похоже, они не знали, кого он имеет в виду – губернатора или принца.

– Тот, кто выбросил губернатора в воду, – уточнил Корван. – Дело срочное.

Стражи переглянулись.

– Нет причины не тратить его время, – сказал один другому. – Он не давал нам приказа тщательно обыскивать посетителей.

Второй рутгарский солдат усмехнулся:

– Отведем прямо к нему, господин.

Они не спросили его имени. Корван пошел следом за ними, потрясенный своей удачей. Похоже, принц – предположительно, младший принц или рутгарец не осмелился бы так себя вести – не пытался понравиться простым солдатам. Что было еще более невероятным, солдат вел его прямо к залу совета. Корван не был там шестнадцать лет. Стражник постучал условным стуком, и охранник изнутри открыл дверь. Он прошептал что-то о срочности, о чем-то, что показалось ему важным, и быстро унес ноги.

Охранник зала совета, высокий серьезный рутгарец, впустил Корвана.

– Имя? – тихо спросил он.

Корван шагнул внутрь. Рутгарский принц склонился над столом спиной к Корвану.

– Корван Данавис, – спокойно ответил Корван. Огромный – высокий и мускулистый – черный охранник стоял напротив принца, холодно изучал взглядом Корвана, отметив меч на его бедре. Он был весь в черном. А принц наглец, раз завел себе свою Черную Гвардию. Если Хромерия об этом узнает, она не обрадуется.

– Корван Данавис! – громко объявил охранник. – Говорит, что у него срочное сообщение, мой господин Призма.

Это было как удар молнии – для всех троих. Черный гвардеец – настоящий черный гвардеец, Оролам побери, – выхватил два пистолета и водрузил на нос синие очки, лишь услышал имя Корвана.

Призма – не какой-то короленок, а Гэвин Гайл собственной персоной – выпрямился и обернулся. Губа его приподнялась.

– Генерал Данавис, давненько мы не виделись.

Глава 60

Гэвин старался удерживать нейтральное выражение лица. Спустя шестнадцать лет Корван Данавис до сих пор был в форме, как всегда здоров и активен. Его кожа сильно загорела – несомненно, чтобы скрывать веснушки и выглядеть как можно более по-тирейски, и от его знаменитых усов с бусинами не осталось ни следа. Его голубые глаза были лишь наполовину расчерчены красным ореолом, не больше, чем когда Гэвин видел его в последний раз. Однако прибавилось морщин – как в углах рта, так и на лбу. Он глянул на Железного Кулака и изобразил испуг.

Ты законченный лицедей, Корван Данавис.

– Командир Железный Кулак, пожалуйста, освободите этого человека от оружия и задайте взбучку охране. Только без жертв, хорошо? – Железный Кулак понял сразу. Рутгарскую охрану нельзя слишком прижимать, иначе это может вызвать общее недовольство новым хозяином. Но если Гэвин оставит без внимания эту расслабленность – или, вероятно, пренебрежительность – и не накажет за неисполнение долга, рутгарские солдаты не станут его уважать. Железный Кулак внушит страже страх перед Ороламом, не заставив их ненавидеть Гэвина.

– Вы хотите, чтобы я оставил вас наедине с этим предателем, владыка Призма? – Железный Кулак понимал не хуже Гэвина, что те стражники, которые позволили Корвану войти во дворец, сделают ноги, то есть ему придется найти их, и его не будет под рукой, если события выйдут из-под контроля.

Гэвин коротко кивнул.

Железный Кулак опустил боек одного пистолета и сунул его за пояс, продолжая держать Корвана на прицеле с другой руки. Он шагнул вперед и забрал у Корвана меч, лишь вскользь оценив его. Убрав меч и сумку Корвана в небольшой чулан рядом с залом, он спрятал второй пистолет и быстро обыскал Корвана.

Прежде чем уйти, Железный Кулак еще раз глянул на Гэвина. Ты уверен? Ты понимаешь, что это плохая идея, верно?

Гэвин еле заметно кивнул. Ступай.

Дверь за Железным Кулаком закрылась. Гэвин слишком мало тут пробыл, чтобы выяснить, нет ли в стенах глазков или слуховых трубок. Корван стоял, сложив руки, и терпеливо ждал.

– Выйдем на балкон, генерал.

– Прошу прощения, я уже много лет не генерал, – сказал Корван, но последовал за Призмой. Гэвин закрыл двустворчатые двери за ними. Балкон был широким, со множеством кресел и столов, чтобы губернатор и его гости могли любоваться видом залива. Гэвин обрадовался, что зашвырнул губернатора далеко. Сбросить его с крыши вот сюда было бы не так забавно – а он не помнил, что балкон выдается вперед настолько сильно.

Повезло тебе, Гэвин.

Забавно, что я всегда считаю это удачей, а не рукой Провидения.

Корван глянул через перила.

– Залив тут довольно глубокий, – сказал он, скривив рот.

Гэвин оперся на ограду. Солнце только коснулось горизонта, окрасив море огнем, облака прошило розовым и оранжевым всех оттенков. Внезапно потерянные годы хлынули по щекам, и он вцепился в перила как пьяный, чтобы просто удержаться на ногах.

Это стоило слишком дорого, Корван.

Корван осмотрелся по сторонам на предмет соглядатаев, кинул взгляд на пристань, оглянулся на зал советов, на крышу.

– Я тоже рад увидеть тебя. Теперь прекрати, или я тоже разревусь.

Гэвин глянул на него. Корван странно улыбался, но глаза выдавали его. Он пытался прикрыть усмешкой глубину своих эмоций, чтобы те не одолели его. Но вдруг внешность перестала иметь значение. Гэвин обнял старого друга.

– Я рад видеть тебя… Дазен, – прошептал Корван. Это снесло дамбу. Оба расплакались.

Этот великий обман с самого начала был идеей Корвана, еще шестнадцать лет назад. Когда он предложил это, идея казалась дурацкой. Никто не верил, что Дазен сможет побить Гэвина. Как-то ночью, во время редкого отдыха между сражениями, когда ни выпили слишком много бурдюков вина на двоих, Корван сказал:

– Ты можешь победить и просто занять место Гэвина.

– Так в этом и смысл Войны Призм? Останется только один, – сказал Дазен. – Воссияет последняя Призма?

Корван пропустил шутку мимо ушей. Дазен выпил чуть больше, чем он.

– Нет. Я имел в виду, что ты станешь Гэвином. Вас почти не отличить друг от друга. Много лет, каждый раз, как вы сцеплялись в драке, Гэвина можно было отличить лишь по его призматическим глазам. Теперь и у тебя такие.

– Гэвин щеголь. И я выше ростом.

– Одежду можно сменить. И он вкладывает в обувь прокладки, чтобы казаться выше. Что сильно облегчит дело.

– У него есть тот шрам. Твоя работа, кстати, – сказал Дазен.

– Могу и тебя украсить. Забавная симметрия, да?

Теперь Дазен воспринимал это серьезно.

– Я некоторое время не стригся. Шрам прямо под линией волос. Я могу его скрывать, пока не подживет.

– Если только я вспомню, с какой стороны я его зацепил, – сказал Корван. – Дай мне бурдюк, у меня в горле пересохло.

Через несколько дней Дазен попросил Корвана задержаться после очередного военного совета. Отпустив всех из шатра, он протянул Корвану листок бумаги. На нем было точное описание шрама Гэвина.

– Да я пошутил, – сказал Корван, глядя в серьезные глаза Дазена.

– А я нет. У шатра стоит хирург, чтобы заштопать меня. Если что, мы фехтовали и произошел несчастный случай. Я стыжусь своей неловкости, потому попросил тебя никому не рассказывать.

Корван долго не говорил ни слова.

– Дазен. Ты подумал, что это повлечет за собой? Тебе придется вести эту игру много лет, возможно, до конца дней своих. Все, кто тебя любит, будут считать тебя мертвым. Каррис…

– Я потерял Каррис, когда убил ее вероломных братцев.

– И ты готов стать Гэвином в ее глазах? – спросил Корван.

– Корван, посмотри на наших союзников, – сказал Дазен напряженным, пониженным голосом. – Я практически пообещал по порту в каждой сатрапии илитийцам. Я пообещал аташийский трон Фариду Фарьяду. Культисты присоединились к нам в надежде, что их мощь поможет нам разгромить Хромерию. Как только мы победим, они набросятся на нас. И Синеглазые Демоны были слишком ценны для нас, чтобы удовлетвориться обычным жалованьем наемников. Я ожидаю, что Хорас Дальновидец придет ко мне накануне битвы с какими-нибудь возмутительными требованиями: земли, титулы, постоянные базы. И мне придется согласиться. После победы я могу не сдержать обещание какой-нибудь одной группе, но не всем. Не знаю, как дошло до такого, но как ни поверни, мы теперь злодеи.

– Мы злодеи. После того, что они сделали с Гарристоном, – с горечью сказал Корван.

– В свете того, что случится с Семью Сатрапиями, если мы победим? Да.

Долгое молчание.

– В конце концов тебя раскроют, – сказал Корван. – Сам понимаешь, вечно это продолжаться не сможет.

– Мне не нужно будет долго их обманывать. Несколько месяцев, чтобы закрепить победу. Даже если Спектр все узнает, они не раскроют меня, пока наши враги не будут раздавлены. Однажды утром я просто не проснусь. Я могу с этим смириться.

– Но у нас есть выбор, – сказал Корван. – То есть если мы победим, эти проблемы можно будет решить. Мы не знаем, что случится после нашей победы. Если мы сумеем взять армию Гэвина относительно целой и заставить Хромерию быстро капитулировать, мы сможем противопоставить…

– Ты думаешь, что Белая быстро капитулирует?

Корван открыл рот. Закрыл.

– Нет.

– Это плохой план, – сказал Дазен. – Я это понимаю. Но, возможно, это меньшее зло.

– Полагаю, мы все еще можем проиграть, – сказал Корван.

– Ты всегда был оптимистом, – ответил Дазен.

Теперь Корван отстранил Гэвина, вытирая слезы руками.

– Как я тосковал по тебе, дружище.

– И я по тебе. Ладно, какого черта ты тут делаешь? – спросил Гэвин.

Радость встречи стекла с лица Корвана.

– Я пришел предупредить губернатора, что сюда идет король Гарадул. Его армия прибудет не позже чем через пять дней, в лучшем случае через неделю. И они захватили Каррис Белый Дуб.

Гэвин втянул воздух. Каррис в плену?

Сейчас с этим ничего нельзя было поделать, даже если от этого у него откроется в груди дыра и пустота высосет его.

– Я знал о короле Гарадуле, – сказал он. – Но… не об остальном.

– Я понял. Ради чего же ты тут еще? – сказал Корван.

– Думаешь, он атакует сразу после Середины Лета? – спросил Гэвин.

– На следующий день, – ответил Корван. – Рутгарцы уже уйдут, а парийские полки еще не высадятся.

Гэвин догадывался. Это почти не оставляло ему времени.

– Не могу поверить, чтобы губернатор Крассос не получил сведений об армии Гарадула.

– И не верь. Он знал, – ответил Корван. – Рутгарцы ушли заранее. Остался только минимальный контингент, так чтобы быть в точности уверенными, что все уйдут до нападения Гарадула. Зачем им защищать город для парийцев?

– Подонки! – прорычал Гэвин.

– А еще трусы и рвачи. – Корван пожал плечами. – И что ты намерен с этим делать?

– Я намерен удержать город.

– И как ты надеешься это сделать? – спросил Корван.

– Поставить командиром того, кто опытен в безнадежных ситуациях.

Возникла пауза. Затем Корван поднял руки.

– О нет. Это невозможно. Владыка Призма, я вражеский генерал!

– И с каких пор побежденный не может вступить в армию победителя? – спросил Гэвин.

– Но не генералы. И не сразу.

– Шестнадцать лет прошло. И ты особый случай, – сказал Гэвин. – Корван Данавис, которого уважали обе стороны в Войне Ложной Призмы. Человек, закончивший войну с честью. Человек безупречной целостности и ума. Прошло много лет, почему бы людям не поверить в то, что мы забыли наши разногласия?

– Потому, что я оставил шрам у тебя на виске и тебя это не радовало. И солдаты Гэвина убили мою жену.

Гэвин нахмурился:

– Это проблема.

– Я тебе не нужен, – сказал Корван. – Ты и сам командовать умеешь, Владыка Призма.

Это было так. Гэвин видел хороших командиров и был достаточно опытен, чтобы знать свои способности. И слабости.

– При равных армиях и позициях, без магии с моей стороны кто бы из нас победил, Корван?

Корван пожал плечами:

– Если бы у тебя были хорошие начальники служб, а твои полевые командиры говорили бы тебе правду, думаю…

– Корван, я Призма. Мне не говорят правды. Я спрашиваю их – можете сказать мне «да»? И мне отвечают – «да», что бы там ни было. Они хотят думать, что истина повиновения Призме магическим образом поможет им преодолеть любые препятствия. Когда я прошу возражать самым кривым моим планам, я получаю в ответ молчание. Понадобилось несколько месяцев и несколько катастроф, чтобы хоть наполовину вытащить нашу армию из этой ситуации на войне. Сейчас у нас столько времени нет.

Потребовался определенный стиль мышления, чтобы понять, как в точности отреагирует каждое ответвление его сил, с какой боевой ситуацией они справятся и в какой прогнутся. Гэвин это умел. Он умел оценивать вражеских командиров, особенно с которыми встречался и понимал, на что они способны.

Но сделать быстрые выводы о расположении вражеских войск по отрывочным сообщениям разведчиков и расположить тысячи различных войск на позиции – это совсем другое дело. Разделить войска и направить их разными путями к цели, каждый под началом своего командира, и чтобы они прибыли одновременно – такое умели немногие. Внедрить в людей дисциплину, чтобы те продолжали маневрировать уже в ходе битвы, заставить их выйти из боя, когда они могли добить противника последним ударом, заставить их взаимодействовать так, чтобы шеренги разошлись всего за секунду до кавалерийской атаки, чтобы пропустить всадников сквозь свои ряды, – это было почти невозможно. Корван понимал в численности, времени и тактике. И шестнадцать лет назад он определенно был наставником Гэвина в искусстве обмана. Вместе они были неостановимы.

– Конечно, Раск вырезал мой городок, – бесстрастно сказал Корван. Он не справился еще со своим гневом и потерей близких; он обдумывал то, что будут говорить люди: я думал, что Призма и генерал Данавис ненавидят друг друга! Да, но Призме нужен был генерал, а город Данависа только что уничтожил король Гарадул, и он хотел мести.

Пойдет. Покажется странным, но не невероятным. Шестнадцать лет прошло.

– Итак, мы оба использовали друг друга, – сказал Гэвин. – Мне был нужен твой тактический гений, тебе была нужна моя армия для мести. Я мог бы проверить тебя открыто, чтобы показать, что не до конца доверяю тебе.

– Я мог бы бормотать оскорбления при людях. Ничего такого, чтобы подорвать их доверие, но достаточно, чтобы дать понять, что мне с тобой неуютно.

– Может получиться.

– Может, – ответил Корван. Он оторвался от созерцания залива. – В эти дни обман легко приходит тебе на ум.

– Опыт большой, – сказал Гэвин, помрачнев после радости от возможности снова сражаться бок о бок с другом. – Знаешь, если это получится, мы снова сможем стать друзьями через пару лет. Даже на публике.

– Если только я не буду тебе более полезен как враг, Владыка Призма.

– Врагов у меня достаточно. Но согласен. Теперь у меня есть сюрприз для тебя.

– Сюрприз? – с подозрением спросил Корван.

– Нельзя показать, что я делаю что-то, приносящее тебе радость, так что тебе придется спуститься вниз без меня. В комнату прямо под нами. – Они вошли было в зал совета, но Гэвин остановился. – Как она?

Корван понял, о ком он и что имеет в виду.

– Когда-то Каррис казалась увядающим цветком, подчиняясь любому приказу отца. Она стала черным гвардейцем, левой рукой самой Белой. Если кто и сумеет с этим справиться, то это она.

Гэвин глубоко вздохнул, и, надев маски серьезности и недоверия, они вошли в зал совета. Командир Железный Кулак уже вернулся. Он стоял у главных дверей в расслабленной, ленивой готовности человека, который большую часть жизни провел охраняя, ожидая, наблюдая. Он привык к бездействию и был готов к схватке.

– Командир, – сказал Гэвин. – У нас с Корваном Данависом есть общий враг. Он согласился помочь нам координировать оборону Гарристона. Прошу оповестить людей, что ими с нынешней минуты командует генерал Данавис. Генерал подотчетен только мне. Генерал, вы готовы приступить прямо сейчас?

У Корвана был такой вид, словно он глотнул уксуса и не собирается этого скрывать.

– Да, мой господин Призма.

Гэвин жестом отпустил его. Резким, слегка властным. Пусть командир Железный Кулак сочтет это за знак главенства Гэвина. Корван стиснул зубы, но поклонился и вышел.

Ступай, друг мой, и пусть встреча с дочерью хоть немного воздаст тебе за страдания, которые ты перенес из-за меня.

Глава 61

– Воля – это то, что делает Хромерию страшной даже для нас, – сказала Лив. Солнце только что коснулось горизонта, и комнатные рабы вошли словно по сигналу и начали зажигать лампы и разводить очаг.

– Кто этот Воля и как нам его остановить? – спросил Кип.

– Кип. – Лив склонила голову набок. – Соберись.

– Прости, продолжай.

Она не обращала внимания на комнатных рабов, так что Кип постарался следовать ее примеру.

– Воля – это именно то, что ты думаешь. Ты навязываешь свою волю миру. Ты хочешь, чтобы свершилась магия. Воля может закрыть дыры в кривом извлечении и начертании. Это особенно важно для трепыхалок.

– Трепыхалок?

– Это все мужчины-извлекатели и половина женщин-извлекателей, не являющихся суперхроматами, – ответила Лив. Она помолчала. – Ну, большинство мужчин, да?

Это определение вообще-то было несколько неприятным. Что-то вроде – мы лучше вас, вы, беспомощные неумехи. Вы пытаетесь, а у нас получается. Но ведь так и работает Хромерия, не так ли? Все крутится вокруг власти и первенства.

– Верно, – сказал Кип, – трепыхалки. Эти растяпы. Жалкие. – Даже если Кип и оказался в элитной группе, это не значило, что ему должно нравиться когда унижают других.

Лив вспыхнула и ответила:

– Смотри, Кип, тебе это не обязано нравиться, но дело с этим иметь придется. И, вероятно, тебе будет легче, если у тебя не будет возникать комплексов по любому поводу. Это не как дома. Знаешь почему? У нас больше нет дома. Хромерия – все, что у нас есть, и нам повезло в этом. Так что будь взрослым.

Это было как пощечина. Она была права, но он не ожидал такой ярости на пустом месте. Он отвел глаза.

– Да. Извини.

Она выдохнула:

– Нет, это ты извини. Это… я не знаю… наверное, я все еще сама привыкаю к этой жизни. В Хромерии все пронизано иерархией, Кип, и к этому нелегко привыкнуть. Я даже не знаю, хорошо ли это. Но как только ты осознаешь свое место, ты понимаешь, как тебе вести себя с другими, даже с незнакомыми людьми. Это действительно упрощает дело. Я просто… я три года прожила как монохром невнятного цвета да еще и тирейка, так что никогда не любила всю эту иерархию. Но в конце концов, я смирилась с моим местом в ней и почти закончила свое обучение, и была готова к своей дерьмовой жизни. Теперь я бихром, и все вдруг изменилось. Я останусь в Хромерии еще на пару лет, и моя жизнь будет совсем иной. Теперь меня замечают. – Она горько, печально улыбнулась. – Я думаю, ты знаешь, каково это, когда все вмиг меняется. Дело в том, что мне нравится моя новая жизнь. У меня новые наряды, украшения, содержание. Комнатный раб. Я подозреваю, что я, наверное, ненавидела не иерархию как таковую, мне просто было нестерпимо находиться на ее нижней ступени. Так что каждый раз, когда я чему-то радуюсь, я ощущаю это как подтверждение своему лицемерию.

– Обещаю осложнить тебе жизнь насколько возможно, если это тебя порадует, – сказал Кип.

Она игриво стукнула его по плечу, но задела болевую точку.

– Ты настоящий якорь спасения, Кип. – Однако она улыбнулась, когда он потер плечо. – Думаю, мне надо принять собственный совет и начать принимать все так, как оно есть. Ты сын Призмы, я твоя наставница. Я не должна была бить тебя. Оролам, ты же сын Призмы, как я посмела?

У Кипа стеснило грудь.

– Нет! – почти крикнул он. Комнатные рабы воззрились на него. Он, смущенный, понизил голос: – Лив, поклянись мне, что ты не будешь так. Я…

И что ты собирался сказать, Кип? Я любил тебя, сколько помню себя? Ну да.

– Я не могу потерять мою последнюю связь с Ректоном, – вместо этого сбивчиво сказал он. – Ты единственная, кто знал меня до всего этого.

Отлично, сумел сказать это так, чтобы ничего личного. Мне плевать на тебя, мне дорог Ректон.

– То есть… Лив, ты меня знаешь, ты… – Ты мой друг? Звучит немного нагло, не так ли? Что, если она никогда не считала тебя другом? – Ты ведь тоже из Ректона, – проблеял он. Снова обезличенно. Проклятие! – Мне надо ведь с кем-то говорить, а я всегда… восхищался тобой.

Восхищался? Как картиной?

– В смысле, я ценю…

Ценю. Тоже вроде как восхищение, да? Вроде как «ты хорошо готовишь»? Ороламовы яйца, мука какая! О, выход! Не ее ценю, а то, как она что-то делает.

– Я ценю, что ты… – Что что? Что она потрясающе выглядит в этой слишком облегающей зеленой рубашке, которую она обычно… блин! – …Всегда была так добра ко мне.

А теперь ты ноешь, снова ты неуклюжий сопляк. Молодец. Тебя прямо должны прозвать Кип Среброуст.

Я больше никогда не заговорю ни с одной женщиной.

Кип едва мог глаза поднять на Лив после всего этого, но она настороженно ждала, пока он не встретился с ней взглядом.

– Кип, ты что, флиртуешь со мной? – спросила она.

Кип словно попал в тот кошмарный сон, где он вступил в танец Середины Лета на лужайке, едва замечая любопытные взгляды, пока не вышел на сцену, и тут музыка остановилась и все уставились на него. И лишь тогда он осознал, что гол. И все начали смеяться. Тыкать пальцами. Подшучивать.

Нет, сейчас было хуже. От этого нельзя было проснуться. Вся кровь отхлынула от его лица. Вечная Ночь, отовсюду она отхлынула. Он понятия не имел, куда она делась, но вместе с ней он лишился и дара речи.

– Кип, я шучу, – сказала Лив.

Рот его задергался. Кровь вернулась. Мысли замедлились.

– Нечасто тебе приходится лезть в карман за словом, – сказала Лив, тыча его в ребра. Наверное, его мысли читались на лице, поскольку она усмехнулась: – Не будешь следить за собой, взъерошу.

– Тогда я буду брить волосы! – заявил Кип.

Лив рассмеялась:

– Ладно-ладно! Хватит отлынивать! Я никогда тебя ничему не научу, если будем продолжать в таком духе!

– Значит, – сказал Кип, – воля. Неплохой парень. Видишь? Я, по крайней мере, запомнил, где сбился с пути.

Лив изумленно покачала головой:

– Не так быстро. Во-первых, Кип, заключим договор. Мне хотелось бы быть твоим другом. Может, мы сможем напоминать друг другу, откуда мы родом.

Кип ощутил, как у него горят уши. Будто они когда-то были холодными.

– Я был бы очень рад, – сказал он.

– Итак, наконец, воля. Воля исправляет множество огрехов, как…

– Любовь исправляет множество грехов, – послышался от двери знакомый голос.

И Кип, и Лив резко обернулись. В дверях стоял мастер Данавис.

Отец Лив. Живой.

– Папа? Папа! – в прямом смысле завизжала Лив. Она вскочила и бросилась в объятия к отцу. Корван рассмеялся и крепко обнял ее.

– Я слышала, что ты погиб! – сказала Лив.

Ну да, я сказал. Кип, недобрый вестник.

– Я не поверила, но я была так… – Лив расплакалась.

Корван закрыл глаза, обнимая дочь. Кип стал подумывать, как бы сбежать.

Правда, куда? Это моя комната.

Но через несколько мгновений Корван ласково отстранил дочь.

– Я на удивление прочен. Ты выглядишь куда прелестнее прежнего, Аливиана.

– Я вся зареванная, – ответила Лив, вытирая глаза.

– Возможно, даже чуть красивее матери. До нынешнего дня я возразил бы, но теперь вижу сам. Она бы так гордилась тобой.

– Папа. – Щеки Лив покраснели, но она была польщена.

– Тебе не кажется, что она красавица, Кип?

Кип забормотал, булькая, словно тонул. Если бы конфуз был мускулом, то он был бы огромен.

– Пааап! – в ужасе ответила Лив.

Корван рассмеялся:

– Тоскливы были бы мои дни, если бы моя дочь не считала меня неприличным. Прости, Кип.

– Грм, – красноречиво ответил Кип. Значит, вовсе не он был предметом насмешки, а Лив. Кип теперь понимал, откуда у нее такое опасное чувство юмора.

– Я так рад видеть тебя, Кип… Кип Гайл. – Корван потрясенно покачал головой. – Лив, Кип, я хотел бы побыть с вами, но Призма только что нагрузил меня работой.

– Работой? – спросила Лив.

– Мне поручено защищать Гарристон, подчиняясь одному лишь Призме.

– Что?! – воскликнула Лив. – Ты снова генерал?

– Это не настолько завидное звание, как можно подумать. В мягкой постели не всегда спокойнее спать, когда в твоих трясущихся руках жизнь десяти тысяч человек. Армия короля Гарадула будет здесь дней через пять. Нападут на следующий день после Середины Лета. Чтобы удержать город, мне придется устроить такую блестящую оборону, какую я только в мечтах видел. Сейчас мне надо привести в движение кое-какие дела, но, Лив, я приду к тебе после полуночи. Кип, может, встретимся завтра?

– С радостью, мастер Данавис! Или генерал Данавис?

Мастер Данавис улыбнулся:

– Да. Я и не понимал, как истосковался по этому. Несмотря ни на что. Да, Лив, что ты знаешь о Каррис Белый Дуб?

Лив пожала плечами:

– Единственный черный гвардеец из Кровавого Леса, потрясающий боец, бихром, почти полихром, возможно, самый быстрый извлекатель на Яшмах. А что?

Новый генерал сказал:

– Она в плену у короля Гарадула. Призма в этом не сознается, но я знаю, что это доведет его до безумия. Он очень переживает за нее. Я сомневаюсь, что ее возможно будет освободить при тех ограниченных средствах, что у меня есть, но я намерен узнать все, что смогу, если есть какая-то надежда.

И как раз в этот момент зародилась тупая, безумная, невозможная идея.

Глава 62

– Кип, подъем, – послышался голос.

Обычно Кип спал крепко, но при звуках этого голоса сразу же сел.

– Владыка Призма? – заморгал он. Казалось, он всего десять минут как заснул.

– Одевайся, – сказал Гэвин. – Мы собираемся пройтись. – Он повернулся к командиру Железному Кулаку, стоящему у двери: – Ты приглашен.

На лице Железного Кулака сверкнула улыбка, заметная лишь потому, что его зубы казались ослепительно белыми на фоне эбеновой кожи. Он все равно пошел бы с ними.

Кип натянул одежду. Через пару минут они уже шли по улицам Гарристона, и Кип снова зевал по сторонам, все еще несколько ошеломленный пребыванием в городе такого размера, хотя он и в подметки не годился Яшмам. Архитектура, естественно, состояла не из одних высоких минаретов. Здания, как и дома, были прямоугольными, с плоскими крышами, где люди могли отдыхать вечерами или спать невыносимо жаркими ночами. Даже при ветре с моря тут было жарко и душно. Но здешние дома были не полностью из камня, как в Ректоне. Часто каменные блоки перемежались кирпичами или балками из древесины финиковой пальмы, и все это скреплялось гипсовым раствором. Даже побелка, помогавшая охлаждать дома и защищавшая кирпич и известку от солнца, была наложена кое-как. Однако дома были высотой в три-четыре этажа. В Ректоне очень немногие дома имели три этажа. Люди на улицах казались грязными и повсюду валялся мусор.

Гэвин, как заметил Кип, был в поношенном выцветшем плаще с единственной пуговицей у горла. Скрывал, кто он? Действительно, командир Железный Кулак привлекал куда больше взглядов, чем Кип или Гэвин.

– Эй, Железный Кулак, а не мог бы ты не так выде… – начал было Гэвин, затем смерил Железного Кулака взглядом снизу вверх, запрокинув голову, чтобы охватить взглядом этого громадного, мускулистого человека.

– Ладно.

Кип улыбнулся.

– А куда мы идем? – спросил он.

– Увидишь, – ответил Гэвин. – Как твои уроки?

– Не знаю, считается ли уроками то, что я уже усвоил, – сказал Кип. Он скривился. – Лив едва начала объяснять, как зависимость извлекателя от воли помогает появиться куче опасных людей, когда вошел ее отец.

– Что она сказала?

– Да ничего. Я по сути и не понял, а она не успела объяснить.

Гэвин свернул в переулок, чтобы обойти людные улицы вокруг водяного рынка.

– Очень немногие мужчины являются суперхроматами, Кип. Даже я не суперхромат, хотя им был Дазен, так что, похоже, это у нас в крови есть. Если ты хочешь создать что-то долговечное, ты должен тянуть из середины своего рабочего спектра. Хочешь создать синий меч, который продержится много лет? Конечно же, он должен быть совершенным, и тебе придется держать его подальше от света, но это другой вопрос. Поскольку мужчины за немногими исключениями такого сделать не могут – не могут вытягивать Свет из самой середины спектра, не прятать меч от света, очевидно. В общем, как бы это сказать, если хочешь создать что-то постоянное, приходится прилагать волю. Звучит вроде как добавить мяса в жаркое, ммм? Я редко учу, понятное дело. Дай-ка попробую вот что. – Гэвин словно совершенно не обращал внимания на темные закоулки, которыми они проходили, и на жадные взгляды, следящие за ними. Но как только эти жадные взгляды касались Железного Кулака, люди спешно находили другой предмет для внимания.

– Каждый раз, когда ты чертишь, ты используешь волю. Ты должен решить, что нечто совершенно невероятное, странное, неестественное должно произойти и собираешься это сделать. Другими словами, ты решаешь сотворить магию. Теперь чем более она странная, тем сложнее поверить, что ты действительно можешь это сделать. Или, иначе говоря, тем больше воли это требует. Ты меня понимаешь?

– Пока смысл есть, – ответил Кип.

– Хорошо. Теперь синий меч. – Гэвин выпростал руку из-под плаща. Его рука была вся синей, и пока Кип смотрел, в ней появился синий люксин. Он стал желеобразным, затвердел, застыл в форме синего клинка. Гэвин протянул его Кипу.

Кип взял его, чувствуя себя неуверенно, пока они проходили перекресток с другим переулком, и держал клинок так, будто шел к своему предназначению.

– Ух! – сказал он, затем ощутил, что рукоять стала скользкой. Мгновением позже клинок потек, сломался у рукояти под собственным весом и разбрызгался по грязной брусчатке. Последовало легкое синее мерцание, а потом не осталось ничего, кроме синей пыли. То же самое случилось мгновением позже с рукоятью меча, после которой тоже осталась эта зернистая синяя пыль.

– Что это за пыль? – спросил Кип.

– Последующий урок, – сказал Гэвин. – Мне трудно основы объяснить. Для тебя главное представить, что я начертил тебе соху, а не меч. Отлично, это работает, пока извлекатель у тебя в усадьбе, но через десять минут после его ухода все буквально рассыпается прахом. Бесполезно. Вот почему суперхроматы высоко востребованы во всех сатрапиях.

– Потому что они могут делать сохи?

– Не вся магия для забавы и нанесения увечий, Кип. На самом деле большинство извлекателей всю жизнь проводят, создавая полезные вещи вроде сохи. На каждого мастера приходится десять человек, которые латают крыши зеленым люксином. Короче, мужчины – и те женщины, которым не выпало удачи быть суперхроматами – умеют покрывать недочеты волей.

– То есть просто больше стараются.

– Именно так.

– Звучит неплохо. Значит, они больше стараются. Просто в устах Лив мужчины-извлекатели прямо как рабы по сравнению со свободными.

– Я бы сказал, скорее как собаки, – сказал Гэвин.

– Э?

– Ну, они второсортники, поскольку постоянное использование воли изнашивает тебя. Это утомительно. И воля – это не просто усилие, это усилие и вера одновременно. Так что если тебе нужна вера в магию, что будет с человеком, который утратил веру в себя?

– Не сможет творить магию? – попробовал угадать Кип.

– Точно. В этом половина всей сути иерархии среди извлекателей. Сатрапы относятся к извлекателям как к дару Оролама не только потому, что они дар Оролама, но и потому, что если извлекатель не верит в то, что он особенный, а ты требуешь от него магии, то он не сможет ее творить. Извлекатель, не способный извлекать и чертить – бесполезен.

– Я никогда об этом не думал. – Значит, жесткая иерархия существует не просто потому, что они так могут? Кип догадывался, что наставники Лив не так объясняли ей это.

– Конечно, это спираль. Ты сатрап, ты платишь целое состояние за бихрома, хорошо, ты столько в него вложил, что не можешь позволить ему подвести тебя, так что тебе нужно усилить его чувство превосходства и баловать его, давать ему рабов и все такое. От этого мощными извлекателями все сложнее управлять.

Сзади послышался кашель. Железный Кулак.

– Командир, – спросил Гэвин, – у вас есть что добавить к дискуссии?

– Пыль в глотку попала. Прошу прощения, – сказал Железный Кулак вовсе не виноватым тоном.

– Проблема с волей в том, что, по нашему мнению, чем больше извлекатель в своей жизни использует волю, тем скорее он умирает. Или может быть так, что извлекатели с более сильной волей просто извлекают больше. Как бы то ни было, у них зрелищная карьера. И короткая. Может, потому мужчины-извлекатели живут не так долго, как женщины, тратя волю постоянно, чтобы их начертание было годным. Побочным эффектом является то, что среди самых мощных извлекателей много людей с колоссальной волей. Или, откровенно говоря, надменных говнюков. Особенно среди мужчин. И чокнутых. Одержимые склонны верить в то, что делают. Это делает их могущественными.

– Значит, мне предстоит провести жизнь среди чокнутых надменных ублюдков.

– Ну, многие из них самой высокой крови.

О да, и я здесь единственный настоящий ублюдок.

– Я думал, быть извлекателем весело, – сказал Кип.

– Пешка никогда не сделает ялика, – сказал Гэвин.

– Пешка?

– Пешка, простак, нормал, ковыряла, мужик, землерой, глухарь, дубарь, грязомес, дебил, тетеха, недотыкомка – названий много. Большинство не такие приятные, как эти. И все они означают одно – не извлекатель.

– А ты? – спросил Кип, когда они в конце концов вышли из переулков. Они пересекли большой горбатый каменный мост над Бурой рекой. Гэвин посмотрел на него.

– Хочешь узнать, какими мерзкими прозвищами награждают меня?

– Нет! – О, Гэвин подначивает. Кип нахмурился. – В твоих глазах нет, – он искал нужное слово, – нет ореола. Это значит, что ты можешь тянуть сколько хочешь цвета?

– Я устаю, как и все, но ты прав. Какое-то время я могу извлекать каждый день столько, сколько могу, и это меня не выжжет. Однажды, скорее всего через пять лет, я начну терять цвета. Это займет около года, а потом я умру.

– Почему через пять лет? – спросил Кип. Ему до сих пор казалось странным, как определенно извлекатели говорят о своей грядущей смерти. Наверное, у них есть время привыкнуть к этой мысли.

– Это всегда случается в кратный семи год после начала правления Призмы. Я прожил шестнадцать лет, стало быть, дотяну до двадцати одного. Долгий срок для Призмы.

– А почему кратно семи?

– Потому, что семь цветов, семь добродетелей, семь сатрапий? Потому, что Оролам любит цифру семь? Истина в том, что этого никто не знает.

Они шли по оживленным улицам, забитым людьми, спешащим по утренним делам – они хотели сделать как можно больше работы до полуденной жары. Они подошли к длинной очереди работников, застрявших у ворот Возлюбленной, на выходе из города. Хотя Кип даже не заметил, что Гэвин извлекает, тот повернулся к нему и дал ему зеленый камень. Не камень. Зеленый люксин, точно легший в ладонь Кипа. Кип растерянно взял его.

– Очки взял? – спросил Гэвин. Он протянул Кипу квадратную дощечку где-то в фут по каждой стороне, совершенно белую. Кип достал очки. Слабо улыбнулся. Какое-то дурное у меня предчувствие насчет того, что он сейчас скажет.

– Твой черед. Ты сможешь перекусить – пообедать или даже позавтракать, когда сам создашь шар зеленого люксина. У тебя есть очки, белый отражатель и пример. Я не смог бы сделать проще, даже если бы попытался.

– Но мне нужно умение, источник, воля и спокойствие! У меня нет умения. Никакого. Вообще.

Гэвин язвительно глянул на него.

– А как ты думаешь набраться умения? Умение – самое переоцененное из условий. Воля покрывает множество промахов.

Мне постоянно это говорят.

Кип даже не завтракал и не получит еды, пока не сделает магического шара? Фантастика.

Они встали в хвост очереди. Гэвин глянул на Железного Кулака. Тот без дальнейшего подзуживания сказал:

– Похоже, телега сломалась. Перегородила ворота наполовину.

Гэвин выбросил руку вперед, словно говоря – ты первый. Командир Железный Кулак и пошел первым, и нетерпеливые крестьяне и ремесленники быстро расступались перед ним. Или по крайней мере те, кто вскипал, когда его отодвигали в сторону, быстро становился смирным, увидев возвышающегося над ним человека.

– Мы сейчас поможем, – сказал Гэвин.

– Ну да, сволочь парийская, – сплюнул кто-то. Гэвин остановился, осматривая толпу в поисках говорившего. Как только люди встречались взглядом с его призматическими глазами, они ошеломленно затихали и смущенно смотрели в сторону.

– Можете заслужить мою помощь или вражду, – громко сказал Гэвин. Он расстегнул блеклый плащ и отбросил его назад, открывая ослепительно белый камзол и рубашку, расшитые золотой нитью и драгоценными камнями. Толпа расступилась вокруг них, перешептываясь и ругаясь. Через минуту они были впереди. Как минимум с десяток мужчин пытались толкать телегу. Похоже, лошади испугались и потянули в сторону, проходя в ворота. Тележное колесо въехало в опору ворот – то есть в волосы Возлюбленной. Оно разлетелось в щепки, как и ось, и вся конструкция уперлась в стену, из-за чего починить ее было невозможно. Мужчины пытались поднять телегу грубой силой, некоторые старались длинными жердями отодвинуть ее от стены.

– Придется прежде подогнать пустую телегу и разгрузить эту, – сказал один из стражей.

На неопытный взгляд Кипа, он был прав. Все совместные усилия этих работяг едва качали телегу. Но собравшаяся толпа застонала, некоторые начали громко сетовать.

– Подогнать пустую телегу? Откуда? Через всю эту толпу у нас за спиной? Это же сколько времени займет!

– Всем вам придется сегодня выходить через другие ворота, – сказал стражник.

Это было встречено такими же протестами. Улица была забита так, что никому из начала очереди не удастся уйти, пока задние не разойдутся. На это уйдут часы.

– Что? – крикнул стражник. – Не я это устроил. Я просто пытаюсь разобраться! У вас есть идея получше?

– У меня есть, – сказал Гэвин.

– Ну да, умник… Владыка Призма! – по толпе волной прошел шепот.

Гэвин пропустил это мимо ушей. Жестом приказал всем отойти. Они попятились – кто-то в священном трепете, кто-то в злобе. Он просто подошел туда, где, завалившись на стену, стояла телега.

– Вижу, почему у вас не получается, – сказал он. – Но у меня есть пара кое-каких инструментов.

Кип, все еще державший свой зеленый люксиновый шар, осознал, что командир Железный Кулак исчез.

Он же великан! Как он мог исчезнуть? Кип огляделся по сторонам и наконец нашел его. Командир стоял за спиной какого-то человека из толпы, который положил руку на рукоять большого рабочего ножа, что был у него на поясе. Железный Кулак громадной рукой обхватил и ладонь мужчины, и его нож, а сам, склонившись над ним, что-то тихо вещал ему на ухо. Мужчина все больше бледнел, затем обмяк.

Командир Железный Кулак ободряюще похлопал его по плечу – чуть не раздавив его – и шагнул назад к Гэвину.

– Всегда сбегаешь, когда ты мне нужен, – сказал Гэвин.

Железный Кулак хмыкнул.

Кип не удержался.

– Мне кажется, он только что спас твою… – Он запоздало заметил выражение лица Гэвина. Тот знал.

– О. Хм. Не бери в голову. – Умничка Кип.

Но Гэвин уже вернулся к работе.

– Мне нужны веревки. – Он поднял руку на головой, и в его ладони сформировалась жердь из желтого люксина, которая резко выстрелила в обоих направлениях, став в три раза выше человека. Он передал его одному из обалдевших рабочих. – Ты и ты, приладьте его, вы мне понадобитесь, чтобы приподнять телегу рычагом. – Мужчина закивал. Он и еще один человек начали загонять жердь между стеной и телегой как можно глубже.

Гэвин обошел телегу по как можно более широкому кругу, выпуская тонкие струи люксина в несколько мест под осями.

– Давай, – сказал он мужчинам с рычагом.

Те напряглись и сдвинули телегу менее чем на ладонь. На счет «три» они расслабились и снова уперлись плечами для очередной попытки.

– Не надо, – сказал Гэвин. – Достаточно. Хорошая работа. – И действительно, люксин уже был и за телегой, оплетая ее разноцветной мерцающей паутиной, по большей части оттенков желтого и зеленого.

Гэвин расправил плечи, подобрался, показал на люксиново-каменную арку ворот и выбросил вперед поток синего и желтого. В мгновение люксин застыл в форме шкива. Он взял веревки у ближайшего крестьянина и метнул очередной заряд, прикрепив один конец веревки к потолку. Затем пропустил остаток веревки через шкив. Гэвин добавил слабины между закрепленным шкивом и закрепленным концом и начертал на ней свободно вращающийся шкив, который затем прикрепил к люксиновой паутине вокруг телеги. Жестом подозвал крестьянина, похоже, хозяина телеги, и бросил ему остаток веревки.

– Все равно потребуется вся ваша помощь, – сказал он.

Кип сглотнул.

– Пожалуйста, скажите мне, что он это не на месте придумал, – сказал он командиру Железному Кулаку, который молча наблюдал за толпой.

– Нет. Ты удивишься, как часто ломаются телеги, когда твоя армия гоняет другую по всем Семи Сатрапиям. Я видел, как он и более тяжелые грузы сам поднимал. Правда, блоков было больше.

Что оставляло без ответа вопрос, почему Гэвин просто не сделал этого сам. Он мог начертить люксином что-нибудь получше, чем пеньковую веревку. Он мог бы начертить еще четыре шкива и сделать груз таким легким, что смог бы поднять телегу сам. Но как только Кип задал этот вопрос себе, он понял, почему так. Гэвин налаживал контакт с местными. Если бы он пошел и сделал все сам, они были бы потрясены, но не участвовали бы. А так он просто давал им возможность помочь себе самим. Может, его сила и поразительна, но эта сила служит им.

Люди потянули за веревки, и Гэвин подозвал нескольких к себе. Когда телега оторвалась от земли, она качнулась от стены, и Гэвин с остальными уперлись в нее, чтобы она не покалечила никого. В конце концов они ее удержали, и Гэвин крикнул:

– Отлично, так и держите! – Затем он поднырнул под телегу, упершись спиной в сломанную ось. Это была не легкая телега, и люди поднапряглись, удерживая груз, – люди города, который армия Гэвина почти стерла с лица земли шестнадцать лет назад. И все же командир Железный Кулак внешне даже не был обеспокоен.

– А вы не боитесь, что они нарочно ее опустят? – прошептал Кип.

– Нет.

А Кип боялся. Но Гэвина ничего не пугало. Он схватился за концы сломанной оси и свел их вместе. Это было бесполезно, они были перекручены и погнуты, но Гэвин свел их как смог и постепенно соединил желтым люксином. За осью последовало тележное колесо. Он починил, что смог, и заменил, что не смог.

Он выбрался наружу и махнул рукой. Люди опустили телегу на дорогу, та легко выдержала груз. Помогавшие ликующе заорали. Гэвин похлопал крестьянина по плечу.

– Этого хватит дня на три, потом тебе надо будет починить ее по-настоящему, но до тех пор продержится.

– Спасибо вам, господин, огромное спасибо. Я уж думал, что меня точно порешат. Они же все дневной заработок потеряли бы. Вы спасли меня, господин.

– На здоровье, – улыбнулся Гэвин. – Теперь запрягай лошадей.

Только увидев их улыбки, Кип понял до конца, что сделал Гэвин. Десять минут труда и небольшая ловкость рук – и он превратил раздражение в возможность завоевать не только тех, кто ему помогал, но и всех, кому они об этом расскажут. Невозможное дело – сам Призма вместе с ними решительно взялся за тяжкий труд поднять и перенести телегу, не побоявшись замарать свое дорогое белое одеяние, работал с ними плечом к плечу! Это многое сказало этим людям. Правитель, готовый попотеть вместе с ними – правитель, способный понять людей, в поте лица добывающих хлеб свой. Такому человеку легче верить, чем щеголю в шелках, который, может, и благородный, и ученый, да жизни настоящей не знает.

– Вот почему почти никто не зовет его императором Гайлом, – негромко сказал Железный Кулак, поняв мысли Кипа. – В душе он не император – он промахос. Это не всегда лучший способ сражаться, но это его единственный способ. Вот почему люди будут умирать за него.

– Тогда почему он не остался промахосом? – спросил Кип, гадая, не опасный ли это вопрос.

– Я мог бы привести с десяток причин. Но, честно говоря, не знаю.

Жестом руки – конечно же, ради показухи – Гэвин высвободил весь люксин, и тот, мерцая, растворялся, пока не рассыпался прахом. Он кивнул товарищам по труду и жестом велел Кипу следовать за ним.

Когда Кип догнал Гэвина и вышел из ворот, Гэвин сказал:

– Ты еще не сделал мне зеленый люксиновый шар?

– Что? – запротестовал Кип. – Поверить не могу, у меня же не было и шанса…

О! Он снова поймал меня. Гэвин ухмылялся.

– Кип! – сказал он. – Смотри, на небе написано – наивность!

Кип поднял взгляд, словно в растерянности.

– А? Где?

Гэвин рассмеялся, и если он не ошибся, улыбнулся даже Железный Кулак.

– Немного медлит на старте, но держи ухо востро, когда он разгонится. Кого-то он мне напоминает. – Его усмешка сказала Кипу, что этот «кто-то» – он сам. Он положил руку Кипу на плечо.

Этот жест вызвал в Кипе вихрь ощущений, которые он не мог понять. Прикосновение было властным – это мой мальчик, говорило оно. Его мать говорила эти слова не раз – всегда после того, как Кип что-то портил. И никогда с гордостью.

Гэвин Гайл был не просто великим человеком. Он был хорошим человеком. Кип был готов на все ради него.

Глава 63

– Генерал, мне нужно поговорить с вами. – Лив Данавис нашла отца на крыше Травертинского дворца, перед ним на столе были разложены списки задач и отчеты. Солнце еще не взошло, и он кутался от утреннего холода. Он стоял, забыв на миг о работе, опершись спиной на край стола и глядя на восток.

– Значит, сегодня генерал, а не отец, – сказал он, дернув ртом. – Видать, я в опасности. Подойди.

Лив подошла к нему, и он притянул ее к себе, чтобы они могли вместе смотреть на восход солнца.

– Мгновения красоты поддерживают нас в часы мерзости, – сказал ее отец. Она смотрела, как он наблюдает за солнцем. Его синие глаза – за пределами красного ореола, конечно, – выглядели устало. Корван Данавис всегда умел обходиться сном более кратким, чем любой, кого знала Лив, так что она понимала, что усталость эта не от недосыпа. Не впервые видела она это выражение на его лице, но, сдается, впервые поняла его.

Каждый раз, когда глаза его сужались и радость уходила из ее обычно веселого отца, он переживал битвы.

Сегодня он готовился к очередным смертям – и сражениям за того самого человека, который в прошлом убивал его людей, за Гэвина Гайла. Наверное, у него сердце разрывалось.

Солнце встало среди роскошного розового и оранжевого, отразившегося в волнах, и напряжение медленно ушло из глаз ее отца. Лив видела веснушки на карамельной коже под его глазами, и легкий красный отлив в его волосах вспыхнул огнем в лучах солнца. Она не унаследовала ничего – ни даже синих глаз, которые могли бы помочь ей стать более сильным извлекателем.

Губы Корвана чуть шевелились. Ох, он молится, поняла она. Закончив, он осенил себя трехпальцевым треугольником: коснулся большим пальцем правого глаза, средним левого и указательным лба – духовного третьего глаза. Завершил жест, коснувшись рта, сердца и рук. Три и четыре, совершенная семерка, печать Оролама. То, что ты видишь, во что веришь, как себя ведешь. Он не отвернулся от восходящего солнца.

– Ты пришла спросить, как я могу сражаться за своего старинного врага, – сказал он.

– Он убил мою мать, – ледяным голосом ответила Лив.

– Нет, Аливиана, не он.

– Его люди. Разницы нет.

– Ситуация куда сложнее, чем ты думаешь.

– Что это значит? Не надо со мной как с ребенком!

– Прости, Аливиана, я должен защитить…

– Мне семнадцать. Я три года прожила без твоей защиты! Ты больше не должен меня защищать.

– Не тебя, – сказал Корван. – Защитить других от тебя.

Что? Это было как удар под дых. Ее отец не доверяет ей?

– Знаешь, кто в семнадцать лет опрокинул мир? – спросил Корван. – Дазен Гайл.

– Но… но… это даже близко не лежало!

– Аливиана, я прошу тебя доверять мне. Я видел отцов, которые дурно пользовались своим положением и требовали рабского повиновения от своих детей. Я ведь никогда так не поступал с тобой, верно? Когда ты решила уехать в Хромерию, а я не хотел этого, когда я сказал, что смогу обучить тебя всему, что тебе надо знать об извлечении, что случилось?

– Ты отпустил меня. – В конце концов.

– И жизнь твоя там была ужасна, но ты показала мне, насколько ты сильна, и вот вам! Я горжусь тобой, Аливиана. Ты плавала в море с демонами и выжила. Но я прошу тебя довериться мне в этом. Я поступаю правильно. Клянусь. Я не забыл твою мать. Я не забыл тебя.

Она не смогла выдержать его взгляда и продолжать пылать праведным гневом перед открытым, честным отказом отца быть еще более открытым и честным. Он стоял на своем, и больше чем кто бы то ни было Лив знала, что честь его безупречна. Она также знала, что, приняв решение, он не отступит. Раз она сама упряма, то должна бы понять.

Она сдалась.

– Было гораздо проще восхищаться им, если бы он не воевал в нашей стране. То есть возле него я даже не думала о войне.

– Легкая влюбленность? – предположил отец.

Ее щеки залил румянец.

– Может, совсем немножко, – проворчала она.

– Я удивился, если бы нет. Он таков, каков есть, – пожал плечами Корван.

– Он действительно не виноват в смерти матери? – спросила Лив, ощущая слабость.

– Виноват? Сложный вопрос. Была бы жива твоя мать сейчас, если бы Гайлы не развязали войну? Возможно. Но я могу сказать тебе две вещи: Гэвин не приказывал убить твою мать и никоим образом не желал ей смерти, и он окончательно и бесповоротно влюблен в одну женщину, и это не ты.

– Так это целых три вещи, не так ли? – усмехнулась отцу Лив.

Он ответил тем же.

– Одна вдобавок, потому как ты моя дочь.

– Что он здесь делает? Люди Призмы сожгли этот город, убили десятки тысяч. С тех пор он не питал интереса к Гарристону, так что ему теперь надо? Не был интересен, пока никому не был нужен, а теперь он не может потерять его?

– Братьев Гайлов было не двое, а трое. Младший, Севастиан, был убит синим цветодеем, когда Гэвину было около тринадцати. Первая цель Гэвина – защитить невинных от цветодеев. Или, если хочешь посмотреть на это дело придирчиво, убивать цветодеев везде, где найдет. Король Гарадул использует цветодеев, или Призма как минимум в этом уверен. Так что его надо остановить.

– Синий цветодей? Это бессмысленно. Синие ведь рациональны?

– Лив, люди брешут, будто разбить ореол – сразу же спятить, словно это грань между жизнью и смертью. Это не так. Некоторые цветодеи могут сохранять подобие здравомыслия неделями и даже месяцами. Некоторые в порядке по ночам, но днем они полностью во власти своего цвета. Безумие всегда разное. Синий может впасть в кровожадную ярость, красный может казаться философски-спокойным. Вот почему они так опасны. Так ты готова помочь мне?

– Хорошо, но что я могу сделать? – спросила она.

– Ты умеешь делать люксиновые гранаты?

– Что? Нет.

– И чему вас, тускляков, нынче в Хромерии учат?

– Эй!

Корван улыбнулся:

– Твои очки при тебе?

– Конечно, – ответила Лив.

– Хорошо, желтый мне может понадобиться.

– Я не очень хорошая желтая. То есть я не могу сделать твердую яркую воду.

– Мне это не нужно, – ответил Корван. – Знаешь, что случается, если смешать красный и жидкий желтый, запечатать их герметически в синей оболочке, а затем обо что-нибудь разбить?

– Ну, что-то хорошее? – спросила Лив.

– Бум! – сказал Корван. – Для оболочки можно использовать и суперфиолет, но это нервирует метателей.

Взять взрывчатку, не зная, не повреждена ли оболочка? Лив понимала, от чего тут нервничать. Корван бросил ей синий люксиновый шар. Она поймала его, удивившись, что тот грохочет. Она присмотрелась. Внутри шара были круглые дробинки, как маленькие мушкетные пули. Почему-то это ошеломило ее.

– Это, это…

– Это то, чем граната убивает. Вот что мы делаем, Аливиана. Мы убиваем людей. Прямо здесь и сейчас. Мы используем дар Оролама для убийства детей Оролама. Большинство которых дураки, которые могли бы быть нам друзьями в любое другое время. Это жестокий мир. Хочешь, чтобы я солгал? Хочешь, в конце концов, быть защищенной?

Лив почувствовала, как у нее внутри все похолодело. Слова ее отца были губкой, вбиравшей в себя ее иллюзии, стиравшей тонкий слой радости от того, что он снова с ней, что она снова может кому-то доверить принимать решения за нее. Что-то оборвалось.

– Папа, я не могу этого сделать, – сказала она. – Я не могу убивать тирейцев ни ради Хромерии, ни потому, что ты так сказал.

Какое-то мгновение она видела горькую печаль в его глазах. Он выглядел – впервые за всю ее жизнь – старым, изможденным.

– Лив. – Он помолчал. – В какой-то момент тебе придется решать не просто во что ты будешь верить, но и как ты будешь верить. Ты намерена верить в людей, в идеи или в Оролама? Разумом или сердцем? Будешь верить тому, что перед тобой, или тому, что ты, как думаешь, знаешь? Кое-какие истины, известные тебе, на самом деле ложь. Я не могу сказать тебе, какие именно, и прости меня за это.

Лив подумала, что это слишком долгий способ объяснить Верность Единственному.

– И что ты избрал, папа? Идеи или человека? – спросила Лив. Хотя она только что видела, как он молился, она знала, что ее отец не слишком религиозен. Эта часть его души умерла вместе с матерью. Его молитва, вероятно, звучала как-то вроде этого: «Хорошая работа, господин. Прекрасный рассвет». Ее отец отвергал идею о том, что Ороламу действительно небезразличны каждый мужчина и каждая женщина или народ, раз уж на то пошло.

Она увидела, как он моргнул. Он открыл рот, быстро закрыл. Поджал губы, глаза его были полны боли.

– Не могу сказать, – ответил он наконец.

Не можешь потому, что на самом деле никогда и не делал выбора? И как тогда ты можешь меня учить? Но это не имело смысла. Ее отец был лучшим из людей, каких она только знала.

Нет, не так. Ее отец жил так, как жил, поскольку верил в определенные идеи. Именно это заставило его сражаться против Гэвина Гайла и отдать все в этой борьбе. Он имел идеалы. И эти идеалы заставили его держаться подальше от самой Хромерии, заставили противиться желанию дочери поехать в Хромерию. Он боялся, что Хромерия, лишенная идеалов, совратит ее.

Мудрое опасение, как оказалось, виновато подумала Лив. Она продалась. Она согласилась шпионить за Гэвином. Она была не лучше остальных в Хромерии.

Но это не объясняло, почему ее отец вдруг встал на сторону человека, которого должен был бы ненавидеть. Идеалы не изменились. Скорее, напротив – раз Гэвин здесь и воюет с тирейцами, это заставило бы ее отца еще яростнее бороться с ним.

Оролам, может, и ее отец продался? Может, его купили. Может, он продал свои идеалы как все остальные. Ее сердце болело от одной этой мысли, но почему еще он не дал бы ей ответа на очевидный вопрос? Да потому, что не смог бы тогда отрицать своего отступничества.

Вся эта гребаная Хромерия прогнила. Она оскверняла все, чего касалась. Лив побывала на дне. Она видела, как обращаются с монохромами, как обращаются с тирейцами. И она тоже стала частью этой власти. Она стала почти другом самого Призмы – и это ей нравилось, нравилось говорить с этим могущественным человеком, купаться в его внимании. Ей нравились красивые платья, нравилось, что ее считали особенной и стоящей внимания. И чтобы сохранить эту власть, она продала себя – так легко, так просто. Но так вершились дела в Хромерии. Хромерия совратила даже ее отца.

– Лив, – сказал отец. – Лив, поверь мне. Я понимаю, это трудно, но я прошу тебя.

– Верить тебе? Когда ты не доверяешь мне? – уязвленная, спросила она.

– Ливи, прошу. Я люблю тебя. Ты знаешь, что я не сделаю ничего, что причинило бы тебе боль.

И тут все стало ясно. У Лив перехватило дыхание. Как мог Призма заставить ее отца предать все, что было ему дорого? Почему ее отец уклоняется от простых вопросов? Да потому, что любит ее. Корван предал себя, но не за деньги, власть или секс. Она знала, что он не продаст душу так дешево. Так что у Призмы было такого, чтобы заставить Корвана? Да, Лив.

Гэвин Гайл использовал Лив, чтобы купить ее отца. Она не знала в точности, чем Призма угрожал и чем подкупил ее отца, но это не имело значения. Лив подкупали и угрожали ей точно таким же образом – только рутгарцы. Теперь она знала, как играют в такую игру. Она предала свои принципы, поскольку любила Венну. Ее отец предал свои принципы из-за любви к Лив.

Корван решил, что будет верен лишь своей семье. То есть Лив. А это значило, что он не мог ей ничего сказать. Иначе она все бы разрушила и сделала его жертву напрасной.

У Лив сердце разрывалось. Ей пришлось жестко загнать внутрь эмоции, чтобы не разрыдаться. Жестоко. Так жестоко. Как Гэвин мог такое творить и улыбаться ей?

Да потому, что Хромерия такова. Все они гады и гадюки. И Корван сделал все что мог, чтобы удержать Лив от Хромерии – разве что не приказал остаться, поскольку не был настолько властным. Это была ее вина. Лив сглотнула внезапный комок в горле. Ее отец унижен из-за нее. Он достоин лучшего, чем позор из-за нее. Она улыбнулась отважно, как могла, делая вид, что уступает.

– Я понимаю, папа. Я верю тебе. Просто расскажи мне все, что можешь. Договорились?

– Договорились, – с очевидным облегчением сказал Корван. – Я люблю тебя, Ливи.

– Я знаю, пап.

И Гэвин Гайл заплатит за то, что использовал эту любовь против него.

Глава 64

Это просто, Кип. Тебя не просят начертать лебедку или лодку. Один маленький зеленый шарик. Пустяк.

Он сидел, скрестив ноги, в зеленых очках, с белой доской на коленях, желая, чтобы хоть что-то случилось. Уже пару часов так сидел. И что же он конкретно делает? Ничего. Как можно сосредоточиться на начертании, когда уже несколько часов ничего не происходит? Желудок снова заурчал. Теперь он постоянно урчал, по мере того как солнце подходило к зениту.

Никакой еды, пока не извлеку? Это жестоко. Это пытка. Это невозможно. Кип поднял взгляд. Гэвин отвел их всего за несколько сотен шагов от врат Возлюбленной к руинам старой внешней стены. Когда они прибыли, там уже работали несколько сотен человек, и с тех пор многие из тех, кто торчал в той очереди, присоединились к ним. Они раскапывали фундамент до скальной основы, которая в тех нескольких местах, где Кип мог увидеть, лежала на глубине в четыре шага. Раскопки, однако, шли быстрее, чем казалось возможным, благодаря количеству работников и песчаной почве со скудной поверхностной растительностью.

Гэвин размышлял над чертежами вместе с мастером Данависом. Генералом Данависом теперь, как предполагал Кип. Природная манера, с которой он приказывал людям сделать то или это – точно так же, как раньше он приказывал сделать то или это Кипу, – заставила Кипа задуматься, почему он не задавался вопросом по поводу мастера Данависа прежде. Этот человек явно был слишком велик для такого городишки, как Ректон, но Кип никогда даже не думал о нем. Дети всегда думают лишь о себе, Кип.

– Этого недостаточно, – говорил Гэвин. – Нет, детальность что надо. Но старая стена не остановила нас, так зачем восстанавливать то, что несовершенно?

Восстановить стену? Разве Гэвин не сказал, что армия Гарадула появится через четыре-пять дней?

– Нам повезет, если мы сможем построить что-то хотя бы несовершенное, – сказал генерал Данавис. – Повезет, если мы хоть что-то успеем достроить.

– Принесите мне чертежи Раткэсона, – сказал Призма.

– Вы всерьез намерены построить стену на основе художественного представления о мифическом городе?

Гэвин раздраженно дернул ртом.

– Понял, Владыка Призма, – сказал генерал Данавис. Коротко кивнул.

– Приведите свою дочь, – сказал Гэвин. – Мне пригодится ультрафиолет.

Легкое замешательство.

– Конечно. – Генерал отошел, сел на коня и помчался галопом к городу. Его рутгарская личная стража последовала за ним.

Затем, хотя он все утро постоянно разговаривал с мастерами, рутгарской охраной и генералом Данависом, Гэвин вдруг остался один. Он посмотрел на Кипа. Ой, я же должен был извлекать. Гэвин поднял бровь.

– Еще не проголодался?

– Спасибо, что напомнил, – скривился Кип.

– Кип, зеленый более чем все прочие цвета можно охватить одним словом. Всем остальным требуется как минимум несколько – ограничения, уточнения. Зеленый – дикий. Все доброе и дурное, что ассоциируется с диким, есть суть зеленого. Вот почему я могу тебе сказать, что единственное, что тебе нужно, – воля, поскольку воля и дикость так естественно сочетаются. Если бы ты был синим новичком, мне пришлось бы тебе объяснять смысл извлечения, гармонию, порядок, как это все встраивается в мир. Это не твое. Вопросы есть?

И ни слова про извлечение.

– Что случилось с тем стрелком?

– Что? – спросил Гэвин.

– С тем на илитийском судне, который чуть не убил нас. Прямо перед тем, как я выстрелил в него, его мушкет взорвался.

– Такое бывает, – сказал Гэвин. – Засыплешь слишком много пороху, и мушкет не выдерживает выстрела.

– Стрелок, который чуть не попал в нас с пяти сотен шагов? Переборщил с порохом?

Гэвин улыбнулся. Он перевернул ладонь. На ней не было ничего. Кип прищурился. Суперфиолетовый шар.

– Видишь? – спросил Гэвин.

– Вижу.

Гэвин протянул руку. Легкий хлопок, и его руку отбросило назад. Суперфиолетовый шарик полетел как мушкетная пуля.

– Я заблокировал дуло его мушкета, – пожал плечами Гэвин. – Это можно сделать любым цветом. Желтым, только если ты умеешь делать твердый желтый, конечно, но практически всем остальным можно.

– Почему бы просто не убить его?

– Я мог бы, – ответил Гэвин. – Мушкет, взрывающийся у тебя в руке, – не шутка. – Он пожал плечами. – Я узнал его. Во время войны он был наемником. Иногда дрался за меня, иногда за моего брата, порой за любого капитана, который мог хорошо заплатить. Пьяница и подлец, и лучший канонир в Семи Сатрапиях. Какое бы он имя ни носил с рождения, все звали его Пушкарь. Это его суть. Первый раз он служил канониром на нижней палубе «Авед Барайя», «Огнедышащего».

– «Огнедышащий»? Тот самый «Огнедышащий»? – спросил Кип.

– Только один корабль на людской памяти справился со взрослым морским демоном. Пушкарю тогда лет шестнадцать было. – Гэвин покачал головой, отгоняя воспоминания. – Я много народу убил, Кип. Иногда я медлю, и каким бы дурным и опасным это ни было, мне хочется считать это подтверждением того, что во мне еще осталось что-то человеческое. Кроме того, я знал, что если мушкет взорвется у него в руках, он взбесится. Насколько я знаю Пушкаря, он сам его сделал и, вероятно, гадал, что за хрень перегрузила его драгоценное оружие. – Он оглянулся на подходящего к ним богато одетого рутгарца, окруженного с обеих сторон стражей и рабами, несущими навес над светлокожим мужчиной. – Оставляю тебя наедине с твоими трудами, – сказал Гэвин. – Если поторопишься, слуги принесут еду в любой момент.

Ну будто я прям забыл о своем желудке. Спасибочки.

Кип нацепил очки на нос – они все время сползали и были далеки от удобства – и уставился на белую доску. Дикий. Дикий. Неукротимый, ревущий. Этот рутгарский нобиль – Кип решил, что это губернатор – пронзительным голосом жаловался Гэвину на что-то и стоял, словно больше ему было не на что время тратить. Кип попытался отстраниться от него.

Зеленый. Давай подпитаемся дикостью.

Дикость – вот мое слово. Кип – дикарь. Я ведь прям дичал, когда Рам называл меня Жирдяем, а? Я в бешенстве был, когда он заставил меня отступиться от Изы. Будь я более диким, она была бы жива. Дикость – противоположность контролю, а меня контролировали всю мою жизнь. И кто – Рам, Рам! Деревенский задира. Мальчишка! Даже не драчун.

Если бы Кип сказал Раму валить в вечную ночь, если бы он задрал Рама своим злым языком, то что он мог бы сделать с Кипом, кроме как отлупить его? Мускулы Рама даже в половину в подметки не годились мозгам Кипа.

Ну, они ничему в подметки не годились и теперь гниют. Это вызвало у Кипа тошноту. Он не желал Раму смерти. В этом парне было много хорошего. Ну, немного, но было. И если бы Кипу не было плохо от мысли, что Рам мертв, он пожелал бы, чтобы тот был жив и Кип мог встретиться с ним.

Я разговаривал с Гэвином Гайлом. Я топил пиратов вместе с ним! Ну, по большей части я пытался не утонуть, пока он топил пиратов, но все же.

Кип посмотрел на свои руки. По-прежнему никакого люксина. Губернатор продолжал громко причитать. Оролам, как Гэвин это терпит? У него был самый гнусавый голос, какой Кип слышал в своей жизни. Кипу захотелось запустить ему в голову большим шаром из зеленого люксина. Он снова глянул на руки. Ничего.

Я подведу Гэвина. Опять. Как Изу. Как Сансона.

Как тысячу раз подводил мать.

Голод терзал нутро Кипа. Вот что я есть – жирная неудача. Мне на блюдечке поднесли новую жизнь. Сын Гэвина Гайла, пусть незаконный, но он никогда не обращался со мной как с помехой. А я даже волю напрячь не могу, чтобы протянуть руку и взять эту самую новую жизнь. За все хорошее, что он для меня сделал, я унижу человека, который спас мне жизнь и дал мне второй шанс.

Его грудь словно опоясывали железные полосы, и теперь они сжимались и сжимались. Кип едва мог дышать. На глаза накатили слезы. Сопляк. Ошибка. Разочарование. Лицо матери, искаженное, опасно высоко поднятое от дымящейся крысьей травы со спорыньей: ты разрушил мою жизнь! Ты самая тяжелая моя ошибка. Я отдала тебе все, ты взял и не отдал ничего! Меня от тебя тошнит, Кип. Кип, ты можешь сбросить эти цепи. Перестань верить этим…

– Ложь! – выкрикнул губернатор. Кип вздрогнул, кожа его зачесалась. Солнце стояло почти в зените. Око Оролама давило на землю почти физически, но для Кипа это было лаской. Свет, энергия, тепло, любовь, свет в темном закоулке. Он посмотрел на белую доску, и в зелени, струившейся сквозь очки, он видел одно лишь лицо Оролама. Кип не назвал бы это дикостью. Это была свобода. Ему хотелось орать, плясать от радости и плевать, что про него подумают. Это была свобода от всего этого, от тюрьмы в его собственной голове, от надоедливых голосов сомнения, от постоянных комментариев обо всем, что он видел. Это было действие, и оно было мощным, как росток красного дерева, пробивающийся сквозь трещину в скале. Жизнь победит. Корни будут тянуться, вздыматься и напрягаться. Кип ощущал, как стальные полосы, стягивавшие грудь, лопнули. Он чувствовал себя более живым, чем когда-либо в жизни. Животная сила и радость.

Так вот что они называют дикостью.

Губернатор пронзительно тявкал. Кип извлек шар зеленого люксина и сжал в руке. Прямо вот так? Просто решить, что сделаешь это? Все казалось слишком просто. Шар был плотным, увесистым, но гибким под его сжимающимися пальцами. Кип сделал его побольше, пустым, почти в два раза больше своей головы. Теперь податливость усилилась. Достаточно мягкий, чтобы никого не убить.

Улыбаясь до ушей, Кип держал его в руках. Как там Гэвин стрелял люксином? Кип видел, как и Железный Кулак это делал. Сморщил нос. Может, мне надо просто пожелать?

Крошечная часть его разума протестовала: ты не можешь напасть на губернатора! Ради Оролама, он же губернатор. Думаешь, его телохранители оценят то, что ты на самом деле не собирался причинить ему вред?

Но в объятиях зеленого слова вроде «губернатор» были лишены смысла. Что это? Какая разница? Внешний блеск человеческих ритуалов и титулов казался наносным, тонким.

Кип пожелал, чтобы шар вылетел из его руки. Все еще сидя, по-дурацки ухмыляясь, он ощущал, как кольца энергии разматываются следом за шаром. Как долго он ее накапливал, прежде чем высвободить? Ну, казалось, что долго. Глухой треск, и шар быстро вылетел из рук Кипа. Его опрокинуло на локти. Поднявшись на колени, смеясь, Кип посмотрел, что случилось с этим брехливым типом.

Губернатор валялся на земле, и, похоже, зеленый люксиновый шар немного попрыгал вокруг, поскольку паланкин сложился и два раба выбирались из-под него. Паланкин упал прямо на губернатора, и Кип слышал его вопли – но он не видел ничего из-за одного из телохранителей, который набросился на него с мечом. Уронив очки, Кип не мог тянуть больше зеленого, но в теле еще оставалось достаточно. Он начал формировать еще один шар, поменьше. Медленно, слишком медленно!

Воздух между ним и мечником замерцал, когда он поднял руки. Между руками Кипа что-то затрещало, и вперед вылетел маленький зеленый шарик, больно отбросив назад обе его руки. Стена синего люксина в мгновение ока развернулась между ним и телохранителем губернатора. Меч уперся в стену на полувыпаде в сторону мальчика. Клинок скрежетнул, отклоненный вниз, стесывая слои синего. Сам мечник, хрюкнув, всем телом шмякнулся о стену мгновением позже. Послышался звук бьющегося стекла и высокий вой. Мечник выпрямился, затем остановился. Синий люксин прямо перед его лицом треснул от выстрела Кипа, трещины паутиной расходились от места, где была бы голова мужчины, в синем люксине красовался кратер размером с мушкетную пулю.

– Хватит, – сказал Гэвин, не повышая голоса, просто вставляя фразу в момент молчания. Его синяя стена спасла их обоих.

Кипа трясло от слабости. О, блин. Что я наделал?

Все еще верещащего губернатора извлекали из-под упавшего паланкина двое телохранителей. Он стоял с разбитым носом, багровея лицом, на котором ошеломление быстро сменялось бешенством. Он набросился на Гэвина.

– Ваш раб напал на меня. Я требую сатисфакции! – Губернатор схватил висевший на бедре декоративный меч и указал острием на Кипа.

На скулах Гэвина заиграли желваки.

– Это не раб. Кип – сын чресел моих.

– Это… это ваш бастард?

Каменное молчание. Наконец Гэвин сказал:

– Кип, извинись.

Кип сглотнул и встал, не в силах скрыть дрожи.

– Мне ужасно жаль, господин. Я впервые практиковался в начертании. Я действительно не понимал, что я…

– Извинения? Нет, Владыка Призма, сначала вы нападаете на меня, а теперь это оскорбление? Я требую сатисфакции!

– Ничего вы не получите, – ответил Гэвин, не отрывая от него взгляда. – Вы взяточник, если не предатель, губернатор Крассос. Вы в сговоре с королем Гарадулом, и если я получу чуть больше доказательств, то клянусь – когда вы вернетесь в Рутгар, вашу голову взденут на пику. Если только сатрап Птолос не решит выдать вас парийцам. Вы некомпетентны, ничтожны, вы лжец, вор и трус. Если хотите сатисфакции, можете выйти на дуэль со мной. Меч на меч. Честью клянусь, извлекать я не буду, но драться будем прямо сейчас.

Губернатор заморгал, и кончик его меча задрожал. Снова моргнул. Убрал клинок в ножны.

– Пусть некультурные варвары дерутся на мечах! – прорычал он и, повернувшись на месте, бросился прочь.

Кип осознал, что прямо у него за спиной кто-то есть. Он обернулся. Над ним нависал Железный Кулак.

– Как давно вы здесь? – спросил он.

– Достаточно, чтобы защитить тебя от твоей собственной глупости, раз уж не успел остановить. Я не сообразил, что ты унаследовал способность вляпываться в неприятности в мгновение ока.

О, так синюю стену поставил Железный Кулак. Значит, теперь Кип дважды обязан жизнью этому громадному черному гвардейцу?

– Командир, – сказал Гэвин, – мне надо, чтобы вы поговорили с кое-какими нашими шпионами. Крассос испуган. Он может сбежать. Постарайтесь, чтобы батарейные команды на выходе из гавани были из людей, которые выполнят приказ открыть огонь, если до этого дойдет. И чтобы он не обчистил казну. Я должен быть в состоянии платить нашей армии.

Железный Кулак нахмурился:

– Лучше бы мне не оставлять Кипа. Я черный гвардеец, Владыка Призма, а не гонец. Мое место здесь.

– Я могу это сделать, – сказал Гэвин. – Кип может это сделать. Это надо сделать. Моя вина в том, что я не дал вам взять больше гвардейцев, но суть дела остается прежней.

Командир Железный Кулак помедлил не более секунды.

– Хорошо, Владыка Призма. – Он поклонился и пошел к лошадям, которых им привели.

Когда он ушел, воцарилась подозрительная тишина. Десятки рабочих видели, что случилось, и унижение губернатора явно снискало Гэвину их расположение, но и подойти к Призме никто не желал, опасаясь его гнева. Гэвин потер лоб.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем нам воевать за таких скотов, как этот губернатор, – сказал он.

Вообще-то такая мысль не приходила Кипу в голову, но теперь, когда Гэвин ее озвучил, это действительно показалось странным.

– Потому, что от Раска Гарадула несет фанатизмом, Кип. Вот и все. Сотни, а если не повезет, тысячи людей погибнут потому, что я встретился с Раском на несколько минут и решил, что он безумен. – Гэвин выдохнул. – Он хочет получить этот город, и, честно говоря, у него есть на это право. Если бы я мог просто вернуть этот город народу Тиреи, я бы это сделал. Они заслуживают этого. Они – вы – заплатили слишком высокую цену за войну, в которой встали на ту единственную сторону, на которую могли. Если бы был кто-то, кто мог бы взять бразды правления после нашего ухода, я бы отдал их ему, и пошел Спектр в задницу. Но под властью Раска… Это, конечно, несколько сложнее, чем кажется, но вот почему я здесь, и мое присутствие – почти победа. Если мы уйдем, Раск возьмет город без сопротивления, закроет гавань прежде, чем парийцы высадятся, и это будет, считай, конец. Парийцы взбесятся, но выгода здесь не так велика, чтобы вводить армию. В конце концов Раск предложит исключительный контракт на поставку всех цитрусовых из Гарристона на несколько лет, и они его примут. Что думаешь? Оно того стоит?

Он спрашивает, будто мое мнение что-то значит. Мало кто из взрослых когда-либо интересовался мнением Кипа.

– Я думаю, что король Гарадул должен сдохнуть и избавить нас от всех этих хлопот.

Гэвин невесело рассмеялся.

– Если бы все было так просто. Может, Каррис совершит чудо и именно так и сделает.

– Ты действительно по ней тоскуешь, ведь так? – спросил Кип, не успев спохватиться.

Гэвин пронзил его жестким взглядом. Затем отвел глаза. Смягчился. Через минуту испустил долгий вздох, и Кипу показалось, что вся надежда уходит из него.

– Это так очевидно? – вздохнул Гэвин.

– Думаешь, они ее убьют? – спросил Кип.

Вихрь эмоций прошел по лицу Гэвина, застыв задумчивостью, печалью слишком глубокой, чтобы плакать.

– Она будет жить, пока Раск не попытается обменять ее на город. Затем он убьет ее. В любом случае.

Нет. Никогда, подумал Кип. Я клянусь.

Глава 65

Ощущение пустоты в желудке у Кипа не исчезло, когда накрыли стол. Гэвин и генерал Данавис – хотя странно было думать о нем как о генерале, а не мастере Данависе, но также странно Кипу было думать о нем как просто о Корване, – и даже Лив обсуждали планы и чертежи вместе с архитекторами и художниками, пока ели. Кип сидел в сторонке. Он понятия не имел, что они делают, а места за столом было мало. Он с удовольствием ел свежие апельсины и вгрызался в необычно приправленную кабанину. Вкус был замечательный, но даже это не могло надолго отвлечь Кипа.

– Я бы спросил вас, всерьез ли вы, – говорил генерал Данавис, – но у вас такой вид, что я сомневаюсь.

– Проблема не в извлечении, – сказал Гэвин. – Я легко справлюсь с таким количеством люксина…

– Легко? – с сомнением перебил генерал Данавис.

– Ладно, не легко, но смогу. Проблема в весе. Я не смогу столько поднять, тем более метнуть куда надо.

Лив деликатно кашлянула, словно не уверенная, что хочет вмешаться в разговор.

– Аливиана? – спросил Гэвин.

Она зарделась.

– Лив, пожалуйста. – Она нервно пригладила волосы назад.

– А как насчет этого? – Она начертала что-то на столе. Конечно, это был суперфиолет, невидимый большинству людей.

Генерал Данавис нахмурился. Видимо, он входил в это большинство.

– Прости, папа, – сказала она. – Я еще недостаточно умею контролировать желтый, чтобы строить из него модели.

Кип пытался рассмотреть, что она там начертала, но стол загораживали.

Гэвин хмыкнул.

– Выглядит смешно, – сказал он, и Лив побледнела. – Но сработает. Замечательно. Ладно, дальше. Что наши архитекторы скажут о конструкции?

На миг Кип подумал, что Гэвин очень груб. Очевидно, что генералу Данавису и остальным, окружавшим стол, было интересно, что там сотворила Лив. Но таков был Гэвин-вождь. Всем остальным было не обязательно знать, да и дел хватало. Он понял решение проблемы, и это было все, что ему нужно. Теперь к следующей проблеме.

Так нужно действовать и мне. Кип покончил с едой. Он мог немного извлекать, и целенаправленно. Он хотел знать, что ему делать дальше.

– Владыка Призма, никто из нас не строил стен такой величины или… или… стен вообще, честно говоря, – сказал нервный архитектор, – но эти старые чертежи Раткэсона, которые вы нам показали, явно несовершенны. Слишком много фантазии и недостаточно функциональности.

– Эта пустыня тоже недостаточно функциональна, – резко ответил Гэвин. – Скажите, что нам нужно, чтобы поправить их. Мне нужно начать строительство сегодня.

Архитектор заморгал. Сглотнул.

– Ну, вот. – Он начертил линию пальцем. – Этот внутренний проход недостаточно широк. Люди будут бегать туда-сюда в доспехах, с мушкетами, надо выкатить на позиции пушки или менять их для ремонта. Он должен быть шире, чтобы люди могли проходить друг мимо друга с тачками или пушками.

– Насколько шире? – резко спросил Гэвин.

– Я бы сказал, ну… – Он расставил пальцы на чертеже.

– Ради Оролама, напишите прямо на нем, – сказал Гэвин.

– Господин, эти чертежам сотни лет, это бесценные реликвии… – запротестовал другой человек, вероятно, художник.

– Бесценно пережить следующую неделю, – отрезал Гэвин. – Продолжайте.

Кип не понимал, почему он так туго соображает, но до него только что дошло, что Гэвин серьезно намерен построить здесь стену. Прежде, чем придет армия короля Гарадула. За четыре дня.

Может, потому, что это невозможно?

Конечно, пересечь Лазурное море за одно утро тоже было невозможно.

Но правда, неужели Гэвин собирается сделать всю эту штуку в одиночку?

Кип почти ничего не знал об извлечении и сколько извлекатель может использовать в день, но сам факт, что мир не распирает от люксиновых домов, мостов и стен, говорил ему, что это невероятно трудно. Вообще, единственные люксиновые здания он видел только в Хромерии и должен был бы догадаться, что эти семь башен были результатом гигантских совместных усилий.

Архитектор, косоглазый человечек, несколько раз надув щеки, быстро начал желать наброски.

– Вырезы этих бойниц не дают достаточного радиуса огня. Если вы модифицируете верхнюю часть стен вот так, на нее невозможно будет забросить крюки осадных лестниц – или, по крайней мере, это будет непросто. Поручень сзади вроде такого убережет от падения вниз больше ваших людей, чем врагов. Эти участки наверху стены надо расширить, чтобы запасти больше пороха для пушек. На чертеже нет мест, куда относить раненых. Думаю, их можно встроить вот сюда. Если бы вы могли вставить направляющие вроде этих прямо в стену внутреннего прохода, было бы легче перемещать материалы. Также на этом плане нет светильников. Если этого не исправить, ваша стена будет полностью затемнена. Вам понадобятся краны здесь, здесь, здесь и здесь для подъема припасов.

– Так вы никогда прежде не строили стен? – спросил Гэвин.

– Изучал немного, – ответил архитектор.

– Сколько я вам плачу?

– Да пока нисколько, Владыка Призма.

– Удвоить оплату! – приказал Гэвин.

У архитектора был ошеломленный вид – он явно произвел арифметические расчеты и результат ему не понравился, но указывать Призме он не хотел.

– Он шутит, – сказал архитектору генерал Данавис.

Глаза Гэвина сверкнули.

– А. – Архитектор вроде выдохнул. Затем Кип увидел новый вопрос на его лице – шутит насчет того, что я ничего не получу, или насчет двойной оплаты за хорошую работу?

– Продолжайте работу, – сказал Гэвин. – Этот человек будет делать заметки. Я пошел закладывать фундамент.

– Это же метафорически, да? – спросил архитектор, прищурившись вслед уходящему Призме.

– Наш Призма полон метафор, – сказал генерал Данавис.

– А? – спросил архитектор.

Кип встал, чувствуя себя подавленным. Сейчас был лучший шанс сбежать, и он был намерен им воспользоваться.

– Кип! – послышался голос Гэвина, привлекший внимание всех к Кипу. Кип ощутил прилив паники и растерянности, попавшись так легко. – Ты хорошо сегодня поработал. Мало кто из мальчиков может сознательно извлекать в первый день обучения.

Волна самодовольства прошла по Кипу, лишь удвоенная восхищенным видом Лив.

– Лив! – позвал Гэвин, и она резко обернулась. – Я хочу, чтобы ты продолжила делать модели: выведи кривизну залов, ширину вершины стен, все, что скажет тебе этот архитектор.

– Да, Владыка Призма! – сказала она, снова вернувшись к столу и работе.

Сейчас или никогда. Если он будет тянуть, вернется Железный Кулак и будет таскаться за ним тенью. Кип посмотрел на генерала Данависа, который стоял опустив голову и что-то прикидывал, Лив, напряженно слушавшую, и, наконец, на Гэвина. Это были единственные люди на свете, которые что-то для него значили, и, что невероятно, они принимали его. Или хотя бы терпели. С ними впервые в жизни он ощущал себя частью чего-то.

Кип повернулся и пошел к городу.

Глава 66

Только подойдя к вратам Возлюбленной, Кип понял, почему Гэвин пытался построить новую стену. Старая просто поросла домами, лавками и кабаками, как обшивка судна – ракушками. Единственное различие было в том, что стена заросла по обе стороны. Местами крыши поднимались почти вровень со стенами. Если Гэвин хотел сделать стены пригодными к защите, ему пришлось бы снести сотни домов. Один снос занял бы четыре дня. И, конечно, где-то пятая часть населения чудовищно отнеслась бы к сносу домов.

У Гэвина было всего несколько дней, чтобы убедить оставшихся в городе жителей встать на его сторону, а не переметнуться к противнику. Он попался в тиски немыслимого выбора: оставить дома подпирать внутреннюю стену, чтобы в результате лишиться возможности ее защищать, или снести их и обратить против себя и так разделенное население. Потому Гэвин решил возвести собственную стену.

Невероятно. Каково же во время Войны Призм было людям, когда приходилось выбирать, на сторону какого брата встать? Это же все равно как сражаться рядом с гигантами, которые легко могут тебя раздавить, но также понимая, что на нейтральной территории еще хуже.

Кип вернулся в свои комнаты и собрал то, что, по его мнению, могло понадобиться. Плащ, еда, и еще еда, и короткий меч, и связка данаров в поясе. Это было больше, чем нужно, – он надеялся, что его простят за это, – но деньги могли понадобиться на взятки. Затем он решил оставить записку, чтобы они не тратили драгоценного времени на его поиски.

На столе в его комнате было перо и чернила, так что он начал старательно выводить буквы. «Я тиреец, и я молод. Я лучше пригожусь как шпион там, чем здесь. Никто не заподозрит меня. Я попытаюсь найти Каррис». Он подписал записку, сложил ее, когда чернила высохли, и засунул ее под покрывало на постели Лив.

Затем написал еще одну.

«Я пошел прикупить еды и посмотреть выступление менестрелей. Трясет после извлечения. Вернусь к полуночи».

Это письмо он оставил на столе. Его обнаружат в первую очередь, и это даст ему фору. Второй записки не найдут до ночи. А тогда он будет уже слишком далеко, чтобы его успели перехватить.

С подозрительно перегруженными седельными сумками Кип прошел мимо привратной стражи в стойло.

– Мне нужна лошадь, – властно сказал Кип конюху.

Мужчина, привалившийся к стене, смерил его взглядом, но с места не двинулся.

– Ты пришел в нужное место, – сказал он.

У Кипа сердце упало. Этот человек не принимал его за того, кто имеет право приказывать. Если Кип не добудет лошади, он ничего не сможет сделать. Это будет самая краткая попытка бегства в истории. Он даже из дому выйти не успел.

– Эхм, мне нужно что-то не очень пафосное и не слишком… резвое.

– Не то чтобы ездок, значит? – Тон конюха явно говорил – не мужик ты.

Признай свою беспомощность и получи его благосклонность, Кип.

– Как тебя зовут, навозник? – вместо этого сказал Кип. Ой.

Конюх заморгал и машинально вытянулся.

– Галлос… сударь, – неуверенно добавил он.

– Я нечасто езжу на этих вонючих мясных бочках, но мне нужна надежная, чтобы могла вынести мой жирный зад и не запаниковала бы, когда я начну использовать магию, понял? И у меня нет времени на твою выпендрявость. – А такое слово вообще есть? Кип пер напролом. Конюх, похоже, тоже не знал.

– Война на носу. Дай мне эту гребаную лошадь, а дерьмо пусть твои мальцы гребут.

Конюх резвенько оседлал старую ломовую лошадь.

– Лучшая по вашему запросу, сударь, – сказал он.

Ломовая? Ну я не настолько жирный.

– Простите, сударь, другой нет.

– Сойдет, – сказал Кип. – Спасибо.

Незачем дальше испытывать удачу. Стремена, однако, казались не особо высокими. Вместо того чтобы унижаться, пытаясь взгромоздиться в седло с большой вероятностью сверзиться, он взял повод и повел лошадь наружу, не забыв кинуть монету конюху. Оролам, ну я и скотина. Кип не понимал, что его больше коробит: то, что его скотство быстро позволило ему достичь успеха, или что ему понравилась власть над другим человеком. Дома его бы отлупили, и поделом. На улицах он присматривался к людям, пока не нашел человека примерно его габаритов, в камзоле, несмотря на жару. Камзол был старым, поношенным и стоил, наверное, не больше кармана киповой куртки. Кип обменялся с ним одеждой. Затем он купил вина и воды на одной из улиц, идущих к водному рынку, и убеждал лавочника, что действительно хочет обменять свой роскошный плащ на его простой шерстяной, когда услышал громкие голоса. Он обернулся.

Какой-то старик стоял на телеге, обращаясь к толпе, направлявшейся к водяному рынку. Большинство людей не обращали на него внимания.

– …снова иметь собственное государство. Со своим королем! Вы снова хотите корчиться под пятой парийцев? Вы помните, что они сделали в прошлый раз? У вас память отшибло?

– Они вырезали сотни людей из-за того, что те слушали ерунду вроде твоих речей! – крикнул кто-то.

– И я говорю – мы не должны позволить им повторить это! – отгрызнулся старик. Послышались сочувственные шепотки.

– Все, кто слушал твои хвалы королю Гарадулу, уже уехали! – крикнул какой-то лавочник.

– Король не желает, чтобы кто-то пострадал. Идите к нему и сражайтесь!

– А мы не хотим сражаться. Не хотим убивать и не хотим, чтобы нас убивали! Мы жить хотим!

– Трусы! – крикнул старик. Он побрел искать более сочувствующих слушателей.

Кип уже был готов выйти из города, когда что-то зацепило его взгляд. В порту стоял новый корабль, галеон с белыми флагами с семью башнями. Стяг Хромерии. Почти в тот же момент, как он его увидел, Кип заметил череду мужчин и женщин, идущих по улицам в сопровождении как минимум десятка черных гвардейцев. Он застыл. Угрызения совести. Они его не знали, и раньше он был знаком лишь с двумя гвардейцами, Пнем и тем, вторым, как бишь его.

Люди за спинами гвардейцев были, наверное, куда интереснее, и Кип рассматривал их, пока они проходили по кварталу и сворачивали на улицу, ведущую к Травертинскому дворцу. Их было сотни две, и Кип был уверен, что все они извлекатели. У некоторых были достаточно светлые глаза, чтобы он мог увидеть, что их радужки полностью синие, зеленые или красные, а у некоторых, менее смуглых, был еще и заметный цветной оттенок кожи. Кто-то из них прятал руки в длинных рукавах. Другим было все равно.

– …честно говоря, он выглядит лучше, чем когда мы в последний раз были тут, Самила, – говорил голубоватый мужчина. Кроме достаточно светлой-чтобы-было-видно кожи, у него были волосы в дредах, спадающие почти до пояса. Женщина была потрясающая, лет сорока, с полностью синими радужками, высокими скулами и оливковой кожей знатной аташийки. Оба были богато одеты. Самила Сайех и Изем Синий? Да нет, конечно. Это имена из преданий. Уж конечно, на свете полно извлекателей их возраста, тоже синих и красных и тоже в особых отношениях друг с другом.

За ними следовали еще гвардейцы, помогая немощным извлекателям или катя их в креслах. Кип решил не ждать, не окажется ли среди них Пня.

Он повернулся, чтобы прошмыгнуть сквозь толпу, – и столкнулся нос к носу с Лив. Она стояла, уперев руки в боки, стиснув челюсти.

Бросила взгляд на лошадь и потом на Кипа. Кип сглотнул.

– Я могу объяснить.

– Да уже объяснил. Дважды. – В ее голосе не было удивления. Она нашла обе записки. О, проклятие.

– Не останавливай меня, Лив, прошу тебя.

– И что именно ты намерен делать? – Она понизила голос. – Шпионить? Найти Каррис? И что потом?

Он сжал челюсти.

– Я хочу спасти ее.

Она даже не стала скрывать недоверия.

– Такой глупости я в жизни не слышала, Кип. Если ты хочешь сбежать, потому что тут слишком опасно, так хоть не делай вид…

– Да пошла ты! – рявкнул он, испугавшись самого себя. Ее глаза распахнулись. Он поверить не мог, что сказал такое Лив. – Лив, ради Оролама! Прости! – Это было сказано слишком громко, и многие в толпе посмотрели на него. Он проблеял: – Мне правда жаль, это было глупо и низко. Я не хотел. Я… Лив. – Он замолк, затем сказал, махнув на все рукой: – Я ничто. Всю жизнь был ничем. И меня забросило в общество людей, которые обращаются со мной по-иному из-за чего-то, что я не могу контролировать? Из-за отца?

По ее лицу он увидел, что она поняла. В точности.

– Лив, я всем обязан Гэвину, а он ничего у меня не попросил.

– Попросит, – мрачно сказала Лив.

– Он когда-нибудь просил тебя сделать что-то плохое, Лив?

– Еще нет, – согласилась она. – Я просто говорю, что ты должен опасаться, когда дело касается людей Хромерии.

– Да чего опасаться-то? Разве ты не одна из них? Если ты заставишь меня вернуться, ты заставишь меня нарушить клятву.

– Что? – Лив выглядела так, будто он дал ей пощечину.

– Я поклялся, что спасу Каррис. Ты что не видишь, Лив? Я как раз то, что для этого нужно, поскольку я ничто. Посмотри мне в глаза! – Все еще растерянная, она глянула ему в глаза. – Ни цвета, ни ореола, – сказал Кип. – Но я могу извлекать. Лив, впервые в жизни я точно знаю, что мне делать. Никто меня не заставлял. Я поступаю так, поскольку это правильно. В этом что-то чудовищное, – он стиснул кулаки, подыскивая слова, – свободное. Мощное. Не знаю что, но это хорошо.

– Даже если ты идешь на смерть? – спросила Лив.

Он невесело хмыкнул:

– Я не герой, Лив. Просто я настолько не люблю себя. Ну погибну, и что?

– Никогда не слышала ничего более чудовищного, – сказала Лив.

– Прости, – сказал Кип. – Стараюсь не быть жалким. Я просто говорю – у меня нет ничего. Я сирота, в лучшем случае ублюдок. Позор. Мне просто терять нечего. Если я смогу сделать что-то хорошее ценой жизни – или даже смерти, – то чего ж не попытаться?

Он видел, что она колеблется. Впервые в жизни он надеялся, что у него правда получится.

– Пожалуйста, Лив. Если мне не удастся – если я даже не смогу выйти из города, – тогда я действительно пустое место. Пожалуйста. Не дай мне провалить самое важное дело, за которое я когда-либо пытался взяться.

Она моргнула. Затем усмехнулась:

– Никогда не думала, что произойдет, если ты обратишь свой хитрый язык против меня. Ты должен быть оранжевым.

– Ну в целом я по форме напоминаю апельсин, но не уверен…

– Извлекателем, не фруктом! – засмеялась она.

О, теперь он напоминает самых скользких извлекателей.

– То есть ты не остановишь меня? – сказал Кип.

– Хуже, – ответила она.

– Э?

– Ты должен поступать правильно, я должна поступать правильно. Ты под моей ответственностью, Кип.

– Лив, нет!

– Да. Я иду с тобой – или ты никуда не идешь.

– Лив. Ты не понимаешь… – Чего она не понимает? Что ты влюблен в нее по уши? Что она красива, умна, восхитительна и изумительна, и ты всей душой жаждешь быть с ней, но не можешь даже подумать о том, чтобы подвергнуть ее опасности?

– Чего я не понимаю? – спросила она. Проклятье.

– Ты для меня свет, – вырвалось у него. Он поверить не мог, что сказал это вслух. У него глаза на лоб полезли даже раньше, чем у нее. Он был почти физически обнажен перед ней, как в тот момент, когда в Хромерии убийца напала на него. Но сейчас было хуже. Он был парализован. Губы не слушались.

– Очень смешно, Кип, но тебе не удастся одурачить меня и удрать, пока я не смотрю или что еще. Может, ты и хитрый, но я не вчера родилась.

Слава Ороламу! Она подумала, что я шучу! Накатило облегчение, и колени его ослабли.

– Я иду с тобой, – сказала Лив, – и точка. Ты прав – то, что ты пытаешься сделать, хорошая вещь. Я знаю, что Каррис достойна спасения, и то, что она узнала, сможет переломить ход войны. Если ты хочешь, чтобы все получилось, тебе понадобится моя помощь, а ты заставляешь меня нарушить клятву присматривать за тобой, стараясь удержать меня.

Кип использовал это «не заставляй меня нарушить клятву» как стержень своей аргументации. Ему не особенно понравилось, что этот же аргумент использовали против него самого, но у него плыла голова – сердце все еще колотилось – и он не сумел как следует возразить.

– Кроме того, – тише сказала Лив, – даже если ты ни от чего не бежишь, то один из нас точно.

– Э? – спросил Кип. Неужели я не могу сказать ничего получше этого «Э»? Великолепно.

– Я иду. Двигаем, – сказала Лив.

Вместе они нашли старика, который прежде орал на толпу, и узнали, в каком направлении армия Гарадула:

– Идите на юг и по следам. Тысячи уже ушли. Если хотите присоединиться к армии, а не стать бесполезными прилипалами, скажите сержанту-вербовщику, что вас прислал Герайн.

Стража у врат Старухи даже не глянула на них. За стенами Кип нашел камень, встал на него и заполз в седло. Лив взялась за его руку и села сзади. Здоровенной ломовой лошади это было словно нипочем. Кипу захотелось расслабиться, когда Лив обхватила его сзади за пояс. И все же Кип медлил, оглянувшись на север, на Гарристон.

Давай, Кип, ты и бо2льшую дурь делал и остался в живых.

Не уверен. И все же Кип ударил лошадь под бока, и они пустились в долгий путь.

Глава 67

Началось с тупой пульсирующей боли. Всегда так начиналось. Некоторое время Каррис надеялась, что так ее желудок реагирует на пищу, которую король Гарадул почти силой запихивал ей в горло. У Каррис не было месячных полгода. Как у большинства женщин Черной Гвардии, ее месячные в лучшем случае были нерегулярными. Напряженность тренировок просто тормозила их. Но когда у Каррис такое случалось, тело наверстывало недобранную боль.

Проклятый король Гарадул. Это он виноват. Вынужденное безделье сводило Каррис с ума – сидеть в фургоне, делать особо нечего, да еще постоянные проверки. Когда ее застали за силовыми упражнениями, к ней послали трех извлекателей и двух Зерцал. Вшестером они едва впихнулись в маленький фургон. Каррис схватили Зерцала и перегнули через колено одной из извлекательниц. В буквальном смысле.

Женщина достала мужской кожаный пояс и отлупила Каррис по заду до крови. Как непослушного ребенка. Ее ловили три раза, и наказание никогда не менялось, но ее желание сопротивляться потихоньку угасло. Сопротивление казалось слишком мелким и незначительным.

Теперь она жалела, что сдалась. Боль уже распространилась на спину. Скоро начнется понос.

Как прекрасно быть женщиной.

Остальные женщины Черной Гвардии считали относительную свободу от месячных также свободой от случайной беременности. Каррис же просто наслаждалась относительной свободой от боли. Прошли годы с тех пор, как у нее был секс с кем-нибудь кроме собственной подушки. Не то чтобы ей хотелось думать об этом прямо сейчас. Вообще, ей казалось, что если она сейчас увидит мужчину, она ему глаза выцарапает. Из-за мужчин женщины терпят такое. Как сказала эта старая карга, женщина должна кровоточить, чтобы мужское семя взошло. Хронологически бестолково, но довольно верно.

Платье ей принесли утром.

В таких на казнь не выводят. Оно не было точной копией платья, которое она стала носить, сдавшись наконец требованиям отца и присоединившись к Гэвину, когда они вернули Ру, но близко к оригиналу. Во-первых, шелк был скорее черный, чем зеленый. Швея короля Гарадула явно работала по памяти или по картине того времени – или просто было решено подогнать платье под требования моды, изменившиеся за шестнадцать лет.

Конечно, сидело оно как влитое.

Каррис весь день смотрела на платье с отвращением, пока судороги сводили ее нутро, пока пришел неотвратимый понос, пока пару раз она чуть не падала в обморок. Это платье символизировало большее, чем уступку детским фантазиям Раска Гарадула. Это платье было юностью Каррис. Девочкой, которой она была. Женственностью, мягкостью, податливостью. Мишенью для безнадежных взглядов, ревности других девушек, зависти женщин постарше, внимания мужчин. Каррис была слабой, ничтожной и глупой, беспомощно зависимой.

Конечно, ее заставят его надеть. Или будут бить, пока она не сдастся. Конечно, она могла бы разорвать его в клочья. Это принесет ей удовлетворение, но лишь на время отсрочит неизбежное. Кроме того, ее отсюда без платья не выпустят. В этом Каррис была уверена. Но не была уверена, что ее выпустят даже в платье. И все же это лучший шанс, чем ничто. И как, сидя здесь, она сможет убить Раска Гарадула?

Она надела платье.

Ей хотелось ненавидеть его. Страстно ненавидеть. Но Каррис много лет не носила ничего, что хорошо сидело бы на ней. Конечно, ее мундир сидел на ней как перчатка, но это была рабочая одежда. А это шелестящее скольжение шелка по коже было совершенно иным ощущением. Платье подходило как ножны. Не будь оно так совершенно скроено, она не смогла бы дышать, тем более двигаться. Платье облегало бедра и живот, и более щедро украшенная фестонами линия горловины привлекала внимание как к текучей головокружительной игре складок шелка, так и к ложбинке между грудей. Конечно, ее старое платье не имело такого глубокого выреза сзади, тонкая шнуровка лишь подчеркивала обнаженность ее спины. Глянув себе на грудь – в помещении не было зеркала, – она понадеялась, что не замерзнет. Иначе все это увидят.

Было ли ее платье без складок, когда она была той глупенькой шестнадцатилеткой? Замечала ли она это? Она честно не могла вспомнить. Она помнила лишь то, что любила это платье. В нем рядом с Гэвином она чувствовала себя богиней Атират, ее длинные волосы венчала тиара, усыпанная алмазами и изумрудами, люди практически поклонялись им. Она убедила себя, что сможет полюбить Гэвина. Поначалу, перед Балом Люксократов, ее больше влекло к Дазену. Она сумела отряхнуть с ног этот прах.

Дазен постоянно был в тени старшего брата и вроде бы довольствовался этим. Гэвин был так самоуверен, так властен. Ее непреодолимо тянуло к нему, как и всех. Но после той ночи бала все изменилось. После знакомства с Дазеном Гэвин вдруг перестал казаться ей таким великим. Дазен никогда не осознавал собственной силы. Он обожал Гэвина, приписывал все свои добродетели старшему брату, не видел его промахов и преувеличивал его доблести. Гэвин вырос на обожании и пресытился им.

Но все же Гэвин был великолепен, стилен, властен и обожаем. Для шестнадцатилетней Каррис мнение других было очень важно. Она всегда хотела угодить отцу, матери, Койосу и другим своим братьям, своим магистрам, всем. Гэвин был олицетворением благости. Он был Призмой, к тому времени его брат уже был опальным беглецом и убийцей. Каррис помнила, как убеждала себя, что ей будет хорошо с Призмой. Хорошо – с самым обожаемым, страшным и желанным мужчиной Семи Сатрапий. К тому же, после того что сделал Дазен, она должна была выйти за Гэвина, или то, что осталось от ее семьи, погибло бы.

Стоя на возвышении в час объявления их помолвки, Каррис и правда думала, что будет счастлива. Она восхищалась женихом. Гэвин всегда умел производить впечатление. Она наслаждалась каждой минутой внимания.

За ужином в тот вечер Гэвин в шутку сказал, обращаясь к ее отцу, что заберет Каррис к себе в комнату и не проспит ни мгновения. Отец Каррис, обычно такой традиционный, человек, который всегда клялся, что его дочь не даст молока, пока какой-нибудь юный сатрап не купит всю корову, который избил Каррис за то, что она отдала девственность Дазену, этот человек, этот лицемер, этот трус, нервно хихикнул. До того момента Каррис еще могла сдерживать нарастающую панику. Хотя бы мне не придется с ним спать, пока мы не поженимся, думала она. Я смогу полюбить его за следующие месяцы. Я забуду Дазена. Забуду, как по телу шли мурашки, когда он целовал меня в шею сзади. Я забуду, как теснилась грудь каждый раз от его беспечной улыбки. Все правы, Дазен и мизинца Гэвина не стоит. Я не смогу любить Дазена после того, что он сделал.

Но исхода не было. Каррис выбрала собственный вид трусости и напилась до бесчувствия. Отец заметил слишком поздно – или как раз вовремя, это уж как посмотреть, – и запретил слугам подливать ей, чтобы она не отключилась прямо за столом. Она даже не помнила, что говорила, но помнила, как Гэвин почти нес ее в свою комнату. Отец следил пустыми глазами, но не сказал ничего.

Она думала, что, напившись, сможет стать покорной, тихой, уступчивой. Это помогло, и она не понимала, почему была так горько разочарована. Когда она отвернулась от его поцелуев, он принял это за застенчивость и стал целовать ее везде. Когда он стянул с нее рубашку и она прикрылась руками, он принял это за скромность. Скромность? Когда Каррис была с Дазеном, она купалась в его взглядах. Она была отважной, бесстыдной. Она чувствовала себя женщиной – хотя теперь понимала, что просто играла в женщину. С Дазеном она чувствовала себя красивой. С Гэвином ее переполняло такое невыразимое отчаяние, что плач застревал в горле. Она не помнила, сопротивлялась ли, просила ли прекратить. Она хотела вспомнить, но память была как в тумане. Вряд ли. Она все думала о словах отца:

– Это нужно нашей семье. Без этой свадьбы нам конец.

И она не сопротивлялась.

Она помнила, что плакала. Благородный человек остановился бы, но Гэвин был пьян, юн и возбужден. В нем не было нежности. Когда она не была готова и ей было больно, он не обращал на нее внимания и входил с нетерпением молодости. Он вовсе не дал ей бодрствовать всю ночь, как хвалился, а закончил быстро. Затем велел ей уходить. От этой небрежной жестокости у нее замерло дыхание. Она проглотила это. Она должна была вырвать ему глаза.

Он хотел не Каррис. Он хотел показать Дазену, что тот не смеет брать того, что по праву принадлежит ему. Каррис могла быть дубом, на который он нассал бы, как пес, метя территорию. Она шла, спотыкаясь, по залам в этом красивом платье, наполовину расстегнутом – чтобы застегнуть проклятую тряпку, нужна была служанка. Конечно, ее видели. Каким-то образом она добралась домой, не в тот их дом на Большой Яшме, что сгорел дотла, но в их апартаменты по соседству. Отец ждал ее, но не сказал ни слова, просто посмотрел на нее. Комнатная рабыня раздела ее дрожащими руками, и когда Каррис наконец упала в постель, свет в дверном проеме ее комнаты заслонил силуэт отца. Он, шатаясь, привалился к косяку.

– Я мог бы вызвать его на дуэль, – сказал он. – Но он убил бы меня, Каррис, а затем пришел бы конец тебе. Безнадежно. Мы потеряли все, за что наши отцы бились, воевали в течение пятнадцати поколений. Может, утро будет мудренее вечера.

Она страдала от похмелья два дня, а когда вышла, Гэвин поцеловал ее при всех, усадил по правую руку и обращался с ней как с королевой. Словно той ночи и не было. Или словно она прошла прекрасно.

Потом она решила, что это потому, что все называли их такой подходящей парой, говорили, как она красива, и Гэвин решил, что она ему подходит. Так что вместо того, чтобы бросить ее, он решился на свадьбу. Но потом он уехал и вскоре выиграл последнюю битву при Расколотой Скале.

Вернулся он совсем другим человеком. Он обращался с ней искренне тепло, уважительно, совсем не так, как мужчина, выгнавший ее из спальной после того, как получил свое удовольствие. Каррис засомневалась, что та ночь была вообще. Она смогла себя убедить, что это был просто кошмарный сон, пока не обнаружила, что беременна. В тот самый день, как она об этом узнала, еще до того, как успела ему сказать, Гэвин разорвал их помолвку.

Ей было шестнадцать лет. Она была беременна без каких-либо надежд на брак. Другими словами, кошмар ее отца свершился наяву. Как только она убедилась, что выкидыша не будет, она рассказала отцу. Он потребовал, чтобы врачи осмотрели ее и все уладили.

Впервые в жизни она воспротивилась отцу. Да пошел он. Он хотел было ударить ее. Она выхватила пистолет. Сказала, что вышибет ему мозги, если он осмелится сделать это. Назвала трусом. Она была намерена выносить Гэвинова ублюдка и рассказать о нем всем. Пошел он ко псам, и ее отец тоже, и все прочие. Вынашивание этого ребенка будет ее первым свободным поступком и ее местью.

Ее отец упал на колени и стал умолять ее. В буквальном смысле. Прошу, спаси нашу семью, мы не можем стать теми, кто пустил прахом труды всех поколений Белого Дуба, пожертвовавших всем ради того, чтобы мы достигли такого положения. Мы и нас, говорил он. А имел в виду себя и меня. Это он уничтожил нашу семью, и он это знал. Он казался таким ничтожным и слабым, холодный пот блестел на его лысеющей голове. Внезапно Каррис охватило презрение к нему. У него была абсолютная власть над ней, и он был отвратителен. Она отказала ему и ощутила удовольствие при виде тошнотворного, бессильного отчаяния в его глазах.

Двумя днями позже ее отец поцеловал двойной ствол пистолета и вышиб себе мозги. Его конторские книги были в порядке. Так он провел последние два дня. Все имущество семьи было продано, чтобы выплатить их долги, у Каррис оставалось достаточно, чтобы спокойно прожить до конца ее дней и содержать незаконнорожденного ребенка.

Ее отец позаботился обо всем. В предсмертной записке он указывал, где хранятся оставшиеся деньги и куда следует отправиться Каррис, если она хочет выносить ребенка втайне. Просьбы так поступить не было. Да вообще никаких эмоций в письме не было. Ни проклятий, ни прощения, ни сожалений. Оно было пустым, как череп, сквозь который прошла мушкетная пуля. Одна запекшаяся кровь и остатки черного пороха.

Грязь и смерть. Пусто, суетно.

Она не смогла оставаться на Яшме, не смогла выносить жалость и неловкие взгляды. Потому она уехала в дом дальнего родственника в глубине Кровавого Леса. Она родила ребенка и тут же отдала его, даже не обняв, не спросив, какого он пола, лишь по случайным словам хозяев узнав, что это мальчик.

Семья, усыновившая Гэвиново отродье, жила по соседству, и Каррис не смогла остаться, так что вернулась в Хромерию. Она быстро сбросила послеродовой вес, и на ее юной коже почти и не осталось растяжек. Словно ничего и не случилось, только вот память цеплялась, пожирая ее душу, как адский камень.

Тогда черный цвет годится для моего платья, не так ли? Клочок полуночи, что у меня в душе.

Думала, что ты уже оставила мелодраму, Каррис.

Расслабься.

Думаю, король как раз на это и надеется.

Это будет удовольствием для нас обоих. Надеюсь, он любит кровь.

Так что? Мне быть благодарной за то, что у меня течка? Пусть не слишком надеется…

Посреди размышлений ее свела судорога. Каррис согнулась. Да уж, есть за что благодарить.

Пока она сидела, сгорбившись, под дверь подсунули записку. Карис взяла ее. Она была не больше ее пальца.

«Приказ: убить. КГ. Тьма. Не могу помочь». Внизу стояла старинная дайрийская руна. Это был условленный символ, означавший, что она от агента, с которым Каррис послали на встречу. Почерк не очень, но без ошибок. Это был не то чтобы код, но они даже не думали, что он Каррис понадобится. Предполагалась личная встреча с агентом. Он должен был показать себя, рассеянно начертив часть руны на любой поверхности – на столе, в пыли, где еще. Приказ Каррис был убить короля Гарадула. Тайно. И ее связной не мог ей помочь.

Великолепно. Каррис даже не могла сжечь записку, и хотя она и была маленькой, но засаленной, она, скривившись, сунула ее в рот и проглотила. Ее связной не сможет ей помочь. Проклятие, Каррис, ты так много думала о прошлом, что забыла о настоящем. Корван вмиг понял, что кто-то желает Каррис смерти. Из всех агентов Белой для отправки сюда не было выбора хуже Каррис. Либо Белая хотела ее смерти, либо…

Но другой вероятности не было. Или она надеялась, что Каррис похитят и изнасилуют? Чушь.

Она знала, что иногда разочаровывала Белую, но думала, что упрямая старуха любит ее. Но Белая всегда играла в непростые игры. Может, она считала, что может использовать гибель Каррис для какой-то цели.

Каррис затошнило. Такое было возможно. Она не думала об этом прежде, но ведь она давала клятву пожертвовать жизнью ради Белой, если понадобится… Может, Белая решила, что пора.

В дверь постучали. Все было как прежде – куча извлекателей, куча стражи. Однако на сей раз вошли несколько женщин с пудрой и красками. Они с профессиональной умелостью накрасили Каррис, уложили ее волосы и надушили ее. Но они не накрасили ее глаз или ресниц.

Вскоре Каррис поняла почему – когда одна из рабынь достала фиолетовые линзы. Чтоб им ослепнуть, они все продумали.

– Оторвете их – раздерете кожу, – сказала одна из рабынь. – А то и все веко оторвете. Если не будете их трогать, король, возможно, даст вам больше свободы, и они не будут натирать вам глаза. Через несколько дней они ослабнут и сами отпадут.

– И ты приклеишь их заново, – сказала Каррис.

– Да.

– А если что-то мне в глаз попадет? – Невозможно будет это вынуть.

– Постарайтесь, чтобы не попадало.

Они попытались приладить линзы поверх ее глазниц. Они не очень хорошо прилегали. Рабыня, восточная аташийка, судя по лицу, нахмурилась.

– Чтобы они сидели нормально, нам придется добавить еще клея. Это означает, что если вы моргнете, ваши ресницы прилипнут. Король Гарадул хочет вас из-за вашей красоты, так что я не хочу отрезать вам ресницы, если получится этого избежать. Но как только мы приклеим линзы, они останутся на вас несколько дней. Вы же не хотите, чтобы ваши ресницы встали колом от клея – или приклеились. Так что вы выбираете – слепоту, раздражение глаз или отсутствие ресниц?

– Ресницы, и пошел Раск куда подальше, – сказала Каррис.

Рабыня поджала губы.

– Вы правы. Король может разозлиться. Придется рискнуть. Поморгайте сейчас сколько сможете, потому что вам придется не моргать как можно дольше.

С огромной тщательностью они приклеили линзы.

Капли клея закрыли отверстия, оставшиеся после подгонки.

Каррис едва осмеливалась дышать, сидя неподвижно, как могла, заставляя себя не моргать. Когда она наконец сломалась и моргнула, ее ресницы на миг застряли в подсыхающем клее, но высвободились.

– Да, и постарайтесь не плакать, – сказала рабыня. – Или будете по брови в слезах. Буквально. – Она неприятно улыбнулась.

Смешно.

Они наложили макияж вокруг ее глаз после того, как клей полностью подсох.

Затем под конвоем извлекателей и Зерцал Каррис повели через лагерь. Солнце село где-то час назад, и Каррис с наслаждением вдыхала свежий сухой воздух. За запахом собственных духов она наконец смогла учуять коней, людей, костры, сырое мясо, жареное мясо, полынь, масло. Масло? Она огляделась по сторонам и увидела неподалеку подводу. Ну да, смазанные маслом мечи и пушечный металл.

Из-за фургонов, окружавших ее собственный, Каррис не могла видеть расположения армии и прикинуть, сколько народу идет на Гарристон. Даже количество фургонов не помогало. Она не знала, насколько они нагружены, а если бы и знала, то когда она в последний раз передвигалась с армией, на такие вещи она внимания не обращала. Юная, изнеженная, перепуганная и глупенькая, она не догадывалась, что такие простые вещи могут ей когда-нибудь пригодиться.

Здесь было много женщин, которые таскали свежеколотые дрова для костров, стояли на мясницких телегах, покрикивая на мужчин, чтобы те честно распределяли освежеванные туши кабанов, лечили легкие раны, неизбежные при передвижении, относили оружие и доспехи на починку кузнецам, отвергая то, что мужчины могли бы сами починить, не отлынивая. Казалось, что большинство женщин – обслуга, что означало, что король Гарадул либо не особо жалует женщин, либо большинство новых рекрутов были женщинами. Судя по разнообразию их одежд, Каррис решила, что они из всех слоев населения. Значит, это были самые последние рекруты, причем добровольцы. Эти люди были не из Келфинга, они были местными. У короля Гарадула в Тирее была значительная поддержка.

По отблескам костров, загоравшихся в наступающей темноте тут и там, как звезды, казалось, что армия располагалась беспорядочно. Но Каррис быстро вывели на площадку, окруженную примерно пятьюдесятью фургонами с несколькими проходами между ними по сторонам света, чтобы могли пройти лошади. Каждый проход охраняли по десять Зерцал с мушкетами. В середине было открытое пространство, со всех сторон ощетинившееся маленькими фальконетами, как дикобраз, готовый метать свои иглы. Внутри стояли несколько больших разноцветных шатров.

Приступ накрыл Каррис, когда ее подвели к центральному шатру.

Она согнулась, задохнувшись. Крепко зажмурилась, от чего люксиновые линзы больно врезались в брови и скулы. Она справилась с лицом и подождала, когда основная боль отступит. Она медленно вдохнула. Затем сделала знак одному из охранников, словно была королевой. Я готова войти, благодарю вас.

Тот отдернул полог шатра, и Каррис вошла. Наверное, это платье всех поразило. Поскольку, как только появилась Каррис, все разговоры затихли.

В шатре было человек семьдесят: рабы, акробаты, жонглеры и музыканты окружали группу примерно из тридцати представителей знати – мужчин и женщин, – рассевшихся на подушках вокруг низкого стола, заставленного изысканными угощениями и вином. Все были ярко наряжены, насколько могла судить Каррис, глядя сквозь темные линзы.

Король Раск Гарадул сидел во главе стола, конечно же, держа в сверкавшей перстнями руке кубок. Он остановился на полуслове, уставившись на нее с открытым ртом. Но Каррис едва заметила короля, поскольку рядом с ним по правую руку сидел человек, каких Каррис в жизни не видела. Она заставила себя идти к королю, покачивая бедрами, шурша юбками, расправив плечи, словно вовсе не нервничала.

Это был Порченый, цветодей. Каррис видела в жизни всего одного, да и тот был в начальной стадии безумия. Этот был не в начальной стадии, но безумным не казался. Он носил простые одежды люксиата, но они были ослепительно белыми вместо обычных черных одежд люксиатов Оролама, которые символизировали то, что им более всего нужен свет Оролама. На его лице не было ни следа люксиатской скромности.

Но его лицо хотя бы было по большей части человеческим – из плоти и крови. Нити зеленого люксина пролегали под обезображенной ожогами кожей как выцветшая татуировка, поднимаясь к поверхности близ скул и бровей. У шеи его тело менялось. Кожа была чистым люксином всех цветов радуги. Внутренняя часть его локтя, открывшаяся, когда он поднял кубок в насмешливом приветствии Каррис, была из гибкого зеленого люксина, как и остальные его суставы и шея. Синие люксиновые пластины прикрывали каждую поверхность, которая не должна была двигаться. Она облегала панцирем его предплечья, перчатками обтягивала руки, шипами торчала над костяшками, его плечи казались неестественно широкими под этим кощунственным одеянием люксиата, его грудь в треугольном вырезе мерцала, отражая свет, как море отражает солнце на восходе. Не пластины синего люксина, но тканый синий люксин тройной крепости, куда менее склонный раскалываться, раз уж кому-то хватило умения и терпения его сделать.

И везде желтый люксин тек между или под другими цветами, постоянно обновляя то, что терялось из-за солнечного света или природного разрыва. Где пластины соединялись, смазочный оранжевый люксин помогал им гладко скользить друг по другу. Красный люксин формировал архаичные узоры рун и восьмиконечные звезды в тонких слоях поверх синих пластин. Каррис не видела, встроил ли он в свою кожу ультрафиолет, но была уверена, что да. В конце концов, в середину каждой ладони был вживлен огненный кристалл. Огненные кристаллы, физическое, запечатанное олицетворение субкрасного, как правило, жили всего несколько секунд. На воздухе они взрывались и сгорали. Это чудовище каким-то образом вживило по одному в каждую руку и закрыло от воздуха синим люксином так, что сквозь каждую его ладонь можно было буквально видеть, хоть и как сквозь мираж, дрожащее от жары изображение, что было характерно для огненного кристалла. И все же он сохранил подвижность пальцев, что означало, что он либо способен на чудеса целительства, или это какая-то иллюзия. Должно быть так. Все это было просто невозможно.

Глаза его Каррис увидела в последнюю очередь, когда подошла к королю Гарадулу.

Глаза Порченого были фрагментированы. Ореол был прорван везде.

Цвета истекали из его радужки во все стороны, марая белки разными цветами. Сами цвета постоянно клубились, синий поднимался вверх, когда Порченый смотрел на Каррис, зеленый извивался змеей в тумане оранжевого и красного.

– Вы, – сказал король Гарадул, – прекрасное видение Каррис. Утешение для измученного взора.

– А вы мука для глаз, – ответила она, сладко улыбаясь.

Он рассмеялся:

– Вы стали не только краше, чем в девичестве, но и злоязычнее. Садитесь с нами, Каррис. У меня есть для вас подарок, но сначала познакомьтесь с моей правой рукой. – Он повернулся к Порченому. – Каррис Белый Дуб, это Хрустальный Пророк, Мастер-Полихром, Владыка Омнихром, Князь Цвета, Мистический Просветленный.

– Длинное имя, – сказала Каррис. – Наверное, вашей матушке долго приходилось звать вас на ужин.

– Выберите по вкусу, – ответил Князь Света. Голос его был обескураживающе… человеческим. Сильный, уверенный, веселый, чуть хрипловатый, как у застарелого курильщика.

– Тогда Пятнистый Дурак.

Красное полыхнуло в его глазах, но быстро сменилось холодным удивленным синим.

– Каррис, разве так отец учил тебя разговаривать? Ты всегда так старалась порадовать его. Такая воспитанная, такая приветливая. Такая покорная для зеленого извлекателя.

– Это давно закончилось, – сказала она. – Кто ты такой, чтоб тебя? Ты не знаешь меня.

– Знаю, – сказал Князь Цвета. Он посмотрел на короля.

– Конечно, давай, пусть поскорее откроет подарок, – сказал Раск Гарадул, изображая раздражение.

– Посмотри на меня, Каррис, – сказал Хрустальный Пророк. – Удели мне минутку. Загляни за пределы своего страха, своего мелочного отвращения, своего невежества.

Каррис прикусила язык. Было что-то искреннее в этом хриплом голосе, какая-то жажда быть узнанным. Потому она посмотрела. Молча. Тело, конечно же, было неузнаваемо, потому она посмотрела ему в лицо. Напитанная люксином кожа стирала черты, как и ожоги. Одна бровь была седой – реакция на люксин или огонь, она не знала. Но было в нем что-то знакомое.

Оролам. Огонь. Ожоги. Сердце ее сжалось. Она не могла вздохнуть. Это не может быть он, он уже шестнадцать лет как мертв. Но как только она увидела, она поняла, что это не может быть никто другой.

– Койос, – сказала Каррис. Так вот почему Белая послала ее. Ее врагом был ее брат. Ее колени подломились, и она тяжело рухнула на подушки рядом с королем, чтобы не упасть в очень женственный обморок.

Глава 68

Гэвин кончил извлекать, когда солнце зашло за горизонт. Он мог бы использовать естественный отраженный свет, если бы пожелал, но он уже выдохся. Он посмотрел на поросшую жестким кустарником равнину, раскинувшуюся на юге. Где-то там была Каррис. Скорее всего, больше он ее не увидит, у него не будет шанса рассказать ей правду. Это угнетало его сильнее, чем он себе представлял.

Он обернулся и разочарованно окинул взглядом дневные труды. Он надеялся сегодня возвести хотя бы половину лиги стен.

Вместо этого он лишь заложил фундамент, хотя и целую лигу. Удивительно, но пока эту самую сложную проблему решала Аливиана Данавис. Или, может, неудивительно, с учетом сообразительности ее отца. Гэвин одиноко брел по выкопанной рабочими траншее, укрепляя ее желтым. Будь тут стена, он дал бы желтому стекать по ней как воде, заливать каждую трещинку, укрепляя камень и известку магией. Где не было даже фундамента старых стен, он превращал желтый сразу в твердый люксин, давая стенам основание в семь шагов шириной. Повсюду он закреплял желтый на скальном основании смолистым, густым, полуиспаряющимся красным люксином.

Но дело было не только в медленном продвижении, как только желтый достигал уровня земли, Гэвину приходилось бросать его вверх. Как все остальные цвета, желтый имел массу. Он весил почти столько же, сколько и вода, и после перемещения такого количества люксина Гэвин начал ломаться. Его мышцы откажут прежде, чем он исчерпает способность извлекать. И, конечно, чем выше вырастет стена, тем труднее будет.

Он начал использовать леса, но через полчаса стало понятно, что стену не закончить и в месяц, куда уж за пять оставшихся дней.

Именно тогда Лив подкинула свою идею, и, как большинство великих идей, она была простой и очевидной – после того как она изложила ее.

Гэвин провел две колеи по обе стороны стены и начертал дуги, чтобы соединить их. При помощи колес и строп, чтобы поддерживать его, он оказался подвешенным над стеной. Колеса скользили по колеям, так что вместо перестановки лесов после каждых двадцати шагов его леса двигались вместе с ним. И вместо того, чтобы забрасывать люксин наверх, он мог лить его вниз. Это исключило из проекта практически все физические усилия.

К тому времени, когда он как следует начертал подвеску, чтобы его не мотало каждый раз, когда он бросал люксин, было уже за полдень. Гэвин медленно катился по колеям, заливая люксин через интервалы в двадцать шагов и накладывая больше желтого в точках стыка. С учетом оставшегося до заката времени он сосредоточился на жестком извлечении, и вместо того, чтобы заниматься интеллектуальным решением начертания внутренней части стен, он решил заложить как можно больше фундамента.

Прогресс его был огромен, но все равно было трудно сказать, успеет ли он закончить все сооружение вовремя. Если он закончит всю высокую, непреодолимую стену к моменту подхода армии Раска Гарадула, но оставит дыру в двести шагов в середине, то все его усилия пойдут прахом.

Гэвин спустился на землю. Его чуть пошатывало, когда он подошел к Корвану Данавису, державшему их коней. У Корвана был встревоженный вид.

– Просто долго на ногах не стоял, – сказал Гэвин.

Корван молча согласился. Миновав несколько кварталов, пока солнце угасало, он сказал:

– Значит… Каррис в плену.

– Ммм, – ответил Гэвин, пряча взгляд.

– Значит, ты все оставил в прошлом?

Гэвин не ответил.

– Хорошо. Я всегда считал ее самой большой угрозой твоим планам. У нее достаточно причин, чтобы возненавидеть вас обоих, и она достаточно опрометчива, чтобы разнести все, не раздумывая. Значит, ты хочешь разозлить Раска в надежде, что он убьет ее, чтобы показать серьезность своих намерений?

– Да провались ты, – сказал Гэвин.

– О, так, значит, ничто не прошло? – сказал Корван.

Он не серьезно говорил о смерти Каррис, Гэвин это понимал. Корван всегда был готов на убийство, но не значит, что он всегда убивал.

– Значит, она до сих пор не знает?

– Нет. Поэтому я разорвал нашу помолвку.

– Потому, что она, скорее всего, поняла бы, кто ты, или по другой причине? – спросил Корван.

– Мы уничтожили ее. Дазен сжег ее дом, остальное забрала война. Я не понимал, что у нее ничего не осталось, – а должен был. Когда я предложил вернуть ей имущество ее семьи, это показалось оскорблением. Она плюнула в меня и исчезла на год. Когда она вернулась, она была совсем другой.

– Я заметил. Черная Гвардия. Потрясающее достижение. Но ты не ответил на мой вопрос.

Хотя становилось темнее, на улицах было приятно тепло, и толпы становились гуще, люди зажигали светильники возле домов и лавок. Другие отдыхали, распивая вино на плоских крышах своих домов. Словно не близился неумолимый рок.

Гэвин огляделся по сторонам и постарался понизить голос, чтобы их не подслушали.

– Я лгал всем. Я так много лгал, что порой забывал, кто я. При том, что мы с братом сделали с Каррис… Я не мог – ну, проклятье, она же видела нас обоих обнаженными, не так ли? Если бы кто и понял, то она. Это было бы самым кратким путем уничтожить все.

– Верно, но ты собирался сказать что-то другое, – заметил Корван, глядя вниз со своего седла и давая Гэвину хоть такую кроху приватности.

– Знаешь, а я думал об этом. Как бы жениться на ней и продолжать обманывать. Или, если не выйдет, как показать ей, что у нее нет иного выбора, кроме как хранить мою тайну. В конце концов, она была единственным, что я не желал осквернять. После того как я сбежал, она влюбилась в моего брата. Если бы она узнала правду и захотела уничтожить меня… – Гэвин пожал плечами.

Теперь Корван посмотрел ему в глаза.

– Не знаю – восхищаться ли тобой еще сильнее или ужасаться твоей глупости?

– Я обычно выбираю, чтобы мной восхищались, – осклабился Гэвин.

Корван скупо улыбнулся, но не рассмеялся.

Они ехали по улицам быстро, как могли, чтобы не сбить никого, и прибыли в Травертинский дворец, когда совсем стемнело. Во вратах стоял Железный Кулак. На лице его сияла широкая улыбка, что было для него нехарактерно.

– Верховный владыка Призма, – сказал он. – Обедать подано.

Гэвин нахмурился. Если Железный Кулак улыбался, что-то шло не так, маячила какая-то неприятность. Но он не собирался спрашивать. Пусть хоть обулыбается и пытается казаться загадочным. Отлично. Гэвин направился к дверям приватного обеденного зала.

– Верховный владыка, – вмешался Железный Кулак. – В большом зале.

Он был всего в нескольких шагах. Гэвин едва успел подумать, какого хрена накрывать там обед, как очутился в прихожей большого крытого куполом зала.

Большой зал Травертинского дворца хотя и был в три раза меньше большого зала Хромерии, считался чудом Древнего мира. Вход – огромная выгнутая подковообразная арка в зеленую и белую полоску напоминала о днях, когда половина Тиреи была провинцией Парии. Везде перемежались известняк и белый мрамор: в шахматном узоре пола, в замысловатых геометрических узорах стен и в старинных парийских рунах в основании восьми больших деревянных колонн, поддерживавших потолок, стоявших на основании в виде восьмилучевой звезды. Каждая колонна была толщиной в добрых пять шагов – атасифуста, самые толстые деревья в мире, – и ни одна заметно не сужалась к потолку. Эти деревья, как говорили, пятьсот лет назад прислал в дар аташийский король. Уже тогда это дерево считалось драгоценным. Теперь они исчезли, последняя роща была вырублена по время Войны Призм. Гэвин так и не выяснил, кто это сделал. Когда он прибыл в Ру, рощи уже просто не было. Его командиры – командиры Дазена – клялись, что деревья стояли, когда они покидали город. Командиры Гэвина утверждали после войны, что когда они вошли в город, деревьев уже не было.

Атасифусту делало уникальным то, что ее сок имел свойства концентрированного красного люксина. Чтобы достичь полного роста, дереву требовалось сотня лет – этим гигантам было по нескольку сотен, когда их срубили. Но когда деревья становились зрелыми, в стволе можно было сверлить отверстия, и если дерево было достаточно большим, сок сочился достаточно медленно, чтобы поддерживать пламя. На каждом из этих гигантов было сто двадцать семь отверстий. Наверное, когда-то это число что-то значило, но значение это было забыто. С первого взгляда казалось, что дерево было охвачено пламенем, но пламя было постоянным и никогда не захватывало древесины, призрачно белой, как слоновая кость, не считая черного мазка сажи над каждым отверстием. Гэвин знал, что это пламя не может быть вечным, но прогорев день и ночь в течение пяти сотен лет, огни этих атасифуст вряд ли угаснут в ближайшее время. Возможно, огни ближе к вершине были чуть тусклее, чем те, что ниже, поскольку сок в дереве опускался, но Гэвин не поручился бы.

Незрелое дерево было великолепным топливом. Даже маленькая вязанка могла всю зиму согревать небольшую хижину. Немудрено, что дерево исчезло.

Конечно, в большом зале не было нужды в факелах, но за цветными витражными окнами, тоже в форме луковичной подковы, горели огни, так что цветное стекло днем и ночью светилось белым, зеленым или красным.

И снова – цвет и форма имели значение для строителей этого чуда, а Гэвин понятия не имел, что это значило. Он не думал, что все, сотворенное им, протянет пятьсот лет после его смерти. Было большим везением, что его брат Гэвин не снес это чудо света, когда разрушил город.

Когда Гэвин вошел, его взгляд оторвался от величественных колонн атасифусты, привлеченный видом мужчин и женщин за большим столом, смотревших на него. Он на миг отвлекся, пройдя мимо парных теней, стоявших по обе стороны зала. Голова его резко повернулась в ожидании убийцы. Нет, это был черный гвардеец. По одному с каждой стороны от входа и еще несколько десятков вокруг зала, все ему знакомые. Черная Гвардия? Здесь?

А, прибыли корабли с ждущими Освобождения. Наверняка Железный Кулак велел привезти с ними всех этих гвардейцев.

Взгляд его вернулся к столу. Его ждали как минимум две сотни извлекателей. Небольшой выпуск, как сказала ему Белая. Только вот не сказала, кто будет в этом выпуске. Гэвин всех их знал в лицо, и большинство – по имени. Он узнал Изема Синего и Изема Красного, Самилу Сайех, Мароса Орлоса, несмежного бихрома Юсефа Тепа, которого они называли Пурпурным Медведем, Диди Падающий Лист, парийских сестер Талу и Тайри, Джавида Араша, Талона Гима, Элелеф Корзен, База Простеца, Далоса Темноса-Младшего, Усема Дикого, Эви Траву, Огнерука и Одесса Карвингена. Куда ни глянь – герои Войны Призм с обеих сторон. Это были одни из самых талантливых извлекателей Семи Сатрапий, представлявших каждую из них, даже илитийцы присутствовали, хотя лишь в лице Огнерука, и Элелеф Корзен была аборнейкой.

Гэвин застыл на месте, не веря глазам своим. Каждый год кто-то из извлекателей времен войны Освобождался, но столько великих вместе Гэвин не видел ни разу, разве что сразу после войны, когда столькие дошли до края из-за того количества силы, с которым им приходилось управляться в бою. Все эти извлекатели были во время войны юными, и Гэвин знал и боялся, что они начнут уходить, но столько и в один год?

– Мы заключили договор, – сказал Усем Дикий в ответ на явное недоумение Гэвина. – Некоторые, кто сражался вместе. Что если одному из нас придется уйти, мы уйдем все вместе. Я бы еще пару лет пожил, но лучше уйти на взлете, не так ли?

– Уйти в трезвом уме, – прорычал Пурпурный Медведь.

– Лучше уйти вместе, – сказала Самила Сайех. – И не мучить Диди.

Действительно, Диди Падающий Лист выглядела хуже остальных. Ее кожа постоянно была зеленоватой, и ореол ее радужки прорывался зеленым, затопившим некогда голубые глаза. Она слабо улыбнулась.

– Владыка Призма, это честь. Я долго ждала Освобождения. – Она присела в реверансе, игнорируя, как и большинство старых воинов, что во время войны она сражалась на другой стороне.

Остальные последовали ее примеру, кланяясь или приседая по обычаю их родины. Гэвин официально кланялся, встречаясь с ними взглядом, стараясь оказывать равное почтение извлекателям каждой из сторон.

Сердце его, как всегда, разрывалось. Он хотел сказать тем, кто сражался рядом с ним, что он не Гэвин, что во всем этом в конце концов был смысл. Но вместо этого он сел вместе с ними, оказавшись рядом с пылким Усемом Диким, пока рабы разносили блюда с горячим и холодные кувшины с цитрусовым соком и вином.

– Когда я рассказал некоторым товарищам, – Усем нехотя кивнул на Иземов и Самилу, которые сражались за Гэвина, – они подумали, что это хороший год и для них.

– Мы хотели, владыка Призма, возможно, помочь Семи Сатрапиям оставить войну… в прошлом вместе с нами, – сказала Самила Сайех, дипломатично удержавшись от того, чтобы назвать ее Войной Ложной Призмы. – Мы на самом деле стали добрыми друзьями.

– Лично я, – сказал Марос Орлос, самый низкорослый рутгарец, какого только видел в жизни Гэвин, – рад, что буду Освобожден без всяких фанфар. Без этих фейерверков и речей, фразерства сатрапов и высокородных выскочек, которые сами никогда бы не выполнили такой договор. Освобождение священно. Это должно быть между человеком, Призмой и Ороламом. Остальное – мишура.

– Мишура? Вроде ужина с Призмой и твоими товарищами по Освобождению? – спросил Изем Красный. Он был парийцем, гибким, как кнут, и с таким же хлестким умом. Он по-прежнему носил свою куфью, сложенную так, что та напоминала капюшон кобры, в стиле, который он выбрал еще семнадцатилетним извлекателем, за что его постоянно дразнили. Его называли позером до первой битвы, когда его молниеносные удары, огненные шары, быстрые, как стрела, выкашивали ряды врагов, что заставило раз и навсегда умолкнуть злопыхателей. Марос открыл было рот, чтобы протестовать, осознал, что чуть не сцепился с Иземом Красным, и снова вернулся к трапезе.

Тала, пожилая парийка с короткими седыми волосами и красным ореолом, выдавливающим коричневое из радужек, сказала:

– Знаете, Верховный владыка Призма, командир Железный Кулак рассказал нам о маленьком проекте, над которым вы трудитесь. Это в чем-то напомнило мне ту старинную поэму о Страннике. Как там – есть работа?..

Это была знаменитая поэма, все они ее знали. Ей даже не надо было приводить полную цитату. Она предлагала Гэвину помощь в возведении стены.

– Это было бы чудесно… – начал Гэвин.

Баз Простец, тот странный тирейский полихром, перебил его, склонив голову набок:

– «Может еще быть сделано благородное дело, не недостойное людей, сражающихся с богами». Гевисион, «Последнее путешествие Странника», строфы шестьдесят третья и шестьдесят четвертая. – Он поднял взгляд, увидел, что все смотрят на него, и робко опустил взгляд.

– Это было бы чудесно, – сказал Гэвин. – Я пойму, если у кого есть возражения и если кто не желает присоединиться ко мне, но если бы вы захотели… я был бы по-настоящему благодарен. – Это был всеобъемлющий дар, который большинству из них ничего бы не стоил. Но все эти извлекатели были на грани смерти, большинство из них были удивительно могучи, и многие были потрясающе тонкими искусниками хроматургии. Их помощь изменила бы все.

Конечно, это были еще и люди, которые лучше всего знали Гэвина и Дазена. Если бы кто и мог понять, что Гэвин самозванец, он или она были в этом зале. И в преддверии Освобождения они спокойно могли выдать его – им нечего было терять. У Гэвина стеснилась грудь, и он улыбнулся вопреки страху, словно дивился тому, насколько блистателен и странно прост Баз. Все за столом заулыбались ему в ответ. Некоторые из этих улыбок, понимал Гэвин, были улыбками змей, но он не знал, чьи именно. Кто первым уничтожил бы его? Тот, кто считал, что он их друг, и вдруг узнал бы, что он захватил место Гэвина, или тот, кто сражался за него и верил, что он погиб, а теперь узнал бы, что он предал их? Баз Простец смотрел на Гэвина без улыбки, склонив голову к плечу, и его странно пронзительные глаза видели все.

Глава 69

– Мальчик ушел, – сказал Железный Кулак. Была почти полночь. Они стояли на крыше Травертинского дворца, глядя на залив. – Кип, – сказал он, словно был какой-то другой мальчик. Но все же он не сказал «твой сын».

Просто замечательно, как все пляшут с бубнами вокруг моих ошибок. Моих ошибок. Верно. Спасибо, братец.

– Почему мне не сказали? – спросил Гэвин. Он провел всю ночь, играя роль брата в присутствии извлекателей, которые знали их обоих, вынужденный делать вид, что хорошо проводит время. Это выводило из равновесия. Он радовался компании старых врагов, и ему постоянно казалось, что зрение его размыто. Эти люди, которых он ненавидел, будучи Дазеном, были весьма приятны. Несколько старых друзей Дазена, хотя и не все, были напряжены, что делало их неприятными. Гэвин смотрел на людей, которых он заставил жить и трудиться вдалеке от Яшм всего лишь для того, чтобы они не угрожали ему, и думал – я погубил вас, а вы этого так и не узнали. И я тосковал по вам.

– Мы узнали всего несколько минут назад. Эта записка была на виду. Вторая подсунута под одеяло.

Умно. Кип сделал ровно то, что пытался сделать он сам – выиграл время. Заставил нас не искать его весь день. Гэвин протянул руку, зная, что Железный Кулак принес обе записки. Тот отдал их.

Та, что была важной, гласила:

«Я тиреец, и я молод. Лучше пригожусь как шпион, чем если буду торчать здесь. Никто меня не заподозрит. Попытаюсь найти Каррис».

Шпион? Разрази меня Оролам.

– Еще новости? – спросил Гэвин.

– Он взял лошадь и связку монет.

– Значит, он вляпается в еще большую беду, чем если бы пошел во вражеский лагерь, вооруженный одними иллюзиями, – сказал Гэвин.

Железный Кулак не ответил. Обычно он не комментировал очевидного.

– Дочка Данависа тоже ушла. Конюх сказал, что она просила у него лошадь, но он послал ее. Сдается, она нашла записки и последовала за ним.

Гэвин смотрел на залив. Хранительница, статуя, защищавшая вход в залив, между ногами которой проходили все суда, держала копье в одной руке и факел в другой. За факелом присматривал желтый извлекатель, единственным делом которого было заполнять его жидким желтым люксином. Специальные канавки, проделанные в стекле, медленно выпускали желтый люксин на воздух, чтобы он снова превращался в свет. Зеркала собирали его и направляли в ночь, медленно вращаясь на шестернях, движимых ветряками, когда был ветер, или тягловыми животными, когда был штиль. Сегодня луч пронзал туманный ночной воздух, прорезая широкие полосы во тьме. Он делал то, что должен был делать каждый извлекатель: нести свет Оролама в самые темные уголки мира.

То, что пытался сделать Кип.

– Если бы он явился в мой лагерь и вел себя тише воды, ниже травы, я не заподозрил бы в нем шпиона, – сказал Железный Кулак.

Наверное, потому что шпион из него никудышный?

– Кстати, о шпионах. Что тебе удалось узнать?

– Губернатор Крассос как бы невзначай явился инспектировать доки с совершенно невинно выглядевшим и странно тяжелым мешком. Он был чрезвычайно рад увидеть меня, – сказал Железный Кулак.

– Ты становишься саркастичным, только когда взбешен, – сказал Гэвин. – Продолжай. Выкладывай уж все.

– Я поклялся защищать Кипа, Владыка Призма, но первым делом, шпионы…

– Можешь называть меня Гэвином, когда я туплю, – напрямую сказал Гэвин.

– Шпионы сообщают…

– Да покончим с этим, во имя Оролама!

Железный Кулак поджал челюсть, затем заставил себя расслабиться.

– Я должен пойти за ним, Гэвин, то есть меня тут не будет, я не смогу помогать при обороне и командовать своими людьми.

– Ты здоровенный париец, подозрительный дальше некуда, так что если ты пойдешь за ним – как велит твоя честь, – скорее всего тебя убьют, что будет означать не только то, что ты будешь убит, но также и то, что ты не сможешь защитить Кипа, что является главной твоей причиной пойти за ним. И ты не можешь передать эту миссию никому другому, поскольку ты обещал защищать его лично, и, кроме того, любой другой гвардеец будет светиться почти так же, как и ты. – Не то чтобы черные гвардейцы были более темнокожими, чем тирейцы, и имели скорее курчавые, чем волнистые или прямые волосы. В течение столетий кровь сильно смешивалась, так что мало тирейцев сохранили обе своих черты. Даже Кип мог быть неплохим шпионом, несмотря на свои синие глаза; тирейцы привыкли к этническим меньшинствам из всех народов после войны. Проблема была в том, что чернокожие, чрезвычайно физически развитые извлекатели, просто источающие опасность, будут выделяться всюду. Черные гвардейцы будут выделяться даже среди армии парийских извлекателей.

– Это так, – согласился Железный Кулак, уже на грани гнева остывший потому, что Гэвин точно понял причину его гнева.

– Что еще ты узнал от наших шпионов? – спросил Гэвин, на время отодвинув в сторону тревоги Железного Кулака.

Железный Кулак был рад, что ему не надо обсуждать его дилемму.

– Некоторые пришли из лагеря короля Гарадула, и мне кажется, что наши проблемы больше, чем мы думали. – Он снял куфью и почесал голову. – Дело в религии, – сказал он.

– Не думал, что тебя беспокоит религия, – сказал Гэвин, пытаясь добавить чуточку легкомысленности.

– С чего ты взял? Я постоянно говорю с Ороламом.

– «Оролам, чем я это заслужил»? – сказал Гэвин, думая, что тот шутит.

– Нет. Серьезно, – сказал Железный Кулак.

– О! Железный Кулак – и верующий?

– Но ты знаешь, как это. Ты тоже постоянно говоришь с ним. Ты его избранный.

– Со мной дело другое. – Совсем другое, похоже. – Но прости за шутку. Религия?

– Он назвал себя королем не по политическим мотивам. Раск Гарадул хочет ниспровергнуть все, что мы сделали со времен прибытия Люцидония. Все.

Смутный страх зашевелился в животе Гэвина.

– Древние боги.

– Древние боги, – подтвердил Железный Кулак.

– Верни Кипа, командир. Делай все, что должен. Если кто будет жаловаться на твои методы, будет иметь дело со мной. Если сможешь, спаси ту девочку тоже. У меня перед ее отцом такой долг, которого я не смогу объяснить.

Гэвин спал мало и урывками. Он никогда много не спал, но перед Освобождением было хуже всего. Он ненавидел это время года. Ненавидел этот фарс. Он лежал в постели со стесненной грудью. Может, надо было позволить брату победить. Может, Гэвин справился бы со всем этим лучше. По крайней мере, его самого сейчас тут не было бы.

Чушь.

И все же он не переставал гадать, был бы Гэвин лучшим Призмой, чем он. Гэвин всегда нес бремя ответственности лучше Дазена. Старшему брату это даже не казалось в тягость. Как человеку, не сомневающемуся в себе. Дазен всегда завидовал Гэвину в этом.

Утро настало не слишком скоро. Дазен сел и надел маску, снова став Гэвином. В груди кольнуло, от боли свело глотку. Он не сможет это сделать.

Чушь. Он просто тоскует по Кипу и Каррис, волнуется за дочь Корвана и опасается утомительного извлекательства длиной в день. Делать нечего, надо просто покончить с этим.

После приведения себя в порядок – почему Гэвин был таким щеголем? – он поел и поехал к стене. Его приветствовал молодой оранжевый извлекатель.

Он был из трагически юных, не способных справиться с силой. Люксоман. Ему не могло быть больше двадцати. Громадный париец, он не носил куфью, вместо этого его волосы в дредах были забраны в хвост кожаным шнурком. Остальная его одежда также говорила об отрицании традиционности – любой. Оранжевые обычно в точности понимали, что хотят видеть другие. В большинстве случаев они пользовались этим преимуществом, становясь скользкими, как их люксин. Но в некоторых случаях они противились всем условностям, с которыми сталкивались, становясь художниками и бунтарями. Судя по тому, как его одежды каким-то образом сочетались, несмотря на их несочетаемость, и все эти цвета и текстуры дополняли друг друга, Гэвин решил, что этот – художник. Оранжевый ореол этого молодого человека, однако, еле держался. Он определенно не выдержал бы до следующего Освобождения.

– Владыка Призма, – сказал молодой человек. – Чем могу помочь?

Солнце едва поднялось над горизонтом, и все извлекатели, способные извлекать без того, чтобы повредить себе или потерять контроль, собрались у стены. Местные рабочие были просто ошеломлены таким количеством.

– Как тебя зовут? – спросил Гэвин. Он не был уверен, что видел его прежде.

– Ахейяд.

– Значит, ты художник, – сказал Гэвин.

Ахейяд улыбнулся:

– При такой бабке, как у меня, особого выбора нет.

Гэвин склонил голову к плечу.

– Простите. Я думал, вы знаете. Моя бабка – Тала. Она знала, что я буду оранжевым и художником, когда мне было всего четыре года. Она вынудила мою мать переименовать меня.

– Тала может быть весьма, э, убедительной, – сказал Гэвин.

Юноша улыбнулся.

Мальчик, идущий к Освобождению вместе с бабкой. Это была повесть о горе, скорби семьи, потере сразу двух поколений, но незачем было бередить эту рану сейчас. Все всплывает на свет со временем.

– Мне нужен художник, – сказал Гэвин. – Ты можешь работать быстро?

– Даже лучше, – ответил Ахейяд.

– И в чем твоя польза? – Гэвин уже знал, что Ахейяд хорош, иначе Корван не прислал бы его. Он хотел понять, отважно или робко возьмется юноша за такую большую работу.

– Я лучший, – сказал Ахейяд. – В чем состоит проект?

Гэвин улыбнулся. Он любил художников. В малых дозах.

– Я строю стену. Будешь работать с архитектором, чтобы не упустить ничего функционального, но твоя задача сделать стену устрашающей. Ты можешь брать себе в помощь любого старшего извлекателя. Я дам тебе некоторые наброски Раткэсона. Если сможешь сделать так, чтобы стена напоминала его замысел, сделай. Расскажешь синим, как удерживать формы. Я буду наполнять их желтым люксином. Я в первую очередь делаю функциональные вещи. Мы сможем присоединить и встроить все, что ты разработаешь, в течение двух или трех дней.

– Насколько большим мне делать… все, что я делаю?

– У нас пара лиг стены.

– То есть… большим.

– Огромным, – сказал Гэвин. Заставить художника лишь разрабатывать формы – значит также удерживать его от извлечения вообще, что с учетом того, насколько близок был Ахейяд к разрыву ореола, вероятно могло спасти ему жизнь.

Лишь к полудню они были готовы начать извлекать.

Гэвин попросил всех старых воинов посмотреть план стен, и немалое число их внесли свои предложения. Эти предложения включали все – от расширения отхожих мест – с учетом того, чтобы дерьмо валилось на головы врага при опорожнении горшков сквозь желоба на внешней части стены – до переоборудования подъемников для пушек и добавления печей в некоторых точках, чтобы раскалять ядра. Раскаленные ядра замечательно поджигали вражеские осадные машины. Кто-то еще предложил текстурировать полы и сделать стоки наружу не только для дождевой воды, что уже учли, но также внутри самих стен – для крови.

Много хороших предложений, и немало плохих. Стена должна быть больше, меньше, шире, выше. Нужно пространство для большего количества пушек, арбалетчиков, больше постелей в госпитале, казармы должны быть внутри стен, и так далее.

К полудню Гэвин снова надел сбрую и поднялся над землей. Остальные роились вокруг, чертя формы, уравновешивая его подвеску. Затем он принялся за работу.

Глава 70

Лишь через два дня, когда Кип и Лив заметили наконец армию Гарадула, растекшуюся по равнине и мокнувшую в реке, как гигантская коровья лепешка, он понял, насколько глубоко, блестяще идиотичен его план.

Я собираюсь войти туда и спасти Каррис?

Скорее, я проковыляю туда.

Они сидели на лошади на вершине маленького холма и осматривали человеческую массу перед собой. Лошадь была благодарна за передышку. Кип даже не пытался оценить толпу, он никогда такой не видел.

– Как думаешь, шестнадцать или семнадцать тысяч? – спросил он Лив.

– Думаю, больше сотни.

– И как мы тут найдем Каррис? – спросил он.

А чего я ожидал? Может, указателя «Пленная извлекательница вот здесь»?

Большая часть лагеря была хаотична, люди сооружали навесы возле телег, те, у кого были палатки, переругивались, кто где встанет, повсюду между палатками, телегами и скотом бегали дети. Небо было еще светлым, хотя солнце зашло, и на равнине стали загораться костры. Кип слышал, как поблизости поют. Люди плавали и купались в реке, ниже по течению от наспех возведенного солдатами загона. Животные загрязняли воду, но никому не было дела. Другие мочились в воду прямо с берега. Цвет воды выше и ниже лагеря очень отличался. Повсюду люди таскали ведра с водой, набранной прямо из реки.

Наверное, я буду пить только вино.

Что важнее, в воздухе висел запах жарящегося мяса.

У Кипа подвело живот. Они подъели свои запасы раньше, чем он думал – по большей части он подъел свое, – и теперь у него ничего не осталось. Ну, кроме связки украденных данаров. Полугодовой заработок.

Ну да.

– Мы разделимся, – сказала Лив. – Ты пойдешь прямо в центр лагеря. Думаю, там шатры короля. Она важная персона, так что ее наверняка держат поблизости. Я пойду искать, где расположились извлекатели. Пленного извлекателя наверняка охраняют другие. Она либо там, либо там. Встретимся здесь, скажем, через три часа?

Кип неохотно кивнул, впечатленный. Сам он растерялся бы.

И почти сразу же она спешилась и исчезла. Ни задержки, ни раздумий. Кип посмотрел ей вслед. Он хотел есть. Ведя здоровенную покорную конягу, постоянно дергая ее, когда та пыталась жевать траву справа и слева, Кип подошел к одному из самых больших костров. Над ним жарился не один, а целых два кабана, и пока Кип смотрел, одна из самых жирных баб, каких он только в жизни видел, отрезала полностью готовую ногу несколькими умелыми ударами у сустава. Запах был густым, сочным, приятным, чудесным, потрясающим, чарующим, лишавшим сопротивления, от него слюнки текли. Кип не мог пошевелиться – пока не увидел, как она подносит мясо ко рту.

– Простите! – сказал он громче, чем намеревался. Люди у костра подняли взгляды.

– Не учуяла, – сказала жирная тетка, вонзив зубы в жирный окорок. Кип обмер. Затем еще сильнее, когда собравшиеся вокруг костра рассмеялись над ним. Жирная баба, с окороком в одной руке и длинным ножом в другой, улыбалась, откусывая раз за разом. У нее было как минимум три подбородка, черты лица исчезали в жирных складках, как неуклюжий ребенок, окруженный толпой обидчиков. Из ее льняной рубахи можно было сделать навес. В буквальном смысле. Она отвернулась от Кипа, сунула нож в чехол и положила руку на вертел. Ее зад был не просто колыхающимся филеем, это было архитектурное сооружение.

– Простите, – пришел в себя Кип. – Не мог бы я купить себе ужин? У меня есть деньги.

При этих словах все насторожили уши. Кип внезапно подумал, верный ли он выбрал костер. И неужто все в лагере такие оборванцы?

Кип огляделся по сторонам. Да, все.

О, дерьмо.

Он вытащил из пояса связку оловянных данаров. Он схватил этот монетный пояс потому, что в нем уже были деньги, и их было проще перевозить, чем россыпью. Связки было очень удобно транспортировать. Квадратная дырка посередине данара и шнурок одинаковой длины, чтобы можно было легко подсчитывать свои деньги – для подсчета других денег, конечно, все еще использовались весы, – это было удобно, да и монеты не болтались на каждом шагу, как в кошеле. К тому же связки можно было упрятать в кожу и прикрепить к поясу или спрятать в одежде, как сделал Кип. Он увидел блеск этой связки и схватил ее. Но когда Кип вытащил открытый конец связки, чтобы снять один данар, он понял, что что-то очень неправильно. Он замер. Вес был верный или как минимум близкий, чтобы не задумываться, но монета была не оловянной. Данар был примерной стоимостью ежедневного труда рабочего. Неквалифицированный труд, как у его матери, стоил полданара в день. Он решил, что эта связка была из оловянных монет, каждая стоимостью в восемь данаров. Вместо этого он взял связку серебряных квинтаров. Чуть шире в окружности, но лишь в половину толщиной, да и при более легком весе, чем олово, эти серебряные монеты стоили каждая двадцать данаров. Связка серебряных квинтаров содержала пятьдесят монет, в два раза больше двадцати пяти оловянных, которые подошли бы под эту связку. Так что вместо двух сотен данаров – и так серьезной суммы – он похитил из Травертинского дворца тысячу. И только что вытащил одну монету на всеобщее обозрение, дав понять, что у него есть еще.

Разговоры закончились. В пляске пламени некоторые глаза сверкнули подобно волчьим.

Кип засунул остальные монеты в пояс, молясь, чтобы никто не заметил, насколько он набит. Что это значило? Его жизнь могла не стоить и одного серебряного квинтара.

– Я забираю другую ногу, – сказал он.

Жирная тетка протянула руку.

– И сдачу в девятнадцать данаров, – сказал Кип. Дневного заработка должно было хватить больше, чем на три ноги.

Она хмыкнула:

– Ну да, у нас тут богадельня. Мы что, похожи на люксиатов? Десять.

– Десять данаров за ужин? – спросил Кип, не веря своим ушам.

– Хочешь – голодай. С голодухи ты, видать, не помрешь, – сказала она.

Несправедливость этой китихи, назвавшей его жирным, и невозможность что-то сделать парализовали Кипа. Он стиснул зубы, зло окинул взглядом костер и протянул квинтар.

Громадина взяла квинтар и попробовала его на зуб. Будь он фальшивым, оловом, покрытым серебром, он издал бы забавный треск при сгибании. Удовлетворенная соответствием между весом и текстурой, она спрятала монету. Хлебнула из стеклянной бутыли, поставила ее и отрезала ногу. Пока она это делала, Кип заметил, что несколько мужчин у костра исчезли.

Несомненно, они поджидают его в сгущающейся тьме. Оролам, они видели связку.

Оставшиеся мужчины и женщины тоже не больно дружелюбно смотрели на него. Они сидели на своих мешках, на пеньках, на земле, спокойно глядя на него. Некоторые пили из винных бурдюков и переговаривались. Какая-то женщина с остекленелым взглядом лежала головой на коленях у длинноволосого небритого лысеющего мужика, поглаживая его по бедру.

Китиха протянула Кипу кабанью ногу.

Кип выжидательно смотрел на нее.

Она ответила ему любезным взглядом из-под слоев сала.

Несколько недель назад Кип отступил бы. Он привык, что люди смотрели на него как на грязь. Не обращали внимания или унижали. Но он не мог себе представить, чтобы кто-то мог унизить Гэвина Гайла, даже если шансы были не в его пользу. Пусть Кип и ублюдок, но если в нем есть хоть капля крови Призмы, он никак не мог уступить.

– Я жду мои десять данаров, – сказал Кип.

Подвыпившая женщина напротив внезапно разразилась бесконтрольным смехом, пока не начала хрипеть и хохотать еще сильнее. Значит, не просто пьяная.

– Я что, кажусь тебе богачкой, чтоб у меня десять данаров было? – сказала китиха.

– Так разруби данар пополам.

Она достала нож и пожала плечами, шагнула к Кипу. От нее несло сивухой.

– Прости, ножа нет.

Кип все понял. Несколько мужчин выпрямились, не только прислушиваясь, но готовые вскочить. Они собирались не только посмеяться над ним, зная, что китиха обдурит его. Они выжидали, чтобы увидеть, не будет ли он жертвой. Примет ли Кип смиренно этот обман? Если он жертва, то он – добыча. Если у него есть один квинтар, то, может, и еще есть. Но что он мог сделать? Вернуть еду? Нет, она не отдаст ему квинтар в любом случае. Уйдет – подтвердит свою слабость. Кто-то будет ждать его в темноте. Что они сделают, если он нападет на нее? Если без предупреждения двинет ее в жирную морду?

Конечно, нападут на него. Изобьют и ограбят.

Если он убежит, даже если ему действительно удастся убежать, он потеряет лошадь, слишком сложно будет забраться в седло и ускакать – даже не будь она самой мирной скотинкой на свете, вряд ли готовой пойти в галоп. Даже если вся преисподняя пустится в погоню.

– Ладно, – сказал Кип. Он повернулся, словно намереваясь уйти, но вместо этого схватил ее стеклянную бутылку. – Мне хотелось бы запить ужин. Остальное возьми на чай. За хорошее обслуживание. – Он принюхался. Как он и думал, зерновое пойло. Он глотнул, чтобы выглядеть круто, и ему пришлось заставить лицо не дергаться от вспыхнувшего во рту пожара. Затем в глотке. Затем в животе.

Мужчины, которые собирались было встать, снова сели.

– Вы не против, если я нынче тут переночую? – спросил Кип.

– Это тебе будет стоить, – сказал мужчина, лысеющий со лба, с волосами до лопаток.

– Конечно, – ответил Кип. Он уже не был так голоден, как несколько минут назад, но он заставил себя есть жирный окорок. Когда оставшийся кабан был готов, остальные стали подходить и отрезать куски.

Покончив с едой, Кип облизал пальцы и пошел к лошади. Он отошел уже достаточно далеко, чтобы начать надеяться, что его так запросто отпустят.

– Ты куда? – спросил плешивый мужчина.

– Надо почистить лошадь, – сказал Кип. – День был долгий.

– Никуда тебе не надо, и не подходи к моей лошади.

– Твоей лошади, – сказал Кип.

– Верно. – Он обнажил черные зубы – не то в усмешке, не то в оскале – и достал нож.

– Да и пояс с монетами нам пригодится, – сказал другой. Женщины просто смотрели от костра. Никто не двинулся на помощь. Еще несколько человек подошли к двоим, стоявшим против Кипа. Кип посмотрел в темноту, ослепленный костром, но все же сумел заметить несколько темных фигур, поджидавших его.

Дай им то, чего они хотят, и, может, отделаешься побоями, Кип. Ты знаешь, что тебе не уйти отсюда, сохранив все. Тяни время, может, тут поблизости есть стража, которая спасет тебя.

– Да чтоб тебя вечная ночь поглотила, – сказал Кип. Он отбил горлышко бутылки ударом о тележное колесо.

– Дурачок, – сказал плешивый. – Большинство держатся за горлышко, когда делают «розочку».

Кип сделал выпад, плеснув на мужчину пойлом. Тот скривился, стал тереть горящие глаза, перекинул нож в левую руку.

– Знаешь что? Я ж тебя порешу за это, – сказал он.

Кип с воплем нанес удар.

Мужик меньше всего этого ожидал. Он продолжал тереть глаза. Поднял руку, чтобы отвести удар, но Кип пригнулся, поднырнул под ножом и головой врезался ему в живот.

С уханьем мужик попятился и споткнулся аккурат на краю костра.

Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем зерновое пойло на его руках вспыхнуло. Он заорал, поднял руку, и загорелись его волосы. Борода. Лицо. Его крик перешел в мучительный визг. Кип бросился вперед, мимо горящего человека.

Какое-то благословенное мгновение никто не двигался. Затем кто-то бросился на него, промахнулся, но подсек ему ногу. Кип тяжело упал. Он и трех шагов от костра не отошел.

Беги, Свин.

Он перекатился вовремя, чтобы увидеть горящего человека, все еще орущего, который налетел прямо на жирную бабу. Она взвизгнула – странный звук для такой туши – и начала отмахиваться от него ножом.

Затем на Кипа набросились сразу трое, в отблесках огня они казались уродливыми тенями. Один удар пришелся Кипу в плечо, второй по почкам. От боли у него перехватило дыхание. Он свернулся клубком.

Удары градом сыпались на его руки и ноги. Один наклонился над ним, пиная его в бедро, в голень, пытаясь попасть в пах. Кто-то двинул его ногой по голове. Удар прошел вскользь, но задел его нос. Горячая кровь хлынула ему в лицо, и его голова отскочила от земли.

Единственная мысль пробилась сквозь туман, внезапно окутавший мозг Кипа. Они убьют меня. Это не наказание. Это убийство.

Пусть так. Но я умру стоя. Он попытался встать на четвереньки.

Это открыло для нападения его ребра, и пинок пришелся ему в бок. Он застонал.

Трое здоровых мужиков против мальчишки. Который ничего им не сделал.

Несправедливость этого открыла железный резерв воли. Нет, уже не трое. Присоединились и другие. Но это лишь еще сильнее разъярило Кипа. Он свернулся, собираясь с силами, втянув голову в плечи. Горите в аду. Я выдержу.

С нечеловеческим ревом, звуком, которого Кип никогда не слышал, даже не подозревал, что может его издавать, он вскочил, широко расставив ноги. Внезапность этого движения словно усилилась его прежней медлительностью.

Рыча, весь в крови, он харкнул кровью в лицо тому, кто бросился вперед, чтобы пнуть его. Кип был подобен пещерному медведю, внезапно вставшему на задние лапы. У убийцы глаза на лоб полезли. Кип сгреб его за грудки и рванул, крутанулся с воплем и швырнул его в единственном направлении, которое не заслоняли тела.

В костер.

Тот увидел, куда он летит. Он потянулся к вертелу, закрепленному над костром, промахнулся, зацепился локтем, в результате отклонился в сторону, прямо в огонь, головой прямо в самую середину, сломав вертел.

Кип не смотрел, не слушал новых воплей. Кто-то ударил его в живот. Обычно от такого он складывался пополам. Но теперь боль не имела значения. Он нашел ударившего его – крупного бородатого мужика, на добрый фут выше него, обалдевшего от того, что парнишка не упал. Кип схватил его за бороду и дернул вниз к себе резко, как мог. В то же время он бросился навстречу, как баран. Лицо мужчины хрустнуло от их столкновения. Он рухнул, разбрызгивая кровь и теряя зубы. Что-то вроде надежды блеснуло сквозь ярость Кипа. Он снова обернулся в поисках очередной жертвы, когда что-то обрушилось ему на голову.

Кип упал. Он даже не осознавал, что падает. Он просто вдруг оказался на земле, глядя вверх на ухмыляющегося упыря с поленом в руке. За спиной его стояли еще четверо. Четверо? Все еще? В слезах, дурноте Кип даже не мог быть уверен, что точно сосчитал.

Он снова поднялся на четвереньки и тут же упал, перед глазами плавали искры. Он не мог держать равновесия.

– Бросьте его в костер! – заорал кто-то.

Были и еще какие-то слова, но Кип не мог их различить. Следующее, что он осознал, было то, что его поднимают за руки за ноги. Лицом вниз. Жар костра лизал его макушку, его лицо.

Они остановились.

– Да не толкайте нас, уроды! – сказал один впереди.

– На «три»!

– Оролам, он тяжелый.

– Нам его далеко бросать не надо.

– Зашипит, как бекон на сковородке!

– Раз!

Кипа мотнуло над костром, достаточно близко, чтобы брови его закурчавились от жара. Страх душил его. Головокружение исчезло. Его качнуло от костра.

– Два!

Хватит. Силы слишком неравны. Я пытался. Чего мне бояться, когда мне нечего терять? Я презираю себя. Ну умру я, и что? Ну, немного боли, и что? Затем боль уйдет навсегда. Потом забвение. Кипа снова мотнуло над костром. Он закрыл глаза, приветствуя жар. Его брови и ресницы плавились. Огонь лизал его лицо словно кошка.

Гайл не сдался бы. Они приняли тебя, Кип. Они ждали, что ты честно выполнишь свою работу. Гэвин, Железный Кулак, Лив – они впервые в жизни дали тебе чувство принадлежности к чему-то. А ты хочешь их разочаровать?

И страх ушел. Нет.

Его снова качнуло от костра – в последний раз. Четверо мужчин. Четверо Рамиров. Четыре его матери, считавшей его дерьмом и уверенной, что он это проглотит.

Черт, нет. Внезапный, безжалостный жар ненависти Кипа был жарче огня костра.

– Три!

Трое мужчин швырнули его вперед.

Кип не закрывал глаз и ощутил, что они расширились – не от страха, страх исчез. Его глаза расширились при виде огня, как глаза влюбленного при виде любимой. Да, прекрасная. Да, моя. Из ниоткуда возник рев, подобный могучему ветру. Пламя покривилось, прыгнуло к Кипу – в Кипа. И исчезло. Весь огонь выгорел в мгновение, погрузив лагерь во тьму. Мужчины с криками бросили его.

Кип едва заметил.

Он упал в угли. Подперся левой рукой, услышал шипение, когда стиснул горящий хворост. Хотя он вдохнул весь огонь, угли еще полыхали, а Кип почти не замечал. Ярость была морем, и он просто плыл в нем. Он не был собой, не осознавал себя. Здесь были только те, кого он ненавидел, кого надо было убить.

Он завопил, выбросив руку к небу. Жар хлынул наружу, став огнем в футе от его руки, окрасив небо в синий, желтый, оранжевый и красный. Он встал. Жар ревел в его жилах.

Невыносимый жар. Несмотря на темноту, он четко видел тех, кто его держал. Он видел их тепло. Один споткнулся и смотрел на него разинув рот.

Кип выбросил руку в его сторону. Пламя охватило его с ног до головы.

Остальные бросились бежать.

Кип направил свою левую руку на одного из них. Открыв ладонь, он ощутил, как треснула кожа, но боль была отдаленным эхо. Он направил и правую руку тоже. Хлоп, хлоп, хлоп. Три огненных шара, каждый размером с его ладонь, полетели в ночь, чуть не бросив его отдачей назад в костер. Но каждый нашел свою цель, погрузившись в спину бегущего, распотрошив его пламенем, зажаривая его изнутри во время падения.

Упав на колени, такой горячий, такой ошеломленный, Кип в последний раз воздел руки. Огонь хлынул в небо из обеих ладоней, даже из покалеченной левой. Затем его зрение стало нормальным. Он тяжело дышал, как будто какой-то демон только что отпустил его, оставив его пустым, гулким, с выгоревшей частью человечности.

Костер снова разгорался, но был уже куда меньше, жар углей постепенно передавался дереву, расходясь и освещая телеги и перепуганные лица собравшейся толпы.

В свете фонарей, факелов и возрождающегося костра Кип окинул сцену уже здравым взглядом. Десятки людей смотрели на него из широкого круга света, готовые броситься прочь.

Вокруг валялись трупы: четверо мужчин, пытавшиеся швырнуть его в костер, были мертвы, один превратился в обгоревший скелет, в остальных зияли дырки размером с кулак Кипа.

Почему-то с остальными дела обстояли еще хуже. У мужчины, которого Кип облил пойлом, кожа сползала с лица клочьями, и все его руки и тело были покрыты ножевыми ранами. Он лежал, тихо постанывая, на его обожженном скальпе еще торчали несколько клочьев волос. Рядом с ним валялась жирная баба и скулила не стесняясь. Горящий человек, видимо, налетел прямо на нее, поскольку ее лицо было обожжено, покрылось волдырями справа, бровь сгорела, волосы сползли с половины головы, а нож каким-то образом по рукоять вошел в ее правый бок. По ее щеке стекала струйка крови. Но хуже всего было с тем мужиком, которого Кип бросил в костер. Он схватился за вертел, чтобы остановиться, и в огонь воткнулся только головой, прямо в самые горячие угли.

Он выполз из костра и благодаря какому-то мрачному чуду был еще жив и в сознании. Он тихо плакал, словно даже это причиняло ему боль, но остановиться не мог. Он откатился, открыв обожженную сторону головы. Его кожа не просто сползла – она пригорела к углям, как куриная шкурка к сковородке. Кости скул торчали наружу, щека прогорела насквозь, обнажая зубы, обагряемые кровью с каждым всхлипом, сожженный глаз был белым как мел. Единственным, кто мог выжить после всего этого, был тот бородатый мужик, которому Кип выбил зубы. Он был без сознания, но жив, насколько видел Кип.

Кип побрел к лошади, не испытывая эмоций. У него не было плана. Ему просто надо было уйти. Какой стыд. Он дошел до лошади, когда увидел солдат. Они окружили лагерь, но держались в отдалении толпой. Кип посмотрел на верхового. Наверное, офицер.

– Простите, но мы не можем дать вам уйти, – сказал офицер. – Вскоре к вам прибудет один из Свободных.

– Они напали на меня, – устало сказал Кип. – Пытались ограбить. Я… я не хотел…

Он привалился к боку лошади. Тупая тварь не убежала. Ох, да она не видела, да и привязана была. И все же он ожидал, что она перепугается. Но она стояла смирно, как всегда. Кип оперся на нее. Левой рукой. Оролам. Кожа треснула и начала кровить. Кип тихо вскрикнул. Одна мысль о собственной боли вернула его взгляд к костру, к людям, которых он убил, и тем, которые еще не были мертвы, но скоро умрут. Сердце его одеревенело, он должен был бы чувствовать острее, но не мог. Однако, оглянувшись, он увидел, что между телами, осматривая их, идет молодой человек. Нет, юноша – ему не могло быть больше шестнадцати, несмотря на его роскошную одежду. Он снимал с рук белые перчатки из оленьей кожи. Большой крючковатый нос, светло-коричневая кожа, темные глаза, темные буйные волосы. Поверх белой рубашки его предплечья были затянуты в разноцветные наручи с пятью широкими цветными полосами на белом фоне. Плащ тоже был с этим узором, от черной полосы, казавшейся нечеткой – субкрасный? – через красный и оранжевый до желтого и зеленого. Синего и суперфиолетового не было. Не надо быть гением, чтобы догадаться, что это полихром.

Но не это привлекло внимание Кипа. Он узнал его – из тысяч людей в этом лагере и из всех извлекателей, которые здесь должны были быть. Он был в войске, уничтожившем Ректон. Он лично пытался убить Кипа на водяном рынке. Зимун, так называл его наставник. Сердце Кипа упало, как ребенок, прыгнувший в водопад.

Зимун надел зеленые очки.

– Привет, огненный друг, – сказал он. – Добро пожаловать на нашу войну. Полагаю, ты пришел, чтобы присоединиться к Свободным?

– Верно, – обрел голос Кип. Свободные?

Изумрудный дым потек в руки Зимуна.

– На всякий случай, – сказал он, – можешь убивать того, кого должен, – хотя владыка Омнихром предпочитает быть более разборчивым, – но уж если приходится, то прибирай за собой. – Он обвел руками сцену побоища, медленно, пригнув колени, создавая впечатление, что собирает энергию. Затем он сцепил руки, хрустнул ими, они вспыхнули. Чпок, чпок, чпок, чпок. Четыре луча зеленого люксина, каждый длиной в палец, полетели двумя залпами.

Почти одновременно вокруг костра с мокрым звуком лопнули четыре головы. Раненые. Их стоны тут же прекратились.

Кип вытаращил глаза.

Зимун был доволен собой. Он сложил свои зеленые очки и сунул их в карман.

Он выделывается. Бравирует, убивая людей.

Внезапно Зимун нахмурился, когда Кип шагнул к нему.

– Твое имя?

– Кип, – ответил Кип. Не успев подумать, что, наверное, глупо называться настоящим именем.

– Кип, у тебя зуб в голове.

А? Кип оскалил зубы и показал на них.

– Вообще-то все мои зубы в голове. – Делай вид, словно тебя не тянет блевануть, Кип. Прорвись.

– Да не твой зуб, – сказал Зимун. Он показал на собственную голову, словно в зеркале.

Кип пощупал – и да, в его голове торчал зуб. Что за хрень? Он выдернул его, скривился, по его лицу потекла кровь.

– Хммм, – сказал Зимун. – Давай-ка сначала отведем тебя к хирургам, пусть осмотрят тебя.

– Сначала? – спросил Кип.

– Конечно. Владыка Омнихром настаивает на встрече со всеми извлекателями. Даже с грязными.

Глава 71

В окутавшей огромное войско темноте Лив шла между стоянками, все больше осознавая, что она одна, она женщина, и окружают ее грубые мужчины. Много грубых мужчин. Мужчин, которые слишком громко смеялись, слишком много пили от страха перед грядущей битвой. Ее тирейское происхождение делало ее в Хромерии изгоем, ее нарочито избегали, но здесь у нее такой защиты не было. Большинство мужчин смотрели на нее украдкой, так что если бы она не настолько осознавала свое одиночество и не желала, чтобы на нее не смотрели, она бы этого и не заметила. Другие же бросали настолько нагло, что она даже проверила вырез платья. Нет, все скромно.

Просто придурки, слишком давно не видевшие жен. Она умирала от голода, и хотя она не хотела останавливаться ни у одного из костров, только там можно было добыть еду, а главное, информацию. Лив выбрала костер, у которого вокруг котелка с варевом сгрудились добрые с виду крестьяне. Она, конечно, не могла рассмотреть всех прежде, чем вышла на свет, но у некоторых вид был добрый, и это было лучшее, что она могла сделать.

– Добрый вечер, – сказала она чуть веселее, чем чувствовала. – Я бы полданара отдала за еду. У вас лишней доли нет?

Восемь голов повернулись к ней. Заговорил пожилой мужчина:

– Жидковато варево-то, чтобы едой его считать. Кролик, пара клубней да ошметки свиной ноги на девять ртов. – Он скромно улыбнулся. – Но Мори нашла грейпфрутовое дерево, которое солдаты как-то упустили.

Лив, почувствовав себя увереннее, подошла. Мужчина уставился в ее глаза, заморгал и сказал:

– Если у вас проблема, вы хоть бы очки надели свои.

– Проблема? Почему вы так думаете? – спросила Лив. – И меня зовут Лив.

– Вы выглядите, как испуганный олень на водопое, вот почему. – Он протянул ей оловянную миску с варевом, в котором плавали несколько кусков чего-то. Отмахнулся от ее попытки заплатить. Она съела жидкий суп и маленький, недозрелый грейпфрут, который ей дали. Пока ела, она сидела и смотрела.

Через некоторое время люди вернулись к разговору о войне и погоде, о том, что в этом году не сеяли зерна и не обрезали цитрусовые деревья, поскольку если бы они лучше плодоносили, бандиты дольше ошивались бы у их деревни. Они не были плохими людьми. Напротив, они казались весьма достойными. У них были свои претензии к королю Гарадулу, и многие недобрым поминали «владыку Омнихрома», затем спохватывались, что тут извлекатель, однако приберегали свою ненависть для захватчиков.

Тонкости ротации правления Гарристоном ускользнули от них. Они не различали, какие чужаки получше, какие похуже. Они ненавидели их всех. Один несколько лет назад потерял дочь, когда через деревню проходил патруль – офицер просто взял и забрал ее. Потом он ездил в Гарристон, пытаясь ее найти, но не нашел. Другие шли отчасти за компанию, отчасти потому, что им больше ничего не оставалось, а захват города мог дать им пару монет, а еще потому, что они ненавидели чужаков.

Люди будут умирать и убивать из-за обид десятилетней давности, причиненных совсем другой страной.

Вразумлять их не было смысла, даже если бы Лив и хотела. Дураки, которые могли бы стать нам друзьями в другое время, говорил ее отец. Покончив с едой, она надела желтые очки, в благодарность за похлебку и грейпфрут начертала несколько люксиновых факелов, которые продержатся пару дней, спросила, где лагерь извлекателей, и пошла туда.

По пути никто ее не потревожил. Раз ее окликнул какой-то человек, но слова мгновенно застыли у него на губах, как только он увидел ее цветные очки – даже в темноте они почитали извлекателей.

Шатры извлекателей стояли в стороне от всех остальных – не потому, что их охраняли или за ними следили, просто никто не хотел становиться к ним близко. Лив сняла очки, но зажала их в руке на случай, если ее окликнут.

Она прошла мимо фургона, окруженного Зерцалами и выкрашенного в фиолетовый, – странно, но она не замедлила шаг, она шла целеустремленно, словно у нее было дело. Этому трюку она научилась в Хромерии. Будешь стоять без дела, какой-нибудь полноправный извлекатель припашет тебя. Будешь делать занятой вид, почти всегда сможешь увильнуть.

Она прошла мимо нескольких костров, у которых повара подавали извлекателям роскошный ужин, а многочисленные рабы подносили вино. Все извлекатели носили свои цвета на запястьях в виде лент или металлических наручей, или больших браслетов, как у некоторых женщин. Подолы их плащей также были оторочены соответствующим цветом. В остальном каждый одевался как хотел. Однако в целом эти извлекатели напоказ демонстрировали свои цвета, нашивая на одежду широкие полосы в отличие от Хромерии, где женщине было достаточно воткнуть в волосы зеленую шпильку, чтобы все поняли, что она зеленая.

Это была шумная, привилегированная группа, но пока Лив смотрела на них из темноты, она заметила, что все они часто поглядывают на юг – не на огромный шатер, охраняемый Зерцалами и извлекателями, Лив предположила, что это резиденция короля Гарадула, – а на другую группу костров. Она схватила кувшин вина со стола рабов и пошла туда. В темноте ее одежда не слишком отличалась от рабской.

То, что она увидела за спинами рабов, заставило ее затаить дыхание. Люди – или чудовища в образе людей – разговаривали, пили, веселились, извлекали, чертили.

Ближе всего к Лив сидел круг синих извлекателей, половина из которых носили синие очки, всех их переполнял синий люксин, подкрашивавший их кожу в свете пламени. Они разговаривали с женщиной, которая словно была сделана из хрусталя.

Несколько долгих мгновений Лив не могла понять, что она видит. Хотя они явно были извлекателями и повсюду был люксин. Клятвопреступники. Безумцы. Сломленные. Цветодеи. Лив с трудом смогла это осознать.

Эти люди нарушили все, чему учили Лив.

Она видела лишь отдельные детали. Глаза с прорванным ореолом. Хрустальная женщина рисовала в воздухе матрицу, а другие синие слушали. Зеленые смеялись, танцуя вокруг костра, прыгая на неестественно пружинистых ногах выше, чем любой человек, которого в жизни видела Лив, делали сальто вперед и назад друг через друга. Какие-то мужчина и женщина, уже постоянно зеленые, но еще не трансформировавшиеся, стояли, обнявшись, соприкасаясь бедрами, танцуя в манере столь сладострастной – минуточку, нет, юбка женщины была задрана до пояса. На виду у всех, включая улюлюкающих извлекателей, они…

Лив отвела взгляд, щеки ее внезапно вспыхнули. Какой-то желтый подбрасывал вверх шарики люксина, в то время как синий стрелял в них синими пульками, и каждая мишень при попадании взрывалась со вспышкой света. Но Лив не отрывала взгляда от законченных цветодеев. Даже здесь их было немного. В Хромерии она о таком только слышала. Говорили, что почти все, у кого прорывался ореол, сходят с ума или умирают – или, чаще, убивают других. Эта опасность оправдывала необходимость Пакта. Оролам создал магию для службы людям, и извлекатель клялся служить своему обществу. Клятвопреступники служили только себе, а угрожали всем.

Но ходили легенды о тех, кто переделывал себя. Здесь и сейчас Лив поняла, что это не пустые байки. Здесь и сейчас извлекатели учили друг друга, как делать это. Лив смотрела на хрустальную женщину. Она была странно прекрасна. Хрустальные волосы и линзы алмазной огранки на глазах, трещиноватая хрустальная кожа, покрывающая тысячью граней изгибы ее тела. Она решила проблему, как встроить жесткий, негнущийся синий люксин в плоть, чтобы та могла двигаться и гнуться, сделав тысячи – десятки тысяч маленьких кристаллов. Ее тело мерцало, сверкало, переливалось в отблесках пламени, когда она двигала торсом, как танцовщица, показывая ученикам свою работу. Она смеялась, показывая странно белые зубы в этих сверкающих синих губах. Затем она внезапно встала в боевую стойку, вдоль ее рук мгновенно выросли шипы, и пластины синего люксина затвердели на ее руках, как броня.

Блин!

– Эй, калин! Я сказал – вина! – послышался голос.

Лив обернулась и нос к носу столкнулась с мужчиной с чудовищными красными ожогами по всему телу. Субкрасный, со странным мерцанием огненного кристалла сквозь прорывы в ореоле. Он протянул Лив бокал, и она наполнила его вином, дрожа, пряча глаза, пока он не отвел взгляд. В руке у него была трубка, и вся его кожа была в свежих ожогах. Глядя на него, Лив поняла, что ожоги были нарочитыми. Он пытался как можно глубже шрамировать свою кожу, чтобы она утратила чувствительность. А пока он глушил боль как мог.

Было чрезвычайно опасно даже приближаться к безумному огненному извлекателю. Такие не могут себя контролировать, а теперь он был еще и пьяный и обкуренный.

Он едва успел отойти, когда Лив увидела столб пламени, ударивший в небо в нескольких сотнях ярдов отсюда. Она замерла, как и несколько цветодеев, которые, толкая соседей, показывали туда.

Что бы там ни было, устроивший это извлекатель был силен. Слишком сильный выброс огня в ночи. Откуда он взял для этого свет? От одного из костров?

Затем это случилось опять, и даже ночное небо на несколько секунд окрасилось. У Лив горло стянуло от ужаса. Кип! Нет, глупость. Кип был сине-зеленым. Огонь, субкрасный был на другом конце спектра. Это не мог быть Кип. Цветодеи рассмеялись, словно там развлекался кто-то из них.

Оролам, нельзя, чтобы Кипа убили в ночи. Лив надо было идти.

Она повернулась и направилась прочь из лагеря. Она чуть не налетела на десяток Зерцал, сопровождавших женщину в роскошном черном платье в фиолетовых линзах в королевский шатер. Лив замерла. Каррис.

Они оттеснили ее и прошли мимо, но Лив не сомневалась в том, куда они идут.

Каррис держали в том странном фиолетовом фургоне, который она видела. Лив должна была понять это раньше.

И все же, какое бы облегчение Лив ни испытала от того, что нашла Каррис – действительно нашла, в первый же день, в лагере, где было около сотни тысяч душ, – ее радость заглушила тревога за Кипа.

Выйдя из лагеря извлекателей, она снова надела желтые очки. Никто не остановил ее. Она добралась до места, где они с Кипом договорились встретиться в условленное время, но его там не было. Он так и не пришел. На другой день она услышала, что какой-то толстый парень с тирейской кожей и синими глазами напал и прикончил пятерых мужчин – или десятерых, или дюжину, да еще пять баб в придачу, в зависимости от рассказчика, – а затем метнул пламя в воздух. Его забрали извлекатели и Зерцала. Несмотря на невозможность – Кип не мог извлекать субкрасный, – ее интуиция подтверждала слухи. Это был Кип. Она была уверена. Кто-то извлек огонь, кто-то еще убил этих людей, и Кипа забрали.

Она искала его два дня. Не нашла.

Глава 72

Когда солнце потащилось к горизонту, Гэвин дал сигнал, и защелкали кнуты погонщиков. Ломовые лошади рванули вперед. Постромки натянулись, и канаты, прикрепленные к огромным люксиновым подпоркам, на миг напряглись. Затем подпорки упали, и громадная тянущая масса лошадей выдернула их из-под наклонной стены.

Последний слой желтого люксина гулко ударился о землю, отчего та содрогнулась. Гэвин быстро подошел посмотреть, все ли идет по плану.

– Одна лига! – крикнул Корван. Он стоял на стене, глядя на огромную армию Гарадула.

– Проклятье!

– Сюда, Владыка Призма! – позвал один из инженеров.

Гэвин поспешил туда. Последней из многочисленных проблем, с которыми он столкнулся при возведении стены практически из одного желтого люксина, было то, что люксин приходилось запечатывать. Шов всегда был самой слабой точкой. Если проплавить одну из таких зон – немалый подвиг, но все же – вся структура развалится. То, что его стена была сделана из секций, означало, что на каждой секции было много швов. Если хоть одна секция развалится, это будет катастрофой – вся секция стены в пятьдесят шагов шириной вмиг растечется жидким светом.

Вероятно, потому никому до Гэвина не приходила в голову идиотская мысль сделать всю стену из желтого люксина.

Решение было проще некуда – два слоя люксина, один защищает другой, швы внутри. Такое было достаточно обычным среди извлекателей, но шов – последнее, к чему ты прикасаешься. Потому ты не можешь заткнуть его внутрь на таком большом сооружении, как стена. Ты можешь защитить шов, покрыв его слоем люксина и запечатав его, но один шов всегда будет наружи. Большинство извлекателей закрыли бы шов, и закрыли бы и этот шов, и оставили бы так.

Для Гэвина этого было недостаточно. Он построил весь второй слой люксина стены на подпорках. Затем завершил каждую сторону, запечатав их изнутри. Когда ломовые лошади вышибли подпорки и второй слой встал на место, швы в структуре – Гэвин впервые слышал о таком – оказались действительно защищены, не только желтым люксином, но и весом самой стены. И, по мере того как каждая секция закреплялась на соседней, становилось все сложнее для любого даже приподнять стену, чтобы добраться до шва. Гэвин строил нечто монументальное, нечто безупречное, ощущение было потрясающим. Это сооружение простоит много лет после его смерти. Немногие могут похвастаться тем же. Местные уже называли ее Световодной стеной.

Спеша к позвавшему его инженеру, Гэвин обнаружил, что одна подпора не была выдернута до конца. Стена навалилась на нее, вбив опору в два шага высотой почти наполовину в землю, не давая очередной секции встать на место как следует.

– Наши пушки будут на месте через три минуты! – крикнул вниз Корван.

Сукин сын! Гэвин упал на колени у широкой желтой опоры и быстро смел с нее землю. Опора, в отличие от секций стены, была запечатана прямо у земли именно на этот случай. Прямо… вот! Гэвин загнал в шов субкрасный, и вся опора развеялась, желтый люксин превратился в жидкость. Стена с низким рокотом встала на место.

Гэвин давал слишком малый припуск. Надо было, чтобы эти стыки могли цепляться друг за друга даже без такой точной подгонки. Крепкие стыки придавали стене прочности, и даже во время гроз солдаты внутри оставались бы сухими, но все же.

Оторвавшись от стены впервые за несколько часов – они тянулись как дни, хотя стоял лишь ранний вечер, – он окинул взглядом собравшихся вокруг себя людей, высматривая нужных.

Здесь столпились тысячи. Большая часть жителей Гарристона хотела увидеть возведение стены. Торговцы устанавливали рядом свои фургоны и лотки. Менестрели ходили в толпе, играя песни и выманивая у людей деньги. Солдаты расчистили улицы и начали подвозить инструменты, порох, канаты и ядра, дрова для кузниц, дополнительные доспехи, стрелы и мушкеты. Другие пустили в ход подъемники, как только второй слой встал на место. Извлекатели хлынули внутрь стены, запечатывая все трещины, высматривая дефекты, которые могли устранить сами, или более крупные, которые требовали руки Гэвина.

Черные гвардейцы – около сотни – стояли рядом.

Они приказывали всем разойтись, но у них не хватало людей для силового наведения порядка. Люди были слишком любопытны; они понимали, что в жизни больше такого не увидят. Гэвин сейчас не мог позволить себе беспокоиться о них. Он уже ощущал, как сердце сжимала рука невозможности.

– Капитан! – позвал Гэвин. – Вы видели процесс. Пусть погонщики двигаются быстро, как могут. Нам осталось еще шестнадцать секций. Послать половину погонщиков к восточной стороне и половину рабочих наружу. Взять шесть извлекателей. Вы четверо, ты и ты. Вы видели, что я делаю. Ступайте и повторите это.

– Генерал Данавис, ответьте мне! – крикнул Гэвин. Осталось меньше лиги. Этого должно быть достаточно.

Гэвин пошел к обратной стороне большой арки, которая должна была держать ворота. Там были открытые отверстия, трубки шли вниз по длинной изгибистой протяженности стены. Гэвин наполнил себя светом и пустил зеленый люксин по каждой трубке. Это придаст стене некую гибкость, но также и силу пружинить при ударе боевого тарана. Он запечатал каждую зеленую люксиновую трубку на конце.

– Владыка Призма! – крикнул Корван, прикладывая к глазу свеженачертанную подзорную трубу. – Похоже, они выдвигают артиллерию впереди армии. Они знают, что у нас нет засад, чтобы перебить их. Проклятые шпионы! Я не вижу кулеврин, но мы знаем, что у них есть с полдесятка. Если они начнут палить издали наугад…

Он умолк, подсчитывая в уме. Стрельба наугад – буквально самое большое расстояние, на которое пушкарь может выстрелить, но с почти двух тысяч шагов для самых больших кулеврин прицельности не существовало.

– Они могут начать обстрел в любой момент, если у них опытные расчеты. Если нет, то через несколько минут.

Гэвина волновали не кулеврины. Из-за траектории их ядра будут попадать в переднюю часть стены. Световодная стена может выдержать сколько угодно выстрелов. Им придется подойти сильно ближе, чтобы использовать высоко бьющие гаубицы и еще ближе для мортир, чтобы обрушить хаос на упрямые толпы за стеной.

Пушки Гарристона должны выбить эту артиллерию прежде, чем орудия будут установлены, обложены мешками и заряжены.

– Проклятье, найдите кого-нибудь, кто не занят чем-нибудь важным, и гоните их назад, – приказал Гэвин. – Это не пикник Солнцедня! Через десять минут начнут сыпаться ядра! – Гэвин снова повернулся к генералу Данавису: – Начинай стрелять, как только сможешь. Выиграй мне время, генерал!

Гэвин скорее ощутил, чем услышал, как встала на место очередная секция. Всюду сновали люди, но он выбросил их из головы и занялся самой большой проблемой, возникшей, когда стена действительно приобрела очертания.

Он не построил ворот.

Он бросился к одному из подъемников, доставлявших припасы на верх стены. Груз уже оторвался от земли и быстро поднимался. Гэвин прыгнул, выбросив два крюка синего и зеленого люксина, зацепившись за палетту. Быстро подтянулся. Спрыгнул сразу, как груз коснулся верха стены, распугав солдат, работавших с краном. Они застыли.

– За работу! – взревел он. Они подпрыгнули и бросились исполнять приказ. Гэвин побежал по стене, уклоняясь от людей, чтобы добраться до арки над отверстием, где он должен был начертать ворота.

Трясь-кулак выкрикнул приказ, послав следом за Гэвином небольшую группу черных гвардейцев – словно они могли защитить его от ядер, – но не так много, чтобы они не путались под ногами у защитников, пытавшихся возводить стену. Остальные черные гвардейцы заняли позицию перед пустыми воротами.

Как во всех битвах, всегда слишком много событий случается одновременно, чтобы понять все в целом. Гэвин глянул на зависшее над горизонтом солнце.

Два часа. Мне нужно всего два часа. Защита этих людей – одна из моих великих целей, которую ты просто обязан одобрить. Так что если ты есть там, наверху, может, поднимешь свою священную задницу и поможешь мне?

Генерал Данавис организовывал, строил, назначал, устраивал стрельбы защитникам Гарристона всю последнюю неделю. Двадцать часов в сутки, иногда двадцать два. Это было выше человеческих сил, и все же недостаточно. Гэвин привык к дисциплине и легкости работы с ветеранами. К концу Войны Призм его люди легко его понимали. Оснащение стены заняло бы у его ветеранов буквально треть того времени, которое пришлось потратить этим людям. Его ветераны-канониры уже пристреливались бы, отмечая дистанцию. Эти люди были едва знали друг друга и еще меньше доверяли друг другу. От этого все тянулось мучительно медленно, и Гэвин с трудом подстраивался под их медлительность.

Мы обречены.

Но затем он начертал подвижную платформу, чтобы выйти перед открытой аркой – это было необходимо, чтобы собрать открытые нити люксина, – и впервые увидел свою стену так, как ее увидят враги.

Этот чертов юный художник создал шедевр.

Гэвин заполнял формы, но он всегда висел над ними, и пока он стыковал секции, он всегда был по ту сторону стены. Теперь он увидел целое.

Вся стена – весь ее изгиб на протяжении лиги – пылала, как солнце в момент восхода. Это сияние исходило из жидкого желтого – на волосок от совершенного твердого желтого, – текущего за первым слоем совершенного желтого. Жидкий желтый исправит любое повреждение внешней стены. Но затем, внутри этого тонкого слоя Гэвин увидел, что его старые извлекатели, несомненно под руководством Ахейяда, добавили собственные штрихи в картину.

По мере приближения врага вся стена вскипела отвратительными тварями. Пауки величиной с человеческую голову карабкались по стене, замирали, щелкая маленькими жвалами. Маленькие драконы устремлялись вниз и переворачивались. Осуждающие лица всплывали из мрака. Какая-то женщина побежала от клыкастой твари и была разорвана на части и сожрана живьем, лицо ее было полно отчаяния. Мужчина, шедший вдоль основания стены, был схвачен двумя руками, возникшими из тумана, и втянут в туман. Красивые женщины превращались в тварей с раздвоенными языками и огромными клешнями. Из земли сочилась и собиралась в лужи кровь. И это все Гэвин увидел лишь мельком. Казалось, что извлекатели собрались вместе и встроили в стену все свои ночные кошмары. Это были иллюзии, всего лишь изображения в стене, но враг сразу этого не поймет, а если и поймет, то они все равно были жуткими, как сама вечная ночь. Что лучше, это отвлечет вражеских лучников и мушкетеров от точных выстрелов по бойницам, скрытым этими изображениями. А это были всего лишь широкие промежуточные участки стены. На каждом выступе на атакующих мрачно смотрела фигура какого-нибудь Призмы. Гэвин увидел, что в стену были встроены все Призмы за последние четыре сотни лет, по правую руку самой высокой фигуры стоял Люцидоний, а по левую – сам Гэвин. Над ними, над зияющим проемом ворот, сурово хмурился сам Оролам, сияющий и гневный, его руки образовывали арку ворот. Любой, нападавший на ворота, атаковал бы самого Оролама и всех его Призм. Блестящий трюк, который заставит нападающих чувствовать себя неуютно. Каждая фигура, включая Оролама, хитроумно скрывала машикули, откуда на нападающих можно было обрушивать камни, огонь или магию.

Гэвин проглотил очередное проклятие. Он простоял без дела добрых пять секунд, восхищаясь собственной гребаной стеной. Времени нет!

На миг он подумал о том, чтобы просто заделать проем ворот, чтобы была просто ровная стена. Но сейчас это не вышло бы быстрее. Формы для ворот уже были сделаны. Ему оставалось лишь заполнить и соединить их – лишь по одной стороне, хитроумность, которую он применял к остальной стене могла подождать. Завтра – если доживут.

Гэвин собрал витки ультрафиолета, связывавшего всю конструкцию стены, и начал заливать желтый люксин.

Оролам, он выдохся. Он извлекал до своего абсолютного предела каждый день в течение пяти суток, и весь этот день особенно, начиная с первых лучей рассвета. Будь он обычным извлекателем, он бы давно спятил. Большинство Призм угробили бы себя, извлекая столько, сколько Гэвин. Остальные тоже это понимали. Скорее, со времен войны Гэвин стал мощнее и куда эффективнее. Он видел, как женщины вроде Талы – которой ни разу в жизни не видел чем-либо впечатленной – бросали взгляды в его сторону в те моменты, когда он был откровенно пугающим. Но даже его способностям был предел.

Тем не менее он залил совершенный желтый люксин в формы. Настоящий Гэвин такого не мог бы сделать: он не был суперхроматом, он не мог извлекать совершенного желтого. Но Гэвин не мог останавливаться на полпути. С желтым люксином не пройдет «достаточно хорош»; если он не начертан совершенным, он рассеется. Вот и все. Что-то всколыхнуло стену, и Гэвин чуть не слетел со своего насеста. Кто-то удержал его, и он увидел, что рядом стоит Трясь-кулак. Мгновением позже он услышал запоздалый рев вражеской артиллерии.

– Я догнал вас, – сказал Трясь-кулак. Он не был таким же большим, как его старший брат, но тоже долго работал с Призмой. Он наверняка увидел остекленевший, тупой взгляд Гэвина, поскольку сказал: – Наши пушки начнут отвечать через мгновение. Не… отвлекайтесь.

Не тревожьтесь, хотел сказать он. Не бойтесь. Делайте ворота как следует, или все мы погибнем.

Еще больше ядер артиллерии Гарадула посыпалось на поле боя, большинство не долетело до стены. Гул вражеских кулеврин казался отдаленным громом. Гэвин собрал волю в кулак и продолжал чертить. Он не понимал, что шатается, пока не ощутил большую руку Трясь-кулака на плече. Несколько черных гвардейцев подошли ближе.

– Поднять щит! – крикнул генерал Данавис.

Когда желтый люксин хлынул из рук Гэвина в формы под ним, он ощутил, как стена содрогнулась, когда щиты всех секций встали на место на противовесах. Щит был изобретением его архитектора. В своей основе он представлял собой сборную крышу, используемую во время вражеского артиллерийского обстрела. Во многих случаях предпочтительнее отсутствие крыши – чтобы собирать дождевую воду во время непереносимой жары, или когда надо переносить большие грузы или толкать тачки по стене. Но во время обстрела он прикроет защитников от огня гаубиц и мортир. Собственная артиллерия стены могла стрелять как хотела сквозь защитные сооружения вроде стрелковых бойниц – легко накрыть широкий угол, а противоположной стороне требуется прямое попадание.

– Что за дьявольщина? – выдохнул Трясь-кулак. Гэвин не услышал бы его, если бы тот не поддерживал его. А Трясь-кулак редко с собой разговаривал.

Гэвин поднял глаза, дал себе маленькую передышку и окинул взглядом равнину.

Армия подошла еще ближе, поравнявшись со своими кулевринами. Перед ними расчеты уже устанавливали гаубицы – защитники пока не выпустили ни единого ядра, что заставило генерала Данависа орать на неопытные команды.

Но не по этому поводу ругался Трясь-кулак. Перед основным фронтом, по мере развертывания огневых позиций, продвигались более сотни мужчин и женщин, некоторые скакали верхом, другие просто бежали. Все были в ярких нарядах. По тому, как двигались зеленые – гигантскими прыжками, – Гэвин мог сказать, что они не просто извлекатели. Это были цветодеи, и они стремились прямо к воротам. Они будут у стены самое долгое через четыре минуты.

Четыре минуты. Гэвин посмотрел на наполовину сформированные ворота. Если бы он не думал о петлях, если бы он просто впечатал чертову хреновину в стену, это было бы возможно. Наверное. Он поднял взгляд на солнце, вбирая силу. До заката осталось не более часа. Празднование Солнцедня начнется, как только последний луч солнца погаснет за горизонтом. Будь нападавшие еретиками, язычниками или верными, они все равно не стали бы воевать в Солнцедень. Солнцедень был священен даже для богов, изгнанных Люцидонием.

Если они смогут удержать нападающих в течение этого часа, у них будет шанс. И Солнцедень даст им время, необходимое для крепления ворот, расстановки артиллерии и снабжения ее боеприпасами.

Один день. Один час. Четыре минуты, способные определить ход войны. Дошло до такого. Гэвин не собирался бросать работы. У него осталось еще четыре минуты.

Кулеврины на стене наконец ответили полевым, но выстрелы были беспорядочными, и ядра упали далеко от артиллерийских позиций или атакующих цветодеев. А артиллерия Гарадула била по самой стене, ядра отскакивали от желтого люксина с хрустом и воем в брызгах желтого света, когда стена поглощала удар и восстанавливалась.

Формы, которые заливал Гэвин, были полны на три четверти, омывая его бодрящими запахами, так похожими на мяту и эвкалипт, но он все равно выдыхался. Он глянул на цветодеев. И двух минут не осталось.

Оролам, я пытаюсь здесь сделать хоть что-то хорошее. Великая цель, Оролам. Здесь я бескорыстен. Ты ведь хочешь, чтобы люди были бескорыстны, верно?

Трясь-кулак передал кому-то Гэвина и стал выкрикивать приказы стоявшим внизу черным гвардейцам. Генерал Данавис гнал войска к воротам, строя их в порядок за стеной. Толпа начала разбегаться. Все орали, но Гэвин уже не различал слов.

Вспышки магии с гулом взрывались перед ним. Цветодеи заметили его. Они швыряли снаряды, огонь, все, что могли придумать, но Черная Гвардия все отражала. Гэвин продолжал извлекать. Цветодеи были теперь всего в двух сотнях шагов, бежали во всю прыть. Ему оставались секунды. Справа от Гэвина взревела пушка и разорвала выстрелом в клочья с десяток цветодеев. Но те, что были позади, перепрыгивали через кровь и дым и разлетающиеся ошметки плоти, их нечеловеческие лица скалились и горели гневом.

Извлекши остатки желтого люксина для заполнения формы, Гэвин собрал нити в одной руке. Он был намерен закончить дело! Он запечатывал люксин, когда пушечное ядро врезалось в формы. И вся сила невероятности удачного выстрела ударила Гэвина по рукам. Это было все равно как удержать канат, когда кто-то бросает наковальню, привязанную к другому его концу.

Люксин тут же вырвало из его рук. Ворота и ядро врезались в землю под аркой, пролетели через черных гвардейцев и с десяток еще оставшихся гражданских зевак. Врата – резко освободившийся незапечатанный желтый люксин – с шипением превратились в свет прежде, чем Гэвин успел остановить это.

За две секунды врата превратились в ничто и исчезли – как и надежда Гарристона.

Глава 73

Гэвин упал. Или упал бы, если бы два черных гвардейца не подхватили его и не оттащили от края. Он пытался сопротивляться, встать, но голова так кружилась, что он и слова выговорить не мог. Он не видел первой схватки, прямо под ним, но услышал, почувствовал ее. Крики людей, ждущих атаки, давших голос страху и ярости, собиравших волю для начертания. Затем волны жара и удар столкновения, треск доспехов, рык людей и цветодеев.

Затем вопли, вопли, вопли.

– Где мои мушкеты?! Я приказал принести их сюда два часа назад! – кричал генерал Данавис. Ругался. Он стоял в десяти шагах от Гэвина, глядя сквозь бойницы и машикули на бой под аркой ворот. Солдаты моргали, глядя на него. Из двадцати мушкеты были только у двоих. – Огонь, чтоб вас! – заорал он на них. – Ты и ты, найдите мушкеты. Быстро! – Затем он ушел, слышно было, как он орет на артиллерийские расчеты.

Черные гвардейцы оттащили Гэвина к краю стены. Над ней был навес, то есть всего несколько мест были открыты перед и за ней. Они нашли место, где краны поднимали грузы. Гвардеец-бихром начертил сине-зеленый пандус до самой земли.

– Что ты делаешь? – выдавил Гэвин.

– Уносим вас в безопасное место, сударь. – Затем он вскочил на пандус.

Гэвин глянул в яркий коридор бонета на одну из расчетов кулеврин. Они выпускали ядро и смотрели вниз на поле – признак неопытной команды. Для осмотра и подгонки прицела требовался лишь один человек. Остальные уже должны были перезарядить пушку. Но через мгновение они радостно заулюлюкали.

– Накрыли!

Гэвин не видел, куда они попали, но когда они вернулись к работе, он заметил вспышку активности.

– Нормально! – крикнул черный гвардеец от основания Световодной стены.

Зеленые когти вцепились в стену прямо перед артиллерийским расчетом. Что? Гэвин знал, что зеленые цветодеи наполняют свои ноги пружинистостью зеленого люксина, но никогда не видел, чтобы кто-то из них мог подпрыгнуть хотя бы на половину высоты такой стены. Он закричал, показывая на него, но тварь успела броситься на артиллеристов. Его руки, заканчивавшиеся гигантскими клешнями, растерзали четырех человек прежде, чем они успели это осознать. Кровь ударила широкой дугой, заплескав стены. Последние трое увидели тварь и застыли на месте. Лишь один попытался схватить стоявший у стены мушкет.

Зеленый цветодей рассек его голову натрое, два широких когтя застряли наполовину в его черепе.

Черные гвардейцы промедлили лишь секунду. Никто из них тоже в жизни не видел цветодея. Четыре гвардейца выступили вперед почти одновременно. Двое передних упали на колено, открыв линию выстрела поверх своих голов. Их руки опустились одновременно, одна поднята для начертания, во второй пистолет.

Щелкнули курки, ударили кремни, но за те две секунды, что требуются для выстрела, люксин уже ударил от каждого извлекателя. Шар синего люксина припечатал цветодея к стене, как удар кулака. Шар красного люксина растекся по его боку и спине, приклеив его к стене. Скользкий оранжевый размазался по полу на случай, если он вырвется. Но в этом не было необходимости. Когти зеленого цветодея все еще торчали в голове убитого канонира, и у него не осталось времени отреагировать, когда последний гвардеец поджег красный люксин.

В следующее мгновение взревели три пистолета, ударив в грудь зеленого цветодея. Зеленый люксин и такая человеческая красная кровь брызнули из ран. Цветодей упал бы, если бы красный люксин не держал его у стены, пока тот горел.

– Гаси! – крикнула одна из гвардейцев. Она шагнула вперед, уже насыпая порох на полку. Видимо, как раз ее пистолет дал осечку. Она направила дуло, прицелилась и спустила курок. Через секунду она разнесла голову еще горящего цветодея.

Гвардейцы перезаряжали пистолеты. Гэвин знал, что для большинства это первый бой. Первая кровь. И все же они перезаряжали пистолеты вслепую. Такому их учили на случай чрезвычайной опасности – как правило, неплохо бы проверять пистолет, чтобы избегать осечек и двойного заряда, – но порой стоит не отрывать взгляда от поля боя, и всем им хватало присутствия духа, чтобы делать все правильно.

– Скажите генералу Данавису убрать навес, – сказал Гэвин. Навес не давал зеленым цветодеям подниматься нигде, кроме артиллерийских позиций, но в результате эти люди становились чрезвычайно уязвимы. И если гвардейцы все попали в цель, которая сейчас лежала на полу, истекая кровью и дымясь, остальные не будут так точны. Навес превращал верх стены в желтый люксиновый туннель. Это означало рикошеты. Рикошеты означали, что любой, кто промахнется по атакующему, может убить защитника. Оно того не стоило, тем более что кулеврины и гаубицы короля Гарадула прекратили обстрел, чтобы не поубивать цветодеев.

Генерал Данавис должен был понять это, поскольку прежде, чем гвардеец успел сказать, что они не могут отправить никого, навес скользнул назад. Внезапное движение сбило со стены нескольких защитников, что означало для них смерть или увечье. Но это было необходимо сделать.

А также треснул пандус, построенный для Гэвина.

Но они вмиг восстановили его и бесцеремонно толкнули Гэвина вниз. Он даже уцепиться не успел. Количество люксина, которое он извлек сегодня, оставило его без сил.

Гвардеец внизу поймал его и поставил на ноги. Стоять он мог.

– Отведите меня к воротам, – приказал Гэвин.

Гвардейцы переглянулись.

– Да чтоб вас! Потеряем ворота – потеряем стену. Потеряем стену – потеряем город.

– Этот город – не наша задача. Наша задача – ваша безопасность! – выкрикнул кто-то. Трясь-кулак. Он возник из ниоткуда. – Стоять вы можете. А бежать? – спросил он Гэвина.

– Я не буду убегать!

– Мы не удержим ворота! – крикнул Трясь-кулак. – Моих гвардейцев перебьют, и ради чего? Мы не ваша личная армия. Мы защищаем вашу жизнь, а не капризы. Вы делаете невозможным выполнение нашего долга!

Гэвин увидел свой провал. Это была его вина. Он провалился не как извлекатель – как лидер. Он никогда не говорил этим людям, за что они сражаются. Он требовал повиновения вплоть до смерти, но так и не сказал им, почему это важно.

Он в себе-то согласия не находил, так чего же удивляться, что эти люди не хотят умирать за его дело? Лучше бы соврал им.

Все, что он мог видеть между сбившимися в кучу перед ним солдатами и воротами – вспышки пламени и дым, и брызжущая на арку кровь. Гвардейцы несомненно все еще находились в передней линии – только гвардейцы могли так долго держаться против цветодеев, чье наступление видел Гэвин. Треск мушкетных выстрелов был постоянным – но медленным. Солдаты между Гэвином и ними понятия не имели, как строиться плутонгами, так что стоявшие сзади не стреляли от страха попасть в передних. Но пока никто не побежал.

Конечно, это изменится, когда они увидят, что лучшие из них отступают, бросая их. Черная Гвардия была стержнем.

С ревом досады Гэвин выхватил мушкет у ближайшего солдата и бросился к воротам. Он услышал ругань Трясь-кулака и не сомневался, что гигант следует по пятам. Он проталкивался сквозь толпу, медленно из-за своего роста, но Трясь-кулак был еще крупнее.

Гэвин бранился, орал, чтобы ему дали дорогу, когда услышал грохот столкновения. Мгновением позже от ворот пошла волна, отбросив всех на добрых пять шагов.

Гэвин резко свернул сквозь гущу солдат к стене. Вцепился в секцию, на которой стояло изваяние огромного воина, стойкого, неподвижного, если не считать дыхания – облачка пара исходили из его уст. Он коснулся нескольких секций – проклятие, надо было как-то обозначить подходящее место, – пока не нашел того, что искал. Он коснулся его – любой мог, оно активировалось от тепла человеческой ладони, – и маленькое окошко в стене стало прозрачным.

Он был прав. Грохот означал прибытие солдат регулярной армии. Сейчас десятки тысяч навалились на стену, уже цепляя лестницы и забрасывая кошки. Он не мог ждать, пока они наткнутся на его маленький сюрприз, – но все это не имело значения, если они не удержат ворот.

Глянув на солнце, Гэвин увидел, что оно коснулось горизонта. Уже скоро. Если бы они могли сделать это до того, как солнце полностью скроется, мощь извлекателей упала бы более чем вдвое. Они все равно смогут тянуть из рассеянного света, но отнюдь не так сильно. Он снова пустился бегом, расталкивая людей, прямо вдоль стены. Он услышал свист летящего ядра.

Этот визг был знаком, ужасающе знаком. Он повторялся в его кошмарах. Ты слышишь, как приближается смерть, но можешь только упасть на землю, чтобы попытаться спастись.

Удар и взрыв ядра слились в одно, разрывая барабанные перепонки и сбивая людей с ног. Удар был очень-очень громким – Гэвин упал, закрывая голову руками.

Что-то тяжелое врезалось в землю, и мир вокруг посинел.

Буммм!

Трясь-кулак откатился от Гэвина и развеял синий щит, который начертал над ними обоими. Гэвин уставился на ядро, врезавшееся в землю всего в десяти шагах. Оно не взорвалось. Оно не убило никого. Оно упало прямо между двумя рядами солдат. Один крутился на месте, тряся рукой. Его разбитый мушкет лежал под ядром, выбитый им из его руки. Оно ударило прямо там, где Гэвин был прежде, чем свернул к стене.

– Воистину, рука Оролама на тебе, дурацкий Призма, – сказал Трясь-кулак.

Гэвин был уже на ногах и протискивался сквозь бурлящие, изгибающиеся ряды перед ним. Эти люди уже разрядили мушкеты, и перезарядиться было невозможно. Некоторые примыкали штыки, вставляя рукояти клинков в дула. Остальные обнажали мечи.

Другие брались за мушкеты как за дубинки.

Над их головами из бойниц велся мушкетный обстрел, и из машикули над аркой сыпались камни размером с человеческую голову. Но не люксин. Либо извлекатели наверху давно выдохлись, или их перебили, или они так и не добрались до своих позиций.

Еще день, Оролам. Еще день, и эта стена будет непреодолима. Еще час.

Гэвин в конце концов добрался до схватки. Площадка вокруг ворот была бойней. В воздухе висела вонь магии и крови. Кровь настолько заливала землю, что бойцов забрызгивало по колено. Трупы людей и чудовищ лежали друг на друге, мешая как нападавшим, так и защитникам. Груда трупов лежала прямо под воротами, и пока люди Гарадула карабкались через завал, они становились целями для солдат армии Гэвина, которые иначе не могли бы стрелять, опасаясь попасть по своим. Гэвин увидел, как одна женщина из гвардии упала, распоров ногу о стекловидный зазубренный ножной коготь вымотанного синего цветодея. Ее мушкет взревел, и голова цветодея разлетелась в кровавом тумане. Гэвин навел мушкет на горящего красного цветодея, который пытался обнять пятившегося к стене безоружного солдата. Он не видел, что случилось. Он схватил упавшую женщину и попытался поставить ее на ноги.

Она была гораздо тяжелее, чем казалась. Гэвин заморгал, усталость снова обрушилась на него. Нет, он просто был слаб. Кто-то выхватил у него раненую и оттащил ее, и звуки битвы приобрели потусторонний, жестяной оттенок. Он слышал приближающиеся мортиры – слишком далеко, чтобы решить дело, но их было несколько. Он слышал вопли людей, бессловесный рык сознательно бегущих навстречу вероятной гибели. Слышал скулеж раненых, увидел, как женщина пыталась выползти из груды тел, раненая, но живая. Рядом с ней хватал воздух мужчина, слепой – ему снесло полголовы. На десятке трупов горели люксиновые костры, и повсюду висела люксиновая пыль.

Гэвин заметил лица своих гвардейцев. На них была радость, внезапное осознание цели – а где остальные?

Они бежали к нему.

Он выхватил пистолет из-за пояса. Красный цветодей с телом, покрытым горящим желе, бежал к нему. Если бы Гэвин не вступил в бой так поздно, он бы скорее извлек и сжег его. Гэвин спустил курок. Его кинжал-пистолет илитийской работы тут же выстрелил. Пуля пронзила грудь цветодея, но не остановила его. Гэвин шагнул в сторону и рассек глотку цветодея, пока тот падал. Он пошатнулся и чуть не упал сам.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как мимо него просочились двое гвардейцев. Когда Гэвин выпрямился и снова встал на ноги, один из них уже висел на синем клинке, который был у цветодея вместо правой руки. Даже умирая, гвардеец вцепился в клинок обеими руками, чтобы цветодей не мог стряхнуть его. Второй гвардеец – Гэвину показалось, что его имя Аместан, – обошел тварь и ударил его по шее мечом. Раз, два – от каждого удара разлетались осколки синего люксина. Тварь пыталась освободиться, но не могла. На третьем ударе клинок Аместана пробил люксин и вошел в шею. Это сломало волю цветодея, и Амсетан четвертым ударом снес ему голову.

Один из Зерцал короля Гарадула – какого они тут делают? – неуклюже взобрался на завал из трупов на четвереньках, с мечом в руке. Он увидел, что Аместан стоит к нему спиной, и ударил.

Гэвин инстинктивно попытался ударить люксином, но от одного прикосновения к магии его затошнило. Это было все равно что предложить выпивку страдающему от похмелья. Он пошатнулся, почти потерял сознание, навел пистолет, выстрелил.

В последний момент Аместан повернулся навстречу противнику – и оказался прямо на линии выстрела. Пуля Гэвина разнесла ему затылок. Через мгновение Зерцало налетел на Aместана, но тот был уже мертв.

– Нет! – взвыл Гэвин. Целая шеренга Зерцал появилась над завалом из трупов. Король Гарадул осознал то же, что и Гэвин. Ворота надо взять сегодня вечером или стену не взять никогда. И потому король послал в атаку личную гвардию. В живых осталось, наверное, не более тридцати черных гвардейцев, а появление блистающих Зерцал легко могло сломать сопротивление. Особенно без Черной Гвардии. Несправедливо, если такая отвага закончится таким поражением. Столько смертей. Гэвин не мог мыслить ясно. Он понимал это. Ему было все равно.

Когда последние лучи солнца поцеловали землю, Гэвин стал извлекать. Это было все равно что глотать блевотину. Сунуть голову в выгребную яму. Это было слишком для его тела. Плевать. Он вложил в это все, что у него было. Это было не ради Гэвина Гайла. Да в жопу Гэвина Гайла. Это было ради всех, кто сражался и умирал за него. Они стояли за него. Он не мог предать их, даже если это будет стоить ему жизни.

Магия была подобна второму солнцу, родившемуся под аркой ворот.

В какие-то мгновения оно родилось, зависло и ударило вперед. Зерцала засияли, их зеркальные доспехи отразили свет в тысяче направлений. Но зеркальный доспех отражал магию, как обычный доспех – оружие. То есть хорош для отражения скользящих ударов, но вполне пробиваем. В ушах Гэвина взревел нарастающий ветер за миг до того, как конус чистой магии прошел сквозь него и ударил вперед, заполнив все пространство ворот. Ворота стали подобны жерлу громадной пушки. Зерцала вспыхнули, продержавшись мгновением дольше возможного, их доспехи запылали, затем раскалились докрасна, затем добела, затем разлетелись как все прочее.

От силы взрыва земля содрогнулась, и лишь Гэвин не упал. Он оседлал землю, магия несла его так, словно он был всего лишь вершиной вулкана, дулом мушкета.

Затем не прошло и пяти секунд, как все кончилось.

Пространство вокруг ворот было выжжено дочиста. Трупы исчезли, и широкое пространство со стороны короля Гарадула спеклось и почернело.

Воцарилась ошеломленная тишина – либо Гэвин оглох.

Он стоял и смотрел, как перед ним появилась шатающаяся фигура. Крупный мужчина в богатых, ныне почерневших одеждах. Король Гарадул. Он не просто послал свою гвардию на штурм ворот – он пришел с ними.

Гэвин и Гарадул стояли, глядя друг на друга с расстояния в сорок шагов.

Гэвин читал благоговейный ужас и нерешительность в самой его позе.

Затем тело Гэвина отказало. Он упал. В пыли прямо перед его лицом было что-то белое, или он начал слепнуть. Разноцветные точки кружились перед его глазами.

Его подняли, понесли прочь, он слышал отдаленные звуки возобновившегося сражения. Когда гвардейцы подняли его, закрыв своими телами, он увидел, как король Гарадул атакует ворота – в одиночку.

Что бы ни сделал Гэвин, он уничтожил баррикаду и все препятствия в этом месте. Несколько человек присоединились к королю.

Пыль под ногами Раска взрывалась маленькими облачками, когда снайперы пытались снять его, но никто не попал. Он был словно зачарован, благословлен, защищаем каким-то древним богом, могущественнее Оролама.

Затем Гэвин увидел окровавленное, в пороховой пыли лицо Трясь-кулака.

– Простите, Владыка Призма, – говорил гвардеец. – Вы сделали что могли. Даже больше. Теперь…

Гэвин потерял сознание.

Глава 74

Когда опустилась ночь, равнина не потемнела. Сначала Лив не поняла почему.

Она бродила весь день, увязавшись за тем фургоном, надвинув старый петассос так, чтобы ее извлекательские глаза были не столь подозрительны. Раньше она слышала рев орудий, но подумала, что это пристрелка. Невозможно, чтобы армия была уже у Гарристона. Вместе с почти половиной населения лагеря она пошла посмотреть, что там так сияет.

На равнине было столько народу, что Лив почти не заметила следов битвы, пусть и кричащих, закончившейся всего пару часов назад. Траншеи, засыпанные взрывами ядер, превратились всего лишь в канавы, в которые старались не попасть телеги. Скользкие, грязные, кровавые участки рядом со шрамами от ядер, усыпанные фрагментами доспехов, были всего лишь местами, куда надо было осторожнее наступать в сгущающейся тьме. Острый запах пороха уже развеивался.

Последняя большая шеренга солдат втягивалась в ворота еще сейчас, заставляя весь обоз выжидать, пока они не войдут и не разобьют лагерь внутри. До Лив долетали чудовищные слухи о страшном магическом пожаре, эпической битве, но она отнеслась к ним скептически. Армия короля Гарадула взяла стену в полдень. Там не могло быть такого сражения. Ее отец был великим генералом. Он лишь одну битву проиграл за всю свою жизнь, да и то едва не выиграл. Наверняка решил, что им не достроить стену в срок, и отступил в город. Вероятнее всего оставил несколько канониров, чтобы нанести какой-никакой урон людям Гарадула и потом отступить.

От этой мысли Лив полегчало. Если ее отец решил закрепиться в другом месте, то сегодня он точно в безопасности. Мысль, что он мог сражаться и погибнуть менее чем в лиге от нее, а ее даже не кольнуло, была слишком ужасна. Она была так занята поисками Кипа, что не поняла даже, насколько они близко от города.

Но все ее мысли, тревоги и досады отошли на задний план, когда она протолкалась сквозь толпу, стоявшую вдоль стен. Никто не подходил к стене ближе чем на полсотни шагов. Когда Лив наконец пробралась вперед, она поняла почему. Огромный паук, больше человека, развесил в паутине с десяток трупов – нет, не трупов, как минимум один кокон еще дергался. Пока Лив смотрела, мужчина высвободил голову. Его руки были плотно примотаны к груди. Мужчина, висевший вниз головой, извивался, пытаясь высвободить руку, тихонько раскачиваясь. Паук не замечал, поскольку занимался другим коконом в десяти шагах от него.

Лив увидела, как недалеко от мужчины в землю вонзился меч. Он высвободил правую руку и начал рвать остальную паутину, но не смог. Затем он увидел меч. Он качнулся, потянулся к нему. Чуть-чуть не достал.

– Спаси его Оролам! – ахнул кто-то в толпе.

– Глянь на паука!

Паук застыл, будто что-то услышал. Затем обернулся, когда мужчина раскачался посильнее. Повернулся. Глаза его горели тошнотворно зеленым. Рука мужчины схватила рукоять, как раз когда паук прыгнул. Он качнулся, промахнулся, и жвала паука сомкнулись на его шее. На какое-то ужасное мгновение все его тело напряглось, лицо перекосило от боли. Затем жуткие челюсти двинулись как ножницы, и его голова покатилась по земле. Его свободная рука – все еще сжимавшая оружие – дергалась несколько долгих мгновений, пока кровь потоком текла из шеи. Затем он выронил меч. Он вонзился прямо в землю.

Паук прилип к окровавленной шее и начал жрать.

Лив услышала, как кого-то рвет. Другие ругались и сыпали проклятиями. Она приросла к месту, как и остальные. Наконец паук снова примотал руку человека к его груди и опять закутал его в кокон. Затем он подобрал голову и засунул в кокон к телу.

Пока паук наматывал паутину, прикрепляя голову мужчины на место, остальные коконы начали дергаться.

– Я два часа смотрел, – сказал человек рядом с Лив. – Они не дают никому уйти. Этот парень пробежал тридцать футов прежде, чем он ему кишки выпустил. Те двое пытались его вдвоем уделать. Каждый раз одно и то же. Я понимаю, но не могу перестать смотреть…

Каждый раз? Лив посмотрела на первого мужчину и расположение меча под ним. Он был на том же месте – точно на том же месте. Кровь, что растекалась под его отрубленной головой, медленно превращалась в ничто. Это было не убийство – это была постановка. Что не делало ее менее впечатляющей.

– Ты что делаешь? – крикнул кто-то позади Лив.

Она даже не поняла, что идет вперед, но не остановилась. Когда она подошла ближе, стало понятно, что она права. Она подошла ближе, когда – конечно же – вырвался второй и бросился бежать. Но затем паук замер на месте, прекратил преследование и обернулся. Толпа за спиной Лив ахнула. Паук стремительно бежал назад, прямо на Лив.

Лив замерла, сердце выпрыгнуло из груди. Паук остановился прямо перед ней, огромные хелицеры клацали, передние конечности поднялись, чтобы схватить ее. Слишком перепуганная, чтобы двинуться, Лив смотрела, как эти гигантские жвала клацают менее чем в десяти шагах от нее. Клац-клац…

Беззвучно?

Лив выдохнула, не осознавая до того, что затаила дыхание. Она напрягла зрение и увидела, что пространство вокруг нее усеяно суперфиолетовыми пусковыми точками. Блестяще. Она шагнула влево, и паук не двинулся, пока она не вступила в соседнюю зону, и он тут же быстро там оказался. И теперь, приблизившись, она увидела, что пещера за спиной паука выглядит совершенно неправильно. Она была вовсе не так глубока, как казалась с пятидесяти шагов. Это было нечто вроде рисунка, чтобы благодаря светотеням казалось, что тут есть пещера, хотя ее вовсе не было. И сам паук был сделан целиком из основных, стабильных люксиновых цветов, наслоенных так, чтобы не было сразу видно, что тварь – люксиновая.

Пока Лив шла, минуя пусковые точки, паук запрыгал за мужчиной, который «сбежал», но почему-то не воспользовался преимуществом последних тридцати секунд, чтобы убежать прочь. Паук выпустил ему кишки, как и кто-то из толпы.

Лив коснулась люксина стены и тут же забыла о гениальности паучьей постановки. Желтый люксин был безупречен. Само совершенство.

Забыв, где она находится, она начала тянуть прямо из желтого свечения стены. Начертание желтым люксином некогда разрабатывалось как совершенный источник света – как минимум для желтых, – но это так себя и не оправдало. Всегда чего-то недоставало, было неэффективно. Но для этой стены в несколько лиг длиной неэффективность значения не имела. Лив создала маленький факел из твердого люксина у себя в руке, чтобы лучше рассмотреть стену в подсветке второго источника света. Иногда извлекатели прячут в своей конструкции…

– Эй! Барышня! Вы что тут делаете? Все извлекатели должны быть уже внутри стен!

Вздрогнув, Лив увидела идущего к ней седого старого солдата в форме тирейского сержанта, на поясе у него была пара хороших кремневых пистолетов и пустые ножны. Лицо его было чумазым от пороха и дыма, руки забинтованы. Он посмотрел на руки Лив, подходя к ней.

– Я, ну… – Она отчаянно пыталась вспомнить заготовленную ложь на случай, если кто спросит ее об отсутствии цветных наручей.

– Вас ошеломила Световодная стена. Да, так со всеми извлекателями. Где ваши браслеты?

Браслеты? Лив догадалась, что он имеет в виду цветные наручи.

– Я, ну, меня пригласили вчера на вечеринку владык цвета, и, боюсь, я перебрала. Я упала спать в куст, и мой отряд не нашел меня, или они подумали, что забавно будет бросить меня здесь почти, ну…

– Голой?

Лив вспыхнула не только от наглости своего вранья.

– Повезло, что хоть очки остались, – сказала она, показывая ему желтые очки в кармане.

– Я бы и сам перебрал, ежли бы меня пригласили. Очки на нос, и к воротам. Вас пропустят. Потом ступайте к квартирмейстеру Зиду. Он, конечно, ублюдок и доставит вам массу неприятностей, но… А, черт. Идемте со мной, я вас проведу. Это я, мастер-сержант Галан Делело, любитель пухлых губок и бестолковых глазок.

– Эй! – воскликнула Лив.

– Шучу, шучу, – сказал Галан. – Вы мне дочку напомнили. А уж если она бестолкова, так это у нее от папаши. Пошли. – Он повернулся. – Эй, вы, дураки чертовы, это же не по правде. Это игра. Кончайте балду пинать. – Он похлопал по стене, подтверждая слова, и половина толпы попрятала головы от резкого звука.

Бормоча себе под нос, он повел ее к воротам. Солдаты продолжали входить. Они оставили два узких прохода сбоку для гонцов, начертателей и знати, и здешние стражники знали своего мастера-сержанта и пропустили его.

Внутри он быстро пошел между палатками, к порядкам солдат низшего ранга, чтобы поговорить с квартирмейстером.

– Мне нужны желтые тряпки для девочки, – заявил Галан в спину квартирмейстеру, здоровенному сутулому мужику, подбиравшему с полдесятка мечей, чтобы выдать их молодому солдату. Квартирмейстер Зид обернулся.

– Не узнаю ее. Она не из отряда, который я обеспечиваю. Забудь.

– Хочешь устроить мне неприятности? Нынче вечером? Ты старый чокнутый фетюк, мне тебе поджопник дать?

– Фетюк? Нападаешь на меня, как старая ведьма, а в ответ роз да вина ждешь? Ща нос разобью, – сказал сутулый.

Галан рассмеялся и потер нос, явно не раз сломанный.

– Помнится, ты пару раз пытался.

Квартирмейстер ухмыльнулся, и страх Лив улегся, когда она поняла, что эти двое – старые друзья.

– Знаю, ты рад увидеть меня живым, – сказал Галан. – Так что сделай милость, дай девчонке тряпки.

– Желтые? – спросил Зид. Он высыпал мечи на прилавок, игнорируя молодого солдата, который попытался сгрести их, но не сумел, зато почти насадился на лезвие, пытаясь – безуспешно – удержать клинки на прилавке.

– Да, – сказала Лив.

Он схватил список.

– Имя?

– Лив.

Он быстро просмотрел его.

– Тут нет Лив, извини. Во всей армии нет желтой извлекательницы по имени Лив.

У Лив во рту пересохло.

– Ты и ты, – сказал Зид, указывая на раздраженных солдат в очереди. – Арестуйте эту женщину. Нам надо доложить о шпионке…

– Ох, да ради Оролама, Зид, ты что, решил, что она шпионка? Да ей шестнадцати нет! И какой же гребаный дурак послал бы шпионить за нами ребенка?

При слове «шпионка» у Лив колени подались.

– Может, очень коварный дурак, который думает, что мы не обратим на нее внимания по этой самой причине, – сказал Зид, весь исходя подозрительностью. – Говорят, что Гэвин Гайл такое делал. Говорят, что тот пацан в палатке хирурга – его собственный бастард. Кто пошлет ребенка? Да эти подлые ублюдки, вот кто. – Он кивнул в сторону Гарристона.

– Мне семнадцать, – выпалила она. Что? Кип в палатках врачей? Он болен? Ранен? Она была слишком взволнованна и испуганна, чтобы обрадоваться, что нашла наконец указание о том, где находится Кип.

– Да ладно, Зид, этими списками только подтереться, как только стрельба начнется, сам знаешь. Словно ты прежде никогда…

– Попался! – сказал Зид, запрокинул голову и расхохотался. Бросил на прилавок пару желтых нарукавников. – Это тебе за фетюка. Теперь мы квиты.

– Да даже еще не сравнялись, – сказал Галан, но он улыбался. – Лады, долг зовет, рад был познакомиться, Лив, и если сможешь, дай этому типу пару-тройку пинков.

– С удовольствием, – с улыбкой ответила Лив, словно обрадовалась шутке, хотя в животе и сосало.

Через пару минут она снова была одна и, впервые надев нарукавники, оказалась внутри стен. Теперь ей оставалось только спасти Кипа и Каррис. Интересно, насколько это будет трудно?

Не впервые за последние несколько дней Лив хотелось браниться и швырять вещи, ныть и жаловаться и – возможно, чуточку – плакать. Вместо этого она сделала глубокий вдох и углубилась в лагерь.

Глава 75

Когда Гэвин открыл глаза, было светло. У его постели кто-то сидел. Он посмотрел. Мать.

– О, слава Ороламу. Я думал, что проснулся, – сказал Гэвин.

Фелия Гайл рассмеялась, и он понял, что это не сон. Смех матери казался более свободным, чем в прежние годы.

– Почти полдень, сын. Понимаю, что мне вряд ли надо напоминать тебе о долге, но тебе и правда пора вставать.

– Полдень? – Гэвин резко сел. Это было ошибкой. Все его тело болело. Болела голова. Болели глаза. Он сидел ровно, пока эхо удара кувалды по затылку не притупилось вдвое, а глаза не сфокусировались. Он обычно не страдал светоболезнью – но ведь он никогда не использовал столько магии, как вчера. Со времен Расколотой Скалы – но тогда он был юн. – Почти полдень Солнцедня? – спросил он.

– Мы подумали, что лучше будет избавить тебя от церемонии приветствования солнца и рассветного обряда. В этом году Солнцедень, что бы там ни было, будет не столь формальным. Оролам простит нас.

– Мама, что ты тут делаешь?

– Пора… Гэвин.

– Пора?

– Пора мне Освободиться.

Холодный страх прошел по его телу от макушки до пят. Нет. Не его мать. Она сказала, в следующие пять лет.

Она дала бы ему время на подготовку, но это не могло быть так рано.

– Папа? – спросил он вместо этого.

Она сложила руки на коленях, в голосе ее звучало спокойное достоинство:

– Твой отец слишком много решений принял за меня. Освобождение – это дело только между извлекателем и Ороламом.

– Стало быть, он не знает, – сказал Гэвин.

– Уверена, сейчас уже знает, – ответила она, чуть сверкнув глазами.

– Ты сбежала? – И это тоже было бы правдой. Она ускользнула бы ночью, подкупила капитана невероятными деньгами и бежала прежде, чем шпионы Андросса Гайла успели хотя бы донести ему. Она выбрала бы самое быстрое судно в порту, так что даже если бы Андросс послал корабль со следующим приливом, его люди все равно опоздали бы. Блестяще, был вынужден согласиться Гэвин.

И это Андроссу Гайлу не понравилось бы. Совсем не понравилось.

Она долго молчала.

– Сын, я говорила твоему отцу, что хотела бы Освободиться каждый год в течение последних пяти лет. Он запрещал. Я чувствую, что соскальзываю. Я три года не извлекала, и жизнь моя становится серой. Я очень люблю твоего отца, но он всегда был эгоистом. Андросс вечно будет цепляться за жизнь и власть и не хочет остаться один. Мне… жаль его, сын, и я отдала ему эти годы ради любви, что некогда была между нами. Ты знаешь, я верна ему, но мы оба понимаем, что он расценит это как измену. И я знаю, что он будет винить скорее тебя, чем себя, но если мне приходится выбирать между долгом перед твоим отцом и Ороламом…

– То Оролам побеждает.

Она погладила его по колену.

– Я отправила гонца к Корвану Данавису…

– Корван жив? Я боялся, что на стене…

Она печально улыбнулась:

– Он в порядке. Но твои защитники проиграли, несмотря на твой героизм.

Мой героизм. Только его мать могла говорить о его героизме без намека на иронию. Что бы ты подумал об этом в своей тюрьме там, внизу, братец?

– Так или иначе, я послала к нему, чтобы ему дали знать, что ты очнулся. Я рада снова увидеть его. Он хороший человек. – Конечно, она знала, что Корван отправился в изгнание, чтобы поддержать маскарад Гэвина, но, как всегда, она говорила уклончиво, на случай если подслушивают. Мать Гэвина всегда умела жить и высказывать свое мнение, несмотря на давление придворной жизни и требования этикета, секретности и конфиденциальности. – Встретимся вечером, сынок.

После ее ухода Гэвин медленно оделся, проверяя, не получил ли он какого-то серьезного повреждения после вчерашнего. У него все болело, но он явно заслуживал большего. Его мускулы разойдутся в течение дня, и он думал, что готов извлечь необходимое этим вечером. После полудня Солнцедня.

В дверь тихонько постучали, быстро отбивая ритм старой песенки, которая нравилась им с Корваном. Дверь открылась. Вошел генерал.

– Ты на ногах! – В его голосе слышалось удивление.

– Ну не особо для поддатого. Спасибо, что дал отоспаться, но ты сам знаешь, что тебе нынче понадобится моя помощь. Какова ситуация? – Гэвин зашнуровывал рубашку.

Корван схватил голову Гэвина обеими руками и уставился ему в глаза. Гэвин попытался сбить их, но Корван держал крепко.

– Какого дьявола? – спросил Гэвин.

– Ты должен был умереть, – сказал Корван. – Помнишь, сколько ты извлекал вчера?

– Еще как, спасибо, включая головную боль, которой ты сейчас поспособствовал.

После еще нескольких мгновений Корван отпустил его.

– Простите, Владыка Призма. Говорят, когда Призма начинает умирать, появляются особые признаки. Понятия не имею какие, но я решил, что если что и сломает тебя, так это то, что ты сделал вчера. Даже Призма не должен быть способен извлекать столько. Но глаза вроде в порядке.

Гэвин отмахнулся:

– Как мы потеряли стену?

Корван резко выдохнул:

– Раск Гарадул либо чокнутый гений, либо просто чокнутый, вот как.

– Значит, никто не пристрелил этого ушлепка, когда он бросился в ворота?

– Им повезло. Думаю, ты до усрачки перепугал обе стороны тем… что ты сделал. Снайперов трясло так, что они в упор попасть не могли. Затем, когда люди увидели, что Раск атакует, а ты упал, они решили, что ты мертв – что он каким-то образом одолел тебя. Черные отволокли тебя в безопасное место, а большая часть наших лучших тирейцев уже была перебита в бою. – Он сжал переносицу. Головная боль от перенапряжения.

Гэвин забыл, что у Корвана всегда бывали головные боли после боя. Теперь Гэвин мог это представить – Призма лежит, элитные черные гвардейцы внезапно отступают, а враг атакует, словно ему плевать на все, что сделал Гэвин. Немудрено, что тирейцы пали духом.

– Значит, люди Гарадула поддержали его атаку, а наши… разбежались? Их вырезали? Что?

– Вообще они удерживали ворота несколько минут. Но, конечно же, запутались при маневре смены войск свежими, чему я пытался их научить. – Это был момент, когда мушкетеры, перезарядившие мушкеты, сменяли передовые линии. – Но они сумели передать заряженные мушкеты вперед, забирая те, что надо было перезарядить. Они теряли позицию, но не быстро, и защитники стены держались. Становилось темно – я уж думал, мы удержимся.

– И что?

– Порох закончился. – Он вздохнул. Гэвин видел, что генерал воспринимал это как личную неудачу. – Конечно, где-то в другом месте его было полно. Я послал за ним, но… случайности войны. – Путаница, или шпионы, или гибель гонца, или дезертирство обозной обслуги, и сверху офицеры, не проверившие дважды выполнение приказа либо по собственной неопытности, либо из-за трусости, либо из-за гибели. Любое звено в цепи могло лопнуть в армии, в которой многие были вообще необучены, и мало какие подразделения практиковались вместе. Просто лопнуло звено доставки пороха.

Конечно, в первую очередь такого не случилось бы, если бы Гэвин достроил эти чертовы ворота. Или был бы сильнее. Или бы не это ядро, что разбило его формы. Но что махать кулаками после драки.

– Наши защитники дрогнули и побежали, – сказал Корван. – Гарадул не преследовал. Я сумел организовать довольно упорядоченное отступление людей со стены. Полагаю, Гарадул думал, что мы сдадимся. Может, считал, что милосердие поможет ему достичь цели быстрее, чем уничтожение кучи народу. Или просто не хотел, чтобы его люди перебили друг друга в темноте. Или он верующий и его новая религия запрещает ему сражаться по ночам.

– Старая религия, полагаю, – сказал Гэвин.

– Они не проявляют никаких признаков атаки сегодня.

– Солнцедень священен даже для язычников, – ответил Гэвин.

– Значит, у нас есть время до утра. Что ты намерен делать, владыка Призма?

– Когда ты подумал, что меня вырубило, что ты решил делать?

– Какое бы расположение Гарадул ни снискал в городе, пощадив тех, кто бежал вчера, он более чем запятнал себя, использовав в бою цветодеев. Город кишит байками о чудовищах. Люди перепуганы. Два дня назад я беспокоился, что они могут вмиг обратиться против нас. Но они видели, как ты возводишь стену для их защиты, и видели, от чего ты их защищал. Так что теперь они верят тебе и поносят того, кто убивал их друзей при помощи тварей. Весь город за тебя. Если покажешься, они пойдут за тобой к вратам вечной ночи.

– Корван. Вопрос.

Корван потер шею. Помолчал.

– Мы не можем победить. Старая каменная стена не остановит решительного упрямца. Раску досталась большая часть нашего пороха, когда он взял стену, и все наши пушки. Половина наших мушкетов осталась на поле боя, где наши люди их побросали. Нам повезет, если мы сможем перебить несколько тысяч, прежде чем они возьмут внутреннюю стену, и как только начнутся уличные бои, мы сможем перебить еще некоторое количество в узких местах, но в конце концов их численный перевес гарантирует, что все превратится в резню. При их численности и нашей нехватке материалов этот город не защитить. Не могу измыслить стратегии, при которой мы победили бы. Мы можем до поражения здорово им надавать, но это не одно и то же. – Он поморщился. – Я начал готовить отступление.

– Отступление. Корван Данавис не проиграл ни единой битвы – ну, если не считать проигрышем Расколотой Скалы, и Гэвин ее не считал. Если ты намерен проиграть и проигрываешь именно так, как намеревался, это ведь не совсем поражение, не так ли?

– Даже отступление чревато непредвиденными потерями, Владыка Призма. Присутствие «тварей», из-за которых все в городе встали на нашу сторону, означает еще и то, что из города хотят уйти все. Они думают, что их убьют и сожрут, если они останутся, а у нас нет шанса эвакуировать столько народу при таком количестве кораблей и времени, что у нас осталось.

Гэвин потер лоб. Набросил церемониальный белый плащ. По сути, они были в тупике.

– Наши шпионы ничего не донесли насчет Каррис? – спросил он, стараясь говорить как бы невзначай. Но Корвана это не обманет.

– Вчера еще была жива. Я думаю, он намеревался использовать ее в торге, если придется. – Теперь, конечно, ему это не нужно.

То есть Каррис можно было списать в расход. Корван не сказал этого вслух.

– Кип, Лив, Железный Кулак? – Если бы Гэвин мог соображать или не так был занят своими проблемами, он бы сначала спросил о дочери Корвана.

– Ни слова, – ответил Корван. Стиснул челюсти.

– Может, это хорошие новости? Если бы они натворили чего-то этакого, наши шпионы наверняка бы услышали об этом, верно?

Корван некоторое время молчал, отворачиваясь от такого слабого утешения. Он был не из тех, кто хватается за соломинку или верит, что с ним не может случиться трагедия. Смерть двух жен излечила его от идеализма.

– Наши шпионы доносят, что у них есть некто вроде короля цветодеев, цветодей-полихром. Его называют владыка Омнихром. Ничего не известно, кем он был до нарушения Пакта – разве что он настоящий дикий полихром.

Гэвин пожал плечами. Просто еще одна проблема из сотен, но он знал, что Корван выкладывает все потенциальные проблемы на стол, чтобы Гэвин сам мог сделать выбор – что важно, а что нет.

– Так что вы хотите сделать, Владыка Призма?

Он имел в виду – сражение или эвакуация, конечно же.

– Я хочу убить Раска Гарадула.

Корван не сказал ничего, не попытался приказать совершить убийство или совершить какую-нибудь подобную глупость.

Проклятие, отец Гэвина предсказал даже это. Если потеряешь город, убей Раска Гарадула, сказал Андросс Гайл. Гэвин был уверен, что сможет спасти город, и не подготовил убийц для Раска. Он должен был сделать и то, и то. Теперь слишком поздно, если только утром Раск не будет атаковать его так же очертя голову, как вчера.

Гэвин хотел было заговорить, но слова не шли на ум. Он прокашлялся, пытаясь избавиться от привкуса поражения.

– Я помогу, как смогу, по ходу выполнения моих религиозных обязанностей, но… – Он снова прокашлялся. Семь лет, семь великих целей. Здесь я в кои-то веки пытался сделать что-то хорошее. – Я проиграл, Корван. Отдай приказ об эвакуации.

Глава 76

Судя по холодившему кожу воздуху, было хорошо за полночь после того, как Кипа провели сквозь какое-то подобие ворот. Ему приходилось судить о времени по температуре, поскольку глаза у него были завязаны, на голову надет черный мешок, на шее петля, а руки связаны за спиной.

Один из сопровождавших его стражников тихо, но постоянно ругался, ошеломленный чем-то называемым Световодной стеной. Они прошли внутрь медленно, затем резко остановились и замерли, услышав, как кто-то рявкнул по-солдатски громко:

– Убирайте отсюда свои задницы. Глубже в лагерь! Вы всем дорогу загораживаете.

Кип услышал щелканье кнута вроде пистолетного выстрела, и очередь двинулась снова. Последние два дня были таковы. Кип очнулся в темноте – глаза его оказались завязаны, руки примотаны к бокам. Когда он попытался выбраться, пришли какие-то люди. Они сняли повязку, один уставился ему в глаза, раздвинув грубыми пальцами веки, затем повязку надели снова. Левая рука нестерпимо болела. В первый день – если только это был день – ему подмешали в вино какую-то дрянь, притупившую боль и чувства. Его повели к владыке Омнихрому, напоив Кипа приправленным вином так, чтобы он оставался в трезвом уме, но не мог снять повязки. Они сидели в шатре среди множества голосов, у Кипа все ныло, затем они ушли. Видимо, владыка был слишком занят, чтобы встретиться с ним.

Через некоторое время Кип услышал спор своих охранников. Умный человек сумел бы воспользоваться их ссорой. Кип же просто спокойно стоял, думая, насколько его опоят в следующий раз. Рука пульсировала болью.

Они передали его кому-то еще – буквально передали веревку у него на шее.

– А ты не дашь ему макового вина? – спросил один стражник.

– Зачем тратить его на этого неудачника? – ответил другой. – Я сам маковое вино люблю.

– Вкус у него дерьмовый, – сказал первый. Кип был с этим согласен.

– Я не ради вкуса пью, – рассмеялся охранник. Кип был согласен и с ним. – Пошли. Я по дороге тут баб заметил. С твоим очарованием и моим маковым вином… – Он снова рассмеялся.

Кипа затолкали в какой-то фургон. Он споткнулся на ступеньках и чуть не удавился петлей, но скоро нашел где сесть. Дверь за ним закрылась.

Кто-то ослабил на нем петлю, снял ее, мешок, повязку.

– Кип? – спросила она.

Кип заморгал. Хотя свет в фиолетовой комнате был тусклым, после двух дней слепоты у него все равно потекли слезы. Но сквозь них он узнал Каррис Белый Дуб.

– Каррис? – спросил он. Глупый вопрос. Конечно, она, ты же смотришь на нее, идиот.

– Кип, что ты тут делаешь?

– Я пришел спасти тебя, – сказал он. И рассмеялся.

– Кип, сколько макового вина они в тебя влили?

Прошло уже несколько часов с тех пор, как его поили, но он просто еще сильнее расхохотался.

Каррис подвела Кипа к своему тюфяку. Он мгновенно уснул. Она не сводила с него глаз. Жестокая, злая ее часть хотела ненавидеть его. Мой сын был бы его ровесником. Проклятие, Кип мог бы быть моим сыном. У него синие глаза, а моя бабка была парийкой.

Ты что, думаешь, что коричневая кожа и курчавые волосы могут передаться через поколение? Как у близнецов?

Каррис потерла лицо. Это была пустая фантазия, и она это знала. Брошенный ей сын был сводным братом Кипа, но причиной любого их сходства был их общий отец, Гэвин. И для обоих мальчиков он был тем еще отцом.

Ей надо выбраться отсюда. Она слишком много думала. Каррис наблюдала за спящим Кипом, высматривая кровь Гайлов в очертании его бровей и носа, и даже не могла найти название обуревавшим ее чувствам.

Наконец она накрыла его одеялом.

Глава 77

Гэвин пережил дневные ритуалы. Люксиат, совершенно благонамеренный молоденький зеленый, трясся как лист все время. Гарристон был не то чтобы синекурой, так что молодой человек не ожидал хоть мельком увидеть Призму, не то что встретиться с ним, тем более исполнять вместе с ним ритуалы Солнцедня. Они продирались сквозь ритуал, Гэвин два-три раза подсказывал юноше его строки. Все заняло полтора часа – и это при том, что Гэвин сократил список просьб к Ороламу благословить каждого аристократа в Семи Сатрапиях и каждого чиновника Хромерии.

– Если даже Оролам не может запомнить их имен, может, они не так важны, а? – сказал он люксиату, который аж рот разинул.

Удрать удалось лишь ранним полуднем. Относительно удрать, конечно же. При нем были десяток черных гвардейцев, секретарь, четыре гонца и с десяток городских стражей. Он пошел в доки.

Там он нашел Корвана, умело управляющего хаосом. Толпа была не так взбудоражена, как он предполагал. Возможно, люди сохраняли надежду, что Гэвин их спасет. Возможно, после того как они увидели, что он возвел невероятную стену, они решили, что его силы безграничны. Возможно, некоторые были просто набожны – в эти самые священные дни исполнять можно было лишь самые необходимые работы.

Доброе дело оставаться в живых не считалось абсолютно необходимым.

Многие из знати договаривались с капитанами. Сундуки с добром громоздились в доках – и множество добра было не в сундуках. Скатанные гобелены, которые должны были украшать фамильные гостиные, мебель, расписанная золотыми листьями, произведения искусства, лабиринт ящиков, набитых Оролам знает чем.

– Владыка Призма, – к Гэвину быстро подошел генерал Данавис. – Пора.

То есть придется выполнить действительно неприятную обязанность.

– Я вчера отдал приказ, чтобы ни одно судно не покидало гавани на случай необходимости эвакуации. Я дал понять, что неподчинение приведет к конфискации судна у капитана и смерти любого, кто его нанял.

Это был жестокий приказ, но война требовала жестоких мер. Любой, кто заранее выведет корабль из города, обрекал на смерть десятки людей. Если Гарристон будет взят, начнется резня. Проблема с жесткими мерами была в том, что кто-нибудь – один раз – обязательно попытается сказать, что ты блефуешь.

– Кто? – спросил Гэвин. Он подумал, что уже знает ответ.

– Губернатор Крассос. Его люди стреляли в черных гвардейцев, попытавшихся остановить его.

Черных гвардейцев? Как Корвану удалось заставить их выполнить приказ «приведите ко мне такого-то заключенного»?

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, Владыка Призма.

– Он здесь? – спросил Гэвин. Надо уйти отсюда. Его свита мешала людям Корвана, и они еще загораживали вход на пристань. Но он не будет этим оправдываться. Лучше делать такие вещи так, чтобы это укрепляло торжество закона, но лучше делать это быстро, прежде чем и другие нарушат тот же закон, и тебе придется убить больше народу. Когда песок в часах кончается, отложенное правосудие хуже несправедливости.

– Моряков приведите тоже, а также доставьте любой груз, который он собирался взять, – спокойно сказал Гэвин Корвану.

Губернатор Крассос стоял всего в десяти шагах. Просто его окружала стража выше его ростом и его не было видно. Руки его были связаны за спиной, один глаз заплыл. С ним привели пестрое сборище контрабандистов, неопрятных, суровых людей, которые понимали риск своей работы.

Гэвин поднял руки над головой, рассыпая веер искорок. Все, кто раньше не смотрел на него, теперь смотрели.

– Сим я объявляю этот суд в сиянии ока Оролама. Да свершится правосудие.

По всему доку во внезапной молитве склонялись головы. Обвиняемых жестко поставили на колени.

Смирение перед судом.

Если уж мне приходится перегораживать док, надо бы сделать что-нибудь, пока я здесь.

– Губернатор. Вы обвиняетесь в найме судна для побега из города вопреки приказу генерала. Это правда?

– Генерала? Я губернатор этой дыры! Никто не будет мне указывать!

– Даже я? – спросил Гэвин. – Генерал действовал от моего имени, имея на это все полномочия. Вы наняли эту команду, чтобы покинуть город?

– У вас с полсотни свидетелей, которые скажут вам, что да. И что? Мы помогали вам. Моя семья во время войны была на вашей стороне. Вас тут без нас не было бы! – Голос губернатора Крассоса поднялся до визга. – Вы ставите это мужичье выше меня?

– Капитан, – Гэвин отвернулся от губернатора, – вы признаете свою попытку бежать?

Капитан оглянулся по сторонам – дерзкий, несломленный, – но все же не осмелился встретить взгляд Призмы. Возможно, все в доках видели эту попытку. У него был вид человека, знавшего, что умрет, и желающего умереть хорошо. Он держал отвагу в крепкой хватке.

– Да, господин. Губернатор нанял нас прошлым вечером. Я уж хотел уходить.

Конечно. Любой с кораблем хотел уйти, причем вчера.

– Это старая традиция, – громко сказал Гэвин ради собравшейся толпы, – миловать одного преступника в Солнцедень. Раз Оролам милосерден, будем милосердны и мы.

– О, хвала Ороламу и его Призме, – сказал губернатор Крассос, поднимаясь с колен. – Вы не пожалеете, владыка Призма.

Гэвин извлек ультрафиолет из-за его невидимости и ударил им Крассоса под коленки, даже не глядя на него. Тот упал. Гэвин обратился к капитану:

– Капитан, по праву я должен бы закрыть вас в камере и оставить вас на волю судьбы. Вместо этого я намерен освободить вас и дать вам мой корабль – взамен конфискованного – и вашу команду. Я буду следить за вами, капитан. Служите хорошо.

Капитана словно обухом по голове ударили. Затем его глаза вдруг наполнились слезами.

– Что?! – воскликнул Крассос.

– Губернатор Крассос. Вы нарушили мой приказ и дискредитировали свое звание. Губернатор должен поддерживать своих людей, а не топить их. Вы крали у народа, который поручил вам Оролам. Вы вор и трус. Потому я лишаю вас должности губернатора. Вы хотели забрать ваше добро и уйти? Да будет так.

Гэвин выбрал сундук из груза Крассоса. Он был набит богатой одеждой, большой и такой тяжелый, что одному человеку было бы трудно его удержать. Он пробил большие дыры в крышке, боках и дне. Отдал приказ, и гвардейцы сунули сундук в руки Крассосу и привязали его веревками.

– Вы не можете, – сказал Крассос.

– Уже смог, – ответил Гэвин. – Вам лишь остается выбрать, как вы встретите судьбу.

– Моя семья узнает об этом! – завопил Крассос.

– Тогда пусть узнают, что вы умерли как мужчина, – сказал Гэвин. Это было как пощечина. Его семья явно значила для него все. Гэвин начертал синюю платформу на воде. – Вы хотели уйти, господин Крассос? Идите.

Крассос без промедления спустился по ступеням синей люксиновой платформы, неся свой сундук. Он сделал около пятнадцати шагов прежде, чем люксин треснул и он упал в воду. Через мгновение он бил ногами по воде, чтобы не дать плавучему сундуку опрокинуться ему на голову и утопить его.

Прилив только начинался, так что он просто качался взад-вперед, не приближаясь к берегу, но его и не относило к другим пирсам или Хранительнице в открытое море.

Тысячи глаз молча смотрели на него. Через минуту ему уже не приходилось отталкивать сундук, чтобы его не затянуло под него – сундук уже не так высоко плавал в воде. Он пытался дерзко смотреть на пристань, на Гэвина, но его мокрые волосы падали ему на глаза, и ему не удавалось как следует тряхнуть головой, чтобы отбросить их.

Он выкрикнул что-то перед тем, как уйти под воду. Гэвин не понял его. Еще одна смерть. Он не любил Крассоса, ненавидел его замашки, ненавидел тот тип аристократии, который он представлял, – которые берут и даже не думают вернуть хоть кроху. Но он только что убил человека, сделал врагами его семью – и это в разгар войны, которая и так сделала бы все за него.

Гэвин искал пузыри на воде, но не видел их. Крассос уплыл слишком далеко. Гэвин поднял руки и опустил их.

– Оролам милосерден! – возгласил он, завершая суд. Он уже слишком много времени провел здесь. Он отвернулся. У него за спиной воду резал акулий плавник, как стремящаяся к цели стрела.

Глава 78

К закату Гэвин покончил с большинством публичных ритуалов этого дня. Это было большое представление, и он сделал все что мог, чтобы каждый из ритуалов был особенным.

Этой частью дня он был доволен. Он всегда работал почти обнаженным. Цвета возникали и шли волной по его телу, исходили из тела и создавали впечатление, что возвращались в него. Было немного больно использовать столько магии после вчерашнего сражения, но этой частью он не поступился бы никогда.

Однако все это слишком быстро закончилось, и люди вернулись к своему празднику. Он продлится всю ночь. Солнцедень длился до следующего рассвета. Праздник тех, кто должен быть Освобожден, начнется в полной темноте. Он сидел в маленькой часовне в крепости. У него оставалось несколько минут, предполагаемых для молитвы.

Когда-то он и использовал их для молитвы. Но с этим было покончено. Если Оролам существует, он занят, спит или ему наплевать, а то и насрать. Говорят, для Оролама время течет иначе. Это объясняет, почему он поступал так в течение всей жизни Гэвина.

У Гэвина стеснило грудь. Ему было трудно дышать. Часовня казалась слишком тесной, темной. Его пробил пот, холодный липкий пот. Он закрыл глаза.

Возьми себя в руки, Гэвин. Ты можешь это сделать. Ты уже раньше это делал.

Это для них.

Это ложь. Это все ложь.

Это лучше альтернативы. Дыши. Это не ради тебя. Ты хочешь выйти к ждущим тебя извлекателям и сказать, что вся их жизнь – обман? Что их служение напрасно? Что Оролам не видит их самопожертвования? Что все, что они делали, отдавали, – бессмысленно? Все умирает, Гэвин, не лишай смерть для этих людей смысла. Не заставляй их счесть себя бесполезными. Жертву – пустой. Жизнь – бессмысленной.

Это был тот же самый спор, который он вел с собой каждый год. Он взял с собой в часовню ведро, а также добавочные благовония.

Несколько лет его рвало.

В дверь часовни постучали.

– Владыка Призма, пора.

На следующую ночь Кипу не завязали глаза. Ему надели темные очки, завязали на затылке, туго прижав к глазницам, и оторвали рукава его рубахи. Это затруднило бы извлечение – все вокруг него заметили бы заранее.

– Похоже, они хотят, чтобы мы что-то увидели, – сказала Каррис, когда стража, Зерцала и извлекатели торопили их из фургона.

Их привели к периметру безопасности вокруг шатров.

Это место странно выделялось среди всего лагеря, поскольку ему было отведено слишком много пространства. Сам периметр представлял собой просто веревку, натянутую между наспех вбитыми в землю жердями, но он был огромен – и никто из лагеря даже не приближался к этому кругу. Внутри перед платформой собралась небольшая по сравнению с периметром толпа. Солнце уже совсем село, хотя еще не было темно.

– Они не хотят, чтобы их подслушали, – сказала Каррис. – И поняли, насколько они двинутые. Они хотят поднять войска при помощи какой-то идиотской выходки, прямой насмешки над нормальностью.

Нормальность? А, это относится к людям, которые не могут извлекать. Минутку, это означает…

Когда они подошли поближе, Кип увидел, что его вывод верен – здесь были только извлекатели. Тут было восемьсот, а то и тысяча извлекателей!

– Оролам, – выдохнула Каррис. – Да тут сотен пять извлекателей.

Значит, я считать не умею, и что?

Но даже бравада Кипа улетучилась, когда они подошли ближе. Конвоиры втолкнули Кипа и Каррис в толпу, и первый, на кого они налетели, уставился на них дикими зелеными глазами. Его ореол потрескался, змейки зеленого извивались в белках его глаз. Кип чувствовал себя как в зверинце. Почти у всех, достаточно светлокожих, чтобы это видеть, кожа была напитала люксином. Зеленый, синий, красный, желтый, оранжевый, даже пурпурный. Когда он смотрел в ультрафиолетовом, суперфиолетовые извлекатели светились как маяки. Они встраивали узоры в свою одежду, броню, даже кожу – невидимые никому, кроме ультрафиолетов. Присмотревшись, Кип увидел, что субкрасные делали так же, вплетая в одежду драконов, фениксов, вихри и языки пламени. Синие носили на предплечьях шипы, закруглявшиеся, как бараньи рога, или острые, как ножи. Они прошли мимо оранжевого. Он казался нормальным, не считая того, что он умастил волосы оранжевым люксином словно маслом, и глаза его были полностью оранжевыми, радужки и белки слились и лишь крохотные черные точки зрачков нарушали этот совершенный цвет. На них зашипела зеленая, облаченная лишь в листву, затем рассмеялась. Воистину зверинец, только Кип был в одной клетке со зверьми.

Их вывели в передний ряд. Толпа выстроилась перед камнем, выходящим из земли, отглаженным дождями и ветрами, но достаточно высоким, чтобы служить трибуной. Когда Кип и Каррис прибыли, на камень поднялся какой-то человек в плаще с капюшоном.

Он поднялся на вершину камня, сбросил капюшон, затем сорвал плащ и отбросил его в сторону, словно тот был ему противен.

Все тело его пылало в сгущающейся тьме. Он стоял, молчаливый, дерзкий, крепко расставив ноги. Он простер руку к толпе, и через каждые пять шагов волной вспыхнули факелы, заливая пространство светом. Последними загорелись факелы, окружавшие камень, и Кип увидел, что этот человек был полностью сделан из люксина. И светился люксином изнутри.

Вокруг люди опускались на колени перед владыкой Омнихромом. Но не все. Стоявшие выглядели неловко, полные внутреннего конфликта. Ибо те, кто склонился, не просто склонялись, а вжимались лицом в землю. Это было чистое религиозное поклонение.

– Не склоняйся, – шепнула Каррис. – Он не бог.

– Так кто он? – прошептал Кип.

– Мой брат.

Владыка Омнихром раскинул руки.

– Нет. Братья, сестры, встаньте. Стойте, как и я. Мы достаточно простирались перед простым человеком.

Оранжевый извлекатель, художник Ахейяд, простерся перед Гэвином. Он должен был стать первым в эту ночь. Это было почетным, и Ахейяд заслужил эту честь. Настоящую честь, не эту пародию. Но выхода не было. Никогда не было.

Гэвин шагнул вперед.

– Встань, дитя мое, – сказал он. Обычно это «дитя мое» ощущалось саркастически. Но Ахейяд действительно был дитя или, по крайней мере, едва мужчиной.

Ахейяд встал. Он посмотрел в глаза Гэвину, затем быстро отвел взгляд.

– Если ты что-то хочешь сказать, – проговорил Гэвин, – то сейчас самое время. – Некоторые извлекатели ощущали необходимость высказать свои грехи или тайны. У некоторых были просьбы. Некоторые просто хотели выразить свое разочарование, страх, сомнение. В зависимости от количества извлекателей, которых надо было Освободить до рассвета, каждый год Гэвин посвящал каждому столько времени, сколько мог.

– Я подвел вас, владыка Призма, – сказал Ахейяд. – Подвел мою семью. Мне всегда говорили, что я сын, который мог бы стать великим. А я оказался пустышкой. Люксоманом. Я тот одаренный, кто не сумел справиться с даром Оролама. – Горькие слезы покатились по его щекам. Он по-прежнему не мог смотреть в глаза Гэвину.

– Посмотри на меня, – сказал Гэвин. Он взял в руки лицо юноши. – Ты помог мне в величайшей моей работе. Ты сделал то, чего я, Призма, сделать не смог. Любой, кто видел закат, знает, что Оролам ценит красоту. Ты сделал эту стену прекрасной и грозной, как сам Оролам. Созданное тобой простоит тысячи лет.

– Но мы проиграли!

– Да, – признал Гэвин. – Но это мое поражение, не твое. Царства приходят и уходят, но эта стена защитит тысячи еще не рожденных. И вдохновит еще сотни тысяч. Я бы такого не смог. Только ты смог. Ты, Ахейяд, сотворил красоту. Оролам дал тебе дар, а ты создал дар миру. Это мне не кажется поражением. Твоя семья будет гордиться тобой. Я горжусь тобой, Ахейяд. Я никогда не забуду тебя. Ты вдохновил меня.

По лицу юноши скользнула улыбка.

– Правда ведь, шедевр?

– Неплохо для первой попытки, – сказал Гэвин.

Ахейяд рассмеялся, все его поведение изменилось. Он был воистину светом. Даром миру, прекрасным и полным пламени жизни.

– Готов ли ты, сын? – спросил Гэвин.

– Гэвин Гайл, – сказал юноша. – Мой Владыка Призма. Вы – великий человек и великий Призма. Благодарю вас. Я готов.

– Ахейяд Световодный, Оролам дал тебе дар, – начал Гэвин. Прозвание он придумал в последний момент. В Парии имя и прозвание имели лишь великие люди и порой их дети. По внезапным слезам, набежавшим на глаза Ахейяда, и глубокому вздоху гордости Гэвин понял, что сказал правильные слова. – И ты хорошо распорядился этим даром. Пора сложить свое бремя, Ахейяд Световодный. Ты отдавал полной мерой. Твое служение не будет забыто, но твои проступки отныне стерты, забыты, выжжены. Ты хорошо потрудился, верный и преданный служитель. Ты выполнил Пакт.

– Они говорят, что мы заключили Пакт! Дали клятву! И этой клятвой они связывают нас, хоронят нас, – сказал владыка Омнихром.

Лив осторожно пробиралась сквозь толпу вперед. Она была готова поклясться, что видела, как сюда привели Кипа с черными очками на глазах. Но внимание всех остальных было приковано к уроду впереди, так что она не могла пробираться слишком быстро. Ей приходилось делать вид, что она тоже слушает, и продвигаться медленно.

– Как это, – сказал владыка Омнихром, указывая на округлый камень, на котором он стоял. – Это все, что осталось от некогда великой цивилизации. Вы видели эти останки, разбросанные по здешней земле. Статуи великих людей, разбитые пришедшими им на смену пигмеями. – Лив насторожила уши. В Ректоне была разбитая статуя, в апельсиновой роще. Никто не говорил, откуда она взялась. Она думала потому, что никто не знает.

– Вам эти статуи кажутся таинственными? – спросил владыка Омнихром. – Тут нет тайны. Думаете, то, что Война Призм кончилась здесь, в Тирее, – совпадение? Думаете, Гайлы просто бродили по Семи Сатрапиям, пока их армии не нашли друг друга? И просто так случилось, что это свершилось здесь? Позвольте мне рассказать вам нечто, о чем вы все уже знаете, во что вы все верили, но не осмеливались сказать вслух: Войну Призм выиграл не тот Гайл. Дазен Гайл пытался изменить существующий порядок вещей, и за это его убили. Хромерия убила Дазена Гайла. Они убили его, поскольку боялись, что он все изменит. Они боялись его, поскольку Дазен Гайл хотел Освободить нас. – Последняя фраза вызвала некий страх в толпе. Все они знали, что сейчас за день и что Призма в Гарристоне меньше чем в лиге от них совершает Освобождение прямо сейчас.

– Видите? – воскликнул владыка Омнихром. – Ощущаете эту тревогу? Все потому, что Хромерия исказила сам смысл слов. Дазен хотел Освободить нас. Дазен знал, что свет нельзя сковать.

– Свет нельзя сковать, – эхом отозвались некоторые извлекатели. Это был почти религиозный повтор.

– Они называют это Освобождением. Сложите свое бремя, говорит Призма. Я даю вам отпущение и свободу, говорит он. Вы знаете, что он дает нам? Знаете?!

– Ныне отпускаю тебя, – сказал Гэвин. Горло его перехватило, когда Ахейяд опустился на колени у его ног, подняв взгляд и положив правую руку на бедро Гэвина. – Даю тебе свободу. Да благословит тебя Оролам и да примет в руки свои. – Он достал нож и погрузил его в грудь Ахейяда. Прямо в сердце. Он извлек нож. Совершенный удар. Но у него была большая практика.

Он не смотрел на рану, на кровь, расплывающуюся на рубашке Ахейяда. Он смотрел в глаза юноше, пока жизнь покидала его. А когда жизнь ушла, Гэвин сказал:

– Пожалуйста, прости меня. Прости меня.

Гэвин убрал кинжал в ножны и вытер руки о тряпку для крови, которую принес с собой, хотя они были чисты. Он остановился.

– Они убивают вас! – вскричал владыка Омнихром. – Они пыряют вас ножом и смотрят, как вы умираете. Пока вы умоляете, они смотрят – и говорят, что их бог улыбается этому! Скажите мне, разве так надо обращаться со старшими? Под властью Хромерии у нас и старших-то почти нет. Они убили их всех. Да, кроме Белой. Кроме Андросса Гайла и его жены. Законы не для них, но для нас с вами, наших отцов и матерей – мы должны быть убиты. Они говорят, что это воля Оролама. Что таков Пакт. Будто клятва, которую мы даем будучи еще ничего не понимающими детьми, оправдывает убийство ими наших родителей. Что же это за безумие? Женщина служит Семи Сатрапиям всю свою жизнь, и в награду ее убивают? Это свобода? Это они называют Освобождением?

Лив заметила Кипа, но больше не протискивалась к нему.

– Вы понимаете, что это неправильно. Я понимаю, что это неправильно. Они знают, что это неправильно. Вот почему они говорят о нас вполголоса и иносказательно. Это несправедливо. Это не Освобождение, это убийство, скажем откровенно. И им даже не хватает достоинства передать ваше тело вашей семье. Вместо этого они используют его для каких-то темных ритуалов. Это ли награда нашим отцам за долгую службу? Это справедливо? Хромерия оскверняет все, к чему прикасается. И вы думаете, что все «Освобожденные» пошли на это добровольно?

Владыка Омнихром презрительно рассмеялся.

Когда черные гвардейцы вынесли тело Ахейяда из комнаты, стараясь не пролить ни капли крови, в дверь постучали. Один-единственный удар. Гэвин не сразу вспомнил, что Баз Простец не понимал смысла «постучать».

– Заходи, Баз, – сказал Гэвин. Дети и идиоты. Вот кого я убиваю. Я купаюсь в невинной крови.

Он вошел. Он был очень красив в своем пышном облачении. Как и у прочих знакомых Гэвину простецов, по лицу этого не читалось.

– Прости, что я вперед очереди, Владыка Призма. У меня есть вопрос, и я не хочу мешать моему Освобождению, задав его.

То, что он помешал чьему-то Освобождению, чтобы задать вопрос, конечно, не пришло ему в голову.

– Спрашивай, пожалуйста, – сказал Гэвин.

– Я слышал, как Эви Трава говорила о Световодной стене. Эви – зелено-желтый бихром. Она из Кровавого Леса, но она вовсе не кажется мне страшной. Моя мама всегда говорила мне, что все рыжие взглядом воспламеняют, но Эви не такая.

Гэвин хорошо знал Эви. Ее нельзя было назвать смышленой в классическом смысле, но у нее была невероятно развита интуиция, хотя она редко верила себе. По крайней мере, много лет назад.

– Эви однажды спасла меня от перегрузки…

– Что она сказала, Баз? – спросил Гэвин.

– Она ничего не сказала, она просто спасла меня. Наверное, она кричала. Я не уверен…

– Что Эви сказала о Световодной стене?

– Мне не нравится, когда ты перебиваешь, Владыка Призма. Я нервничаю.

Гэвин подавил свое нетерпение. Если быть настойчивым, то Баз полностью терял дар речи. Баз увидел, что Гэвин не собирается давить, и задумался на миг. Гэвин просто видел, как тот заново нащупывает цепочку размышлений.

– Эви сказала, что яркая вода начертана в совершенстве. Она сказала, что не помнит, чтобы ты был суперхроматом. Я, конечно, сам не вижу оттенков цвета, но я не думаю, чтобы она лгала, а Гэвин Гайл не был суперхроматом. Им был его брат Дазен. И ты выше Гэвина. Он носил сапоги на каблуках, чтобы казаться выше, но Дазен в свой тринадцатый день рождения был выше. Я помню тот день. Он был солнечный. Моя бабушка сказала, что Оролам всегда улыбался Гайлам. Я был в синем костюмчике…

Гэвин не слушал. У него пол уходил из-под ног. Он знал, что такой момент наступит. Он ждал его шестнадцать лет. Первые свои встречи в обличье Гэвина он постоянно ждал, что кто-то укажет на него и закричит:

– Самозванец! Узурпатор!

Были те, кто разгадал его обман, но Гэвин всегда мог справиться. Вот только не мог опровергнуть База. Тот стоял в стороне от политических течений, и все это знали. И если бы База спросили, он указал бы на сотню различий между Гэвином и Дазеном. Когда он закончит, маска с Гэвина спадет.

И все же он пришел один. Именно в эту самую великую ночь из всех ночей.

– Потому мой вопрос… мой вопрос такой – зачем ты врешь, Дазен? Почему ты прикидываешься Гэвином? Дазен злой. Он убивает людей. Он убил семейство Белый Дуб. Всех. Они сказали, что он шел из комнаты в комнату по их особняку и убивал даже слуг, а затем поджег все, чтобы скрыть преступление. В подвале оказались дети. Их тела нашли лежавшими друг на друге. Они обнимали друг друга. Я туда ходил. Я видел. – Баз замолк, явно захваченный этим старым видением. При его совершенной памяти эта картина явно должна была быть яркой. – Я сказал этим обугленным трупикам, что убью Дазена Гайла, – сказал Баз.

Гэвин ощутил забытую угрозу, как боль от удара ремня старого магистра. Баз был зелено-сине-суперфиолетовым полихромом. Любой извлекатель со временем изменялся по цветам. Только неукротимость зеленого могла заставить прежде одержимого порядком База нарушить очередь. Но упорядоченность синего заставляла его сходить с ума, желая понять причины, заставляя видеть, как все сходится.

– Баз, я хочу рассказать тебе кое-что, что доверил лишь одному человеку на свете. Я хочу ответить на твой вопрос. Ты этого заслуживаешь. – Он понизил голос. – Когда мне было шестнадцать лет, у меня было… видение. Сон наяву. Я оказался перед кем-то. Я упал навзничь. Я знал, что он свят, и я боялся…

– Сам Оролам? – спросил Баз. На лице его было сомнение. – Мама говорила, что люди, которые утверждают, что говорят от лица Оролама, обычно врут. А Дазен лжец! – взвизгнул он под конец.

Только этого Гэвину не хватало, чтобы Баз выкрикнул что-то насчет Дазена.

– Ты хочешь услышать мой ответ или нет? – резко спросил он.

Баз замялся.

– Да, но разве ты не…

Гэвин ударил его кинжалом в сердце.

Глаза База расширились. Он вцепился в руки Гэвина. Гэвин вырвал кинжал.

Холодно, так холодно Гэвин сказал:

– Ты отдавал полной мерой, Баз. Твое служение не будет забыто. Твои грехи забыты и стерты. Я отпускаю тебя. Я даю тебе свободу.

Когда он сказал «отпускаю», Баз был мертв.

Гэвин осторожно опустил его на пол. Он подошел к боковой двери и постучал. Черные гвардейцы вошли и унесли тело, и Гэвину сошло с рук еще одно убийство.

Глава 79

Этот человек лгал. Кип не знал в точности, где ложь, а где правда, но владыка Омнихром был правой рукой короля Гарадула. Они вырезали его городок. Ни за что. Если убийство для них ничто, то что говорить о лжи?

Но тут была и правда, как в самом лучшем вранье. Пакт подразумевал именно это. Неудивительно, что говорили об этом уклончиво и шепотом. Ты взрослеешь, твой ореол разрывается, ты становишься бешеной собакой. Им приходится убивать тебя. Кип помнил, как собаку Корвана укусил енот, а потом у нее пошла пена из пасти. Корван, алькадеса и другие зарядили мушкеты и пошли ее пристрелить. Корван сам вышиб ей мозги. Потом он прятал лицо, и все делали вид, что не замечают его слез. Только через год он смог говорить об этой собаке, но не о ее бешенстве или как ее пристрелил. Здесь было так же. Никто не говорил об Освобождении, поскольку никто не хотел позорить мертвых: «Кип был великим человеком, пока не спятил и не начал пытаться перебить своих друзей. До того времени, как нам пришлось убить его».

Это была жестокая правда. Это не делало ее ложью. Скорее, заставляло поверить, что это правда.

Но никто в толпе не хотел признавать ее. Они хотели обвинить кого-то в смерти своих родителей. Они не хотели умирать. Они могли кутать правду в какое-то священное дерьмо, но Кип видел сквозь эту завесу. Эти люди были убийцами. Гэвин был хорошим человеком. Великим человеком, великаном среди пигмеев. Так что ему приходилось совершать жестокие поступки. Великим людям приходится делать трудный выбор, чтобы все остальные могли выжить. Ему приходилось заставлять людей выполнять Пакт, так что с того? Все клялись поддерживать его. Все знали, в чем клянутся. Здесь не было ни тайны, ни обмана. Они заключали сделку, и она им нравилась, пока не наступало время расплачиваться.

Эти люди были трусами, клятвопреступниками, сволочью.

Я должен выбраться отсюда.

Он обернулся и увидел женщину, которую здесь ожидал увидеть в последнюю очередь.

– Илитийская клепсидра говорит, что это самая краткая ночь в году, – сказала с порога Фелия Гайл. – Но для тебя она всегда была самой долгой.

Гэвин, побледнев, как пепел, поднял на нее взгляд.

– Я не ждал тебя до рассвета.

Она улыбнулась:

– Тут случилось небольшое нарушение порядка. Баз Простец вклинился раньше, чем ему было положено. Некоторые ушли еще до конца. – Она пожала плечами.

Ушли? Значит, уже знают. Все рассыпается. Может, так и лучше. Я убью свою мать сейчас, и ей не придется видеть, как все рухнет.

– Сынок, – сказала она. – Дазен. – Это был почти вздох, снятие застарелого напряжения. Правда, высказанная вслух после долгих лет лжи.

– Мама. – Приятно было видеть ее счастливой, но ужасно было видеть ее – здесь. – Я не могу… я даже не взял тебя в полет, как обещал.

– Ты правда можешь летать?

Он кивнул. Горло перехватило.

– Мой сын умеет летать. – Ее лицо озарила улыбка. – Дазен, я так горжусь тобой.

Гэвин попытался заговорить, но безуспешно.

Глаза ее были ласковы.

– Я помогу тебе, – сказала она. Она преклонила колена возле ограды, избрав большую формальность. Гэвин должен был понимать, что его мать поступит именно так.

– Владыка Призма, я хочу исповедоваться в своих грехах. Исповедуете ли вы меня?

Гэвин сморгнул внезапные слезы, взял себя в руки.

– Охотно… дочь моя.

Ее поза простого благочестия помогала ему играть его роль. Здесь и сейчас он не был ее сыном. Он был ее духовным отцом. Связью с Ороламом в самый священный день ее жизни.

– Владыка Призма, я вышла замуж неразумно и жила в страхе. Я поддалась страху, что муж бросит меня, и молчала, когда должна была говорить. Я позволила ему настроить моих сыновей друг против друга, и один из них из-за этого погиб. Их отец не предвидел этого, поскольку он был дураком, но я-то видела.

– Матушка, – прервал Гэвин.

– Дочь, – твердо поправила его она.

Гэвин помолчал. Неохотно уступил.

– Продолжай, дочь моя.

– Я говорила жестокие слова. Я солгала тысячу раз. Я обращалась с моими рабами, не заботясь об их благополучии… – Она говорила пять минут, не жалея себя, откровенно и решительно, сжато – не ради себя, ради Гэвина – ему этой ночью надо будет исповедовать остальных. Это было сюрреалистично.

Гэвин слышал такие ошеломляющие признания и видел темные стороны души людей с репутацией святых за последние шестнадцать лет, но слышать ее признание в том, что она избила беззащитную рабыню через минуту после того, как обнаружила Андросса в постели с другой женщиной, было душераздирающе. Это выбивало из душевного равновесия. Слышать исповедь матери было все равно что видеть ее нагой.

– И я убивала, трижды. Ради моего сына. Я потеряла двух мальчиков, я не вынесла бы смерти последнего, – сказала она. Гэвин едва смог ей поверить. – Однажды я убила черного гвардейца, который заподозрил его, устроив ему назначение на опасный пост во время восстания Красного Утеса, где, как я знала, его точно убьют. Другой раз я направила пиратов на корабль, который вез домой Дервани Маларгоса после многих лет блуждания по пустошам Тиреи. Он говорил, что находился ближе всего к пожару у Расколотой Скалы и видел то, чего не видел никто другой. Я пыталась подкупить его, но он ускользнул. И раз я наняла убийцу во время заговора Терна, используя чужую войну для прикрытия убийства человека, собиравшегося шантажировать моего сына.

Гэвин потерял дар речи. В первый год своего маскарада ему пришлось убить троих, чтобы сохранить свое инкогнито, и изгнать несколько десятков. Затем двоих за семь лет. Он никого не убивал хладнокровно с тех пор – до База. Гэвин знал, что мать прикрывает его, но всегда думал, что она делает это, передавая ему собранную ей информацию. Фелия всегда яростно защищала его, но он не представлял, насколько далеко она может зайти. Как далеко он вынудил ее зайти, поскольку вытеснил Дазена.

Оролам благой, как же мне жаль, что я не доверял тебе, чтобы ты могла простить меня за то, что я сделал.

– Каждый раз, – сказала она, – я говорила себе, что служу Ороламу и Семи Сатрапиям, а не только своей семье. Но моя совесть никогда не была чиста.

Потрясенный, он произнес традиционные слова, предлагая ей прощение. Она встала, пристально глядя на него.

– Мой сын, есть несколько моментов, которые ты должен знать прежде, чем я сложу мое бремя. – Она не стала ждать, пока он что-то скажет, что было хорошо, поскольку он не думал, что сумеет. – Ты не злой сын, Дазен. Ты заблудший, но не злой. Ты истинный Призма…

– Заблудший? Я перебил семью Белый Дуб! Я…

– Неужели? – резко перебила его она. Затем, уже мягче, продолжила: – Я видела, как этот яд разъедал твою душу шестнадцать лет. И всегда ты отказывался говорить об этом. Расскажи мне, что случилось. – Его мать была настоящая Гайл, если не по крови, так по духу. Она всегда хотела об этом поговорить.

– Не могу.

– Если не мне, то кому? Если не сейчас, то когда? Дазен. Я твоя мать. Позволь дать тебе это.

Язык его был тяжелым, как свинец, но образы всплыли перед его взором в одно мгновение. Глумливые лица братьев Белый Дуб, приступ парализующего страха. Гэвин облизнул губы, но не мог выдавить ни слова. Он снова ощутил ту ненависть, ярость и несправедливость. Семеро на одного, даже больше. Ложь.

– С Гэвином отношения и так уже были плохи. Синий и зеленый открылись во мне рано, но я начал подозревать, что способен на большее. Я сказал ему. Понимаешь, мы отдалились друг от друга после того, как его объявили Призмой-наследником, а убийство Севастиана каким-то образом только ухудшило все. Я думал, что если скажу ему, что мой дар развивается, то это вернет его. И мы снова станем лучшими друзьями. Но ему это не понравилось. Совсем. – Откуда-то на глаза Гэвина набежали слезы. Он так тосковал по брату, что сердце его разрывалось. – Теперь я понимаю, насколько молодой человек может опасаться утратить то, что делает его особенным. Тогда не понимал. На другой день после того, как я сказал ему, что я полихром, я услышал, как он уговаривает отца сговорить ему Каррис. Это было самое большое предательство, какое я только мог представить. Ее любовь делала меня особенным. Прошло некоторое время, прежде чем я увидел в этом симметрию. Как бы то ни было, я думал, что Каррис любит меня, как я ее. Когда отец объявил о ее помолвке с Гэвином, мы решили бежать вместе. Наверное, она кому-то проболталась. Или это была случайность. Может, Гэвин показался ей лучшей добычей. Мы с Каррис должны были встретиться у особняка ее семьи после полуночи. Ее не было. Ее горничная сказала, что она внутри. Конечно, это была ловушка. Братья Белый Дуб знали, что у меня свидание с Каррис, и они хотели преподать мне урок. Сказали, что я опозорил их, сделал их сестру шлюхой.

Они схватили его, как только он вошел внутрь. Все семеро братьев. Они сорвали с него плащ и отняли его очки и меч. Он помнил большой закрытый двор, высовывающихся из окон и дверей слуг. Во дворе горел большой костер – полно света, но не для сине-зеленого бихрома без очков.

– Они начали избивать меня. Они были пьяны. Некоторые стали тянуть красный. Ситуация вышла из-под контроля. Я думал – до сих пор думаю, – что они хотели убить меня. Я вырвался, но ворота были заперты.

– Они заперли ворота? – спросила Фелия Гайл. Все были уверены, что это сделал Дазен из-за своей жестокости. Отец Каррис знал правду, но не сказал ничего против этой лжи.

– Они не хотели, чтобы я вышел, или чтобы какой-нибудь гвардеец или солдат снаружи смог вмешаться прежде, чем они закончат. – Гэвин замолк. Глянул на мать. Ее лицо было сама нежность. Он отвел взгляд. – В ту ночь я впервые расщепил свет. Это ощущалось… волшебно. Я думал, что мог бы быть суперфиолетово-желтым полихромом, но в ту ночь я извлек красный. Много красного. Наверное, я не был готов к тому, что делает красный, когда он в бешенстве. – Он вспомнил шок на их лицах, когда он начал извлекать. Они знали, что он сине-зеленый. Они знали, что то, что он делает, невозможно. В каждом поколении бывает лишь одна Призма. Воспоминания о слетающих с его окровавленных рук шарах огня и дымящемся черепе Колоса Белого Дуба, все еще стоявшего на ногах, о гвардейцах Белого Дуба, гибнущих десятками, о разлетающихся во все стороны конечностях, о крови повсюду… – Я перебил братьев и всю охрану Белого Дуба. Пожар распространялся. Ворота упали, когда я вышел. Я слышал крики людей. – Он ушел, спотыкаясь, опустошенный, отупевший, искать свою лошадь.

– За боковой дверью была горничная. Та, что заманила меня в ловушку. Она смотрела сквозь решетку и умоляла выпустить ее. Это была та самая дверь, сквозь которую я пытался выйти. Она была заперта изнутри, но у нее не было ключа. Я сказал, чтоб она сгорела, и ушел. Я не понимал – я даже не подумал, что все остальные двери тоже заперты. Я просто хотел уйти. Думаю, они не успели найти ключ вовремя. И этой невольной жестокостью я обрек сотню невинных на смерть. – Как будто лучше умереть виновному, чем невинному остаться в живых.

Смешно, он мог оплакивать утрату дружбы с братом, но у него не нашлось внутри ничего для этих мертвых невинных. Рабов и слуг, не по своему выбору связанных с Белым Дубом.

Дети. Слишком чудовищно.

И большинство людей, вставших позже на сторону Дазена в той войне, ни разу не спросили о том, что случилось в ту ночь. Они были рады сражаться за человека, который, по их мнению, перебил всех людей в особняке – поскольку это означало, что он неуязвим. Как он презирал их.

Мать обняла его. И сейчас он молча плакал. Может, оплакивал тех мертвых. Или себя, поскольку терял ее.

– Дазен, не мне прощать тебя за то, что случилось в ту ночь или во время той войны, которую ты ведешь до сих пор. Но я прощаю тебе все, что могу. Ты не чудовище. Ты истинный Призма, и я люблю тебя. – Она дрожала, слезы текли по ее щекам, но она вся сияла. Она поцеловала Гэвина в губы, она не делала такого с тех пор, как он был ребенком. – Я горжусь тобой, Дазен. Горжусь, что я твоя мать, – сказала она. – Севастиан тоже гордился бы тобой.

Он, плача, обнял ее. Ему не было отпущения грехов. Севастиан был мертв, второй ее сын гнил в аду, созданном для него Гэвином. Этого она ему не простила бы. Но он плакал, и она обнимала его, утешая, как ребенка.

Затем, слишком быстро, она отстранила его.

– Пора, – сказала она. Сделала глубокий вдох. – Это… приемлемо, если я в последний раз извлеку? Я много лет этого не делала.

– Абсолютно, – сказал Гэвин, пытаясь снова взять себя в руки. Он указал на оранжевую панель на стене.

Она извлекла оранжевый люксин. Вздрогнула. Вздохнула.

– Ощущается как жизнь, не так ли? – Она изящно опустилась на колени. – Запомни то, что я сказала.

– До последнего слова, – поклялся он. – Даже если я этому и не верю.

– Все в порядке, – сказала она. – Однажды поверишь.

Он моргнул.

Фелия Гайл хихикнула.

– Ты не унаследовал всей хитрости своего отца, понимаешь ли.

– Я и не сомневался.

Она отбросила волосы на плечи, открывая ему путь к своему сердцу. Положила руку ему на бедро, подняла взгляд. Позволила оранжевому люксину рассеяться.

– Я готова, – сказала она.

– Я люблю тебя, – сказал Гэвин. Сделал глубокий вдох. – Фелия Гайл, ты отдавала полной мерой. Твое служение не будет забыто, но твои проступки ныне стерты, забыты, вымараны. Отпускаю твои грехи. Я даю тебе свободу. Твой труд был славен, добрая и верная служительница.

Он ударил ее в сердце. Затем держал ее, опустившись на колени, целуя ее лицо, пока она умирала. Прошло несколько долгих минут, прежде чем у него нашлись силы встать и призвать черных гвардейцев.

Когда они отворили двери, он увидел в зале около сотни извлекателей, ждавших его. Они не улыбались. Гигант Юсеф Теп, Пурпурный Медведь, выступил вперед.

– Мы не хотели тревожить вас, пока вы были с матерью, но, сударь, нам надо поговорить.

Сударь. Не Владыка Призма. Не Гэвин.

Значит, вот оно – начало конца.

Глава 80

– Кип, что бы ни случилось, держись ближе ко мне, – шепнула Каррис, наклоняясь к нему. Она сказала это так напряженно и настоятельно, что Кип понял – что-то будет. Скоро. Он хотел было расспросить ее, но не стал. Их охрана стояла близко, и хотя всеобщее внимание было привлечено к владыке Радуге и его высерам насчет долга и справедливости, Кип давно перестал слушать его. Он смотрел на девушку менее чем в десяти шагах от себя. На Лив.

Он мог бы поклясться, что некоторое время она пыталась протиснуться поближе к нему и Каррис, но последние десять минут она стояла, словно застыв на месте, слушая Радугу. Толпа между ними шевелилась, и он увидел, что на ней желтые наручи. Лив была желтой.

Это должна быть она.

Кип повертел головой, высматривая Световодную стену.

– Кончай привлекать внимание, – прошипела сквозь зубы Каррис. То есть Кипу вообще никуда не оставалось смотреть. Если он уставится на Лив, это привлечет внимание к ней, от речи его тошнило, он не мог смотреть на стену, а когда он смотрел на Каррис, он невольно замечал ее платье. Каррис была ошеломляюще великолепна, когда Кип увидел ее в тяжелом черном плаще поверх формы черной гвардии. А в этом тонком черном платье она была так красива, что у Кипа дух захватывало, ее красота взламывала ему грудь и зажигала ее огнем. Она стояла царственно-прямо, воплощенное изящество. Никто не дал ей шали, несмотря на холод ночи. В разгорающемся свете Кип увидел гусиную кожу на ее руках.

– Холодно, да? – спросил он.

Один из охранников фыркнул.

– Я тебя в землю вобью, если будешь спрашивать, – сказала Каррис, все еще глядя прямо перед собой.

Кип понятия не имел, о чем она или почему охранник рассмеялся.

– Что я… – Он посмотрел на ее грудь. Под тонким шелком четко выделялись соски. Кип ахнул ровно в тот момент, когда она перехватила его взгляд.

– Кип. Темные очки не дают право на наглость.

Ну почему земля не проглотит меня прямо сейчас? Она подумала, что он ехидничает насчет… Ох, Оролам. Он самый тупой парень в истории.

Речь завершилась без какого-то особого представления. Кип осторожно кинул взгляд на Каррис. Она смотрела на восток, где светлело небо.

– Он ждет рассвета, – шепнула Каррис, когда охрана толчками в спину заставила их идти. – Будь готов.

– Он? – спросил Кип.

– Заткнись! – рявкнул Зерцало слева от Кипа. Он ударил его прикладом мушкета.

О, я могу неуместно и некстати шутить, но у тебя будут проблемы, когда я на самом деле попытаюсь удрать?

Поначалу Кип не слишком хорошо видел, пока они шли через огромную толпу. Постепенно, однако, он стал замечать, что извлекатели присоединяются к более крупным группам, к которым обращался король Гарадул.

Кип быстро потерял из виду Лив. Из-за темных очков он был почти слеп. Он мог выглядывать по краям, если напрячься, но высматривать кого-то в толпе было просто невозможно. И со связанными за спиной руками он ничего не мог с этим поделать.

Десятки тысяч солдат окружали короля Гарадула. Тот размахивал руками, кричал, но Кип мог уловить лишь обрывки, когда извлекатели подходили к краю групп:

– …очистить город… вернуть то, что у нас украли… покарать…

Все это звучало весьма угрожающе.

И опять же Кип казался единственным, кто не внимал каждому слову, так что когда солнце взошло, коснувшись сначала Световодной стены у них за спиной, поскольку она возвышалась над равниной, он заметил на стене движение.

Он плохо видел из-за очков, но очертания пяти человек – орудийный расчет – сократились до трех, потом одним жестоким движением до двух, затем до одного. Пушка на стене была направлена по навесной траектории на Гарристон, но человек опускал дуло все ниже и ниже.

Короткая вспышка.

Буум!

Пушка изрыгнула огонь. Кип не видел, куда ударило ядро, но ощутил его. Земля словно подпрыгнула.

Какое-то мгновение никто ничего не делал, думая, что это ошибка. Вопли страха и боли. Затем Каррис налетела на него, сбив его с ног.

Кип в падении ударился головой, так что поначалу не был уверен, что второй взрыв ему не помстился.

– Картечь! – сказала Каррис. – Зараза! Двигаем отсюда! Железный Кулак целит в тот фургон.

Фургон? Железный Кулак? Почему он палит по ним?

Кип проморгался. Что-то с его зрением было не так – о!

От удара головой о землю одна из черных линз в его очках вылетела.

– Хватай стекло и освободи мне руки! – рявкнула Каррис.

Они оба лежали на земле со связанными руками. Воздух наполнил треск мушкетных выстрелов.

Один из Зерцал схватил Кипа, пытаясь поставить его на ноги.

Хотя Каррис лежала на спине на земле, она подбила ему колено левой ногой. Он согнулся, и когда растянулся на спине, ее правая нога взметнулась вверх и затем вниз, рассекая ему гортань. Послышался хруст, и сквозь кольчужное плетение, прикрывающее рот, брызнула кровь.

Кип едва верил глазам своим, но Каррис уже двигалась. Она вскарабкалась на умирающего и легла на него. Все еще связанными за спиной руками она вытащила его поясной кинжал на ладонь из ножен и освободила руки.

– Стоять! – крикнул другой Зерцало, направляя мушкет в голову Каррис.

Повсюду слышались вопли. Хаос. Крики. Выстрелы, стоны умирающих.

Кип ударил Зерцало под колено, как несколько секунд назад Каррис.

Зерцало заметил движение и занес приклад, чтобы ударить Кипа по ноге…

…и отлетел в сторону, будто его смел дланью своей сам Оролам.

Удар, рев и такое давление, что у Кипа на миг потемнело в глазах. Всех стоявших снесло с ног. Предметы – Кип не мог сказать, какие, – полетели у него над головой.

Похоже, он отключился на несколько секунд. Он перекатился, попытался встать, упал. Его запястья были в крови, но он уже не был связан. Едкий запах пороха висел в воздухе. На землю дождем посыпались обломки дерева. Когда Кип снова попытался встать, кто-то ему помог. Менее чем в ста шагах, где прежде стоял пороховой фургон, он увидел кратер в добрые десять шагов в поперечнике и как минимум в два шага глубиной. В широком круге вокруг него все были мертвы.

Каррис повернула его к себе, губы ее шевелились, лицо было перемазано порохом. Он не мог слышать ее.

Он увидел, как сложились ее губы, когда она поняла это. Он был уверен, что она говорила «Железный Кулак» и бранилась. Она вложила ему в руки мушкет и сказала достаточно медленно, чтобы Кип мог прочесть по губам: «Идти можешь?»

Кип кивнул, не уверенный, услышал ли он ее или прочел по губам. Она потянула его за собой, и они потрусили прочь.

Он все еще был оглушен, но видел, что не он один такой. Десятки людей бродили вокруг, спотыкаясь, с черными от пороха лицами и одеждой, у некоторых из ушей шла кровь. Какой-то мужчина в правой руке держал левую кисть, выискивая оставшееся, а из его плеча била кровь.

Сейчас солдаты строились и бежали к стене. Другие стояли и стреляли из мушкетов по пушке, но Кип не видел, чтобы со стены отстреливались.

Кто-то заорал на Кипа. Хорошо, он может слышать. Обернулся. Он не узнавал солдата перед собой.

– В строй, солдат! – кричал тот. – Вперед!

Они приняли его за солдата потому, что у него был мушкет. Но в его закопченной одежде немудрено было перепутать.

– Давай, солдат, нам надо взять город!

С этим человеком было как минимум двадцать солдат и единственный офицер в настоящей униформе. Кип глянул на Каррис. Ее шатало взад-вперед, она зажимала глаза руками, как слепая, как еще одна раненая. Кип осознал, что если они увидят фиолетовые линзы на ее глазах, ее тут же схватят. Или убьют на месте. В таком платье лучше не привлекать к ней внимания дольше необходимого.

Если Кип откажется, этот тип может пристрелить его на месте. А вид у него был мрачный и решительный.

– Есть! – ответил Кип. Он встал в строй, глянул на Каррис, еще раз поискал взглядом Лив и не увидел ее, а затем побежал вместе с солдатами к городу, к пушечным выстрелам и сполохам магии.

Глава 81

Гэвин расправил плечи и встал перед своими обвинителями. Зал в Травертинском дворце. Не совсем то место, которое он выбрал бы для смерти, но, прикинул он, это лучше, чем какое-нибудь подземелье. Лучше, чем то, что я дал тебе, Гэвин. По крайней мере, он сможет принять судьбу с достоинством.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Мы знаем, что вы делаете, – сказал Юсеф Теп. – Сударь. – «Сударь» прозвучало слишком поздно. С Пурпурным Медведем так было всегда.

Самила Сайех вышла вперед, положила руку на мясистое плечо Юсефа.

– Мы пришли вместе, чтобы остановить тебя, Гэвин Гайл.

– И как же вы собираетесь это сделать? – спросил Гэвин.

– Вызвавшись добровольно.

Э? Гэвин уже был готов извлекать все что мог.

Остановился. Попытался стереть с лица эту идиотскую растерянность.

– Это благородно, Владыка Призма, но неразумно.

Что? Когда ни черта не понимаешь, о чем речь, лучше всего тянуть время.

– Я понятия не имею, о чем вы, – сказал Гэвин.

Ой.

– Освобождение – самый священный момент в жизни извлекателя, – сказала Самила. – Вы пытаетесь защитить нас от самих себя. И мы благодарны за это. Но мы воины. Все мы сражались на войне. Мы хотим сразиться снова.

– Мне сегодня умирать, – сказал Юсеф. – Мой долг принять свой конец, и я его принимаю. Но я терпеть не могу все это Оролам то да Оролам се. Лучше я пойду сражаться.

– Владыка Призма, – сказала Самила Сайех, – нам надо удержать город, чтобы все смогли уйти. Удерживать стены – смертный приговор. Почему бы не поручить этого нам? Мы и так мертвы.

Пока они говорили, у Гэвина было несколько мгновений, чтобы подумать, вернуться в состояние равновесия.

– Если я выпущу вас отсюда, все вы прорвете ореол. Потому вы и здесь. И через год мне придется сражаться с вами, потому что вы будете на его стороне. Они не убивают цветодеев. Мы сейчас говорим не только о ваших душах. О вашем душевном здоровье. И – да, вы все воины. И вы будет в десять раз опаснее, если сломаетесь.

– Мы будем сражаться командами. У каждого будут пистолет и нож. Если сломаемся, поступим как черные гвардейцы.

Когда на поле битвы товарищ по оружию прорывал ореол, черные гвардейцы считали его мертвым – и действительно, обычно они тут же на время оглушали его. Проверяли глаза упавшего, и если ореол действительно был прорван, перерезали ему горло.

– Когда в команде останется один, он тоже покончит с собой, – сказала Самила. Это был, конечно, щекотливый теологический момент, но прецеденты были. Является ли самоубийство грехом, когда ты понимаешь, что сойдешь с ума и скорее всего ранишь или убьешь невинного? – Вы Призма, вы можете дать нам особое разрешение.

– Грядущие поколения поверят, что специальное разрешение было необходимо, – нахмурился Талон Гим. У него всегда были очень четкие теологические взгляды.

Вперед выступил Марос Орлос.

– Владыка Призма, мы уже отправили к Освобождению всех извлекателей, которые, как мы знали, слишком далеко зашли, чтобы быть полезными на поле боя. Что лучше? Сделать все как всегда или спасти целый город?

Конечно, тут сомневаться было не в чем. Гэвин дрожал.

– Я думаю, такая жертва будет к славе Оролама. Я дам каждому из вас… особое благословение на то, чтобы взять эту ношу. Я… преклоняю голову перед такой жертвенностью. Глубоко благодарен вам.

И это не было ложью.

Приняв решение послать Освобожденных сражаться насмерть вместо того, чтобы предать их кинжалу, Гэвин все же встретился с каждым из них отдельно. Он исповедовал их, выслушал их тревоги по поводу смерти и благословил их. Процедура была точно такая же – за исключением убийства. Но для Гэвина это было совершенно другим. Обычно ему было настолько тошно от того, что он делал, что он не мог с полным вниманием вслушиваться в их слова. Он пытался. Делал вид. Он понимал, что они заслуживали лучшего.

Но сегодня он слушал их внимательно. Говоря с ним, они обращались не совсем к нему – к Ороламу. Гэвин был просто инструментом для облегчения их исповеди, это лучше, чем обращаться к пустой комнате. То, что они делали, было выражением преданности. Это был акт самопожертвования.

Для других это не показалось бы сильно отличным от того, что он делал каждый год во время Освобождения. В конце оставался мертвый извлекатель, отважно пришедший на встречу со своей гибелью. Но без бремени кровопролития Гэвин четко увидел это впервые. Эти люди были героями. Если бы Гэвин не обдурил весь мир и самого Оролама, надев маску брата, возможно, он воспринимал бы Освобождение как священнодействие каждый год. Это должно было быть праздником, но Гэвин боялся его. Всегда. Теперь, молясь с каждым извлекателем, он почти верил в то, что Оролам слышит их.

Самила Сайех была последней. Она была, как напомнил себе Гэвин, женщиной, чья красота выдерживала пристальное внимание. Ее кожа, хотя ей было уже за сорок, оставалась почти безупречной. Несколько линий в уголках рта, но чистая и сияющая. Гладкая. Ошеломляюще синие глаза на фоне оливковой аташийской кожи. Безупречно одета.

– У меня, знаешь ли, была интрижка с твоим братом, – сказала она. Гэвин застыл. Он знал, что он, Дазен, не имел связи с Самилой Сайех, что могло означать лишь одно – она знает.

– Иногда мужчина предпочитает делать вид, что между ним и его бывшей любовницей ничего нет, – быстро сказал Гэвин. – Особенно когда это было большой ошибкой.

Она рассмеялась:

– Я все эти годы дивилась – неужели ты такой хороший обманщик, что тебя так и не раскрыли, или у всех, кто мог раскрыть тебя, были внутренние причины этого не делать? – Она смотрела на него в упор, но он не говорил ничего. – Знаешь, Эви посмотрела на твою стену. Она сказала – не помню, чтобы Гэвин был суперхроматом. Он не смог бы извлечь такой совершенный желтый. И знаешь, что она сказала потом? Она сказала, что Оролам наверняка благословил твои труды. И это доказательство того, что ты вершишь его волю. И все закивали. Ты можешь в это поверить?

Гэвина охватил холод.

– Гэвин сделал бы стену, которая продержалась бы месяц, и хвалился бы, что она простоит вечность. Ты сделал стену, которая будет стоять вечность, а сказал, что она продержится несколько лет. Ты ведь просто терпеть не можешь делать что-то несовершенное, не так ли, Дазен? – Тот, кто извлекал синий двадцать четыре года своей жизни, не мог не быть доволен упорядоченностью этого деяния – Дазен был перфекционистом, и даже если мог улучшить свою маскировку толикой несовершенства, это просто не соответствовало его личности.

– Нет, – спокойно ответил он.

– Я сражалась за твоего брата. Я убивала ради него, – сказала Самила.

– Мы все много такого делали, – сказал Гэвин.

– Я чувствовала такое предательство с твоей стороны, когда ты даже не признал меня после того, что между нами было. Я увидела проблеск надежды, когда ты разорвал помолвку с Каррис. Когда я в конечном счете все поняла, я все еще не была уверена в себе. Гэвин нам много гадостей о тебе рассказывал, о том, что будет, если ты победишь. А ты ничего такого не сделал. Твой брат все время лгал или ты изменился? Ты ведь должен был быть чудовищем, Дазен.

– Я и есть чудовище.

– По-прежнему речист. Самоуверенный младший брат с острым языком. Я не шучу. – Она смерила его долгим твердым взглядом. Посмотрела на кинжал Освобождения, который он не извлек из ножен. – Как хорошо ты себя знаешь?

Он подумал о годах, о достигнутых целях и окончательной цели, которой все это служило.

– Философ сказал, что человек либо бог, либо чудовище, – сказал Гэвин. – Я не бог.

Она еще мгновение смотрела на него своими непроницаемыми синими глазами. Улыбнулась:

– Хорошо же. Может, нашему времени нужны чудовища.

Она преклонила колени, и он благословил ее.

Глава 82

Кип всегда представлял себе атаку как момент славы. Но что бы он там ни представлял, все было не так. Он поддерживал штаны раненой левой рукой и держал мушкет в правой. А мушкет был тяжелый! Сердце его колотилось в горле, и все бежали быстрее, чем он.

Он мало понимал происходящее. Человек, который проорал, что солдаты могут называть его богом или мастер-сержантом Галаном Делело, бежал впереди, подбодряя своих людей. Остальное загораживали спины бегущих впереди солдат, а мучительный бег отвлекал от всего остального, не считая периодического свиста, который сначала был непонятен – пока он не связал его с пролетающими мимо мушкетными пулями, и после этого вряд ли мог думать о чем-то еще.

На миг он увидел впереди городскую стену, когда люди перед ним нырнули в ров прежде, чем выбраться с другой его стороны. Он вспомнил, с каким пренебрежением думал о ней меньше недели назад. Теперь она казалась весьма впечатляющей. Стена была облеплена хижинами как ракушками, и люди короля Гарадула уже кишели там, пытаясь использовать низкие строения и сараи как лестницы. Но даже в тот миг, пока Кип мог видеть стену, одна из хижин, на которую карабкались солдаты, покосилась и рухнула в клубах пыли, погребая под собой людей.

Что-то мокрое и тяжелое ударило Кипа на бегу по лицу. Он обернулся, смутно увидел мужчину, упавшего рядом с ним, – и вдруг земля ушла у него из-под ног.

Он тяжело рухнул в высохший ирригационный ров. Проехался щекой, перевернулся, перекатился, выбив воздух из легких. Со стонами глотая воздух, он понял, что он тут не один. Тут было полно людей, прятавшихся во рву как в укрытии.

Мастер-сержант Галан Делело снова появился на краю рва.

– Подъем, трусливые крысы! Они уже пристрелялись по рву, идиоты! Вперед! Если не сдохли, подъем, а то сам пристрелю!

Какую-то секунду никто не шевелился.

– Не пристрелишь, – сказал кто-то.

Мастер-сержант достал пистолет и выстрелил ему в живот.

– Кто следующий? – взревел он. Направил пистолет на человека с большой бледно-голубой сумкой.

– Я гонец! – взвизгнул тот.

– Сейчас ты солдат! – рявкнул мастер-сержант Галан Делело. Он не то не замечал, не то плевал на град мушкетных пуль, выбивавших облачка пыли из земли вокруг него. – Вперед!

Мужчина бросил свою сумку гонца, схватил мушкет Кипа и побежал вперед вместе с остальными.

Кип остался лежать среди трупов. Когда он восстановил дыхание, он коснулся лица. Кровь, красно-серые шматки чего-то… Он не хотел об этом думать. Главное, что он был свободен. По крайней мере, до момента, когда следующий офицер скомандует трусам, которые снова заполнили его ров.

Времени было мало. Если Кип будет думать слишком много или слишком долго ждать, он не двинется. А надо было шевелиться прямо сейчас. Мастер-сержант был прав, ров не скрывал от огня. Если Кип будет тянуть, его убьют.

Ему хотелось увидеть битву получше, составить хороший план. Он не знал, как сумеет все оценить, что бы ни увидел, даже не знал, куда бежать.

Он схватил сумку гонца и забросил на плечо. Увидел обломки фургона вдалеке от стены.

Мы пробегали мимо? Кип даже не заметил. Как бы то ни было, вол, тянувший фургон, был убит или стонал от боли, истекая кровью. Кип побежал к нему.

Он нырнул в тень фургона и увидел, что там уже сидят двое. Они смотрели на него огромными перепуганными глазами.

– Вперед! – крикнул он.

Кип вскарабкался на фургон и окинул равнину взглядом. Поначалу он увидел только трупы. Наверное, несколько сотен. По большей части крови он не заметил, эти люди раскинулись по земле словно во сне. Не слишком большие потери с учетом численности армии, подумал Кип, но не так просто смотреть на такое количество убитых. Они были мертвы. Он мог быть одним из них. Может, и будет еще.

Он отвел взгляд, пытаясь высмотреть что-нибудь полезное. В нескольких точках у стены люди короля Гарадула добрались до верха. В трех-четырех местах шел бой, защитники и атакующие падали, цеплялись за стены, повсюду поднимались облачка дыма от мушкетного и пистолетного огня.

Слева от Кипа был невысокий холм, вне зоны мушкетного выстрела от стены. Вокруг него стояли несколько сотен всадников и извлекателей. Перед холмом извлекатели строили мост над ирригационным каналом. Кип заметил, что первоначальный мост был разрушен отступающими солдатами Гарристона. Это замедлило продвижение армии короля Гарадула, возможно, скорее от того, что им пришлось остановиться и что-то решать вместо того, чтобы просто пустить коней через ров.

И на вершине холма Кип увидел знаменосцев и фигуру, которая могла быть самим королем Гарадулом. Он кричал, жестикулировал перед владыкой Омнихромом, которого ни с кем нельзя было спутать, поскольку он буквально полыхал в свете раннего утра. Кип не понял, что принял решение, пока не обнаружил, что бежит. Он подхватил мушкет, валявшийся на земле рядом со свернувшейся клубком стонавшей женщиной, и продолжил бежать. Отмщение было близко.

Пока Кип бежал к холму, там началось и быстро распространилось какое-то движение, запели рога. Это было всего за несколько секунд до того, как кони пустились вперед. Король Гарадул мчался к стене – лично, прямо к вратам Матери. Он был уверен, что его солдаты откроют ему ворота, когда он доскачет дотуда, или он просто был дураком?

Кип наполовину взбежал на холм, когда увидел женщину, показавшуюся ему знакомой. Он застыл.

Каррис Белый Дуб перехватила всадника, мчавшегося за королем Гарадулом. Он придержал коня, и женщина с изумительным изяществом вскочила в седло позади него. Мужчина обернулся, чтобы задать ей вопрос, и упал. Кип мельком увидел кинжал, затем тот снова оказался в ножнах, и Каррис пришпорила коня и помчалась за Гарадулом. Она ехала сама, линзы были по-прежнему на ней. Она не могла извлекать, но все равно могла попытаться его убить. Но даже если ей повезет, это было самоубийством.

Я поклялся спасти ее. И убить его.

Кип был паршивым ездоком, но всадников ему было не догнать. Увидев привязанных близ вершины холма лошадей, он побежал прямо к ним.

– …через врата Возлюбленной. Придется плыть. Смешайся с беженцами. Он будет…

Кип обогнул шатер, успев увидеть, как тот молодой извлекатель, Зимун, вскочил в седло. Он получил приказ от самого владыки Омнихрома. У Кипа сердце екнуло. Они были меньше чем в двадцати шагах.

– Тебе конь нужен? – сказал кто-то прямо за плечом Кипа. Он чуть не подпрыгнул. Тупо моргая, уставился на конюха.

– Тяжкая работка, да? – спросил тот.

– Сообщение! – сказал Кип, припомнив, что на нем сумка вестника. – Сообщение для короля! Да, коня! Мне нужен конь.

– Да уж понял, – ответил конюх. Он пошел подыскать животное покрупнее.

Кип обернулся на Омнихрома и Зимуна. Он пропустил все, что они еще могли сказать, но увидел, как владыка Омнихром передал извлекателю ларчик.

Тот самый. Кип глазам своим не верил.

Это был его ларчик. Тот же размер. Та же форма. Это было его наследство. Единственная вещь, которую когда-либо дала ему мать. И она была у Зимуна.

Зимун поклонился владыке Омнихрому. Кип попятился, когда юноша развернул коня и пустил его галопом на восток. Владыка Омнихром зашагал назад, к вершине холма. Конюх подвел Кипу коня, помог ему сесть в седло и сунуть мушкет в чехол у седла.

Кип обернулся, раздираемый сомнениями. Владыка Омнихром уходил по холму к своей свите. Он был мозгом всего этого, Кип это знал. Надо было убить его. Оролам, его шанс утекал сквозь пальцы. Но на юге Каррис мчалась навстречу смерти, а на востоке этот гаденыш Зимун увозил единственную вещь, которая осталась Кипу в память о матери. Убить владыку Омнихрома и остановить войну. Убить Зимуна и вернуть кинжал. Или спасти Каррис и получить шанс убить Гарадула. Кип не мог сделать всего сразу.

У Кипа был долг перед мертвыми и живыми. Он стиснул зубы. Он явно принял неверное решение и все же принял его. Лучше пусть невиновные останутся жить, чем виновный умрет. Гэвин любил Каррис и заслуживал шанса на счастье.

Кип направился следом за ней.

Глава 83

Каррис прежде никогда не участвовала в настоящем масштабном сражении, но наблюдала за несколькими вместе с генералом Гэвина Бегущим Волком. В другую эпоху его почитали бы как великого полководца. Но он столкнулся с Корваном Данависом и трижды уступил меньшим силам этого усатого гения. Тем не менее он был добрым стариком и неровно дышал к Каррис, и он объяснял ей все, что видел, когда войска вдалеке сходились в бою. Конечно, он часто бывал слишком многословен, но порой это вроде помогало ему размышлять вслух. Так что, несясь галопом вниз по холму в схватку, Каррис смогла понять больше, чем поняла бы в другом случае.

Дома лепились к стене с обеих сторон – это в конце концов ее и погубит, Каррис была уверена, – что на самом деле было полезно в краткосрочной перспективе. Они были вроде каменной осыпи, достаточно широкой, чтобы мешать ставить осадные лестницы, и слишком непредсказуемой, чтобы гнать людей вверх в любом месте. Пока люди короля Гарадула выясняли, где подъем попрочнее и сколько веса выдержит, ветхие дома рушились на атакующих и замедляли наступление.

Пока Каррис скакала, на стене впервые массово появились извлекатели. Стена была невысокой, но достаточно широкой, чтобы защитники могли быстро передвигаться по ней, и они видели, что кавалерия короля Гарадула идет сюда.

Красные и субкрасные работали командами с вершины стен, один швырял липкую горячую жижу в атакующих, второй поджигал. У короля Гарадула в передних линиях были свои извлекатели, синие и зеленые, пытавшиеся перехватить слизь в воздухе и швырнуть обратно. Красные швыряли свой люксин вверх на защитников, хотя командам Гарадула часто не удавалось его поджигать. Мушкетеры с обеих сторон старались выбить извлекателей.

Защитники стены одолевали, но атакующих было слишком много, и Каррис не думала, что они смогут долго продержаться. И почему Гарадул гнал кавалерию сюда именно сейчас? Прямо на стену? Их маневренность здесь сводилась к нулю, они становились легкой мишенью для синих извлекателей на стене, которые выскакивали из-за зубцов, метали кинжалы синего люксина и снова прятались.

Каррис осталось только протолкнуться сквозь толпу – верхом это нетрудно – добыть мушкет и продержаться живой достаточно долго, чтобы подобраться к королю Гарадулу и разнести ему голову. В пылу, крови и хаосе битвы возможно никто и не поймет, что короля застрелили сзади.

Каррис услышала крик за спиной, чем-то отличавшийся от остальных криков. Она обернулась, все еще пригибаясь к спине лошади. За ней на огромных боевых конях скакал десяток Зерцал.

Сердце ее сжалось.

Значит, тихо подобраться не выйдет.

Она снова подергала линзы. Кожа в углу глаза надорвалась, но это гребаные штуки еще невозможно было снять. Если бы она могла извлекать, у нее был бы шанс. Она с усилием подавила приступ красной ярости.

В восьмидесяти шагах впереди Каррис увидела шеренгу перезаряжающих оружие мушкетеров. Она поискала кого-нибудь с кремневкой – фитильный замок для нее не годился. Затем, замедлив шаг лошади, чтобы точно рассчитать время, она промчалась мимо одного из офицеров, который только что перезарядился и взгромоздил мушкет на плечо. Она вырвала оружие у него из рук.

Командующий Железный Кулак часто бранил Каррис за ее конные трюки, поскольку оба они понимали, что у них нет никакого другого применения, кроме как впечатлить новобранцев Черной Гвардии. Перед ней встал образ укоризненно качавшего головой в насмешливом поражении гиганта, когда она сунула мушкет в седельный чехол. В этом черном платье она была наполовину обнаженной и почти полностью скованной. Она же не может на самом деле… Каррис высвободила ноги из стремян, завела кулак за спину, чтобы твердо держаться за заднюю луку, заткнула повод под переднюю луку, пока лошадь продолжала идти легким галопом. Она спрыгнула на землю и тут же вскочила назад, чувствуя, что рукава платья оторвались. Она всегда практиковалась на седле получше, но также и на лошадях более высоких, так что почти перелетела через седло. Это заняло полсекунды, но она устроилась в седле задом наперед. Каррис достала мушкет, нацелила его, пытаясь погасить тряску идущей галопом лошади, стоя на коленях, высчитывая время между нажатием курка и выстрелом. Она нацелилась в передового Зерцала в сорока шагах позади нее и спустила курок.

Прицел был отличный, расчет времени совершенный, но выстрела не последовало. Она снова взвела курок, проверила механизм.

Кремня не было. Он выпал, вероятно, во время ее впечатляющего конного трюка.

Блин!

Каррис отбросила мушкет, перехватила луки седла, глянула через плечо, чтобы удостовериться, что спрыгнет на ровную землю, и спешилась. Обратный кувырок из седла и обратно был обычно куда сложнее, но она выполнила его четко, ударившись о землю обеими ногами и оттолкнувшись как раз в тот момент, когда инерция лошади подбросила ее в воздух. Только вот пока она прыгала туда-обратно, половину головы ее лошади снесло мушкетным выстрелом, и та нырнула. Если бы Каррис все еще держалась за повод, ее бы тоже швырнуло наземь. Вместо этого она полетела вперед, как пушечное ядро. Сила ее прыжка и внезапный нырок лошади заставили ее извернуться как кошку. Она взлетела вверх ногами и спиной вперед.

Осталась лишь одна мысль – перекатись, как ударишься.

Но когда она ударилась, времени не осталось ни на что. Чем бы ни была почва, она оказалась многослойной и милосердно мягкой – что не помешало Каррис упасть, разбросав руки-ноги в разные стороны. Когда она в конце концов упала, несколько долгих секунд она не могла пошевелиться.

Кто-то выругался. Она увидела ноги. Она лежала на каком-то человеке, и он пытался выбраться из-под нее. Наверное, она влетела в спины пяти-шести солдат и повалила их. У одного нога торчала под неприятным углом. Другой обернулся к ней, бранясь, из носа его текла кровь.

Страшный взрыв шагах в шестидесяти от нее поглотил все, что он говорил. Все на боле битвы словно застыло на миг, затем вдруг начало двигаться слишком быстро, чтобы можно было все охватить сразу.

Каррис вскочила на ноги – и почти упала. Голова кружилась так, что ей пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы не упасть. Она быстро проверила себя. Руки и ноги были покрыты кровавыми ссадинами, платье в жалком состоянии, но никаких серьезных ран. Она коснулась глаз. Конечно, линзы были целы. И все в крови, от чего сквозь них почти ничего не было видно. Великолепно.

Теперь, когда она была посреди битвы, мир сузился. Вокруг отдельные картинки, но целого не видно. Каррис увидела извлекателя на вратах Матери – Изем Синий? Что он там делает? Он стоял, кожа его была полностью синей, руки простерты, с них быстро слетали синие кинжалы – потрясающая демонстрация такой быстрой работы и такой сфокусированной воли. Он стоил десятка мушкетеров – трех десятков, несмотря на туманный рассвет. Всюду, куда он поворачивался, люди падали.

Он повернулся к Зерцалам, и Каррис увидела, как эти синие кинжалы отражаются во все стороны от зеркальной брони, разя всех вокруг Зерцал, но порой откалывая кусок брони или пронзая плоский ее участок, в который кинжал мог войти.

Перед Каррис оказалось обезглавленное тело, из шеи которого била кровь.

Выстрелы и рев крови в ее ушах слились воедино, пульс, жизнь и смерть объединились. Зерцала устремились к пролому в стене, шагах в семи от нее. Так вот что взорвалось.

Красный извлекатель – Свободный короля Гарадула – обезумел. Он гоготал, бросаясь горючей слизью во всех вокруг него. Те, на кого он попадал, кричали в ужасе. Кто-то умолял его остановиться.

С треснувшего края стены упал какой-то человек, скользя и вопя.

Наверху стены, чуть в стороне, солнце сверкнуло на медных волосах какого-то человека. Каррис уставилась на него. Гэвин! Он наклонился к другому человеку, отдал приказ. Корван Данавис. Значит, он действительно главнокомандующий. И здесь? Гэвин похлопал его по плечу, и они расстались.

Каррис обернулась, вспомнив о преследующих ее Зерцалах, вероятно, слишком поздно.

Передний был в двадцати шагах от нее, прорывался сквозь линии, подгоняя своих, с обнаженным мечом. Он остался один, его людей отрезало внезапной фланговой атакой, но он был слишком близко к Каррис. Каррис была безоружна, и ее шатало. В десяти шагах от нее преследователь словно бы подпрыгнул в седле. Каррис видела его спереди, так что выстрелили в него не со стены, но тем не менее он вывалился из седла.

Кто-то застрелил его сзади. Что за хрень? Каррис посмотрела ему за спину.

Кип.

Кип? Этот юноша, летящий на полном скаку за Зерцалами, по пути, проложенному ими сквозь ряды солдат? Но у него не было мушкета.

Вместо этого у него был большой зеленый шар, больше его головы. Его кожа была зеленой, глаза дикие – и вид у него был такой, что он вот-вот вылетит из седла.

Не думая о том, что он ведет свою лошадь прямо на других лошадей, Кип занес руку назад, словно бросал мяч – классическая ошибка новичка, они всегда думают, что поскольку у шара есть масса, его нужно швырять силой мышц. Рука Кипа пошла вперед, а затем с громким хлопком он метнул зеленый шар в Зерцал.

Он попал одному в зеркальный шлем. Отполированная броня почти тут же легко отразила люксин, но всаднику пришлось бороться с инерцией удара. Нагрудная броня могла бы выдержать пулю, но человек внутри нее все равно поломал бы несколько ребер. А сейчас голова человека резко наклонилась в сторону, его выбило из седла, и зеленый шар отскочил от него, поразив другого Зерцала в плечо, и хотя его не то чтобы выбило из седла, он врезался в лошадь третьего Зерцала, ударив животное в скулу и завалив на бок.

От силы удара Кипа выбросило из седла, почти погасив все его движение вперед. Его лошадь шарахнулась в сторону, пытаясь не столкнуться с остальными в последний момент, но кони были испуганы падающими всадниками и огромным зеленым шаром, пролетевшим у них над головами, и одна вильнула прямо наперерез ей. Животные столкнулись на большой скорости, раздробив попавшую между ними ногу Зерцала. Обе лошади упали, но Каррис больше волновал Кип. Она потеряла его из виду, когда он оказался на земле. Солдаты по-прежнему потоком напирали в спины Зерцалам, не понимая или не задумываясь, что тут за заваруха. Они просто хотели выбраться из тени этих смертоносных стен и попасть в город.

Каррис подняла с земли какой-то меч и нырнула в толпу. Трех всадников развернуло и оттеснило назад. Она не успевала.

Один снимал с седла мушкет, чтобы убить ее, когда его голова взорвалась желтой вспышкой и розоватым туманом. Каррис была уверена, что выстрел был не со стены. Он был с другого направления – с холма? И что, черт побери, это было? Разрывная мушкетная пуля?

Она была все равно слишком далеко. Она увидела, как двое Зерцал целятся вниз.

Двойное зеленое копье – почти столбы, настолько они были толстыми, – ударило с земли оттуда, куда целились всадники, и пронзило их. Первый получил удар прямо в грудь. Зеленый свет рассыпался брызгами, когда нагрудная пластина удержала его на миг, а потом взорвалась – и все равно зеленое копье выстрелило вперед, подняв Зерцало в воздух. Второму повезло не больше. Копье ударило поверх его нагрудной пластины, которая снова отразила некоторое количество люксина во вспышке зеленого света. Затем копье прорвалось вперед, ударило его под подбородок и вошло в голову, сорвав шлем с его расколотой головы, как ребенок отрывает головку одуванчика.

Каждого подбросило на несколько шагов в воздух прежде, чем копья зеленого люксина затрещали, уронили их наземь и исчезли.

Кип вскочил на ноги, выглядя куда менее мертвым, чем заслуживал. Каррис подбежала мгновением позже. Он непонимающе глянул на нее, и она сказала:

– Кип, это я. Ты меня узнаешь? Это Каррис.

Несмотря на такую потрясающую демонстрацию мощи, Кип был новичком, а ментальный эмоциональный эффект цвета всегда сильнее в первый раз. Дикость зеленого могла сделать извлекателя опасным. Он быстро поднял руку, и она отпрянула.

– Кип, это я, Каррис, – сказала она, осознавая, что вокруг по-прежнему кипит битва, хотя плотность мушкетного огня со стены упала почти до нуля.

– Стой смирно, – сказал он, вглядываясь в ее лицо. Он поднял палец и направил его так, словно хотел ткнуть ее в глаз. Она ощутила исходящий от него жар. Что? Кип еще и субкрасный?

Когда он прикоснулся к одной из линз, послышалось шипение. Видимо, она накалилась до точки плавления, поскольку линза рассеялась. Затем он убрал вторую. И теперь Каррис могла извлекать.

О черт, да.

– Что скажешь? – спросил Кип.

Он о чем?

– Спасибо? – уточнила Каррис.

– А я скажу, что нам надо убить короля, – сказал Кип, легкомысленно ухмыляясь. Будучи во власти своего цвета, зеленые не особо трезво мыслили.

Каррис осмотрелась и увидела, что Раск Гарадул въезжает в пролом в стене. Половина его людей уже была там. Самое время для нападения – только Каррис и Кип были по другую сторону стены вместе со всей армией Гарадула. Извлекши немного красного из луж застывающей крови вокруг них, Каррис ощутила приятный прилив красной ярости. Она ощутила себя сильной.

– Пошли, убьем короля, – сказала она.

Глава 84

Я слишком мелкая рыбешка для всего этого, думала Лив, когда владыка Омнихром вернулся на вершину холма, где она была привязана. Со своей высотки она увидела, как кто-то знакомый взял лошадь у конюха, затем сел верхом. Кип. Если он обернется, он непременно ее увидит.

Какое-то мгновение Лив сомневалась, хочет ли она, чтобы он ее увидел, или нет. Она не сомневалась в том, что он сделает, если увидит. Он помчится на холм, наплевав на численный перевес. Таков Кип. Таков он есть и всегда будет. Не всегда умен, но всегда отчаянно верен.

Она спрятала лицо. Здесь Кипа ждет только смерть. И, конечно, он повернул голову на секунду, неловко сидя на большой лошади. Затем дал ей шенкелей и чуть не вылетел из седла, когда животное рванулось вперед.

Лив чуть было не усмехнулась, но высокая фигура владыки Омнихрома вымела из ее головы все забавные мысли. Когда он подошел ближе, она осознала, что он не так велик, как казался издалека. Его белые одежды и капюшон на больших синих рогах, растущих из его плеч, делали его крупнее обычного смертного, но он ростом не дотягивал до Гэвина Гайла. Но он сиял, как будто в его жилах струился желтый люксин вместо крови. Его волосы были уложены в зубчатую корону при помощи желтого люксина, так что они ослепляли, словно он был увенчан самим солнцем, а в его глазах была круговерть цветов.

И он смотрел на нее.

Я слишком мелкая мошка для него, снова подумала она. Щека ее болела, по ней по-прежнему стекала струйка крови. Взрыв порохового фургона сбил ее с ног, и она лишилась сознания, а шрапнель посекла ее во многих местах. Она не знала, как ее нашли среди трупов. Она не знала, зачем им она.

– Как ты попала сюда, Аливиана Данавис?

– По большей части пешком, – ответила она. Данавис. Вот оно что. Они знают, что вражеской армией командует ее отец. И она как дура сама отдала себя в их руки. Молодец, Лив.

Владыку Омнихрома окружали его прихвостни: извлекатели с прорванным ореолом всех типов, солдаты, вестники и несколько высокопоставленных офицеров из лагеря короля Гарадула, которые откровенно чувствовали себя не в своей тарелке среди всех этих извлекателей, не говоря уже о владыке Омнихроме. Владыка Омнихром взял странный мушкет с него ростом. Он поднял его, вставил его подпорку в паз на стволе, установил перед собой и направил на сражающихся под холмом.

– Мертвая точка вон на той зеленой двери, – сказал он.

– Третий дом слева? – спросил корректировщик.

Лив мало понимала в мушкетах, но знала, что с трехсот шагов так точно не попасть. Неприятно, когда в твою сторону кто-то стреляет, но попасть в цель больше чем с сотни шагов можно лишь надеяться. Тем не менее владыка Омнихром сделал глубокий вдох, взял прицел сквозь дымку, выстрелил.

Мушкет взревел.

– Три ладони вверх, одну влево, – сказал корректировщик.

Владыка Омнихром передал мушкет помощнику, который начал его перезаряжать. Повернулся к Лив:

– Я хочу, чтобы ты присоединилась ко мне, Лив. Я видел, как ты прошлым вечером слушала меня. Ты поняла меня. Я видел.

Оролам, она думала, что он смотрел на нее, но списала на воображение. Его вчера тысячи слушали. И как он узнал ее?

– Ты ведь любишь отца, Лив?

– Больше всего на свете, – сказала она. Откуда он знает ее имя, тем более прозвище?

– И сколько ему лет?

– Сорок? – сказала она.

– Значит, стар. Для извлекателя. Не будь он извлекателем, он мог бы прожить еще сорок лет. Но как верный Хромерии извлекатель он уже старый пес, верно? Большинство мужчин не доживают до сорока. Твой отец наверняка очень дисциплинирован и очень силен.

– Сильнее, чем вы думаете, – сказала Лив. Она ощутила прилив эмоций. Кто такой этот ублюдок, чтобы говорить об ее отце? Она никому не позволит дурно отзываться о нем. Он великий человек. Даже если и ошибается.

Помощник протянул длинный мушкет владыке Омнихрому. Он поднял его, установил его значительный вес на длинной опоре и сказал:

– Синий извлекатель, справа от надвратной будки.

Лив смотрела, пока владыка Омнихром выжидал. Синий извлекатель спрятался в бойницу, вынырнув, чтобы обрушить смерть на человека внизу, и снова спрятался. Когда он вынырнул, владыка Омнихром сказал:

– Сердце. – Мушкет взревел.

Вспышка света, брызги крови, и извлекатель исчез из виду.

– Плечо, левее, – сказал помощник. – Ладонь левее и три больших пальца вверх.

Владыка Омнихром вернул мушкет с вежливой благодарностью.

– Когда настанет время, ты им расскажешь? – спросил он Лив.

– Им? О моем отце? – Лив замялась. – Я сделаю все что нужно.

– Что нужно. Интересно, как они это делают, не так ли? Что, если ты не сумеешь вовремя вернуться в Хромерию? Убьешь ли ты отца сама, собственной рукой? Что, если он попросит тебя остановиться? Будет тебя умолять?

– Мой отец не такой трус.

– Ты уходишь от ответа. – В глазах владыки Омнихрома завращался оранжевый. Лив никогда не любила оранжевых. Они всегда нервировали ее. Когда молчание ее затянулось, он сказал: – Я отлично понимаю тебя. Когда я основал свою собственную Хромерию, я тоже слепо следовал за ними. Несмотря на то, что я есть. Одна из моих учениц прорвала ореол, и я убил ее собственной рукой. Она не первая погибла из-за невежества извлекателей, и не последняя, но она стала началом конца. Когда я убил ее, я понял, что поступаю неправильно. И отмахнуться от этого я не смог.

– Извлекатели действительно сходят с ума. Как ты. Набрасываются на своих друзей. Убивают тех, кого любят.

– О, абсолютно верно. Иногда. Некоторые люди неспособны справиться с силой. Некоторые кажутся достойными, пока не дашь им раба, и вскоре они становятся тиранами, которые бьют и насилуют своих рабынь. Сила – это испытание, Лив. Все могущество испытание. Мы не называем это прорывом ореола. Мы называем это проклевыванием. Ты никогда не знаешь, какой птенец вылупится. Некоторые вылупляются уродами и должны быть уничтожены. Это трагедия, но не убийство. Как думаешь, твой отец справится с избытком силы? Великий Корван Данавис? Невероятно одаренный извлекатель, которому, однако, хватило самодисциплины, чтобы дожить до сорока?

– Это не так просто, – сказала Лив.

– А что, если так? Что, если Хромерия поддерживает этот ужас только потому, что так сохраняет свою власть? Держит в страхе сатрапии, утверждая, что только они могут обучать извлекателей, что рождаются там – и не даром, никогда не даром, – и только они могут удерживать обезумевших извлекателей, каковыми сами все являются. Поступая так, они делают себя вечно полезными, вечно могущественными, а распределяя извлекателей по сатрапиям, делают себя центром всего. Скажи мне, Лив, – если судить о Хромерии по делам ее, находишь ли ты в ней место для любви, мира и света, что следует ожидать от священного града Оролама?

– Нет, – согласилась Лив. Она не понимала, почему защищала Хромерию, разве что из упрямства. Хромерия воплощала все, что она ненавидела, и оскверняла все, к чему прикасалась. Включая ее саму. У нее там оставались долги, и она не могла себе настолько лгать, чтобы не счесть, что ее побег в Тирею следом за Кипом не был отчасти выплатой ее долга Аглае Крассос и Рутгару.

– Истина в том, Лив, что ты понимаешь, что я прав. Ты просто боишься признать, что оказалась не на той стороне. Я тебя понимаю. Все мы понимаем. Есть хорошие люди, которые сражаются против нас, хорошие люди! Но они заблуждаются, они обмануты. Тяжко жить во лжи, но понять, что ложь есть ложь, еще тяжелее. Посмотри на то, что я делаю. Я освобождаю город – наш город по праву. Гарристон пускали по кругу как шлюху все государства. Это неправильно. С этим надо покончить, и раз никто другой этого не сделает, то сделаем мы. Разве город не заслуживает свободы? Должны ли эти люди платить за то, что два брата – из которых ни один тут не родился и которым было наплевать на эту землю, – сражались здесь? Сколько им расплачиваться?

– Не должны, – сказала Лив.

– Потому, что это несправедливо.

Он снова взял у помощника длинный мушкет.

– Красный извлекатель, над воротами. Голова.

Лив смотрела. Схватку у врат Матери трудно было четко видеть сквозь дым и вспышки магии. Но она видела, как кавалерия короля Гарадула достигла ворот, зарядила мушкеты и стала стрелять по людям на стене, но, похоже, чего-то ждала, разочарованная тем, что этого еще не случилось. Мушкет владыки Омнихрома взревел, и через мгновение мелькнула маленькая яркая вспышка на надвратной башне. Лив была рада, что не видит всего.

– В яблочко, владыка Омнихром, – провозгласил помощник. – Великолепный выстрел.

– Ступайте! Оставьте нас.

Вершина холма быстро опустела, если не считать помощника, которому владыка Омнихром жестом повелел остаться. Владыка Омнихром повернулся к Лив. Он не улыбался.

– Я не люблю убивать извлекателей, Лив. Ненавижу, – сказал он. – То, что я делаю здесь, должно быть сделано. Я хочу, чтобы ты присоединилась ко мне, Аливиана.

– Зачем? Зачем вам я? Я едва-едва бихром, у меня нет ни силы, ни влиятельности.

Он фыркнул:

– Ты готова к ответу на этот вопрос? Ты хочешь быть взрослой, Аливиана? Хочешь горьких истин? Ибо за последние шестнадцать лет я познал лишь такие.

– Я готова, – сказала она.

– Ты мне нужна, поскольку ты извлекатель, а каждый извлекатель драгоценен для меня. А еще ты тирейка, и эту землю после нашей победы придется сильно восстанавливать, а я не тиреец. А еще ты дочь Корвана Данависа.

– Я знаю! – зло выпалила Лив.

– Послушай, дуреха! Слушай, или ты недостойна роли, которую я для тебя предназначаю так или иначе.

Это заставило ее заткнуться.

– Ты дочь Корвана Данависа, и у меня есть некая надежда, что ты хотя бы вполовину умна, как он. Если так, ты будешь великолепным союзником. Мне нужны умные вожди. Но я не стану тебе лгать. Я надеюсь, что твой переход на нашу сторону освободит твоего отца от хватки Хромерии. Я подозреваю, что он служит Призме, поскольку ты была у них в заложницах. Если это правда, Корван может перейти к нам, а наличие такого полководца на моей стороне может предотвратить дальнейшую войну сверх необходимого. Вот какой страх вызывает твой отец. Люди даже на поле не выйдут против него. Во время Войны Призм его враги смотрели в подзорную трубу, чтобы понять, какой генерал командует на поле боя. И если это был твой отец, они отступали. Настолько он великолепен. Я был бы дураком, чтобы проигнорировать его, когда он мог бы сражаться за меня. Если ты думаешь, что я манипулирую тобой, ты права. Я буду тебя использовать. Ты важна. Хромерия тоже будет тебя использовать. Уже использовала. Стань взрослой и пойми это. Я буду честен, вот и все. И моя честность дает тебе выбор. Это лучшее, что я могу дать тебе. – В его глазах плясало красное и оранжевое, как языки пламени.

Он был прав. Это было правдой. А раз это правда, может, и все остальное тоже?

– Король Гарадул вырезал мой город.

– Да. Он всегда берет кого-то из моих извлекателей себе в помощь.

Лив ожидала, что он будет отрицать, оправдываться.

– И вы позволяете им служить ему?

Владыка Омнихром понизил голос:

– Короли не бессмертны. Особенно авантюристы.

Огромный взрыв сотряс стену слева от надвратной башни. Он был достаточно сильным, чтобы сбить с ног многих бойцов и немало народу с самой стены, но по мере того, как дым рассеивался, Лив начала понимать, что заряд, скорее всего, был заложен с другой стороны стены – разрушения там были куда сильнее, некоторые дома просто снесло напрочь. Кавалерия разразилась радостными криками, когда дым рассеялся, открыв пролом в стене.

– Видишь, жители Гарристона с нами. Они хотят свободы.

Но Лив едва ли слышала его. От того, что она только что увидела на поле боя, у нее перехватило дыхание. Кип. И не только Кип. Кип и Каррис вдвоем неслись в схватку. На какое-то мгновение Лив была в замешательстве. Кип и Каррис перешли на другую сторону? Они сражаются за свободу Гарристона? Затем взглядом она проследила направление, куда они мчались. Прямо на короля Гарадула.

Король Гарадул, которого Кип ненавидел за уничтожение своего города и смерть матери.

И их преследовало с полдесятка Зерцал верхом.

– Насколько вы меня цените? – спросила Лив.

– Я уже сказал тебе.

– Тогда я ваша, но при одном условии.

Красные вихри исчезли из его глаз, сменившись оранжевым и синим.

– Спасите моих друзей. Его и ее. Тех, за которыми гонятся Зерцала, – указала она.

Владыка Омнихром резким жестом подозвал помощника, и тот подбежал со своим длинным мушкетом.

– Ты хочешь, чтобы я убил нескольких союзников ради обретения одного, – сказал владыка Омнихром. – Ты играешь жизнями, как…

– Как взрослая, – отрезала Лив.

– И действительно потрясающая. Но я не покупаю верность. Я сделаю все, чтобы спасти твоих друзей. В дар, что бы ты ни решила. – Он прицелился и выстрелил. Зерцало, летевший прямо на Каррис, умер во вспышке огня и брызгах крови. Владыка Омнихром отдал мушкет на перезарядку.

– Так что оставим в стороне расчеты, Лив, скажи мне теперь, кому ты будешь служить? Мне или Хромерии?

Верность Одному. И единственному.

Хорошего выбора не было. Не было хорошей стороны. Попытка поступать правильно заставила Лив шпионить за своим лучшим благодетелем. Хромерия отравляла даже любовь людей друг к другу. Все, кого она знала, говорили, что владыка Омнихром чудовище, но всех, кого она знала, развратила Хромерия. Так что, может, владыка Омнихром и не был безупречен. Как и Гэвин. Единственными невинно пострадавшими были люди Тиреи. Они заслуживали свободы. Если Лив и придется сражаться, она не будет на стороне их угнетателей. Верность Одному? Одна из рода Данавис должна выбрать, кому она будет служить? Что же, быть посему.

Глубоко вздохнув, Лив склонилась перед ним в глубоком официальном тирейском книксене.

– Владыка Омнихром, – сказала она ровным голосом, глядя ему в глаза. – Я ваша. Чем могу служить?

Глава 85

– Предатели! – услышал Кип. Резко обернулся к Каррис.

Она плюнула на мертвого Зерцала. Высокомерно, мастерски.

Что она делает?

Каррис схватила мушкет и натруску и начала перезаряжать его, словно была простым солдатом. Когда Кип увидел лица солдат вокруг них, он наконец понял. Они только что видели, как они с Кипом сражались с Зерцалами, но никто из окружающих не понимал, кто на какой стороне и не вмешаться ли им. Видимо, эти солдаты потеряли всех своих офицеров – неудивительно, защитники стены в первую очередь старались выбивать офицеров. Вероятно, лишь потому Кип и Каррис все еще были живы.

– Ну, извлекатель? – сказала она, кончив перезаряжать. Она действовала так быстро, словно умела все. Кожа ее была цвета крови. Ее глаза уже не были прикрыты фиолетовыми линзами, мешавшими ей извлекать. Минутку, это что, он сделал? Его потряхивало, он чувствовал себя опустошенным. Однако ее блеф сработал. Солдаты поворачивались к стене, решив не становиться на пути этой бешеной бабы.

Она обращалась к нему.

Да, гений, она видела, как ты начертал две зеленых пики и насадил на них пару Зерцал.

Это заставило Кипа посмотреть на людей, которых он убил. Это было ошибкой. У одного из них была грязная окровавленная дыра в груди размером с кулак Кипа. Голова второго была разворочена, осколки белой кости торчали среди красного в картине, не желавшей складываться в лицо.

– Кип, это, как правило, плохая идея, когда ты новичок, но я прошу тебя извлечь побольше зеленого. Ты нужен мне рядом, – прошипела Каррис.

Он пялился на потеки крови на земле. Солдаты пробивались к воротам прямо по ошметкам мозга и осколкам костей, огибая скорее извлекателей, чем тех кого он убил.

– Кип! – Она отвесила ему крепкую оплеуху. – Поплачешь потом. Сейчас будь мужиком. – Красные алмазы в ее изумрудных глазах пылали. Она выругалась, мгновение подумала, что-то выискивая, затем несколько прядей зеленого протянулись от ее глаз к кончикам пальцев сквозь океан красного, заливавшего ее бледную кожу, и в ее руках появилось что-то маленькое.

Очки. Очки полностью из зеленого люксина. Она надела их ему на нос, приладила, сделала что-то, чтобы закрепить их, и отступила на шаг.

– Теперь тяни! – приказала она.

Кип был губкой. Это было все равно как выйти наружу в жаркий день, закрыв глаза и купаясь в тепле. Повсюду, куда он смотрел, были светлые поверхности, дома и белые на солнце склоны, и все они давали ему магию. Он впитывал ее, ощущая мощь. Свободу. Пульсирующая боль в обожженной руке утихла совсем. Он присоединился к потоку солдат, бегущих к пролому в стене. Мушкетный огонь сверху почти прекратился. Наступало великолепное утро, яркое, свежее, медленно выжигая туман. Скоро станет жарко.

Прежде, пока он стоял на месте, поток людей обтекал его как булыжник, когда они увидели, что он извлекатель, но как только он присоединился к потоку, его стали толкать, как и всех прочих. Чем ближе к стене, тем становилось теснее, и люди, старавшиеся держаться в своих подразделениях, сильно напирали. По мере того как становилось все теснее, Кип начал сопротивляться. Он не был уверен, насколько он сам возбужден и насколько повлиял на него зеленый люксин, но мог сказать, что реагирует не одна его психика.

В скоплении коней и людей в броне – хотя лишь малая часть армии короля Гарадула имела доспех или униформу – Кип потерял из виду самого короля Гарадула. Каррис проскользнула к нему, используя всю свою гибкость и мускулы, чтобы протиснуться между рядами солдат и пробиться вперед. Кип вскоре потерял из виду и ее. Он мог только оставаться на ногах в плотной толпе у стены.

– Ты! – крикнул кто-то.

Кип поднял взгляд. Всадник в десяти шагах смотрел на него. Кип понятия не имел, кто это.

– Ты! – повторил офицер. – Ты не наш!

Поначалу Кип не понял, кто это. Он подумал, что это, наверное, кто-то из солдат, конвоировавших его вместе с Зимуном после того, как он устроил взрыв у костра. Но даже это было лишь догадкой. К сожалению, это не имело значения. Этот человек узнал его.

Офицер потянул мушкет, пытаясь вырвать его из седельного чехла, но со всех сторон напирали лошади других бойцов, и мушкет застрял.

– Шпион! Предатель! – крикнул офицер, указывая на Кипа. – У него нет рукавов! Он не наш. Убийца! Шпион! Этот зеленый – шпион!

Кипа вытолкнули на груду мусора прямо в воротах. Он оказался на виду. Все могли видеть его. Офицер в конце концов высвободил мушкет и яростно пнул лошадь, чтобы прорваться к Кипу. Обернувшись к нему, не веря, что тот может начать палить в толпу соратников, Кип поднял руки, чтобы извлечь хоть что-то, начертать что угодно. Он поскользнулся на мусоре, и хлынувшая толпа – кто-то отпрянул, кто-то тянулся к нему – сбила его с ног. Он падал поэтапно. Люди толпились так тесно, что он упал не сразу, но удержать от падения ничто его уже не могло.

Пролом в стене изрыгнул людей в Гарристон. Кип упал и покатился.

Кто-то наступил на его обожженную левую руку. Он закричал. По нему шли, кто-то споткнулся об него, кто-то наступил ему на живот, кто-то пнул его ногой в голову. Он споткнулся, скатился по куче мусора, попытался встать и получил удар прикладом мушкета. Он оказался на спине, голова гудела, левая рука горела от боли, глаза не фокусировались. Невольно он снова опрокинулся на спину, как в тот момент, когда магистресса Хелель пыталась убить его, и снова толку от него было как от перевернутой черепахи.

Как будто Вселенная знала, что Кипу надо идти путем труса, и все вокруг объединилось в заговоре против него, чтобы он упал именно здесь.

Следующее, что он осознал – сгрудившихся вокруг людей, которые пинали, пинали его. Некоторые пытались бить его прикладами мушкетов, но они стояли вокруг него настолько тесно, что он ощутил лишь несколько скользящих ударов по ногам. В былые дни он просто перекатился бы на живот и закрыл голову руками, свернулся бы клубком и ждал бы, пока Рам не утвердит свое превосходство снова, устанет от этой игры и оставит его в покое. Здесь такое означало бы смерть.

Ты хочешь, чтобы я получал побои лежа?

Да, Кип. Таков твой путь.

Ты хочешь, чтобы я умер лежа?

Смирись с этим, Кип, ты не боец, особенно когда доходит до дела. Почему бы тебе не свернуться в клубок и не уйти?

Часть его ждала, что Каррис спасет его. Она была бойцом. Воином. Извлекателем. Она была быстра и решительна, проворна и смертоносна как с магией, так и с клинком.

Толпа была как зверь, злобная, кишащая, ревущая масса, утратившая всю индивидуальность. И Кип ненавидел ее. Он отдернул голову, когда кто-то попытался наступить на нее. Он видел глумливые рожи. Скалящиеся рты. Лица, перекошенные ненавистью.

Часть его ждала, что Железный Кулак спасет его. Этот человек прежде появлялся из ниоткуда дважды и спасал его. Железный Кулак был огромный, сильный, пугающий. Он был спокоен и неподвижен как сталь. Страж.

Часть его ждала, что Лив спасет его. Почему нет? Она появилась в последний момент, чтобы спасти его от той убийцы Хелель.

Часть его ждала, что Гэвин спасет его. Что ж это за Призма, если он не сможет спасти собственного ублюдка? Гэвин был здесь. Где-то. Он должен быть близко. Он должен знать, что стена проломлена. Он должен спешить сюда прямо сейчас.

Удар пришелся Кипу по почкам, послав копья боли по всему телу. Когда он увернулся, в лицо ему врезался кулак. Голова его отскочила от камней. Кровь брызнула из носа, потекла в рот и по подбородку.

Никто не шел на помощь. Прямо как когда мать заперла его, восьмилетнего, в чулане, потому что он слишком много ныл или болтал – он даже не помнил, что он сделал не так. Он просто помнил отвращение на ее лице. Она презирала его. Она выплеснула на него его суп, заперла дверь и ушла накуриться. И забыла о нем. Потому, что он ничего не стоил.

Через день пришли крысы. Он проснулся, когда одна слизывала засохший суп с его шеи. Ее коготки впивались в его грудь, она была ужасно тяжелой. Он завопил, вскочил на ноги, заметался. Он кричал и кричал, но никто не слышал. Эта крыса убежала, но позже, в темноте, пришли другие. Они падали ему на волосы, на голые ноги, карабкались по штанинам. Они были повсюду. Десятки. Сотни, как ему казалось. Он орал, пока не сорвал голос, метался и бил их, пока руки не закровоточили, подвернул ногу на каком-то подвернувшемся старом ящике. И никто не пришел.

Мать нашла его утром третьего дня, свернувшегося клубком и закрывшего голову руками, хнычущего, обезвоженного, с длинными кровавыми ссадинами на голове, плечах, спине и ногах, он даже не пытался стряхнуть крыс, покрывавших его как плащ. Там было с десяток дохлых крыс и еще больше живых. Она, с мутными глазами, напоила его, неохотно промыла его раны остатками крепкой лимонной настойки, а затем опять пошла искать «дури». И все без единого слова. Когда он в следующий раз увидел ее, она вроде бы все забыла. У него по-прежнему были ссадины на плечах, спине и заду, где его покусали крысы.

Никто не придет, Кип.

Еще пинок.

Ты всегда разочаровывал всех.

Еще пинок.

Неудача.

Пинок.

Ты неудачник во всех отношениях.

Пинок.

– Хватит! Хватит! – закричал кто-то. Офицер в конце концов протолкался сквозь толпу, держа наготове мушкет. – Отойти! – рявкнул он.

Он поднял мушкет и направил ствол в голову Кипу.

Что я могу сделать? Зеленые шарики? Отлично.

Кип извлек зеленый шар и забросил его в зияющее дуло, желая, чтобы он там застрял.

Офицер нажал курок. Через мгновение мушкет взорвался у него в руках. Ружейная полка взорвалась, выбросив вспыхнувший черный порох прямо в лицо стрелявшему, от чего его борода тут же вспыхнула.

– Убить его! – крикнул кто-то.

Кип увидел вокруг себя обнаженную сталь, блеск солнца на клинках. И он начал смеяться. Поскольку кое-что он умел хорошо. Он умел принимать наказание. Он был черепахой. Или медведем. Черепахой-медведем. Оролам, какой же он идиот. Он снова рассмеялся, хлопая себя по плечам, лежа на земле. Зеленый люксин покрыл его, как того зеленого цветодея в Ректоне.

В этот момент клинок вонзился в зеленый люксин на его руке и застрял. Он вошел на два пальца, но люксин был толще. Он застрял, как топор в дереве. Кип кувыркнулся, вытянув еще больше зеленого люксина изо всех светлых поверхностей, даже не зная об этом, он тянул и тянул, извлекая свет из бесконечного крана Оролама.

Цвет наполнил его той самой дикостью. Дикостью скованной, зажатой, уловленной. Покрывавший его люксин стал толще. Кип подобрал ноги и с ревом выпрямился. Он обезумел. Он обезумел, и это было великолепно. Он ударил зеленой рукой человека с перепуганными глазами и мечом. Тот отлетел назад. Кип постоял секунду, и из его зеленой брони повсюду выстрелили шипы. Он шатался туда-сюда, смещая вес, врезаясь в толпу, словно они были крысами, которых следовало раздавить о стенки чулана.

Кровь хлестала толстыми струями. Кип больше не был человеком. Он был диким зверем, не желавшим в клетку. Бешеным псом. Какая-то смутная, мыслящая его часть думала, что он не мог бы двигаться в такой тяжелой броне. Он был силен, но не настолько.

Он не осознавал битвы вне маленького кружка вокруг него. Но даже и это было размыто – резкие движения слева и справа, отблеск света на клинках и поднятые мушкеты, которые нужно было сломать прежде, чем те успеют выстрелить. Он бил, хлестал и ударял с необоснованной ненавистью. Мысль была лишь одна – меня не остановить.

Через мгновения или часы – Кип утратил счет времени – он увидел страх во всех глазах. В пролом тек постоянный поток людей, теснимый массой тел у них за спиной, все они шли вперед и прямо на Кипа, но одно его присутствие тормозило этот прилив, люди пятились, как только видели его, остальные отпрыгивали в сторону, чтобы избежать его бешенства.

Их слабость еще сильнее воспламеняла его. Как крысы, кусающие в темноте, но разбегающиеся от света, они были трусами. Он бил их, разбивал головы, вспарывал животы. Он бросился к пролому, откуда они не могли убежать, пронзал их, разбрасывая по сторонам кровавые ошметки. В мозг его пробилась мысль. Среди всех этих криков и воплей, страха, тумана, мушкетного огня и клацанья доспехов кто-то кричал:

– Кип! Кип! Король Гарадул! Туда!

Кип не мог видеть кричавшего. Он вытянулся, увидел, что стал выше, люксин клубился у него под ногами, подняв его на несколько ладоней. Заглянув в город, он увидел Каррис, с красной и зеленой кожей, которая указывала мечом в сам город.

Король Гарадул созывал Зерцал к себе, после того, как они разделились, пройдя сквозь пролом. Выкрикивал приказы. На что-то злился.

Он не видел Кипа.

Не успев осознать, что он делает, Кип бросился в атаку, сосредоточив всю свою волю – твердо и неумолимо. Осталась лишь одна мысль – король Гарадул должен заплатить за все, что сделал. Он должен умереть.

Глава 86

Когда Гэвин услышал взрыв, он сразу понял, что произошло. Он уже почти подошел к стене, возвращаясь из доков, где при помощи первого света дня помогал создавать лодки для беженцев. Эвакуация будет вполне возможна, если люди будут адекватны. Гэвин сказал городским старейшинам, что знатные могут взять по три сундука, оружейники и аптекари тоже, богатые купцы по два, все остальные – что унесут. Это была простая рациональность, пусть и жестокая. Бегущим тирейцам потребуется медицина, и нельзя оставлять оружия, которым король Гарадул сможет вооружить свои войска и расширить агрессию. И хотя Гэвина с души воротило от необходимости помогать богатым больше, чем бедным, богатеи все же вынесут свои сокровища из города. Этими богатствами, если их оставить, опять же воспользуется король Гарадул, чтобы убивать других людей. Если все поступят согласно приказу, места хватит для всех, кто пожелает покинуть город.

Конечно, мошенничали все. Все. Знатные тащили по шесть сундуков. Богатые купцы по пять. Остальные врали, что они аптекари или оружейники.

Гэвин поставил во главе процесса главу местной гильдии, отправился извлекать на баржи, а когда вернулся, увидел, что его назначенец позволяет своим согильдейцам проносить багаж сверх нормы. Гэвин за пять секунд начертил возле пирса эшафот, и через десять секунд того повесили. Прежде чем тот умер, он поставил руководить другого.

– Принимай решения и будь справедлив, если сможешь, – сказал Гэвин глубоко нахмурившемуся рябому бондарю, которого поставил начальником. – С тобой вся полнота моей власти, даже если ошибешься. Возьмешь хоть одну взятку, и я специально потрачу время, чтобы твоя смерть была хуже вот этой. Настолько хуже, насколько я только смогу вообразить.

Затем он ушел. У него не было времени.

Он стоял у основания стены, когда услышал взрыв. Именно этого он и боялся. Вот потому он и создал Световодную стену. Со всеми этими домами, облепившими городскую стену с обеих сторон, трудно было защищать ее от врагов, ломящихся снаружи, но когда враг прорвался внутрь, оборона стены стала совершенно невозможной. Любой, кто держал лавку, мог получить от врага бочонок пороха, чуть подкопать под стену и установить заряд. Они могли работать в полной тайне, без помехи – могли и сделали именно это.

Гэвин ударил каблуками по бокам лошади, за ним последовала Черная Гвардия. Но он помчался не к пролому. Пробить дыру в стене было, конечно, желанной целью, но туда тут же набегут защитники, и она может оказаться недостаточно большой, чтобы сквозь нее прошла вся армия. Она может стать бутылочным горлышком, простреливаемой зоной. Лучше отвлечь всех к пролому и открыть ворота где-то в другом месте.

Гэвин отправил гонцов к воротам Старухи и Возлюбленной и направился к воротам Матери. Оказавшись наверху стены, он побежал к генералу Корвану Данавису с его свитой. Несомненно, Корван намеревался лично возглавить оборону пролома.

Корван задержался, только чтобы сказать:

– Они придерживают своих извлекателей и цветодеев. Не знаю почему. Но если через двадцать минут мы потеряем ворота, до полудня нам не продержаться. – В этом был весь Корван. Он излагал лишь абсолютно важную информацию.

– Если врата падут, – сказал Гэвин, – будь у кораблей до полудня.

Корван кивнул. Насмерть не стоять. Гэвин сжал плечо Корвана. Затем генерал ушел.

Стоя над воротами, Гэвин окинул взглядом кишащую массу по ту сторону. Со стен больше почти никто не стрелял по нападавшим, но армия напирала как слепое животное, поднимавшее черные пальцы, чтобы вцепиться в стену.

Многие дома у стены были уничтожены в какие-то минуты, но оставшиеся армия использовала в некоторых местах для облегчения подъема на стену. Местах в пяти люди медленной струйкой карабкались на саму стену и сходились в схватке с немногочисленными защитниками.

Дальше, за стенами, люди Гарадула устанавливали мортиры. Вообще-то поздновато. Город вовсе незачем было обстреливать, сейчас они своих перебьют не меньше, чем защитников. Тем не менее они уже заряжали. Гэвин видел, что многие предпочитали держаться подальше от схватки, но так, чтобы суметь сказать, что и они воевали. Эти идиоты выпустят несколько выстрелов, а потом будут хвалиться, что переломили ход битвы.

Приятно видеть, что и у Гарадула проблемы с дисциплиной.

И где, кстати, король?

С самой высокой точки над воротами, обернувшись на город, Гэвин увидел его в дыму. Король Гарадул пробился в город. Идиот! Конечно, Гэвин не раз сам такое вытворял, но он был вооружен как почти никто другой. Присутствие Гэвина на поле боя не только подстегивало боевой дух. Король Гарадул возглавлял атаку, окруженный, наверное, сотней Зерцал. В тот момент, как Гэвин его увидел, король орал на гонца, гневно жестикулируя.

Он хочет своих извлекателей.

Почему он не привел их?

Гэвин перешел на переднюю часть копья Матери, глядя на холм где-то в пяти сотнях шагов впереди. На вершине холма виднелись знамена и толпа. Он начертал линзы, установил необходимое между ними расстояние, чтобы получить верный фокус, и изучил вид над низко висящим туманом. Разноцветный человек поднимал мушкет, целясь прямо в него. Безумие. Ни один мушкет не сможет дострелить так далеко – мушкет выстрелил, изрыгнув большое облако черного дыма. Гэвин, конечно, не мог слышать выстрела на фоне битвы. Одна из мортир выстрелила. Гэвин продолжал рассматривать того человека. Начертил две линзы сразу, чтобы удерживать фокус. Цветодей-полихром. Возможно, полный полихром, или, как минимум, притворяется таковым, судя по всем цветам, вплавленным в его тело. Любопытно.

Тот мужчина тоже изучал его.

Владыку Омнихрома окружал не только обычный штат генералов и лакеев, но и десятки извлекателей. Они явно не собирались никуда идти.

Кто-то вернул мушкет владыке Омнихрому. Тот взял мушкет, быстро прицелился и выстрелил. Через секунду что-то ударило в копье Матери в двух шагах над головой Гэвина и откололо кусок камня. Люксиновые пули? С пятисот шагов? Гэвин все еще раздумывал над этим, когда черные гвардейцы оттащили его назад. Владыка Омнихром хотел смерти короля Гарадула. Так откровенно и так нагло. Он, вероятно, даже провоцировал Гарадула на Световодной стене, подстрекая его стать промахосом, заставить молодого короля вылезти на передовую в надежде, что тот будет убит.

Если твой враг этого хочет, не доставляй ему удовольствия.

Гэвин начертал маленькую желтую табличку, написал красным: «Гарадула взять, но не убивать. Любой ценой». Покрыл ее синим и желтым жидким люксином и отправил в направлении, в котором, как он считал, двигался Корван.

Но интуиция подсказывала Гэвину, что основной удар произойдет где-то в другом месте, пока защитники концентрируют усилия здесь.

– К вратам Старухи, – сказал он черным гвардейцам. – Бегом!

Глава 87

Каррис подхватила второй меч у лежавшего на земле человека, истекавшего кровью от раны в живот. Она не знала, на какой стороне он сражался, ей было все равно. Город провонял порохом, нечистотами и человеческим потом – такой запах въедается в кожаный доспех и не выветривается никогда. На бегу она начертала тонкую пленку зеленого люксина на мечах, запечатала ее, затем наложила сверху красный люксин и тоже запечатала.

Вокруг раскинулся лабиринт переулков. Здания были построены как попало, словно чтобы подгадить соседям и сделать невозможным прямые линии видимости. Король Гарадул не сможет здесь собрать своих людей в большом числе, и это хорошо.

Плохо то, что – проклятие! – Каррис завернула за угол и чуть не врезалась в троих заблудившихся Зерцал, которые заглядывали в переулки и, похоже, были готовы разругаться по поводу того, куда им идти. Каррис обогнула их прежде, чем они успели среагировать. Она налетела всем весом на самого маленького, застав его врасплох и умудрившись и самой остановиться, и его сбить с ног. Она развернулась, описав левым мечом красную арку.

Второй Зерцало уже поднимал меч в положение наготове, но слишком медленно, без баланса. Ее клинок сбил его меч и рассек ему шею прямо над нагрудником. Неглубокая рана, но на сей раз достаточно. Красный люксин заляпал снаружи его доспех, и когда она вырвала меч, внутреннюю часть залила еще и кровь. Он постоял несколько мгновений, но для Каррис он был уже мертв.

Между соударением с первым Зерцалом и убийством второго Каррис потеряла из виду третьего. Она обернулась, пригнувшись, ставя блок обоими мечами – левый внизу, правый вверх обратным хватом. Удар прошел бы прямо сквозь ее слабый правый блок, если бы она не присела. Вместо этого ее собственный клинок плашмя ударил ее по плечу. Она не могла сказать, получила ли ссадину – какой же дебил лезет в бой без доспеха?

Она поднялась с одновременным ударом, но Зерцало заблокировал ее атаку. Затем глаза его расширились. Вспышка темно-красного света охватила их обоих. Его меч высек искры из ее клинка, от чего загорелся красный люксин – и не только на ее мече. Там, где два клинка столкнулись, его меч процарапал красный люксин, и те же искры подожгли и его меч. Она приберегала огонь на последний случай, но сработало и сейчас. Каррис крутанула правой рукой, очертила пылающим мечом короткую арку и ударила Зерцало в лицо левым клинком.

Если уж носишь тяжелый доспех, так не поднимай забрала в бою.

Она стряхнула его со своего клинка в дожде расколотых зубов и выдохнутой крови, снова повернулась и увидела того Зерцала, с которым столкнулась, и теперь он полз за потерянным мечом. Она наступила противнику на руку, только он за ним потянулся, и пронзила своим мечом его зеркальную броню. Чтобы пробить ее, потребовался длинный сильный удар, но она практиковалась сотни раз с черным гвардейцем, тренировавшим предполагаемых убийц, который учил справляться с любыми преимуществами врага, в том числе и таким типом брони.

Снова вырвав меч, Каррис быстро стерла остатки пылающего красного люксина с меча об одежду одного из убитых и снова наложила красный люксин. Она опять себя подожжет, если не будет осторожна. Она забрала у одного из мертвецов крепкий лук и полупустой колчан. Где она, черт побери? И где Кип?

Каррис думала, что срезала дорогу. Она знала, что на южной стороне города находится рынок, и думала, что в общем и целом помнит, где он. Она направила Кипа за королем Гарадулом в надежде, что он устроит заваруху, а это позволит ей обойти короля и убить его.

Возможно, это было плохое решение. Оролам, она оставила Кипа одного. Неопытного извлекателя.

Не, чтобы она могла сильно помочь ему. В Хромерии то, чем стал Кип, называли зеленым големом. Некогда такому обучали как боевой магии. Но сейчас нет.

С зеленым големом было три проблемы. Первое – ты не можешь запечатать зеленый люксин. Если это сделать, ты не сможешь двигаться. Некоторые извлекатели обходили эту проблему, создавая большие запечатанные пластины и закрывая швы открытым зеленым. Но то, что делал Кип, было намного труднее. Он поддерживал всю магию сразу. Это требовало чудовищной сфокусированности, и броня держалась лишь на его воле. Если кто-то собьет его фокус, он тут же лишится брони. Во-вторых, использование такого объема зеленого люксина быстро выжигает извлекателя. Во время Войны Ложной Призмы Каррис слышала о зеленых извлекателях, разрывавших ореол после того, как они становились зелеными големами всего три-четыре раза. В-третьих, надо быть сильным как бык. Оболочка – доспех, голем, как там еще, – имела вес. Для извлекателя вес был меньше, поскольку часть веса снимала их воля, но им все равно приходилось передвигать огромную глыбу люксина. Проще говоря, если использовать открытый зеленый на ногах, опытный пользователь может делать гигантские прыжки, и если он начнет движение, его практически не удастся остановить.

Все это означало, что Кип скорее всего убьется. И Каррис бросила его. Проклятие. Что же это за женщина, которая бросает ребенка?

Каррис дважды проверила положение солнца по теням. Оно все еще стояло низко, переулки были окутаны тенями и туманом. Подняв взгляд, она была ошеломлена видом. Верхушки крыш торчали из тумана, как далекие квадратные пики гор, парящие над облаками. Затем она увидела вспышки сигналов к отступлению. Этот цвет должны были использовать Гэвин или Черная Гвардия, и она была уверена, ради чего он сейчас их использует. Но куда отступать?

К гавани. Они знают, что потеряют город. Они просто пытаются заставить Гарадула заплатить как можно дороже.

У Каррис было мало времени, чтобы сделать эту цену самой высокой.

Она вбежала в пустой дом – она была совершенно уверена, что здешние дома пустые. Распихав дохлых кур и собак и одну живую тощую корову – многие забирали свой скот в дом на ночь как ради безопасности, так и ради тепла, – она нашла лестницу, взбежала на жилой этаж, опустошенный впопыхах, и нашла лестницу на крышу.

У квадратных, приземистых домов Гарристона были плоские крыши. Эта крыша служила третьим этажом для большинства семей. Отличное место, чтобы посидеть в прохладе жаркими, длинными летними вечерами, единственный шанс для местных ощутить ветерок с Лазурного моря. Дома стояли тесно, но одинаковыми они вовсе не были. И не у каждого дома было три этажа, и даже одинаковые имели этажи разной высоты.

Как бы то ни было, Каррис выбралась на крышу, на миг остановившись от красоты зрелища. Беленые крыши, маленькие дворики и прямые углы, светившиеся на солнце, туман, клубящийся во всех углах, церкви и немногочисленные особняки, возвышавшиеся как горы в тумане, и царящий над всем Травертинский дворец. Далее к югу она могла увидеть Световодную стену, охватывающую город золотым поясом. Ближе, над городской стеной поднимался черный дым, у ворот сверкали вспышки магии.

Каррис встряхнулась. Она искала рынок. Туман мешал четко понять, верна ли ее догадка. Ты уже рискнула жизнью Кипа, направив его туда, так что увидишь, насколько это оправданно.

Выругав себя за глупость, Каррис начертала зеленую портупею, засунула оба клинка в ножны за спину, повозилась секунду с ремнями, чтобы подогнать их для лука и колчана, ругая рваные узкие рукава своего платья, свои накачанные плечи, и оторвала рукава. Вздохнула. Затем побежала к краю крыши и прыгнула. Дома стояли близко, прыгать было легко. Некоторые дома даже были соединены досками, чтобы соседи могли ходить друг другу в гости. Пока не надо было пересекать улицу, бежать было легко. Она мчалась быстро, как могла. Перебежать одну улицу, затем снова квартал по крышам, и потом уже рынок. Взгляд ее метался, пока она приближалась к самому большому промежутку – улице.

Вот оно! Один из домов на той стороне имел значительно более низкую крышу. Каррис резко свернула налево и перепрыгнула через улочку над головой тридцати или сорока Зерцал. Она приземлилась на низкую крышу, перекатилась, вскочила на ноги, как раз чтобы прыгнуть снова – на более высокую крышу. Она в разбеге ступила на крышу одной ногой, оттолкнулась, чтобы взлететь чуть выше, не теряя инерции.

Ее тело метнулось вперед, но недостаточно. Она упала половиной торса на плоскую белую штукатурку, затем заскользила назад, цепляясь руками, пытаясь найти точку опоры.

Она зацепилась кончиками пальцев за грязную, треснувшую штукатурку. Качнулась вбок, на миг утратила захват, и штукатурка подалась. Она снова вцепилась рукой в край, на сей раз как следует, и, качнувшись, забросила себя на крышу. В результате маневров разрез на платье порвался еще дальше. Она быстро подтянулась, не уверенная, что остальная штукатурка не поползет в любой момент.

Нет времени радоваться тому, что осталась жива. Каррис проверила мечи и лук, глянула на двадцатифутовую высоту, под которой была неровная поверхность – упала бы, как минимум сломала бы ногу. Затем она снова побежала.

Она добралась до крыши, выходящей к рынку, и остановилась. На площадь вступал король Гарадул вместе с несколькими сотнями Зерцал и несколькими извлекателями…

…и на пятки им наступал Кип. В буквальном смысле.

Будет большая заваруха.

Каррис улыбнулась.

Глава 88

Кип горел. Кто-то залил его красным люксином и поджег.

Это не остановило его. Он просто сделал толще зеленый, чтобы красный не прожег его насквозь. Горючая слизь прилипла к зеленому. Он не мог стереть ее с лица, она прилипла намертво. Но он мог сместить сам зеленый люксин, так что он перемещал его назад, пока глаза его не очистились и он не смог видеть снова. При помощи этой техники он сместил весь горящий люксин на руки и плечи, затем по бокам, так что теперь он был окаймлен пламенем. Все это заняло всего несколько мгновений. Он подумал – и люксин выполнил. Или, точнее, он пожелал – и сбылось.

Дикость в нем была так сильна, что ему хотелось вырваться из города и убежать. Но он не мог этого себе позволить. Он обуздал эту дикость. Дикость будет служить ему. Она поможет ему уничтожить человека, у которого в руках был кнут и пряник, который хотел держать в узде и его самого, – короля Гарадула.

Он не был уверен, что идет куда нужно, но он следовал за потоком солдат короля Гарадула. Сам Кип был подобен маяку, горящему в утреннем тумане. Но от этого света он плохо видел. Это как держать факел – когда держишь его над головой, можешь видеть во тьме, а если будешь держать между собой и тьмой, не увидишь ничего. А Кип сам был факелом. Он не мог видеть хорошо, да и было ему все равно. Он видел бежавших от него людей – некоторые опрометью бросались прочь, лишь завидев его, но остальные вроде бы бежали в каком-то конкретном направлении. Место встречи, точка сбора. Там должен находиться король Гарадул. Кип обогнул угол и влетел в спину полудесятку солдат. Они не видели его, и он не мог остановиться. Он проломился прямо сквозь них среди воплей, горящего мяса, проклятий, крови, пытаясь удержаться на ногах, ступая по оторванным конечностям. Он широко размахивал руками, обрушивая на толпу кровь, пламя и клинки.

И это была громадная толпа. Кип пришел куда надо. Там были сотни солдат. Он видел тусклые отблески брони Зерцал на той стороне площади. Затем он сосредоточился, отдавшись в любовные руки битвы. Не было утреннего тумана. Не было счета врагам. Он не переводил крики врагов на обычный язык, на язык приказов, которые могли помочь ему понять, что происходит. Были лишь рев, исходящий из глотки самого Кипа, биение собственного его сердца, пульсирование жизни, которая была его собственной магией. Было лишь жжение в его мускулах, сопротивление, которое ощущала его рука, когда она рассекала торс человека, и свобода, когда он вырывал ее.

Мир сомкнулся вокруг Кипа. Он едва мог видеть, едва мог повернуть голову в своей зеленой броне. Это бесило. Ему была нужна свобода. Он не мог попасться в ловушку. Он был зверем. Он проламывался сквозь ряды солдат, выстраивавшихся перед ним. Его руки ломали копья, как соломинки. Он раскалывал головы кулаками. Срывал людей со своей спины и ломал им позвоночники. Затем внезапно ряды перед ним расступились. Все, кроме одного человека, который вовремя не успел отойти в сторону, и Кип увидел две шеренги по десять мушкетеров в каждой. Первая стояла на коленях, направив на него мушкеты. Кто-то прокричал команду.

Кип увидел того самого солдата между собой и мушкетерами. Он тоже услышал команду и все понял. Кип увидел панику на его лице. Мушкетеры дали залп. Огонь и дым вырвались вперед, словно рыкающий лев. Солдат упал, пока Кип готовился принять пули.

Мушкетные пули ударили его как кулак, многие одновременно, а остальные через мгновения после первых, словно довели удар. Его снесло с ног.

Поднялось ликование. У Кипа поплыла голова, и он ощутил, как люксин на нем мягчеет.

Нет! Я могу выдержать. Это мой дар. Это мой талант.

Какой-то мушкетер подбежал к Кипу, направив мушкетон ему в голову. Что-то пролетело над головой мушкетера – стрела? – но мимо. Кип схватил мушкетон за дуло и потянул на себя, прижал прямо ко лбу и вдавил зеленый люксин в дуло. Мушкетер спустил курок, и ствол взорвался. Кип вскочил на ноги с нечеловеческой силой. Он затоптал орущего мушкетера и оглядел себя. Он видел мушкетные пули внутри своей зеленой брони. Они засели, как в дереве. Пули вошли, но остановились. Кип рассмеялся, почти обезумев. Он был непробиваем.

Кип не обращал внимания на мушкетеров – некоторые из них бросились бежать, пока остальные спешно перезаряжались, суетясь со своими шомполами и натрусками, готовясь к следующему выстрелу. Кип искал короля Гарадула. Эти люди угрозы не представляли. Они не могли остановить его. Но он не мог видеть. Потому он собрал зеленый люксин вокруг себя и сделал себя выше. Все просто.

Он был там. Король Гарадул сидел на коне в окружении своих Зерцал и указывал на Кипа, крича что-то извлекательнице рядом с ним. Кожа женщины была ярко-синей, но пока она собирала свою магию, что-то ринулось с неба. Руки женщины вяло упали, и синий вытек из нее, скопившись лужицей на земле. Она повалилась из седла.

Король Гарадул осекся на полуслове, огляделся. Другой извлекатель рядом с ним, красный, выпал из седла. На сей раз Кип – и все Зерцала – проследили полет стрелы. На крыше стояла Каррис – худая, мускулистая, окровавленная, в рваном платье, уже накладывая очередную стрелу. Один из Зерцал выхватил короля Гарадула из седла. Третья стрела Каррис чиркнула по наголеннику Зерцала и пришпилила его ногу к лошади. Жеребец встал на дыбы, заметался, сбил с ног и затоптал с полдесятка человек прежде, чем споткнулся и перекатился через своего Зерцала.

Кип не обращал внимания на хаос. Он ощущал, что сила его убывает. Он должен сделать это сейчас. Второго шанса не будет. Он рванулся вперед, медленно разгоняясь. Люди разбегались перед ним.

Я безумен.

Кип рассмеялся. Если это безумие, да будет так. Он налетел на первые ряды Зерцал прежде, чем они пришли в себя после Каррис. Кто-то оборачивался, кто-то садился в седло, кто-то спешивался, некоторые еще доставали или заряжали мушкеты, чтобы стрелять по убийце на крыше. Кип валил лошадей, разбрасывал людей, отражал слабые удары.

Занеся люксиновый кулак, он разнес шлем одного Зерцала, но удар сорвал также половину зеленой руки Кипа. Он видел, что шипы и лезвия, которые он вырастил на своем теле, были срублены или сломались при столкновении с зеркальной броней. Он бил с левой и с правой, но пока он крушил людей, рассыпалась и его броня. С каждым ударом он откалывал кусок себя.

Зерцала, оправившись, строились за первой шеренгой. Кип прорвался сквозь нее и обнаружил себя перед десятком пистолетов, которые выпалили одновременно. Залп еще раз сбил его с ног, хотя он и взял себя в руки. Он снова ощутил горячие полосы на коже – люксин стал тоньше. Некоторые выстрелы должны были пройти.

Я не потерплю поражения. Только не сейчас. Не так близко от цели. Проклятие, где же король?

Кип ударил ближайшего Зерцала, выпустив в него шар зеленого люксина. Он попал Зерцалу в грудь и распался пополам, комки зеленого люксина полетели в разных направлениях, причинив вреда не больше, чем если бы Кип легонько ударил его в грудь кулаком, попав только потому, что мушкетная пуля случайно зацепила брошенный Кипом зеленый шар.

Остальные Зерцала побросали мушкеты и как один выхватили острые зеркально блестящие клинки. Кип смотрел на свою грудь, утыканную расплющившимися мушкетными пулями, застрявшими в зеленом люксине, некоторые из них, вошедшие в плоть, были окаймлены кровью. Он вытянул еще люксина, чтобы восстановить броню, увидев маленькие шарики, кружившиеся вокруг как маленькие лодки под водопадом.

Люксин не причиняет боли? А свинец?

Кип вытащил свинцовый шарик из груди и взял в руку. Он вытянул руку и силой воли направил маленький шарик зеленого люксина, несущий в себе кусочек свинца.

Маленькая дырка, окаймленная зеленой жижей, появилась в нагрудной пластине Зерцала. Его зеркальная броня пошла от дыры паутиной трещин, а затем он кувыркнулся назад, и алая кровь смешалась с изумрудным люксином.

Словно сам Оролам вдохнул новую жизнь в Кипа. Он был измучен, сломлен, окрылен и свободен. Он снова рассмеялся. Совершенно безумно. Совершенно неостановимо. Свинцовые пули кружили по его броне, падая ему прямо в ладони, и он выстреливал их, словно сам был мушкетом. Вес зеленой брони, которая так давила прежде, позволял ему выстреливать эти маленькие пули с такой силой, что если бы он делал это без брони, он опрокинулся бы.

Он удлинил правую руку, левую. Он стрелял во все стороны. Везде погибали люди. Кип не целился, ему это не было нужно. Он направлял в грудь, но мог попасть в грудь, в шею, в живот или куда еще людям во второй шеренге. Как бы то ни было, пули убивали, и шеренги перед ним исчезали. Он выпустил все пули из своей брони на груди и нашел еще больше в руках и ногах, и каждый момент добавлялись новые. Он прокладывал кровавую дорогу сквозь Зерцал. Он не мог видеть короля Гарадула, но понимал, что там, где сопротивление сильнее, и есть верное направление. Хорошее дело не так легко сделать.

Сквозь шеренги солдат и хаос Кип увидел какую-то вспышку. Королевские одежды. Гарадул.

Он прорвался как раз в тот момент, когда короля Гарадула втаскивали на платформу в конце рыночной площади. Его люди пытались затолкнуть его в какой-то узкий переулок. Кип рванулся вперед и обнаружил, что ноги из зеленого люксина позволяют ему прыгать куда дальше, чем он задумывал. Он приземлился между королем Гарадулом и переулком, раздавив двух королевских солдат, включая последнего королевского извлекателя. Земля была завалена трупами извлекателей, но Кипу не было дела до того, как они погибли. Он не сводил глаз с короля. Он завел руку назад и выпустил десяток мушкетных пуль в оставшихся Зерцал.

Король Гарадул споткнулся о труп на платформе. Через мгновение Кип набросился на него. Король пнул Кипа ногой. Кип опустил кулак и сломал королю ногу, как щепку. Тот завопил. Кип схватил его за голову громадными люксиновыми руками и поднял. Треск мушкетных выстрелов прекратился. Кип был слишком близко к королю, никто не смел стрелять.

– Ты убил мою мать! – крикнул Кип в лицо королю. Взгляд короля сфокусировался на лице Кипа без зеленой брони.

– Ты? – сказал он. – Линино отродье? Она не стоит мести, и ты это знаешь.

– Кип! – кричал кто-то, но Кип едва слышал. Король пытался снять с пояса бичву, но ему было слишком больно.

– Ступай в ад! – вскричал Кип. – В ад! – Он высоко поднял короля и сдавил его со всей своей силой и волей.

– Кип! Стой! Этого как раз и хочет Омнихром…

Ничто не могло преодолеть его безумия, чистого бешенства. Кип даже не был уверен, было ли это местью за уничтожение его города или за мать. Он любил ее. Он ненавидел ее.

Король Гарадул завопил, и Кип завопил, и в их вопле утонул крик Корвана Данависа. Кип свел руки, и голова короля лопнула как виноградина, как дыня, сброшенная с высоты, заляпав содержимым все вокруг.

– Кип! Нет! Они этого и хотят! – Голос Корвана Данависа пробился сквозь железный череп Кипа, когда тот бросил обмякший труп короля на платформу.

Кип ошеломленно поднял взгляд и увидел Корвана Данависа верхом, во главе сотни бойцов выезжавшего на площадь. Захватчики, уже сломленные и оставшиеся без вождя после гибели короля Гарадула, разбежались при виде стольких новых солдат.

Кип услышал, как позади него упало какое-то тело, и, обернувшись, увидел Зерцало со стрелой в сердце. Кто-то спас его. Снова. Он даже не заметил его. Голова его кружилась. Он словно ссыхался. Он снова стоял на собственных ногах, зеленый люксин исчез. Он пошатнулся, ощутил, как кто-то поддержал его. Обернулся. Каррис спустилась с крыши и снимала бичву с тела короля. Каррис? Это ведь он был должен ее спасать, не так ли?

Все кончилось хорошо.

Он посмотрел на тело короля Гарадула и ощутил лишь пустоту. Когда он поднял голову, увидел стоящего рядом Корвана Данависа, который сыпал проклятиями. Кип прежде никогда не слышал, чтобы мастер Данавис бранился.

– Ты хоть понимаешь, что наделал? – спросил Корван.

– Идите в ад, – устало, сухо, безжизненно ответил Кип. – Он вырезал весь наш город. Он заслуживал и худшего.

Корван остановился и посмотрел на Кипа с каким-то уважением в глазах. Это было ново. Он несколько мгновений не говорил ничего, затем сказал:

– Садись в седло. Надо выбираться из города. Немедленно.

– Но я же убил его. Разве мы не победили? – спросил Кип. Голова его была такая толстая и мутная. Свет резал глаза. Ему хотелось в темную комнату под одеяло. Они же победили, разве нет? – Почему мы должны уходить?

– Смотри туда, – сказала, подъехав, Каррис. Она уже сидела верхом. Она показывала на стену.

Владыка Омнихром стоял над вратами Матери, всего в четырех сотнях шагов, но когда он заговорил, какой-то магический прием позволил им слышать его четко.

– Они убили короля Гарадула! Отомстим за короля! Изгоним чужеземцев!

Врата открылись, открыв сотни извлекателей – сотни – и десятки цветодеев. За ними следовали тысячи солдат.

– Вот почему, – сказала Каррис.

Глава 89

Интуиция Гэвина подвела.

Прибыв к вратам Старухи, он ощутил себя как человек, пытающийся заткнуть пробитую обшивку корабля пальцами рук и ног. Большего он не мог. Они с черными гвардейцами держали врата в одиночку, без другой поддержки, против тысяч солдат уже десять минут. Сейчас он мог держать их, только просто стоя под прикрытием противопулевого щита, начертанного гвардейцами перед ним.

С ним не сражались. Везде, где он появлялся, армия бежала перед ним. Если бы у города были только одни врата, это могло бы помочь. Но держать трое ворот и три четверти круга было безнадежно. Никто не будет противостоять ему. Они просто пошлют солдат в обход и будут выжидать. Если он будет удерживать врага тут слишком долго, они просто войдут в город через другие врата. К этому моменту все врата наверняка взяты.

Итак, его враг хитер. Он не тратит силы, бросая людей против Гэвина. Время отдаст победу в его руки, так что он бережет силы. Незачем рваться к победе. Посылать людей в обход Гэвина и продвигаться везде, где его нет. Затем Гэвин либо окажется совершенно неэффективным, бегая с места на место за бойцами, которые будут исчезать, или будет отрезан от основных сил своей армии – а вот тут владыка Омнихром бросит против него столько жизней, сколько потребуется, чтобы убить его. Или захватить.

Ветеран в душе Гэвина бушевал. Во время войны он нанес бы решающий удар. Они хотят разбегаться перед ним? Он пошел бы за королем и убил бы его, и будь что будет. Такое всегда ставило его под самую большую угрозу, но ему было все равно. Вот почему удача благоволит молодым. Он фыркнул. Если его убьют, беженцы и двух миль от гавани не отойдут.

Ругаясь, Гэвин начертал сигнал к отступлению и запустил ракеты высоко в небо.

– Есть новости из гавани? – спросил он.

– Нет.

Гэвин не думал, чтобы хоть какой гонец мог найти его, но все равно было бы неплохо.

– Пошли.

Красный черный гвардеец расстелил толстый ковер красного люксина в разбитых воротах и поджег его, в то время как Гэвин повернулся и побежал. Они уже потеряли своих лошадей, а замены не подвернулось. Лошади, непривычные к мушкетному огню и магии, часто были скорее опасны для своих всадников, чем полезны. К тому же верхом ты представляешь лучшую цель для мушкетеров и извлекателей. Город не так велик, так что можно и бегом.

Странно бежать по пустому городу. Почти все просто ушли, и город еще не подернулся налетом запустения и слоем пыли, как бывает вскоре после ухода жителей. Покинутость Гарристона была сродни той, когда люди бросают на огне пищу и просто убегают. Запах подгорелой еды еще не развеялся. Вообще, им повезло, что никто еще не поджег города. Пустые переулки. Пустые дома. Цветы в горшках на подоконниках еще не увяли.

И за вами придет смерть, маленькие цветочки.

Они добежали до одного из мостов, когда напоролись на засаду. Два десятка извлекателей и несколько разных цветодеев начали метать магию с крыш. Без промедления, без предупреждения. Конечно. Они отрезали Гэвину самые очевидные пути отступления. Плоские крыши предоставляли им прекрасный плацдарм для атаки, а открытое пространство моста отлично простреливалось.

Но Черная Гвардия была Черной Гвардией. Каждый знал свою роль и то, как будут передаваться эти роли по мере гибели каждого. Их на это натаскивали. Гэвина окружили щиты зеленого люксина, синего и опять зеленого в три слоя. Он точно знал, где они опустятся, и в каждом щите были отверстия, так что и сражаться они тоже могли.

Он простер руку сквозь щит и указал на каждого из атакующих, кого увидел. Выбросил узкие щупальца суперфиолетового люксина, прилипшие к каждому из извлекателей, оставив болтающиеся концы ультрафиолета. Двое гвардейцев были сине-суперфиолетовыми бихромами. Первым их действием было прикрыть Гэвина, вторым – себя, и третьим по возможности – вот это. Они увидели суперфиолетовые нити Гэвина и запустили синий по этим мерцающим тропкам, доставая гранаты из бандольеров. Они швырнули гранаты, которые полетели прямо по суперфиолетовым дугам. Одна, две, три, четыре, пять, шесть. Они даже укрепили арки люксина так, что те следовали курсу натурального броска.

Но нападавшие тоже перемещались. Трое черных гвардейцев упали под первой волной огненных зарядов. Защищая в первую очередь Гэвина, они не смогли укрепить свои щиты вовремя. Брызги красного люксина полетели с четырех сторон, пытаясь пропитать сам мост, чтобы можно было его поджечь. Синие и зеленые гвардейцы поставили щиты по сторонам моста, чтобы отразить поток огня, в то время как желтые бросали световые гранаты во все, что видели.

Гэвин посмотрел вперед и увидел, что ему не заграждают выхода на мост. Причина была лишь одна. Они хотели, чтобы Гэвин и черные гвардейцы налетели прямо на что-то, куда более худшее.

Заряды сверкали и выли, отскакивая от щитов, взрывы гранат сотрясали крыши, и два синих цветодея метали им в спину огромные синие кинжалы словно сосульки.

Черные гвардейцы тесно сгрудились вокруг Гэвина, держа щиты, чтобы, если они падут, их тела прикрыли его.

– Бегом! Через мост! – сказала командир. Она была молода. Оролам, неужели они стольких потеряли, что теперь ими командует юная женщина? Все это соответствовало обучению черных гвардейцев. Прикрой, защити, решай, действуй. Без замедления.

– Нет! – крикнул Гэвин. Он направил руку в сторону от моста и начертал новый переход зеленым через реку в тридцати шагах ниже по течению.

– Вспышка! – крикнула кто-то из гвардейцев. Она была желтой. Она бросила световую гранату в воздух всего в десяти шагах. Гэвин с черными гвардейцами прикрыли лица, поскольку граната взорвалась с такой силой, что аж щиты тряхнуло.

Затем они побежали через новый зеленый мост, хотя старый мост у них за спиной, больше не прикрытый от потоков люксина, вспыхнул огнем.

Один из синих цветодеев спрыгнул перед ними на улицу, когда они снова вырвались на берег, намереваясь загнать их назад, в засаду. Вверх взметнулся десяток рук гвардейцев, и тварь разнесли люксиновые пули, тут же отшвырнув ее прочь.

Один гвардеец упал, хотя Гэвин не видел из-за чего.

– Нет! Нет! Нет! – вопил он. Его напарница отделилась от него. Упавший гвардеец перекатился на спину. Напарница, женщина под сорок, вроде ее звали Лайя, встала над ним.

– Мне жаль, – простонал упавший гвардеец. – Слишком много. Слишком много.

Лайя подняла его веко, чтобы получше видеть ореол упавшего. Она что-то прошептала, поцеловала кончики своих пальцев, коснулась ими глаз, губ и сердца упавшего. Затем перерезала ему горло. Остальные гвардейцы не стали ждать.

Они пробежали сквозь переулок и уткнулись в спины нескольких десятков мушкетеров, все в строю, с мушкетами наготове, направленными в ту сторону, куда засада пыталась поначалу загнать Гэвина. Они так настороженно ждали свою добычу, что не заметили Гэвина, появившегося сзади. Когда они пробежали мимо, Лайя окатила их красным люксином. Щедро окатила. Когда она его подожгла, пламя взвилось так, что Гэвин увидел тени в полуквартале от них – что означало, что пламя взметнулось выше крыши. Послышались вопли. Люди горели живьем.

Еще раз пересечь реку. На сей раз Гэвин повел гвардейцев к пустому участку и начертал собственный мост. Не стоит рисковать нарваться на другую засаду.

Они добрались до пристани, они обнаружили около четырех сотен солдат с заряженными мушкетами, стоявшими к гавани спиной. Лодки еще грузили, а горы брошенного багажа использовались как баррикады. Череда лодок уходила, исчезая вдалеке, тянулась между ногами Стража. Были задействованы все суда в гавани. Большинство уже ушли. Две огромные баржи из синего и зеленого люксина и дерева тоже уже уходили. Оставалась лишь одна люксиновая баржа, которая тоже быстро заполнялась, но людей было явно больше, чем она могла поднять.

Солдаты по большей части были местными – куда, чтоб их, делись рутгарские солдаты? Несомненно, ушли на кораблях раньше. Кто-то за это заплатит, но не сейчас. У оставшихся солдат вид был решительный, и их лица посветлели, когда они увидели Гэвина. Это были люди, которые готовились погибнуть, чтобы дать своим семьям шанс уйти. Готовые заплатить такую цену.

– Кто командует? – спросил Гэвин.

– Я. Я, владыка Призма. Господин. – Тихий рутгарец со странно курчавыми волосами для его бледной кожи смотрел на него глазами, полными смертельного страха за свою смелось выйти вперед. В другое время Гэвин рассмеялся бы при виде этого неловкого человечка. – Мы загрузили почти все корабли. Остались те, кто будет сражаться. Нам нужно место еще для трехсот, если из города больше никто не выйдет.

– Какие-нибудь известия о генерале Данависе или Железном Кулаке?

– Никаких. Владыка Призма. Господин.

– Господина хватит, – сказал Гэвин. – Гвардейцы, все, кто способен извлекать без разрыва ореола, помогите мне. Сделаем еще одну баржу. Пока ждем.

– Ждем? – спросил какой-то гвардеец.

– Генерал Данавис на подходе. Мы заканчиваем еще одну баржу. Затем уходим. К тому времени он тут будет.

Послышался сигнал трубы. Бледный рутгарец крикнул:

– Враг на подходе! Готовсь!

– Продержитесь, пока мы делаем баржу? – спросил Гэвин.

Этот человек был по-прежнему мал и неказист, но его лицо было решительным, и ничего комичного в нем не осталось.

– Будем держаться, господин. До последнего.

Глава 90

Каррис выбрала лошадь одного из Зерцал, в которой вроде бы еще остались сила и запал. Ее доспех тоже был зеркальным и сиял на утреннем солнце. Она могла прямо мишень нарисовать на ее спине. Ладно, она сама была не совсем незаметна.

Ждать долго не пришлось. Четыре сотни шагов между цветодеями владыки Омнихрома можно было пересечь лишь сквозь лабиринт переулков или по заваленным хламом улицам. Кое-что все же приходится делать. Каррис подошла глянуть на труп короля Гарадула, стиснув зубы при виде крови.

Он был определенно мертв. Она ощутила некоторую пустоту. Она хотела его смерти. Он заслуживал ее. Теперь его не было. И, весьма вероятно, все это было зря. Рядом с ним она увидела свой бичва. Сукин сын. Она взяла кинжал и осмотрелась вокруг, но ее ятагана нигде не было.

Больше времени нет. Люди Корвана Данависа закончили собирать порох и пули или оружие с мертвых и снова строились. Кип выглядел так ужасно, как Каррис и ожидала. Корван сказал:

– Это называется светоболезнь, Кип, она может тебе аукнуться чем угодно. Ты можешь почувствовать себя слабым, как щенок, или могучим, как морской демон. Я видел, как скромные люди срывали с себя одежды, поскольку не могли выносить никакого прикосновения к своей коже. И робкие женщины, ну ладно.

– Эй, такое было только раз, – запротестовала, садясь в седло, Каррис. – Если можешь, не давай извлекателю слишком уходить в себя после того, как тот слишком много извлекал.

Корван рассмеялся:

– Не думал, что однажды назову тебя робкой, Каррис Белый Дуб. – Он посмотрел на ее ногу. – Уж точно не сейчас.

Каррис проследила взгляд Корвана. Ой. Она умудрилась разорвать платье почти до бедра, и посадка по-мужски ситуацию не выправляла. Ладно, а что ей было делать? Переодеться?

– Время поджимает! – крикнул Корван своим солдатам. – В гавань! Догоняйте или умрите. – Один из его офицеров подошел к нему с вопросом, и Корван вернулся к своим обязанностям.

Что оставляло Каррис наедине с Кипом. Она предпочла бы быть свободной во время боя, но она не собиралась его бросать еще раз. Есть вещи поважнее ее свободы. Она подвела лошадь к платформе боком.

– Иди сюда, Кип, – сказала она чуть напряженнее, чем хотела бы.

Кип, явно заторможенный, вскарабкался в седло, и они поехали.

Сначала Каррис думала, что им удастся уйти вчистую. Затем они подъехали к мосту. Дальний конец был перегорожен фургонами и телегами, которые подожгли за несколько мгновений до подхода людей Корвана, иначе они заметили бы дым.

Люди в голове колонны остановились, а бежавшие сзади налетали на них, нарушая строй и внося хаос. Корван, стоявший верхом ближе к голове колонны, пытался вытащить своих извлекателей из свалки, чтобы они расчистили пылающую баррикаду. В нормальной обстановке это заняло бы пару минут.

Каррис в хвосте колонны резко натянула поводья и стала кричать людям возле нее составить арьергард.

– Зарядить мушкеты, зажечь фитили! – Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть первых из преследующих их цветодеев.

Каррис никогда не видела ничего подобного. Она знала, что зеленые цветодеи меняют свои суставы ради чудовищной прыгучести, но не только зеленые прыгали по крышам в погоне за ними.

Желтая цветодейка со светящимися конечностями подбежала прямо к краю крыши, набирая люксин в обе руки. Она спрыгнула, резко опуская руки и выпуская желтые струи, используя отдачу, чтобы перепрыгнуть на следующую крышу. Словно играла в чехарду в воздухе.

Вспышка зеленого, еще ближе.

Каррис запустила в воздух зеленый шар, перехватив зеленого цветодея во время приземления. Ее выстрел сбил цветодея с траектории, подбросив его так, что тот вместо того, чтобы приземлиться среди перепуганных солдат, влетел в стенку дома. Солдаты вокруг опомнились прежде, чем цветодей. Каррис услышала треск мушкетных выстрелов.

Проклятие! Ветераны взялись бы за клинки, приберегая драгоценные пули для более активных врагов.

Еще один зеленый пролетел по воздуху, и Каррис промахнулась. Он врезался в задние ряды, разбросав людей. Остальные со страху открыли огонь, но большая часть пуль прошла мимо, попадая в собственных соратников.

Когда они уложили его, на них набросились цветодеи всех цветов. Армия владыки Омнихрома выходила из-за угла менее чем в трех сотнях шагов, бегом, набирая скорость для атаки. С полдесятка Омнихромовых красных и субкрасных извлекателей были верхом. Они сблизились на две сотни шагов и начали бросать пылающие заряды в столпившихся, попавших в ловушку людей Корвана.

Какой-то синий цветодей, весь из блестящих углов и лезвий, бежал по крыше слева. Субкрасный скакал по крыше справа, его тело в буквальном смысле горело. Из ниоткуда на улицу выскочил огромный извлекатель прямо перед Каррис, спиной к людям Корвана. Он стоял, раскинув руки, словно держал веревки и ожидал тяжелого груза. Его руки рванулись вперед, как только синий и субкрасный цветодеи прыгнули для атаки.

Обоих цветодеев резко отдернуло в сторону, когда веревки невидимого суперфиолетового люксина захлестнули их шеи. Тело синего резво легло горизонтально, весь люксин, который он удерживал, тут же превратился в желе, как только он утратил концентрацию. Он грянулся оземь перед арьергардом.

Субкрасная, у которой не было брони на шее, почти не изменила траектории. Ее тело упало на следующую крышу и там и осталось, а ее пылающая голова покатилась в реку.

Извлекатель, который спас их, оглянулся через плечо, удостоверяясь, что цветодеи мертвы. Каррис ахнула. Это был Юсеф Теп, сам Пурпурный Медведь, герой Войны Ложной Призмы. Пока Каррис осознавала этот факт, огненные снаряды, направленные на арьергард, внезапно стали отклоняться влево и вправо, взрываясь на безопасном расстоянии.

Другой зеленый цветодей, которого она даже не заметила, грянулся оземь, пронзенный синими люксиновыми клинками. Каррис увидела, как из переулка вышла Элелеф Корзен, с ослепительно синей кожей.

– Мы прикроем вам спину. Идите! – крикнула она.

Каррис обернулась и увидела по меньшей мере десяток извлекателей на последней крыше. Каррис словно оказалась в галерее героев. Кричавшая женщина была Самилой Сайех. Рядом с ней стояла Диди Падающий Лист с кожей, пронизанной жилами зеленого люксина. Огненнорукий стоял на углу здания, с его ладоней стремился непрерывный поток огненных шаров. Сестры Тала и Тайри справа. Талон Гим сильно истекал кровью, его левая рука бессильно висела, но он подошел к Юсефу Тепу и встал посреди улицы вместе с ним. И другие, которых Каррис помнила с юности, или те, кто сражался на стороне Дазена, которых она узнала по красочным описаниям.

– Чтоб тебя! Ты и этот парнишка – единственные, кто может спасти Гэвина. Бери его и убирайся отсюда! – крикнула, пылая глазами, Самила Сайех.

Люди Корвана хлынули вперед, как только баррикада подалась. Каррис ощутила, как позади нее шевелится Кип. Армия владыки Омнихрома была подобна приливу. Каррис пришпорила лошадь, лишь мельком оглянувшись на магический пожар у себя за спиной.

Этого было достаточно. Все люди Корвана перебрались через мост. Отсюда оставалось на адреналине долететь до гавани.

Каррис была в последней группе. Корван, впереди, пробирался к Гэвину на пристани. Гэвин работал, строил баржи, вроде того. Кто-то отвлек Гэвина, и она увидела, как он коротко блеснул кривой улыбкой в сторону Корвана.

И в этот момент Каррис поняла. Ее словно дубиной по голове ударили. Горло перехватило. Все осколки сложились в картину. Тысячи осколков шестнадцати лет и последние несколько за последние дни: эта усмешка. Похлопывание Корвана по плечу на стене этим утром. Если бы Каррис не провела больше десяти лет в рядах Черной Гвардии, она не заметила бы. Но Гэвин и Корван должны были ненавидеть друг друга. Это можно было бы оправдать. Они были профессионалами, да. У них были причины сотрудничать, верно. Но безупречное командование и немедленное повиновение складываются лишь при многолетнем доверии друг к другу. Как эти двое могут друг другу доверять?

Кто выходит из горнила войны лучше, чем был?

Гэвин говорил: «То, что в этом письме – неправда. Я клянусь, что это неправда». Так зачем Гэвину с удвоенной силой настаивать на лжи, которая через минуту раскроется, и он это понимал?

Да потому, что это не было ложью.

О черт…

Глава 91

Выйдя из ступора после того, как Каррис спешилась, Кип, прищурившись, поворачивал голову из стороны в сторону. Голова гудела. Только что он держался за женщину, больше обеспокоенный тем, как бы не коснуться ее груди, чтобы она не подумала, что он ее лапает, чем выстрелами и вспышками магии.

Он был, по любой разумной оценке, недоумком.

И вдруг внезапно они оказались на пристани. Кип не мог уследить за течением событий. Сначала люди собирались стрелять в Корвана, затем приветствовали его, Корван раздал приказы и исчез в толпе, разговаривая то с одним, то с другим. У Кипа одновременно плыла голова, и в то же он ощущал в себе медвежью силу. Каррис громко бранилась, но он не понимал, с чего это вдруг. Она развела его руки, все еще цеплявшиеся за ее талию. Он выпустил ее и чуть не упал, когда она спрыгнула с седла.

– Скоро вернусь за тобой, – Каррис похлопала его по руке.

Внезапно ее лицо сфокусировалось. Как будто он видел ее насквозь, понимал ее. Она была… беззащитной. Беззащитной? Это Каррис-то Белый Дуб? В другое время Кип рассмеялся бы от этой мысли. Теперь он слишком сфокусировался. Ее глаза сузились – отчасти от тревоги за Кипа, но похлопав его по руке, она как бы сказала «скоро с тобой все будет хорошо». Она волновалась не за Кипа. Ее тревожило что-то еще.

Каррис обернулась, и Кип увидел ее расправленные плечи. Они приподнялись – она сделала глубокий вдох. Затем она зашагала по пристани, уверенно, словно была привычна находиться среди солдат, извлекателей, моряков и перепуганных гражданских. Несмотря на толчею, нервозность и близкое сражение, толпа расступалась перед этим видением войны и красоты: бугристые мускулы и женственность; люксиновый меч у нее за спиной все еще дымился, сажа виднелась на обнаженных плечах и в декольте, зазубренный бичва в кулаке, босая, с разметавшимися черными волосами, идущая бесстрашно. Она остановилась за спиной медноволосого извлекателя, трудившегося над большой баржей. Заговорила. Голова мужчины резко повернулась, как на шарнире. Это был не просто человек. Призма.

Гэвин тут же крепко-крепко обнял Каррис. Облегчение. Тело Каррис было напряженным, руки все еще висели по бокам, не то от шока, не то от отвращения – Кип не мог понять. Затем, медленно, ее руки и плечи вроде начали оттаивать. Ее руки поднялись, в ответ обнимая Гэвина.

Затем Гэвин увидел Кипа. Удивление. Он отпустил Каррис, сказал ей что-то. Каррис разомкнула руки на его спине.

Гэвин поднял ладони. Что я такого сказал?

Но Каррис в бешенстве вырвалась, не ответив.

Гэвин переводил взгляд с нее на Кипа, на незаконченную баржу у себя за спиной. Опустил руки. Кип мог поклясться, что слышал оттуда ругань. Ему захотелось сжаться. Это было как наблюдать ссору родителей. Ему хотелось уйти.

Он повернулся к городу. Его взгляд до сих пор напряженно фокусировался только на одном предмете за раз, теряя общее из-за деталей. Светоболезнь. Он знал, что перед ним армия, но видел только вот этого человека, заправлявшего фитиль; того с обгоревшим усом из-за баловства с мушкетным шомполом, на который ус и намотался; третьего, почесывавшего спину примкнутым штыком и шутившего со своими товарищами, словно ему совсем не было страшно, хотя по его напряженным, пустым глазам было понятно, что все наоборот; еще один болтал без умолку, хотя никто не обращал внимания.

Кип посмотрел на пустые стапеля на пристани. Не осталось ни одного корабля. Даже плоскодонки ушли. На причале, почти параллельном к ним, он увидел громадного чернокожего человека, за которым гнались Зерцала. Они окружили его. В позе мужчины читалась непокорность, но со всех сторон на него были направлены мушкеты Зерцал.

Железный Кулак.

– Я спятил или это командир Железный Кулак? – спросил Кип.

– Простите? – спросил человек, стоявший рядом с лошадью Кипа.

– Дорогу! – крикнул Кип. – Дорогу! – Люди с бранью расступались перед ним.

– Кип! Ты что делаешь? – крикнул Корван Данавис. Со своей точки он не мог видеть Железного Кулака.

Кип едва слышал его. Он ударил лошадь пятками и вцепился в нее как мог, чтоб не упасть. Вырвавшись из окружения сотен нервных людей, лошадь побежала. Кипа мотало, как мешок с апельсинами, от которых сейчас останется сок да семечки. Лошадь галопом пролетела по краю пристани, в целом в нужном направлении – но тормозить не стала. Кип натянул поводья, но лошадь закусила удила. И отпускать не собиралась.

Зерцала увидели летящего на них орущего Кипа. Кто-то успел выстрелить. Кип мог поклясться, что одна пуля лизнула ему ухо горячим языком.

Я самый большой дурак на свете.

Пока лошадь неслась к Железному Кулаку и тем, кто его схватил, не замедляя хода, Кип высвободил ноги из стремян и выпрыгнул из седла, ныряя в гущу Зерцал.

Что бы он прежде ни делал с зеленым люксином, смягчавшим все, – на сей раз так не получилось. Он пролетел мимо Зерцал, тяжело ударился о землю, закувыркался, зацепившись обо что-то своей потрескавшейся, обожженной рукой. По руке словно огонь прошел. Он ударился головой, проехался на спине, запутался в одежде и попытался встать. Он смотрел на город. В этом направлении не было никого. Он обернулся к Железному Кулаку, запутался ногами, упал. Оперся на левую руку. Слезы хлынули из глаз сами собой. Дикая боль.

– Нет! – воскликнул Железный Кулак.

Кип шатался, стоя на одном колене, оглушенный, опираясь лишь на горящую от боли левую руку. Ему хотелось упасть на спину, показать всем этим людям, что он не представляет угрозы, умолять не причинять ему зла.

Я провел на спине больше времени, чем продажная девка. Хватит.

У одного из солдат был примкнут штык. Он шагнул к Кипу.

Кип оттолкнулся – левой рукой. Жгучая боль пронзила его до плеча.

Кип, опершись на здоровую правую руку, всего лишь направил свою покалеченную левую руку на Зерцало и сделал так, чтобы выстрел пошел в обратную сторону. Пламя с ревом окутало солдата. Он попятился в своей бесполезной зеркальной броне.

Шатаясь, Кип поднялся на ноги, бросая все больше огня в стражников. А затем он понял, почему Корван сказал, что после светоболезни он бы с месяц не извлекал. У него возмутились кишки, и его вырвало.

Он не мог устоять на ногах. Головокружение и тошнота сбили его с ног так, словно ему подсекли колени. Желудок свело, он сложился пополам, свернулся клубком, заливая рвотой свои штаны.

Снова Кип Рыцарь На Белом Коне не может ничего. Ему крышка. Он понимал, что он покойник. Эти люди напали на него, и он убил по крайней мере одного из них. Теперь они убьют его.

– Избавься от остатка люксина. Ты снова почувствуешь себя плохо, но так будет лучше, обещаю. Давай, парень! Я не могу одновременно тащить тебя и извлекать!

– Железный Кулак?

Кип чуть приоткрыл глаза и увидел мертвецов вокруг себя и Железного Кулака, который стоял над ним с торчащими из кулаков шипами окровавленного синего люксина. Железный Кулак был весь в порезах и запекшейся крови, весь в пороховых ожогах. На нем были туго надвинутые на глаза синие очки, дуги завязаны на затылке. Куфья слетела с его головы, волосы с одной стороны обгорели. Как этот человек выбрался после захвата пушки? Наверняка на него набросилась вся армия короля Гарадула.

Тем не менее вот он. Помятый, уставший, израненный – но не настолько, чтобы не спасти Кипа еще раз.

– Давай! – приказал Железный Кулак. – У меня самого светоболезнь. Я знаю, чего прошу!

Кип избавился от остатка люксина, и его снова вывернуло, кишки попытались вылезти изо рта.

Но затем чудесным образом он почувствовал себя лучше. Он почти мог стоять.

Железный Кулак сгреб его за грудки и поднял на ноги.

– Глупый мальчишка, я сделал это все ради твоего спасения, а ты чуть все не испортил. Каким местом ты думаешь?

Но Кип был не в состоянии ответить.

Он не сводил глаз с армии у другого причала за его спиной.

Ороламовы яйца!

Полномасштабное сражение разворачивалось всего в двух сотнях шагах от них. Около ста солдат и извлекателей удерживали причал против тысяч солдат и десятков извлекателей. Лишь узкое пространство не позволяло опрокинуть людей Гэвина. Передовые линии были мешаниной штыков и мечей, несколько копий, мотыг, серпов и сучкорезов на длинных рукоятях, повсюду летала и отражалась магия. За передовыми линиями Гэвин и несколько других извлекателей только что закончили последнюю баржу, они не могли присоединиться к сражению, поскольку их способности были нужны для создания кораблей.

Масса врагов постепенно теснила Гэвина назад, их было просто не остановить. Кипу казалось, что они прибыли слишком поздно. Он был все еще слаб, голова его все еще кружилась, он по-прежнему чувствовал себя сильнее, чем когда-либо в жизни, его разрывало между желанием лечь и бежать, иначе он сгорит.

– За мной, – сказал Железный Кулак. – Держись как можно ближе. Долго она на плаву не будет.

Без объяснений – на плаву? что на плаву? – Железный Кулак побежал прямо к краю пристани, широким веером разбрасывая люксин из одной руки.

Кип бросился за ним по скользкой поверхности, поддерживая штаны левой рукой и молясь, чтобы не упасть. Синяя дорожка резко ныряла с края причала, затем выравнивалась на воде, плавая по поверхности как шаткая лодка.

– Продолжай бежать! – сказал Железный Кулак.

Перед ними сопротивление рассыпалось, как только зеленая люксиновая баржа отошла от пристани. Последние остатки защитников пытались одновременно держаться и отступать. Некоторые поворачивались и погибали, пытаясь бежать и запрыгнуть на баржу. Остальные оставили идею спастись на барже самим и держались насмерть.

Армия владыки Омнихрома, однако, была такой огромной и напирала так, что когда сотня солдат перестала ее сдерживать, она хлынула на пристань, задние давили на передних так, что и защитники, и передняя линия армии владыки Омнихрома полетели прямо с пристани. Десятки, может, целая сотня людей попа2дали в воду.

Нам не пробиться. Нам некуда идти! Но Железный Кулак просто повернул свою синюю тропку на воде. Оролам, они что, всю дорогу до баржи пробегут? У Кипа не было сил. Голова слишком кружилась. Баржа слишком далеко.

– Быстрее, Кип! Будь ты проклят! Быстрее! – кричал Железный Кулак.

Вода взметнулась в воздух справа от них. Кип глянул туда, ничего не увидел, осознал, что бежит по краю синей тропки, чуть ли не падая в воду, и сдал назад. Снова вода взметнулась по обе стороны от них.

Они стреляют в нас!

С горящими легкими и плывущей головой, Кип увидел, как сгущается магия между баржей и пристанью. Гэвин стоял на носу баржи, бросая широким веером пламя, дротики, световые гранаты – настоящий хроматургический заградительный огонь. Пространство вокруг него на барже расчистилось, когда все ошеломленно попятились назад в священном ужасе перед тем, кто мог справиться с таким объемом магии. Гэвин сражался со всеми извлекателями на пристани – в одиночку.

И побеждал.

Таков мой отец. Я не могу подвести его. Я провалил все остальное. Я доберусь до этой треклятой баржи.

– Я не могу ее удерживать! – крикнул Железный Кулак напряженным голосом. – Я сделаю ее у2же, Кип, или нам не добраться!

– Давай! – крикнул Кип.

Платформа внезапно ужалась до ширины в три ладони. Она погружалась в воду, уже когда Кип бежал по ней, шлепая по воде.

Но им оставалось всего тридцать шагов. Дорожка начала выгибаться, поднимаясь из воды, чтобы прикрепиться к борту баржи, необычным образом для всей кипящей там магии.

Кип посмотрел на Гэвина и увидел, как кто-то выбрался на пустое пространство позади Призмы. Хотя этот парнишка был в крестьянской одежде, Кип тут же узнал его. Зимун! Зимун проник на баржу с остальными беженцами, и в руках у него был ларец. Ларчик Кипа. Последняя вещь, которую дала ему мать. Единственная вещь, которую она дала ему.

Гэвин продолжал швырять и отражать магию. Все либо смотрели на него, либо теснились к краю баржи и смотрели на подбегавших Кипа и Железного Кулака. Железный Кулак смотрел под ноги, на дорожку, которую чертил, сосредоточившись на магии. Кип был единственным человеком, который видел блестящий кинжал в этом ларце.

Следующий шаг Кипа был мимо узкой люксиновой платформы. Он плюхнулся в воду. Неуклюжий Кип. Кип-дурак. Громкий плеск его падения еще больше отвлек внимание всех, чем и воспользовался Зимун.

Владыка Омнихром послал Зимуна убить Гэвина. Кип же видел это – но решил выбрать другую цель. У него была куча возможностей сделать правильное дело, и он все их упустил! Еще пять минут назад, не бросился бы он к Железному Кулаку, он мог бы оказаться на барже. Мог остановить Зимуна!

Больше Кип ошибки не сделает. Он отказывался ошибаться. Он опустил руки, открыл глаза, невзирая на воду, и начал впитывать свет. Это было адски больно. Ему было плевать. Он втягивал его, словно он был одним из двигателей Гэвинова длинного ялика, и направлял его вниз. Он вылетел из воды. По велению самого Оролама или потому, что удача, что всю жизнь была против него, наконец обернулась к нему лицом, выпрыгнул он в нужном направлении. Он взлетел на палубу, пролетел сквозь нескольких человек, что столпились у перил, ища его – и устоял на ногах, хотя вылетел под невозможным углом, и ему пришлось бежать изо всех сил, чтобы просто не упасть.

Он влетел в пятачок пустого пространства вокруг Призмы, как раз когда Зимун к Призме подошел. Зимун погрузил огромный белый кинжал в спину Гэвина за миг до того, как Кип налетел на него, ударив его головой в нос. Инерция отнесла обоих на противоположную сторону баржи.

Они громко плюхнулись в воду. Кип глотнул воздуха за миг до того, как они ушли под воду, и тут же вцепился в Зимуна, пиная его, вырывая у него кинжал одной рукой и ножны другой. Зимун не успел набрать воздуха. От выпустил и кинжал, и ножны, панически отбиваясь от Кипа. Кип попытался ударить его ножом, все еще будучи под водой, но промахнулся.

Кип вынырнул, глотая воздух. Зимун вынырнул в пяти шагах от него, из сломанного носа текла кровь, клубясь в воде. Кип услышал вопли за спиной у Зимуна. Появились акулы, в ярости взбивая в пену воду между Зимуном и пристанью.

– Кип! Хватай веревку! Хватай веревку! – кричал кто-то. Рядом с ним в воду упал канат.

Зимун смерил Кипа ненавидящим взглядом и поплыл к берегу. Он был хорошим пловцом. Быстрее Кипа. Было бы безумием преследовать его. И он истекал кровью.

– Кип!

Кип ощутил первую дрожь светоболезни. О черт. Но он уже раз терял свой кинжал. Он значил для него все. Больше он его не потеряет. Прыгая на волнах, пытаясь не обращать внимания как минимум на очередную двадцатку треугольных плавников, резавших воду в направлении пристани, он сунул кинжал в ножны, спрятал его в штаны и лишь тогда схватился за веревку.

Хорошо, что на конце была петля. Кип исхитрился надеть ее на себя через голову прежде, чем его в первый раз вырвало. В его желудке ничего не было, так что его корежила сухая рвота, пока баржа некоторое время тянула его за собой прежде, чем люди на палубе не вытащили его из воды.

– Выпусти остаток люксина, Кип, – говорил кто-то.

– Не могу, не могу. – Он понимал, что будет хуже. Он не мог больше терпеть боли. Он даже глаза открыть не мог.

– Давай, Кип, сделай это для меня, – ласково сказал Гэвин.

Кип выпустил остаток люксина. Последнее, что он помнил – расколовшую голову боль, копья света из тьмы, после которых тьма стала еще темнее.

Глава 92

Заключенный был полностью во власти лихорадки. Рана на груди, которую он сам себе нанес, и грязные волосы, которые он в нее затолкал, сделали свое дело. Смерть или свобода. Пора.

Он попытался встать, но не смог. Слишком сильно трясло. Может, он слишком долго ждал. Он хотел бы – ему было необходимо – подождать, пока лихорадка вызовет самый высокий жар, чтобы был хоть какой-то шанс. Если он неверно рассчитал, он просто умрет, как и все проблемы Дазена с ним.

Это будет трагедия.

Он выпрямился, нашел грязную волосяную чашу прямо под рукой, попытался рассмотреть ее в поисках недостатков в тысячный раз. Он не мог найти. Ему хотелось плакать, лихорадка привела в беспорядок все его чувства.

– Извини, Дазен. Я подвел тебя, – сказал он вслух. Бессмысленные слова. Из ниоткуда. Та его часть, что столько лет мариновалась в синем, нашла это любопытным. Не неожиданным, но все же странным. Почему он должен ощущать эмоции просто потому, что его кровь была в буквальном смысле горячее нормального? Странно, но несущественно.

Он открыл рану на груди, вытянул тугой, грязный, окровавленный комок и отшвырнул его в сторону. Он не вышел сразу весь. Что-то застряло в ране. Грязными ногтями он выковырял остаток. Задохнулся от боли.

Глупость. Он попытался ногтями вычистить рану? Надо было начертать пинцет. У него путаются мысли. Он моргнул, его тело пошатнулось. Нет, это не провал. Низший может потерпеть неудачу. Но не он. Он попытается выполнить план.

Гэвин придвинулся к неглубокой выемке, которую выцарапал собственными руками за шестнадцать лет.

Ну, некоторым нечем похвастаться после шестнадцати лет трудов.

Он громко рассмеялся.

Мертвец в стене выглядел озабоченным. Не падай духом, Дазен. Гэвин. Кто-то. Кем бы ты ни был, сегодня ты пленник, завтра свободный человек. Или мертвец, что само по себе свобода, не так ли?

Дазен взял свою искусно сплетенную волосяную чашу и вложил ее в каменную, которую выцарапал за годы. Она прекрасно подошла, как и должна была. Он такой и сделал ее, и проверял тысячу раз по ходу создания. Сидя прямо перед чашей и углублением, Дазен развязал набедренную повязку и неловко стянул ее, отложив в сторону.

– Видела бы нас сейчас Каррис! – сказал мертвец. – Как она могла предпочесть его вот этому?

Дазен едва удостоил его взглядом, сидящего в блестящей синей стене, смеющегося над ним, гротескно раскинувшим ноги над волосяной чашей и мелким углублением.

– Ты не можешь унизить меня, – сказал Дазен покойнику. – Я делаю то, что должен. И если это мерзость, то да будет так. – Он облизнул сухие губы. Он не пил воды. Для этого дела он должен почти иссохнуть. Язык казался распухшим.

Мертвец что-то ответил, но Дазен его не слушал. На миг он забыл, что делать дальше. Надо сотворить воду. Ему хотелось лечь. Оролам, он устал. Если бы он отдохнул, у него были бы силы…

Оплеуха! Вот что было дальше. Еще немного страданий, и свобода, Дазен. Еще немного. Ты Гайл. Ты не можешь быть заточен вот так. Ты Призма. С тобой обошлись несправедливо. Мир должен узреть твою месть.

Сидя ровно – не было причины отодвигаться, он не сможет вернуться, если шевельнется, – он изучил все свое тело, какое видел.

Затем он начал бить себя. Везде, где видел. Сильно.

– Тебе кажется это разумным? – спросил мертвец. – Возможно, шестнадцать лет заточения в синем недостаточны для тебя.

Гэвин – Дазен, черт побери – не слушал его. Он бил себя по рукам, по животу, по груди – кроме раны – он не хотел потерять сознание накануне победы – и по ногам. Он бил себя по всему телу, какое только видел, пока оно не потеряло чувствительности, не онемело и, что еще важнее – не покраснело.

Гэвин всего лишь человек. Хотя он и суперхромат, даже он делал мелкие ошибки. Дазен на это и ставил. Вот почему Гэвин не позволял попадать сюда ничему цветному. Если бы он сделал совершенный синий цвет, единственный в невероятно сжатом спектре, это был бы единственный синий цвет, отражавшийся от любого предмета. Гэвину не пришлось бы беспокоиться, даже если бы его пленник имел красные, зеленые или желтые очки.

Но крошечные проблески зеленого Дазен видел каждый раз, когда мочился в чашу, прежде чем они выцветали, что говорило Дазену, что это какой-то выход за край спектра.

Теперь все зависело от того, как много и как быстро он сможет извлечь.

Дрожа от лихорадки и от битья себя по телу, он помочился. Не прямо в углубление. Не прямо в волосяную чашу. Он опасался, что если будет мочиться слишком сильно, то сотрет сало, которое так мучительно втирал во внутреннюю часть волосяной чаши. Потому он помочился в ладонь и осторожно перелил теплую жидкость в волосяную чашу.

Ты превратил меня в животное, брат.

Но если Дазен и стал животным, то лисом. Обезвоживание сделало его мочу настолько желтой, насколько могло сделать его тело, и плетеная пропитанная салом чаша удержала ее. У Дазена сердце подпрыгнуло – ему захотелось плакать, – когда он увидел желтый впервые за шестнадцать лет. Желтый!

Это была протечка спектра! Оролам, это было прекрасно.

Он извлек из нее цвет. Совсем немного, это было как попытка профильтровать воду сквозь мешок, даже когда чаша медленно пустела. Он начертал желтый шарик, не больше его большого пальца, держа его в левой ладони.

Он тут же начал превращаться в свет – но желтый. Впервые Дазен увидел свою камеру в ином свете, кроме голубого. Увидел свое тело в другом свете. И желтый, будучи скорее в середине спектра, чем на противоположном его конце, сделал куда видимее красный. Это расширило спектральную протечку как вверх, так и вниз.

И все тело Дазена было красным от битья. Дазен извлекал красный резко, насколько мог, даже когда крошечный желтый шарик зашипел и погас. Этого было достаточно. Кожа на его правой руке казалась тусклой в синем свете, вновь заполнившем камеру, но он знал, что она красная. Вот почему он вызвал у себя лихорадку. Дазен тянул жар из собственного тела. Это было невероятно неэффективно. Это никогда не срабатывало прежде. Его трясло, жар был такой, что он не мог думать. Наверняка… наверняка…

Он тянул жар своего тела, представляя, как он поднимается волнами над пустыней. Крошечное пламя, искорка – все, что ему было нужно. Столько, сколько сможет добыть. Как старик, Дазен подпер себя.

Магия имеет вес, и при предполагаемом выбросе ему нужно было не упасть сразу, как он начнет действовать. Он встал на колени, осклабившись на мертвеца.

Покойник осклабился в ответ, словно ожидал этого. Словно ждал долгие годы.

Дазен свел руки. Он выпустил маленькую пусковую струю красного из правой ладони прямо в лицо мертвецу. Левая рука позволила всему накопленному жару выйти одновременно…

И зажечь крохотную искорку.

Искра занялась. Красный вспыхнул, и внезапно синюю камеру затопила волна красного света и жара. Дазен извлекал больше и больше и высвободил его страшным ударом прямо по мертвецу, прямо по слабой точке стены камеры.

Удар опрокинул его, несмотря на попытки приготовиться. Он швырнул свой огненный шар с такой силой воли, что его ослабленному телу не было никакой возможности выдержать отдачу.

Он не думал, что отключился, но когда он открыл глаза, мир по-прежнему был синим. Провал. Оролам, нет!

Дазен перекатился, ожидая увидеть, как мертвец глумится над ним, но мертвец исчез. На его месте была дыра. Зазубренный пролом в стене, края которого тлели, светясь желеобразным слабо горящим красным люксином. Дыра, а за ней туннель.

Он не мог остановиться. Дазен расплакался. Свобода. Он не мог стоять, он был чересчур слаб, но понимал, что должен выбираться. Он должен уйти как можно дальше отсюда, прежде чем Гэвин обнаружит его отсутствие. И он пополз.

Выбравшись из синей люксиновой камеры, он затаил дыхание, уверенный, что тут будет какая-то ловушка или сигнал тревоги. Ничего. Он глубоко вдохнул свежий чистый воздух, наполнивший его легкие силой, и пополз навстречу свободе.

Глава 93

Кип очнулся в маленький синей комнате. Все было из синего люксина, даже тюфяк, на котором он спал, хотя его сделали мягче, навалив на него одеял. По легкому покачиванию он понял, что находится на одной из синих барж.

Его спина болела невыносимо. Честно говоря, почти все тело болело. Левая рука была плотно перевязана, и он ощущал, что на нее наложили припарки. Его плечи и предплечья были в синяках, по ногам как будто колотили доской, голова пульсировала болью – оказалось, что его тело состоит из такого количества частей! Он пошевелил пальцем ноги. Да, и он тоже болел. И еще он был голоден. Невероятно.

Ты на корабле беженцев, Кип. Тут не должно быть еды вообще. Он попытался снова уснуть. Это было бы лучше всего. Ему будет лучше, когда он проснется. И, может, они к тому времени наловят рыбы или еще чего. Он перекатился на бок – зад тоже еще болел. Что за… Он сдвинулся и понял, что лежит на чем-то. Потянулся к поясу. Его пальцы скользнули по чему-то. Глаза резко открылись. Кинжал. Его наследство. Если бы все так не болело, он рассмеялся бы. Конечно, его принесли сюда завернутым в покрывала и так и оставили. Никто даже не заметил. Когда Гэвину приходится думать об армаде кораблей с беженцами и солдатами на борту по соседству с сотней пиратских кораблей, то, конечно, у него на уме в первую очередь отнюдь не Кип. Ну а чего я ожидал? Они не могли раздеть меня и принести мне сухую одежду, тут ее просто нет.

Кип перекатился через кинжал и сел. Застонал. У него действительно болело все. И он был голоден. Но сейчас это было не важно.

В дверях показалась фигура, и Кип торопливо прикрыл кинжал ногой.

Гэвин просунул голову внутрь.

– Ты очнулся! – сказал он. – Как себя чувствуешь?

– На мне словно слон посидел, – буркнул Кип.

Гэвин усмехнулся и присел на край тюфяка Кипа.

– Я слышал, ты пытался немножечко побыть Железным Кулаком? Он просто кипит. Предполагалось, что это он должен был спасать тебя, а не ты его, понимаешь ли.

– Он зол на меня? – в тревоге спросил Кип.

Гэвин помрачнел.

– Нет, Кип. Никто на тебя не злится. Он не признает этого никогда, но он гордится тобой.

– Правда?

– И я тоже.

– Я думал, что опоздал.

Гэвин гордится им? Его разум отказывался воспринимать эту мысль. Матери всегда было стыдно за него, а Призма, сам Призма гордится? Кип заморгал и отвел взгляд.

– Ты правда в порядке? – спросил Кип.

Гэвин улыбнулся.

– Никогда не чувствовал себя лучше, – сказал он. – О, ты… ты знал этого парня? Убийцу?

Кип ощутил комок в горле.

– Он был одним из тех извлекателей, кто уничтожил Ректон. Его зовут Зимун. Там он пытался меня убить. Его сожрали? – Кип вспомнил, что у того обильно кровоточил нос, когда он плыл к этим акулам.

– Не знаю, – сказал Гэвин. – Если я не видел гибель врага собственными глазами, я считаю его живым. – Он ухмыльнулся почти что мрачно какой-то своей мысли. – Но, – сказал он, отгоняя ее, – думаю, это все объясняет. – Он достал палисандровый ларчик, в котором хранился кинжал Кипа. Гэвин протянул его Кипу.

– Он пуст, – сказал он. – Но мне кажется, он похож на тот, что пыталась передать тебе мать. Или твой Зимун украл его у короля Гарадула, или просто сделан в том же стиле. Похоже, что там держали кинжал, но, думаю, он утонул. Мне жаль.

Кип хотел было признаться, но кинжал принадлежал ему. Гэвин мог его забрать у него. А Кип даже не успел как следует разглядеть его.

– Как бы то ни было, – сказал Гэвин, – ты отдыхай. У меня есть дела. Я пришлю кого-нибудь принести тебе еды, потом поговорим. Хорошо? – Он встал, остановился на пороге. – Спасибо, Кип. Ты спас мне жизнь, сынок. Молодец. Я горжусь тобой.

Сынок. Сын! В словах Гэвина звучала гордость. Кип заставил Призму гордиться собой! Словно лучи солнца ударили из-за холмов, осветив в его душе такие закоулки, в которых никогда не было света.

Комок встал в горле, на глаза накатили слезы. Гэвин повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! Отец, подожди!

Кип замер, как и Гэвин – силуэтом в дверях. Последний раз, когда Кип произносил это слово, он хамил, и дело обернулось худо. А потом стало еще хуже, когда Кип вдруг понял, что Гэвин использовал слово «сынок» вместо «молодой человек». Кипу захотелось броситься назад, в море, к акулам.

– Простите, – сказал он. – Я не…

– Нет! – жестом руки прервал его Гэвин. – Что бы ты еще ни сделал, ты сегодня доказал, что ты Гайл, Кип.

Кип облизнул губы.

– А Каррис… я видел, как она ударила тебя. Из-за меня?

Гэвин тихонько рассмеялся:

– Кип, женщина – это тайна, которой ты никогда не разгадаешь.

Кип помолчал.

– Это значит «да»?

– Каррис ударила меня, потому что мне нужна была оплеуха.

Это не особенно помогло.

– Поспи немного… сынок, – сказал Гэвин. Помолчал, словно пробовал слово на вкус. – Хватит этой чуши с «племянником». Мир узнает, что ты мой сын. И плевать на последствия. – Короткая дерзкая усмешка. Затем он ушел.

Кип не спал. Он привалился спиной к синей стене и достал кинжал. Клинок был из умопомрачительно странного белого металла, спиралевидный черный стержень прошивал его от рукояти до острия. На нем не было украшений, кроме семи прозрачных, безупречных алмазов на рукояти. Ну, шести алмазов и, наверное, одного сапфира. Кип вообще-то не разбирался в драгоценных камнях, но эти шесть камней были прозрачными как стекло и сверкающими как алмазы. Седьмой был той же чистоты и размера, но сверкал яркой магической синевой. Кип спрятал кинжал. Как моя мать заполучила эту штуку? Как она не продала его за дурь?

Кип открыл палисандровый ларчик, чтобы спрятать в него кинжал, и ненароком смахнул его перевязанной левой рукой с коленей, и тот упал вверх дном. Он перевернул его и увидел, что шелковая подкладка не была приклеена к шкатулке, а крепилась к вложенной в нее рамке. Он вытащил рамку. Под ней находилось узкое отделение, в котором были завязки под цвет ножен, чтобы крепить их к различной ширины поясам. Это не было потайное отделение, но его явно не заметил ни Зимун, ни король Гарадул, поскольку там лежала записка.

С трепетом в душе, глянув на дверь, чтобы никто не вошел, Кип прочел записку, написанную рукой его матери твердым, размеренным почерком:

«Кип, поезжай в Хромерию и убей человека, который меня изнасиловал и отнял все, что у меня было. Не слушай его лжи. Клянись, что не подведешь меня. Если ты когда-либо любил меня, если когда-нибудь хотел сделать что-то хорошее в этом мире, убей этим кинжалом своего отца. Убей Гэвина Гайла».

Кипа словно парализовало. Кто-то лгал ему, предавал его. Кип ощутил это глубокое сосущее чувство закипающей ярости. Это его мать. Наркоманка. Шлюха. Врунья. Мать Кипа соврала бы ради дури: она заперла Кипа в чулане. Гэвин был с ним суров, но никогда ему не лгал. Не солгал бы. Никогда. Он был семьей Кипа.

Первой, которая когда-либо у него была.

Но его мать сохранила этот кинжал и даже ларчик. Она могла бы продать все это за кучу «дури». Она думала бы о них каждый раз, как безумие накрывало ее. Если это было для нее важнее даже «дури», то зачем ей лгать?

Кип вздрогнул, словно его сорвало с якоря. Он не знает правды. Но он узнает. Он поклялся.

Он сложил письмо и увидел корявую, наспех нацарапанную записку на обратной стороне, которой не заметил раньше, но это явно была рука его матери:

«Я люблю тебя, Кип, и всегда любила».

Она никогда не говорила таких слов. Ни разу. За всю его жизнь.

От отшвырнул записку как змею. Зарылся лицом в покрывала, чтобы никто не слышал. И зарыдал.

Глава 94

Дазен полз сквозь тьму. Это была смерть, но жизнь ждала где-то за ней. Пол был жестким и неровным, беспощадно терзавшим его руки и колени. Он втянул как можно больше красного люксина прежде, чем покинуть синюю камеру, и если бы он не был в жару, он не удержал бы пламени, но его мысли были по-прежнему ленивыми, тупыми. Он мог лишь цепляться за свой гнев, и красный поначалу помогал ему это делать.

Я отомщу, думал он, но бесстрастно. Была лишь боль в руках и коленях и ползанье. Он отказывался останавливаться. Туннель все извивался и извивался, но он не может тянуться вечно. Вскоре он заснет и либо умрет, либо проснется более сильным. Достаточно сильным, чтобы собраться и опрокинуть Гэвина. Он слабо рассмеялся и снова пополз.

Будь проклят этот острый камень. Что сделал его братец? Вырезал его тюрьму из чистого адского камня?

Сукин сын, Гэвин именно это и сделал. Истратил целое состояние, просто чтобы причинить Дазену страдания. Ублюдок ненавистный. Но Дазена так легко не остановишь. Он продолжал ползти. Он не откажется от свободы так просто.

И все же обсидиан такая редкость, что выложить им целый туннель будет стоить больше, чем годовой доход всего семейства Гайлов. Зачем Гэвину это? Магические свойства этого материала были таковы, что в полной темноте и при прямом контакте – через кровь или открытую рану – он мог вытягивать люксин из извлекателя. Немудрено, что красный люксин не помогал Дазену больше ощущать ненависть. Его весь вытянуло.

Что-то зашевелилось на задворках сознания Дазена. Изгиб туннеля, наверное, повлиял. Туннель изгибался так, чтобы синий свет из камеры не попадал туда. То есть тут стояла полная темнота.

Да поглотит Гэвина вечная ночь. Ему не остановить меня. Плевать, что я просто окровавленная развалина. Я выберусь отсюда.

Часть сознания Дазена велела ему остановиться, подумать. Это была синяя, рациональная его часть. Но он остановиться не мог. Если он не будет продолжать двигаться, он никогда никуда не выберется. Он был так измучен, у него был такой жар, что если он остановится, он никогда больше не сможет сдвинуться с места. Гэвин хотел парализовать его.

Нет. Нет, нет, нет. Дазен двинулся вперед. Здесь пол ощущался иначе. Не обсидиан. Он миновал его. Он пополз дальше. Он мог поклясться, что видит впереди какое-то свечение. Оролам, это…

Пол ушел у него из-под ног, повернувшись на потайных петлях. Дазен упал вниз, покатился, не в силах остановиться, провалился сквозь люк, который захлопнулся за ним. Он перевернулся на спину, омытый зеленым светом.

Зеленый?

Вся круглая камера была зеленой, как листва деревьев. Наверху отверстие для воды, еды и воздуха, в полу – для нечистот. Дазен в отчаянии оглядел себя в поисках красного люксина. Он вышел. Весь. Его высосал обсидиановый туннель.

Дазен рассмеялся – тупо, отчаянно, безумно. Зеленая темница после синей. Он смеялся, пока смех не перешел в рыдания. Темница была не одна. Даже не две. Теперь он это знал. Сомнений не было. Их было семь. По одной на каждый цвет, и за шестнадцать лет он выбрался лишь из первой.

Он смеялся и рыдал. В светящейся зеленой стене мертвец смеялся вместе с ним. Над ним.

Глава 95

– Неплохо для поражения, – сказал Корван Данавис, входя в каюту Гэвина.

Гэвин сел, смаргивая сон. После «короткого сна» и разговора с Кипом мысли путались. Но он за последнюю неделю столько извлекал, что немудрено, что он чувствовал себя плохо. Он сказал:

– Мы потеряли город, три четверти Черной Гвардии и сотни, если не тысячи, солдат. Мой сын – которого я только что признал – публично убил законного сатрапа, от чего все прочие сатрапы беспокоятся, не хочу ли я снова управлять миром. У нас тысячи беженцев, которых нам Оролам ведает куда девать; языческая армия завладела Гарристоном, и я построил им эту клятую практически непреодолимую стену, которая ныне защищает моих врагов. О, и твоя дочь перешла на сторону врага. Если это неплохо для поражения, я даже не знаю, что это такое.

– Могло быть и хуже, – сказал Корван.

Гэвин потер щеку там, где Каррис отвесила ему оплеуху. Все куда хуже, хотелось ему сказать Корвану. Он был так рад увидеть Каррис живой, что обнял ее не раздумывая. За одно это он заслужил оплеухи. Но на полсекунды она все же обняла его. Может, у нее просто от сердца отлегло, когда она ощутила себя в безопасности от армии короля Гарадула, но он надеялся, что это нечто большее. Затем она прошептала: «Я знаю твой самый большой секрет, скотина. Почему тебе мужества не хватило сказать мне самому?»

Большой секрет? У него сердце замерло в груди. Какой большой секрет? Она отпустила его и посмотрела ему в глаза. Не в силах выдержать ее взгляда, он отвел глаза – и увидел Кипа. Кипа, которого он считал наверняка мертвым. И, как идиот, он спросил:

– Кип?

Он не имел в виду, что Кип этот самый большой секрет. Это было бы глупо. Конечно, она знала о Кипе. Но у него мозги не работали. Ее близость, битва, влияние избыточного извлечения и внезапное ощущение беззащитности застопорили его мышление.

Она дала ему пощечину. Он заслужил ее.

Гэвин сказал Корвану:

– Всегда может быть хуже. Погода держится? – Он сел. Если он хочет, чтобы эти баржи пережили шторм, у него много работы.

– Держится, – сказал Корван. – Когда займешься делом, твой настрой будет иметь значение.

Гэвин осекся. Корван и прежде так с ним говорил, но не после войны.

– Ты о чем?

– О том, что владыке Омнихрому плевать на Гарристон. Гарристон для него лишь шанс отнять у нас победу и обставить убийство сатрапа так, чтобы мобилизовать людей на войну с тобой. Он хочет уничтожить Хромерию. Он хочет уничтожить веру в Оролама и установить новый порядок. А мы еще даже и не знаем, что это за порядок.

– Тогда переименуем просто поражение в сокрушительное поражение, э? – Гэвин понимал, что ведет себя как мальчишка, но Корван был единственным человеком в его окружении, которому он мог поплакаться. Хорошо вернуть себе друга.

– Нам надо быть готовыми к войне, – сказал Корван. – Большей, чем просто битва за маленький город.

– Думаешь, люди пойдут к нему?

– Табунами, – ответил Корван. – Моя дочь примкнула к нему, а она не дура. Так что придется поверить в то, что он харизматичен, и мы уже увидели, что он достаточно разумен, чтобы победить нас и получить что хочет. Так что надо посмотреть, что у нас есть, и подготовиться.

– Мне жаль, что она примкнула к нему, Корван. Она казалась такой здравомыслящей девочкой. Надо мне было получше присматривать за ней, пока она была…

– Она здравомыслящая девочка. За нее я не беспокоюсь. Она вернется, – сказал Корван. В его голосе звучала напряженность, как и должно было быть. Он пытался убедить и себя. Но Гэвин понимал, что не надо давить.

– Так что у нас есть? – спросил Гэвин.

– Ты и я. К нам вернулись Каррис, Кип и Железный Кулак, а мы легко могли потерять всех троих. У нас есть самоотверженность, верность, благоговение и мотивированность тридцати тысяч человек, которые сейчас верят в Гэвина Гайла всей душой. Я бы назвал это началом армии. Ты Призма. Как какой-то языческий король собирается устоять перед тобой?

Гэвин рассмеялся, поскольку оба они понимали, что есть тысячи путей. Образ мышления Корвана немного пугал. Он видел все насквозь. Гэвин бы поосторожничал. Есть то, что лучше не говорить даже ближайшему другу. Великие цели лучше всего достигаются через заблуждения.

Гэвин задумчиво проговорил:

– Знаешь, я составил список дел, которые мне нужно сделать до того, как я умру, и первым в этом списке стояло освобождение Гарристона. То, что я допустил после войны… не знаю, может, это худшее, что я сделал, тут выбор большой, но я позволил, чтобы то, что случилось с Гарристоном, затянулось на шестнадцать лет. При всей моей власти я так и не смог заставить Спектр прекратить это.

– Я знал одного человека, который имел склонность менять правила, когда не мог выиграть. Он не сдавался, когда остальные говорили, что он уже проиграл, – сказал Корван. – Значит… Гарристон представляет собой горсть полуразвалившихся домов с непреодолимой стеной.

– Значит, построив стену, я изменил правила. Я попытался, Корван! Я проиграл! – Гэвин скривился – начинался рассвет. – О, а дальше ты скажешь – «ты потерял горсть развалюх». А я отвечу: «Да, мы это установили». И ты укажешь, что когда я решил освободить Гарристон, меня, видимо, беспокоило не убожество строений, а жалкое состояние жителей.

– А затем я скажу, что все эти люди, которых ты хотел освободить, находятся здесь. А затем ты признаешь превосходство моей мудрости.

Гэвин рассмеялся. В какие-то минуты ему казалось, что с момента их разлуки не прошло ни дня.

– Ну, мы оба знаем, что чего-то одного из этого не случится.

Корван усмехнулся. Однако он был прав.

– Итак, – сказал он, – выйди к людям и улыбнись, похлопай солдат по спине, веди себя как император, перед которым стоит великая цель, веди себя как промахос, который выполнит эту великую цель. Ты освободил этих людей. Ты хочешь защитить их, и ты дашь им новый дом. Ты дашь им справедливость. И они помогут тебе.

– Иногда мне кажется, что лидером должен быть ты, не я, – сказал Гэвин.

– Мне тоже, – ответил Корван. Он усмехнулся: – Пути Оролама неисповедимы. В некоторых случаях очень неисповедимы.

– Спасибо, – сказал Гэвин. Оба они рассмеялись. Это было приятно оголодавшей душе.

– Кстати. Как твоя спина? Я мог бы поклясться, что этот хорек пырнул тебя. Надо прославить Кипа как героя за то, что он остановил его.

– Он, как понимаю, перехватил его в последний момент, – сказал Гэвин, хотя он должен был бы получить прямо пулевой удар по почкам от кулака мальчика, когда Кип перехватил его, поскольку его обожгла боль. Он задрал рубашку и показал место Корвану. Рубаха над почками была разрезана, но кожа была цела. – Чуть не попал, – сказал он.

Корван присвистнул.

– Видать, на тебе рука Оролама, друг.

Гэвин хрюкнул. По ощущению в голове ему хотелось бы, чтобы рука Оролама была чуток поласковее.

– Ладно, пора поиграть в императора, – сказал он. Вместе они вышли из дверей каюты – кстати, кто начертал каюты на этой барже? Гэвин остановился.

– Корван, меня кое-что тревожит.

– Что?

– Все эти годы, что ты провел в этом маленьком городке. Кажется чертовским совпадением, что вы с Кипом оказались в одном месте.

– Это не совпадение, – многозначительно сказал Корван.

– Ты выследил его. Ты искал его. Ты наблюдал за ним. – Гэвину не нужно было подтверждение Корвана. Он знал. – Но ты никогда не сближался с ним.

– По крайней мере, пытался не сближаться. Он хороший парнишка. Но он тот, кто он есть, – сказал Корван. Он имел в виду – он сын твоего брата. Корван посмотрел на свои руки и понизил голос, чтобы если кто и подслушивал их снаружи, не разобрал бы слов.

– Я знал, что однажды тебе понадобится убить его. Я не хотел усугублять этого свыше необходимого.

Оба долго молчали.

Девизом Данависа было «Верность одному». Корван не верил в Оролама или Хромерию, или во что еще. Он верил в Гэвина. Иногда пугает, когда в тебя кто-то вот так верит. На секунду Гэвин подумал было открыть ему седьмую и окончательную цель. Довериться ему. Но нет. Так безопаснее. Расскажет, когда время придет.

– Где-нибудь, – сказал наконец Корван.

– Когда-нибудь, – сказал Гэвин, глядя в серое небо. Чушь.

Корван хмыкнул.

– Хотя бы погода хорошая, – сказал он и пошел по своим делам.

Иногда у Корвана такой тупой юмор.

Гэвин пожал плечами и отправился хлопать по спинам, навещать раненых, спрашивать о припасах и курсе, чтобы быть на виду и демонстрировать заботу. Каррис все время наблюдала за ним, но не сказала ни слова. Была еще одна проблема, которой он должен был заняться.

Он навестил Кипа. Мальчик спал, свернувшись клубком. Ну и хорошо. Гэвин до сих пор не до конца разобрался со слухами. Согласно им, Кип извлекал зеленый, синий, красный и, возможно, желтый. Ему пятнадцать лет – Гэвин надеялся выиграть им обоим время, подделав пробный камень; дорога Кипа и так будет тяжелой. Сейчас слишком поздно. Умный, отважный, теперь еще и полихром, этот мальчик более чем доказал, что он Гайл – Гэвину придется вдвойне постараться, чтобы скрыть от него правду.

Сделать предстояло много.

Не в последнюю очередь необходимо встретиться с отцом и рассказать, что его жена мертва, что его внебрачный внук убил сатрапа, и попытаться отвертеться от разговора о женитьбе на дочери какого-нибудь другого сатрапа, чтобы выправить ситуацию – в этом разговоре Гэвин проиграет. Он подошел к борту баржи, чтобы начертать ялик и переправиться на другую баржу. Он поискал чего-то синего, чтобы извлекать. Ничего не нашел. Поднял взгляд. Облаков не было. Он стоял на барже в море под ясными небесами. Но что-то было не так.

Он попытался извлечь синий. Он был Призмой; он мог расщепить белый свет как угодно.

Но ничего не произошло.

Его охватил приступ паники. Он пересчитал цвета на кончиках своих пальцев, сначала большой и далее от большого к очередному пальцу по порядку. Субкрасный, красный, оранжевый, желтый, зеленый, си… Ничего. Он уставился на дерзкий средний палец, словно это была его вина. Синего не было. Он не мог его извлечь. Он даже видеть его не мог. Вот оно и началось. Не на седьмой год. Сейчас. Он не знал, как Призма ощущает наступление конца. Теперь узнал. Он утрачивал свои цвета. У него не оставалось пяти лет, все уже началось. Гэвин умирал.

Благодарности

Два года назад я отправил в мир свою трилогию «Ночной ангел» с типичными триумфом и страхом. Я сгорал от желания стать писателем с тринадцати лет. Это был мой шанс бросить вызов массам. Сотня вещей может похоронить дебют. А для того, чтобы избавиться от настоящей работы, мне нужен был более удачный дебют, чем у большинства. Но мечты умирают каждый день. Случаются трагедии.

Но также и чудеса.

Итак, моя первая благодарность вам, читатели, которые дали шанс неизвестному парню с каким-то романом о ниндзя. И особенно спасибо вам, читатели, которые передали мою книгу друзьям и сказали: «Попробуйте вот эту. Нет, правда, попробуйте». И двойное, с эспрессо с шоколадной крошкой, для тех из вас, кто работает в книжных магазинах, которые делали это от Альбукерке до Перта. Вы все изменили мою жизнь. Это огромная привилегия – зарабатывать на жизнь писательством, так что спасибо вам.

Кристи, ты сама грация и упорство. Я бы не жил мечтой без тебя, да и не хотел бы этого. Спасибо за то, что у меня есть эта сумасшедшая непрактичная черта, шириной в дюйм и глубиной в милю.

Дон, спасибо тебе не только за то, что ты заключаешь сделки, но и за то, что знаешь, когда нужно сказать «нет». Спасибо вам за то, что помогли мне работать с людьми, которые будут увлечены моими книгами.

Кэмерон, спасибо за то, что навязываешь мои книги неосторожным людям по всему миру.

Деви, спасибо тебе за то, что ты использовала свирепое Око Саурона – нет, не на мне! – но тайно и от моего имени. И тебе, и Тиму, Алексу, Джеку, и Дженнифер, я обещал вам, что эта книга будет моей самой короткой, а она превратилась в мою самую длинную, вызвав головную боль у всех. Вместо того чтобы избить меня и получить следующий продукт в цепочке поставок, вы предоставили мне огромную автономию. Я ценю вашу веру в меня и все, что вы делаете, чтобы сделать меня успешным. Вы, ребята, бесстрашные и блестящие, и с вами здорово работать.

Спасибо всем остальным сотрудникам Hachette, безымянным неоплачиваемым стажерам (держитесь там!), парням, которые поддерживают компьютеры в рабочем состоянии, Джине (я действительно должен несколько хороших обедов, не так ли?), сотрудникам производства – людям, у которых есть веские причины ненавидеть меня. Но я передаю всю вашу ненависть моему редактору, Деви. (Ей также нравятся непрошеные рукописи! Вот ее номер домашнего телефона (XXX) XXX–XXXX и личный адрес электронной почты XXXXXX@XXXXX.XXX).

Хизер и Эндрю, спасибо вам за всю вашу работу по управлению форумом. Вы позволили мне общаться с моими фанатами – и у меня еще осталось время писать. Спасибо, спасибо, спасибо.

Боюсь, я вознаградил друзей и семью, которые терпели много сообщений электронной почты на протяжении многих лет (сколько слов вы можете использовать, чтобы сказать «книги все еще нет в продаже»?), будучи настолько занятым в последние два года, что я почти никогда их не обновляю. Если вы были упомянуты в первых благодарностях, еще раз спасибо.

Коди Л., твой энтузиазм лучше кофе. Шон и Диана М., спасибо вам за ваш мудрый совет и дружбу. Скотт и Карианна Б., спасибо за поездки в «Ред Робин» каждый раз, когда мы продавали международные права. (Италия, о-го-го!) Доктор Джейкоб К., спасибо за потрясающие импровизированные лекции, аккуратные исправления перевода и «промахов». Спасибо доктору Джону Л., который однажды сказал: «Разве не было бы здорово, если бы вместо [жанровый троп], герой [реверсированный жанровый троп]?» Это семя мучило меня годами, Джон. С тех пор я нашел очень веские причины, по которым больше писателей этого не делали, – и все равно получил удовольствие, делая это. Спасибо Сейей, что изменил всю эту книгу парой твитов. Спасибо Нейту Д. за гениальный мозговой штурм и Лоре Дж. Д. за понимание двух вещей, которые я, вероятно, никогда по-настоящему не пойму: «женщин, и быть невероятно подтянутым». Любые ошибки в этой книге принадлежат им.

Спасибо вам, энергетические напитки Rockstar. Те годы, которые вы вычеркнули из моей жизни, наверное, все равно были плохими.

И последнее, спасибо вам, непоколебимо любопытные читатели, которые все еще читают благодарности, хотя вы и не ищете свое имя. Что, книга была недостаточно длинной для вас? Давайте, убирайтесь отсюда и идите скажите кому-нибудь: «Ты должен это прочитать! Нет, правда. Давай, здесь есть и ка-а-арта».

Примечания

1

Guile – вероломство, ложь.

2

Видимо, имеется в виду что-то вроде индийского кинжала «катар».

3

Бичва (бичхва) – индийский кинжал с обоюдоострым клинком двойного изгиба. Такая форма клинка связана с тем, что самые первые кинжалы полностью изготавливались из рога буйвола. В переводе «бичва» означает «жало скорпиона». Кинжал был излюбленным оружием наемных убийц и носился спрятанным в рукаве. Описывается в романе, скорее, бичва баг-нах, «тигриные когти».

Content

Брент Уикс
Черная Призма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Благодарности

Примечания