Эдж Кристофер

Другие вселенные Альби Брайта [litres]

Кристофер Эдж

Другие вселенные Альби Брайта

© Багно Е.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Крисси, Алексу и Джози —

в каких бы Вселенных они ни находились

– Профессор, неужели вы и правда полагаете, что другие миры существуют и что они совсем рядом? – спросил Питер.

– В этом нет ничего удивительного, – ответил профессор и, сняв очки, начал протирать их. – И чему их только учат в школе? – едва слышно пробормотал он.

Клайв С. Льюис «Лев, колдунья и платяной шкаф»

1

Я решил отыскать маму с помощью квантовой физики. А появилась у меня эта идея с папиной подачи.

Мама умерла две недели назад. Похороны прошли во вторник, в местной церкви Святого Томаса. Сначала папа настаивал на «гуманистической» церемонии без всякой там «религиозной чепухи», но дедушке Джо эта идея совсем не понравилась, и когда папа попытался его переубедить, дед чуть не пролил на себя чай, а потом сказал:

– Она не какая-то там «гуманистка». Она моя дочь.

Ещё дедушка сказал, что когда мама была совсем малышкой, её крестили в церкви Святого Томаса и что он хочет, чтобы её прах покоился там же, рядышком с бабушкой Джойс, с видом на ветряные турбины и шахту на окраине болот.

Ведь там, на дне шахты, мама и работала. Нет, она не была шахтёром – она была учёным. Сейчас всё объясню: Клакторпская шахта – самая глубокая шахта в Великобритании, и когда из неё достали весь уголь, там обосновались учёные, которые вечно пытаются разгадать загадки Вселенной. На дне шахты они могли без проблем использовать своё сверхмощное оборудование, потому что там космическое излучение не мешало их опытам.

Космическое излучение – это радиация, которую излучает космос. Каждую секунду огромное количество лучей пронизывают ваши тела, а вы этого даже не замечаете. Но вы не переживайте: эти лучи не превратят вас в мутантов с выпученными глазами, зато они могут серьёзно помешать экспериментам, которые проводят мои родители. Они ведь поэтому и забрались так глубоко под землю.

Мама и папа любили шутить, что их первое свидание состоялось на глубине тысяча метров под болотами. Они опустились на самое дно угольной шахты в поисках тёмной материи (это такая невидимая клейкая субстанция, на которой держится наша Вселенная), а нашли друг друга. Спустя время они поженились, и – вот тут давайте опустим некоторые подробности из области биологии – через восемь месяцев на свет появился я, Альберт Стивен Брайт. Родители назвали меня в честь своих любимых учёных: Альберта Эйнштейна и Стивена Хокинга, но все зовут меня просто Альби.

Мама говорила, что моё появление было похоже на Большой взрыв: такое же неожиданное и пугающее – первые четыре месяца своей жизни я провёл в больнице. А когда наконец окреп, родители забрали меня и поехали работать в ЦЕРН, в Швейцарию.

ЦЕРН – это как Диснейленд, только для учёных. Именно в ЦЕРНе была создана Всемирная паутина, а сейчас там находится Большой адронный коллайдер. Если вы вдруг не видели ни одной передачи про эту штуковину, Большой адронный коллайдер – это самая большая установка в мире. Диаметр коллайдера – двадцать шесть с половиной километров, и весит он аж 38 000 тонн, поэтому и называется «Большой адронный коллайдер», или сокращённо БАК. Учёные построили его, чтобы заглянуть внутрь самой маленькой частицы во Вселенной. Внутрь атома.

Абсолютно всё во Вселенной состоит из атомов: вы, я, вот этот лист бумаги и даже солнце. И что самое главное – атомы сами по себе очень маленькие, прямо крохотные. Чтобы вы лучше могли представить себе, насколько они крошечные, хорошенько всмотритесь в точку в конце этого предложения. Ну как? В этой точке 8 квинтильонов атомов. Это 8 000 000 000 000 атомов. Посчитайте нули. В одной этой точке атомов больше, чем сейчас людей на всей планете. Это ведь умопомрачительный факт, согласны? А каждый атом к тому же состоит из ещё более маленьких частиц: протонов, нейтронов и электронов.

Когда я спросил у мамы, зачем нужна такая большая установка, чтобы заглянуть внутрь такой маленькой частички, она ответила, что Большой адронный коллайдер – это как подземная гоночная трасса для атомов, только в этой гонке побеждает тот, кто угодит в самую серьёзную аварию. В общем, эти маленькие частички гоняют по коллайдеру, пролетая круг за кругом, пока не разгонятся до скорости, близкой к скорости света, чтобы в итоге столкнуться друг с другом. Ещё мама сказала тогда, что из-за этих столкновений происходят мини-Большие взрывы, похожие на тот, после которого появилась наша Вселенная, и что, изучая их, мама и папа надеются понять, как именно всё началось.

Была только одна небольшая проблемка. Когда атомы сталкивались между собой, это создавало не только мини-Большие взрывы, но и мини-чёрные дыры. Чёрная дыра – это как невидимый космический пылесос, который засасывает всё, что оказывается к нему слишком близко. В книге, которую написал папа, говорится, что гравитация в чёрной дыре настолько велика, что из неё не может вырваться даже свет. И если вы, просто ради любопытства, попробуете подлететь на космическом корабле поближе к чёрной дыре, то вас засосёт внутрь и разорвёт на мелкие кусочки.

Конечно, всех напугала мысль, что из-за Большого адронного коллайдера здесь, на Земле, может появиться чёрная дыра. И вот не успели учёные и глазом моргнуть, как съёмочные группы разных телеканалов со всего мира слетелись в ЦЕРН и стали обвинять маму, папу и остальных учёных в том, что они замышляют – ни много ни мало – уничтожить нашу планету! В конце концов папу поставили перед телекамерами, и ему пришлось объяснять журналистам, что все эти обвинения просто смешны и что даже если внутри коллайдера и образуются чёрные дыры, то они мгновенно исчезают, и Землю в них точно не затянет и конечно же не вывернет наизнанку.

Тогда-то папин талант и заметили. Одна телекомпания предложила ему снять его собственную передачу под названием «Путеводитель Бена Брайта по Вселенной – для тех, кто ненавидел в школе естествознание и окружающий мир. Узнайте о космосе всё, что когда-либо хотели знать». Оказалось, что таких людей довольно много: папину передачу посмотрели восемь миллионов человек. Один телекритик даже дал ему прозвище «человек-который-может-объяснить-всё-на-свете», хотя, если честно, папа редко помогал мне с домашней работой. Чаще всего его вообще не было дома: он постоянно летал по миру, чтобы снимать крутые научные штучки для очередного выпуска своей передачи.

А когда он забирал меня из школы, мне приходилось ждать, пока каждый учитель сделает с ним селфи. Мне было очень неловко, а мама по этому поводу совсем не переживала. Она отшучивалась, что пока папа тратит время на карьеру телезвезды, она занимается настоящей наукой и получит Нобелевскую премию раньше его.

Но это было до того, как мама узнала новость, которая изменила всю нашу жизнь.

Как-то раз она пошла на обычный медицинский осмотр, который должны были проходить все учёные, работающие на БАКе, и на одном из снимков врачи заметили затемнение. Рак. Из-за одного этого слова мама и папа тут же собрали вещи, и мы вернулись в Великобританию, поближе к национальной системе здравоохранения.

Мы вернулись в наш старый дом в Клакторпе. Я навсегда запомнил, как папа возил маму из дома в больницу и из больницы домой, соглашаясь то на одно лечение, то на другое, пока врачи наконец не сказали, что пытаться больше нет смысла. У меня на глазах мама сначала облысела, потом перестала улыбаться и в конце концов потеряла надежду. Это тянулось очень долго, и я был зол на весь мир, а потом она нас покинула, оставив после себя сверхмассивную чёрную дыру.

Вот так я и оказался в церкви Святого Томаса перед её гробом. Церковь была заполнена друзьями и родственниками с папиной и маминой стороны: там были дедушка Джо, тётя Софи и близнецы, учёные с Большого адронного коллайдера и со дна шахты на окраине деревни. Были ещё люди с телевидения и мамины давние школьные друзья. Попрощаться пришли все.

Когда викарий начал говорить, папа крепко сжал мою руку, как будто боялся, что я тоже исчезну, а я почувствовал себя совсем маленьким. Дедушка Джо держал меня за другую руку, и мне пришлось послушно сидеть между ними, мечтая только об одном: высвободиться и заткнуть уши. Я не хотел слушать речь викария, но запомнил каждое слово:

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память Шарлотты Элизабет Брайт, которая покинула этот мир в возрасте тридцати девяти лет, оставив мужа Бена и сына Альби. Шарлотта была не только преданной женой, любящей матерью и любимой дочерью, но и учёным с мировым именем. Её работа с Большим адронным коллайдером пролила свет на ранее неизведанные области космоса и тем самым помогла нам всем немного приблизиться к разгадке великой тайны мироздания. Атомы и звёзды, скорость света и биение человеческого сердца – за всем этим стоит сила, гораздо более великая и могучая, чем та, которая движет рукотворными механизмами. И теперь Шарлотта находится там, где подобные чудеса – обычное явление, где красота и величие бесконечны, где нет болезней и боли, нет печали и отчаяния, а есть лишь одна вечная благодать. Конечно, я говорю о рае, где Шарлотта найдёт ответы на все вопросы о Божественном мироздании, которые когда-либо её волновали.

Мне очень хотелось поднять руку и задать викарию тот единственный вопрос, который волновал лично меня, но папа и дедушка Джо всё равно не позволили бы мне этого сделать, поэтому я так и остался неподвижно сидеть под монотонное бормотание священнослужителя. И только после похорон, когда все разошлись по домам, а дедушка задремал в своём кресле, мне удалось спросить у папы о том, что не давало мне покоя:

– А откуда викарий знает, что мама в раю?

Папа сидел на диване и, услышав мой вопрос, удивлённо моргнул. Я ждал ответа, а папа только несколько раз открыл и закрыл рот, но так и не произнёс ни слова.

– Вот ты, к примеру, веришь, что рай существует? – спросил я его.

И тогда папа стал рассказывать мне о квантовой физике.

– Понимаешь, атомы и частицы порой ведут себя очень странно, – начал он. – Есть такой широко известный эксперимент, он называется двухщелевой опыт, в ходе которого учёные выстреливают одним атомом через две щели в стене.

Он взял лист бумаги и ручку и принялся рисовать, чтобы объяснить мне смысл эксперимента.

– Так вот, иногда атом проскакивает через щель слева, а иногда – через щель справа. Но самое интересное вот что: когда никто не смотрит, атом проскакивает через обе щели одновременно.

Классика. Я задал папе один простейший вопрос, а он превращает разговор в очередной выпуск своей передачи.

– Учёные выдвинули множество теорий о том, каким образом один и тот же атом может быть в двух местах одновременно, – продолжал папа. – Но некоторые специалисты по квантовой физике считают, что это может быть доказательством существования параллельной Вселенной. Они говорят, что наша Вселенная – ну то есть наш мир – это всего лишь один мир из бесконечного множества других миров. И каждый раз, когда перед нашим миром встаёт выбор, например проскочить атому через левую щель или через правую, он делится на новые параллельные миры, в которых случается каждый из возможных вариантов события.

– Как это – «новые параллельные миры»? – спросил я, не понимая зачем папа мне всё это рассказывает.

– Представь себе множество планет Земля, выстроенных в одну линию, – сказал он, – одна за другой, как в очереди на школьный автобус. Каждый из этих параллельных миров такой же, как наш, но чуть-чуть от него отличается. В одном из этих миров ты только что выиграл в лотерею, а в другом тебя съела акула. Всё, что может произойти, происходит где-то на самом деле. – Папино лицо приняло то самое серьёзное выражение, которое у него обычно бывает, когда он объясняет в своей передаче какую-нибудь очень сложную научную фишку. – Задумайся, Альби: если эта теория применима к атому, который проскакивает через обе щели в стене, то она применима и к тебе, и ко мне тоже. Мы все состоим из атомов. Мамин рак был вызван тем, что в её теле взбунтовалась одна-единственная клетка – но согласно квантовой физике существует параллельная реальность, в которой этого не произошло: там твоя мама не заболела раком, а значит, сегодня она всё ещё жива и рядом с нами. – Он попытался улыбнуться. – Приятная мысль, правда?

До меня постепенно начал доходить смысл папиных слов, и от этого закружилась голова.

Однажды я спросил у мамы, почему она захотела стать учёным, и она ответила, что больше всего в науке ей нравится то, что там идеи не принимаются на веру. Учёные задают вопросы, совершают открытия – и иногда это приводит к тому, что они меняют мир к лучшему. И ещё она сказала, что нужно пытаться совершить невозможное: ведь только так можно понять, что возможно на самом деле.

Если – согласно квантовой физике – мама жива в одной из параллельных Вселенных, то, возможно, квантовая физика поможет мне её найти.

2

Но прежде чем больше узнать о квантовой физике, мне нужно было вернуться в школу.

Вы, наверное, думаете, что если во вторник ты был на похоронах мамы, то до конца недели можно не ходить в школу. Ну а мой папа так не считает.

– Нам нужно возвращаться к нормальной жизни, – говорит он, как только я пытаюсь возразить. – Так хотела мама, и я сделаю всё, чтобы так оно и было. Поэтому я возвращаюсь к работе. Прямо сейчас поеду в «Глубокую шахту» и посмотрю, как там продвигаются эксперименты, а тебе советую нагнать отставание по пропущенным урокам.

– Но я хотел спросить про квантовую…

– Поговорим об этом вечером, – говорит он строго. – Мне пора, Альби. Слушайся дедушку и не опаздывай в школу.

Папа в своём репертуаре: на всё найдёт отговорку. Работа для него интереснее, чем я, как всегда. Если бы мама была здесь, она бы помогла мне с квантовой физикой. Если подумать, в этом есть доля иронии.

Я мог спросить маму о чём угодно. Почему сыр тает, если положить его на поджаренный кусочек хлеба? Куда делись все динозавры? Почему у людей две ноздри, а рот всего один? Какой бы вопрос я ей ни задал, она никогда не отвечала мне сразу, а обычно спрашивала меня, что я сам думаю на этот счёт, и мы вместе рассуждали. Мы могли жарить хлебцы с сыром, могли отправиться на поиски окаменелостей или даже практиковаться в запуске ракет до тех пор, пока не найдём ответ.

А теперь я остался с «человеком-который-может-объяснить-всё-на-свете», но у которого не нашлось даже минутки, чтобы со мной поговорить.

И вот мой папа спускается под землю, а я опаздываю в школу. Войдя в класс, я обнаруживаю, что теперь он больше напоминает лабораторию сумасшедшего учёного. Все парты завалены какими-то картонными трубками, гелиевыми шариками и пластиковыми бутылками, из которых капает и течёт. За ближайшей партой Виктория Барнс сооружает гору из картофельного пюре, а Кайран Ахмед приделывает к фигурке Базза Лайтера парашют. Все одновременно галдят, и громкость разговоров быстро приближается к критической отметке – к точке кипения мисс Бенжамин.

Мисс Бенжамин – НСУ. Что означает «не совсем учитель». Плюс в том, что с ней мы делаем много всего интересного. Вот скоро у нас будет научная ярмарка, и каждый ученик из нашего класса представит свой собственный потрясный научный эксперимент. Мисс Бенжамин даже пригласила моего папу, чтобы тот пришёл и оценил наши эксперименты, но он ответил, что на следующей неделе у него, скорее всего, будет слишком много работы в лаборатории.

С другой стороны, в отличие от настоящего учителя, мисс Бенжамин ну совсем не умеет поддерживать дисциплину в классе. Температура кипения воды – 100 градусов по Цельсию. А температура кипения мисс Бенжамин – 100 децибел. С такой громкостью ревёт мотор мотоцикла «Харлей-Дэвидсон», взлетает реактивный аэробус и – как говорит мисс Бенжамин – именно с такой громкостью галдит четвёртый класс, когда он «немного на взводе». Уэсли Макнамара говорит, что мисс Бенжамин как вулкан. Если её левый глаз начинает подёргиваться – значит, она скоро начнёт извергать огонь.

Мисс Бенжамин сажает меня за парту рядом с собой. Свой левый глаз она пока ещё контролирует.

– Я так рада, что ты вернулся в школу, Альби, – говорит она. – Нам всем тебя очень не хватало. Лично я считаю, что это очень мужественно – так быстро вернуться к учёбе.

Я умалчиваю о том, что папа буквально заставил меня пойти в школу, и вместо этого перевожу взгляд на свои ботинки. Папа начистил их перед похоронами, и теперь они выглядят так, будто он намазал их тёмной материей. Раньше они никогда не были такими чёрными и блестящими. Может, если я буду смотреть на них достаточно долго, меня засосёт в чёрную дыру и унесёт отсюда подальше?

– Я уверена, ты справишься, – продолжает мисс Бенжамин, – но если вдруг почувствуешь, что тебе нужна передышка от занятий, я попросила миссис Форест выделить для тебя тихий уголок в школьной библиотеке. Так что если станет тяжело или просто захочешь побыть наедине со своими мыслями, просто скажи – и сразу же сможешь пойти туда. Обещаю: с расспросами приставать не буду.

Вдруг в конце класса раздаётся хлопок: взрывается шарик, наполненный гелием. Я поднимаю взгляд на мисс Бенжамин, оценивая, как сильно дёргается её левый глаз.

– Я просто хочу посещать уроки, мисс.

– Конечно, конечно, – кивает она, и её веки едва заметно вздрагивают. – Ну, как видишь, твои одноклассники вовсю трудятся над проектами для научной ярмарки, она ведь уже на следующей неделе. Но у тебя есть время придумать что-то своё, Альби. Почему бы тебе не взглянуть на то, что делают Виктория и другие ученики? Может быть, тебя это вдохновит.

Я встаю и иду к Виктории Барнс, чтобы выяснить, зачем она делает гору из картофельного пюре, а мисс Бенжамин сломя голову бросается в конец класса, собираясь остановить Уэсли Макнамару, который с помощью компаса планирует воссоздать Большой взрыв.

Виктория Барнс – самая популярная девочка в нашей школе. Мне об этом известно потому, что именно этот факт она сообщила мне первым делом, когда я перешёл в Клакторпскую начальную школу полгода назад.

– Я самая популярная девочка во всей школе. Твой папа телевизионщик. Нам надо дружить.

Наша «дружба» продлилась до первых каникул, пока Виктория не обнаружила, что у моего папы в телефоне нет номеров известных друзей на быстром наборе, а ещё потому, что я сказал ей, что папа снимет её в своей передаче, только если она превратится в сверхновую звезду.

Сверхновая звезда – это когда в космосе взрывается звезда-сверхгигант. Представьте себе самый большой салют, который вы когда-либо видели, и умножьте его на квинтильон. Вот так выглядит сверхновая звезда. Я не хотел злить Викторию – просто она сбила меня с толку: сама же постоянно твердила, что хочет стать большой звездой на телевидении.

Я наблюдаю за тем, как Виктория возится с хлюпающей картошкой, намазывая её, слой за слоем, на склоны горы. Её длинные светлые волосы собраны в хвост, а из уголка рта торчит кончик языка: как всегда, когда она сосредоточенна.

– Зачем ты лепишь гору из пюре? – спрашиваю я её.

Она бросает на меня сердитый взгляд.

– Это не пюре, мистер Тугодум. Это папье-маше, – говорит она, размазывая остатки липкой смеси вокруг круглой дыры на вершине горы. – А это гора Везувий.

Виктория знает, что меня зовут Альби, но к концу моего первого дня в новой школе она убедила весь четвёртый класс, что моё имя «М.Т.» и что теперь надо угадать, что эти инициалы означают. Версия «мистер Тугодум» ей понравилась больше всего, и она очень постаралась, чтобы это прозвище ко мне прилипло. Сейчас я уже не обращаю внимания, когда слышу его. Как говорила мама, есть вещи пострашнее чем когда тебя обзывают.

Виктория делает шаг назад, чтобы как следует рассмотреть своё творение. А я теперь вижу, что это и вправду не картофельное пюре, как я сначала подумал, а полоски бумаги, щедро пропитанные клеем, из которых Виктория соорудила что-то вроде горы. У подножия этой горы выстроились в ряд домики из лего, там же пасутся пластмассовые животные, а римские легионеры из лего всё это дело охраняют. Виктория тычет кисточкой в свой лего-город:

– Это Помпеи. Солдатиков я нашла в комнате младшего брата, а коровы и овцы у меня остались ещё с детства. Мисс Бенжамин говорит, что это один из лучших научных проектов, которые она когда-либо видела. Твой отец будет просто обязан признать мою победу.

Я не хочу снова злить Викторию, поэтому решаю не говорить ей, что, скорее всего, папа не будет судить научную ярмарку. А вместо этого спрашиваю, почему в её горе дыра.

– Это не гора, мистер Тугодум. Это вулкан. Две тысячи лет назад на горе Везувий произошло извержение. Её верхушка взлетела на воздух и погребла под слоем вулканических камней и пепла город Помпеи. Никто не смог спастись от смертоносного потока лавы, и тысячи людей были или заживо погребены, или сгорели дотла. – Глаза Виктории блестят, когда она описывает катастрофу. – И если я налью уксус в кратер моего вулкана, а потом добавлю туда соду, произойдёт… БА-БАХ! Первоклассный фейерверк.

Я смотрю на одного из игрушечных солдатиков – его малюсенькое копьё направлено в сторону пластмассовых коров, которые вдвое больше его, – и представляю себе, как его дом накроет волной булькающей лавы из вулкана Виктории.

– Почему они не попытались убежать?

– Никто не знал, что Везувий начнёт извергаться, – отвечает Виктория, довольно ухмыльнувшись. – Они грелись на солнышке, ели пиццу, а через минуту… БА-БАХ! И всё – их смело как букашек.

Мама любила повторять, что я слишком сильно переживаю по всяким пустякам. Глобальное потепление, астероиды, которые могут попасть в Землю, чёрная дыра, которая может появиться из-за её экспериментов и уничтожить нашу старую добрую Вселенную. Если бы я жил в городе Помпеи, вы бы точно не застали меня загорающим в саду перед домом или поедающим горячую острую пиццу.

– Мисс Бенжамин рассказала нам о твоей маме, – говорит Виктория. – Она сказала, что когда ты вернёшься в школу, мы должны быть с тобой исключительно добры.

Похоже, быть «исключительно доброй» в понимании Виктории не означает перестать называть меня мистером Тугодумом, но в следующую секунду она произносит нечто такое, чего я точно не ожидал от неё услышать:

– Ну так что, хочешь прийти в пятницу на вечеринку в честь моего дня рождения? Начало ровно в семь, в местном клубе. Будет диджей, фотобудка и танцевальный конкурс – я его сто пудов выиграю. И вообще соберётся клёвая тусовка. Мама сказала, что я должна тебя пригласить, чтобы подбодрить.

По шкале от «полный отстой» до «лучше не бывает» приглашение Виктории я бы оценил не очень высоко. Я не люблю фотографироваться, да и танцевать не умею от слова «совсем». Но папа сказал, что нам нужно возвращаться к нормальной жизни, поэтому, может, мне стоит дать Виктории и её вечеринке второй шанс.

– Спасибо, – говорю я ей. – Я спрошу у папы, можно ли мне пойти.

Виктория берёт одного из солдатиков и разворачивает его спиной к вулкану.

– Подарок не забудь, – бросает она мне через плечо.

– Она что, пригласила тебя на свой день рождения? – слышу я голос Кайрана из-за парты позади меня. Присвистнув, он добавляет: – Вот это да – ну теперь я видел всё.

Кайран Ахмед – мой лучший друг из всего нашего класса. По правде сказать, он мой единственный школьный друг. Сложно заводить друзей, когда переходишь в новую школу в четвёртом классе, да ещё и посреди учебного года. Все уже знают друг друга несколько лет: они вместе получали расписание в начале каждого учебного года, вместе играли в футбол на школьном дворе, и все помнят, как в первом классе Уэсли Макнамара с помощью палки исполнил смертельный номер, который окрестили «Смертельная схватка с пауком». Каждый уже подружился с кем хотел, и никто не собирается тратить своё время на то, чтобы помочь мне адаптироваться. Никто, кроме Кайрана. Вот такие дела.

Сначала я подумал, что он – как и Виктория – хочет быть моим другом только потому, что моего папу показывают по телевизору, но потом узнал, что единственное, что интересует Кайрана, – это космос. Он говорит, что будет первым человеком, нога которого ступит на Марс, но если у него не получится достичь настолько великой цели, то он постарается хотя бы стать первым британским космонавтом с азиатскими корнями. Ещё он берёт уроки по нырянию с аквалангом в бассейне, чтобы привыкнуть к невесомости, и знает названия всех спутников в Солнечной системе.

– Зацени, – говорит он, держа Базза Лайтера за парашют. – Я собираюсь запустить этого парня в бесконечность и за её пределы!

К краю парты Кайрана привязан шарик, заполненный гелием. На нём написано: «Мой маленький пони». Ещё одной ниткой шарик привязан к ремню с инструментами Базза Лайтера.

– Ты собираешься запустить его на шарике с «Моим маленьким пони»? – спрашиваю я.

Кайран кивает:

– Конечно не на одном шарике. Папа купил на eBay целую партию – и всего за девять фунтов девяносто девять центов плюс стоимость доставки и упаковки – получилось аж целых сто штук. Он их заказал на вечеринку в честь дня рождения моей младшей сестры, но ей теперь нравится Человек-паук, поэтому папа отдал шарики мне. Остальные мисс Бенжамин убрала в шкаф, она мне отдаст их перед ярмаркой. Ты же видел мультик «Вверх»? Так вот, я собираюсь с помощью гелиевых шаров запустить Базза Лайтера в космос. Это будет первая фигурка мультяшного персонажа, которая выйдет на орбиту.

Если Кайран сможет запустить Базза Лайтера в космос на несчастном пучке из одних только шариков с «Моим маленьким пони», то главный приз научной ярмарки ему точно обеспечен. Вот только в его плане по превращению фигурки мультяшного персонажа в астронавта есть один недочёт.

– Знаешь, шаттл компании «Дискавери» запустил Базза Лайтера на орбиту в 2008 году, – говорю я ему. – Мой папа показывал у себя в передаче видеоролик, в котором игрушечный Базз летает вокруг Международной орбитальной станции. В том выпуске он рассказал о пяти самых странных астронавтах, начиная с менее странного. Базз был третьим: он обошёл медузу и русскую собаку по кличке Лайка.

Эта новость расстраивает Кайрана. Он швыряет своего Базза Лайтера об парту, и тот летит, словно на крыльях, а из его рта вырывается отчаянно громкое «В бесконечность и за её пределы!».

– И не мечтай. Ты там уже побывал, – огрызается Кайран. – А я хочу быть первым. Должно же быть что-то такое, что я могу запустить в космос. Чего до меня ещё никто не запускал.

– Как насчёт лего-космонавта? – предлагаю я, поглядывая на вулкан Виктории.

Может быть, шарики Кайрана смогут поднять лего-человечков в воздух, на безопасное расстояние от Помпеи, до того, как с горы Везувий сорвёт верхушку.

Кайран отрицательно мотает головой:

– Не пойдёт: двое канадских детей запустили лего-человечка в космос ещё в 2012 году. Я видел ролик на Ютьюбе. Как раз это меня и вдохновило использовать шарики для запуска в космос. – Он начинает отвязывать шарик от ремня с инструментами Базза Лайтера. – А ты будешь делать проект для научной ярмарки? – спрашивает он. – Если не успеешь, то в любой момент можешь присоединиться ко мне. Ну знаешь… из-за твоей мамы.

В настоящее время единственная наука, которая меня интересует, – это квантовая физика. Я собираюсь рассказать об этом Кайрану, но не успеваю, потому что с задних парт раздаётся душераздирающий крик.

– Мисс! – вопит Люси Вебстер. – Уэсли выпустил Мистера Сопливчика из клетки!

Мистер Сопливчик – наш классный хомяк. И вот, по мере стремительного продвижения Мистера Сопливчика по маршруту побега от парты к парте, то там, то здесь раздаются вскрики, а коричневый пушистый комочек молнией мелькает среди картонных трубок и баночек с пластилином. Мисс Бенжамин в это время пытается докричаться до класса:

– Тишина! ТИШИНА! ТИШИНА!

Схватив Мистера Сопливчика до того, как он успевает шмыгнуть в открытое окно, мисс Бенжамин разворачивается к нам лицом. Оно вулканического оттенка, а левый глаз дёргается так, будто в голове у мисс Бенжамин вот-вот перегорят пробки.

– Так, четвёртый класс, подобное поведение совершенно недопустимо! – кричит она. – Я не позволю устраивать бардак у меня на уроке! Если вы не в состоянии работать над своими проектами для научной ярмарки, не мешая другим классам, тогда будете писать самостоятельную работу – и чтобы больше ни звука!

Класс начинает недовольно гудеть.

– Тишина! – снова кричит мисс Бенжамин и, в несколько огромных шагов оказавшись в конце класса, сажает Мистера Сопливчика назад в клетку, накрепко заперев дверцу.

– Я не хотел его выпускать, мисс, – говорит Уэсли Макнамара, вцепившись в пластмассовый поднос, усыпанный мелкими зелёными листочками. – Я просто подумал, что, может, ему захочется попробовать мой кресс-салат.

Мисс Бенжамин не обращает на Уэсли никакого внимания, а её левый глаз всё ещё дёргается, активно подавая сигнал SOS.

– Все сворачивайте свои заготовки и доставайте ручки и карандаши, – командует она. – Тишина! Чтобы ни звука до самого звонка на перемену!

Отлично. Мой первый день в школе после перерыва – и вот я уже пишу самостоятельную работу по физике. Найти маму мне это поможет только в одном-единственном случае: если все вопросы будут по квантовой физике.

Потом я вспоминаю, что мисс Бенжамин сама подсказала мне, как я могу избежать самостоятельной работы. Пока весь класс, складывая свои заготовки для научных проектов, возмущённо гудит, я поднимаю руку:

– Мисс Бенжамин, пожалуйста, можно мне немного передохнуть? Я бы хотел сходить в библиотеку.

3

– Какая книга тебе нужна? На какую тему? – Миссис Форест смотрит на меня поверх очков, библиотечный штемпель в её руке завис над стопкой «Ужасных историй»[1].

– О квантовой физике, мисс, – отвечаю я. – Это для моего научного проекта.

Миссис Форест не любит, когда её называют библиотекарем. Сама она зовёт себя книжным доктором, потому что, по её словам, она может кому угодно «прописать» нужную книгу. Последняя книжка, которую она выдала мне, называлась «Дэнни – чемпион мира»: там рассказывается о мальчике по имени Дэнни, который живёт со своим отцом в вагончике. Отец проводит очень много времени за изобретением всевозможных классных штучек: воздушных змеев, картингов, огненных воздушных шаров, – и всё это для того, чтобы восполнить Дэнни отсутствие его мамы, которая умерла. Если честно, прочитав пару глав, я забросил эту книжку, потому что она напоминала мне о том, насколько мой собственный отец безразличен. Все думают, что иметь отца-телезвезду – это круто, потому что он знает, как устроена Вселенная, но, если честно, я бы променял его на обычного папу, чтобы просто запускать с ним воздушных змеев.

На последнем уроке, посвящённом библиотеке, миссис Форест сказала нашему четвёртому классу, что у неё есть книги, которые могут перенести нас куда угодно: в совершенно новые страны, незабываемые места, фантастические просторы. Тогда Уэсли Макнамара поднял руку и заявил, что она перепутала книги с авиакомпанией Ryanair[2]. В тот раз мы все посмеялись, но сейчас я надеюсь, что она всё-таки сможет подобрать для меня такую книгу, которая перенесёт меня в параллельный мир.

Миссис Форест кладёт штемпель на стол и ведёт меня к шкафу с научно-популярной литературой в дальнем углу библиотеки. Нахмурив лоб, она начинает перебирать книги с голубыми кружочками на корешках, которые стоят на средней полке.

– Все научные книги у нас в этом шкафу, Альби, – говорит она, – но, боюсь, по квантовой физике здесь ничего нет. Видишь ли, эта наука не входит в обязательную программу средней школы. Может быть, тебе спросить у твоего папы? Он наверняка знает об этом больше, чем авторы всех этих книг, вместе взятые.

– Он слишком занят на работе, – отвечаю я, не вдаваясь в подробности. – Мне просто нужна книга, чтобы разобраться в основах.

– Так-так. – И миссис Форест достаёт с середины полки какое-то издание. – Похоже, твой папа всё-таки может тебе помочь.

Она протягивает мне книгу, и я вижу на обложке лицо моего отца: «Путеводитель Бена Брайта по Вселенной: от астероидов до рентгеновых звёзд и обо всём остальном». После того как папина передача достигла ошеломительного успеха, его попросили написать этот справочник для детей, и он заперся в своём кабинете, чтобы уложиться в сроки. Мы бы могли провести то лето вместе, но он всё испортил, а потом мама заболела, и вся наша жизнь полетела под откос.

Мама как могла меня подбадривала:

– Папа хочет, чтобы ты им гордился, Альби. Он пишет эту книгу для тебя.

Тогда я ей не верил, но сейчас очень надеюсь, что она была права.

Устроившись в своём уголке, который мне отвели в библиотеке, я просматриваю содержание книги. Астероиды, атомы, Большой взрыв, чёрные дыры, конусная радиация, тёмная материя, Эйнштейн – и ещё много других, мне непонятных, слов. Но на середине страницы я наконец натыкаюсь на то, что искал:

«Квантовая физика…… 108–109»

Я тут же открываю страницу 108, и первое, что читаю, это «Если вы думаете, что понимаете квантовую физику – значит, вы не понимаете квантовую физику».

Отличное вступление, пап.

«Квантовая физика – крайне странная наука. Она пытается объяснить загадочное поведение атомов и частиц. Дело в том, что внутри малипусенького квантового мира атом или частица могут находиться в нескольких местах одновременно – и даже одновременно пребывать в двух разных состояниях! Согласно квантовой физике, пока ты не смотришь – возможно всё».

Я чешу голову. Папа не очень хорошо объясняет: я запутался с самого начала. Как что-то может находиться в двух разных местах одновременно или в одно и то же время быть чем-то разным? Полная ерунда.

Чтобы дать своему мозгу передышку, я берусь разглядывать рисунок посередине страницы. Коробка, внутри существо, похожее на кота-зомби, выглядящего так, будто его поймали и посадили в эту коробку, ещё там пузырёк с ядом, молоток, подвешенный прямо над котом, счётчик Гейгера[3] и светящаяся радиоактивная лампа.

Под рисунком дано пояснение.

Чтобы объяснить странные эффекты квантовой физики, учёный Эрвин Шрёдингер придумал эксперимент. Кот помещается в ящик с пригоршней радиоактивного урана, который может начать распадаться с вероятностью 50 %. Это значит, что в любой момент с вероятностью 50 % внутри ящика разлетаются радиоактивные частицы. Если счётчик Гейгера обнаружит радиоактивную частицу, это запустит молоток, который разобьёт пузырёк с ядом, что, в свою очередь, убьёт кота. Однако квантовая физика гласит: пока мы не откроем ящик и не заглянем внутрь, частицы урана будут распадаться и не распадаться одновременно. А это значит, что кот внутри коробки будет в одно и то же время и мёртв и жив!

Я трясу головой, пытаясь понять этот безумный эксперимент, который смело можно было бы назвать «Самый худший хозяин в мире». Как кот может быть и мёртвым, и живым в одно и то же время?! Но дочитать комментарий, который раскрывает суть эксперимента, я не успеваю: Уэсли Макнамара выхватывает книгу у меня из рук и бухается рядом со мной на диванчик.

– Так-так, мистер Тугодум, – говорит он, разглядывая рисунок в папиной книжке, – это что, твой научный проект? Да мисс Бенжамин тебе ни за что не разрешит сделать радиоактивного кота-зомбака. Она бы даже утконоса препарировать мне не позволила. – И он начинает как ненормальный подмигивать левым глазом, изображая мисс Бенжамин: – Это охраняемый вид, Уэсли, и я не позволю тебе резать милых австралийских зверушек на моём уроке. – А потом недовольно добавляет: – Да это просто мохнатые монстры, вот они кто. Ласты как у выдры, хвост как у бобра и клюв как у утки-мутанта – они им даже электричество могут определять. Эти зверюги сто пудов инопланетяне: прилетели на землю, чтобы её захватить. Поэтому она и не хочет, чтобы я их кромсал – а то вдруг ещё докопаюсь до правды.

И это ещё не самая бредовая мысль, которую я слышал от Уэсли. Когда я перешёл в Клакторпскую среднюю школу, он заявил, что все учителя здесь – меняющие облик внеземные рептилии и, чтобы выжить, они пьют кровь учеников. Когда мисс Бенжамин услышала это, она сказала Уэсли, что если бы она была внеземной рептилией, то уж точно не стала бы работать учителем первой категории. А потом добавила, что если ещё раз услышит подобное, то накажет его и ему до конца недели придётся оставаться после уроков. После этого о сосущих кровь учителях-пришельцах Уэсли больше не упоминал.

– Так о чём тогда будет твой научный проект? – спрашиваю я, пытаясь сменить тему разговора.

Уэсли хмурится:

– Она опять заставляет меня выращивать кресс-салат в шкафу. Каждый год одно и то же, с подготовительного класса. Но в этот раз у меня есть план. – Он наклоняется ко мне, глаза у него опасно блестят. – Когда мы завтра поедем на научную экскурсию, – шепчет он, – я узнаю всю правду об утконосах, и ты мне поможешь.

Ох, не нравится мне эта затея. Завтра мисс Бенжамин повезёт наш четвёртый класс на школьную экскурсию в Клакторпский музей естествознания и механических изобретений, Кайран говорит, что она возит их на одну и ту же экскурсию каждый год вот уже пять лет. Ещё он говорит, что это только называется музеем, а на самом деле это просто большой старый домина с кучей барахла. Раньше, в Викторианскую эпоху, он принадлежал исследователю по имени Монтагью Уилкс, который уехал из Клакторпа, чтобы изучать мир, и всё, что находил, отправлял домой, пока не помер где-то в Австралии. Как-то раз я заглянул на сайт музея и сразу отметил для себя, что Монтагью Уилкс чаще всего находил и пересылал домой чучела животных. Припоминаю даже, что видел на одной из фотографий нечто похожее на утконоса, заспиртованного в банке, и поэтому теперь с ужасом начинаю догадываться, в чём именно заключается план Уэсли.

– Э… Не думаю, что я смогу пойти завтра в музей, – пытаюсь отвертеться я. – Похороны мамы были только вчера…

И тут мне в руку – почти так же быстро, как атом из Большого адронного коллайдера, – прилетает кулак Уэсли.

– Ай!

– Короче, ты мне завтра поможешь, – с угрозой в голосе шипит Уэсли. – И всё такое. И не надейся, что сможешь прикрываться своей матерью. Ты не один такой без мамки: я же не ною.

Уэсли живёт с бабушкой и дедушкой. Кайран мне рассказывал, что мама Уэсли уехала в отпуск на Коста-дель-соль в Испании, когда он учился во втором классе, и так и не вернулась. Но он хотя бы может видеться с ней во время летних каникул.

Тут откуда ни возьмись из-за полок с книгами по географии и истории как книжный ниндзя появляется миссис Форест.

– Что здесь происходит? – спрашивает она, с подозрением глядя на нас. – Уэсли, ты почему не на уроке?

– Мисс Бенжамин отправила меня проверить всё ли в порядке у Альби, мисс, – говорит Уэсли, потом возвращает мне папину книгу и встаёт с дивана. – Ну, понимаете, из-за его мамы и всё такое.

– У тебя всё в порядке, Альби? – спрашивает миссис Форест, переводя взгляд на книгу, которая лежит у меня на коленях. – Ты нашёл то, что искал?

У меня болит рука, я смотрю на книгу и вижу рисунок с котом – полуживой-полумёртвый зомби-котик. Ума не приложу, как этот бредовый эксперимент Шрёдингера поможет мне найти маму. Квантовая физика – просто какой-то тёмный лес. Мне явно нужно время, чтобы хорошенько всё обдумать, но в школе мне этого сделать не дадут. Уэсли ведь не отстанет: так и будет пытаться втянуть меня в свои тёмные делишки, применяя болевые приёмы, пока всю руку мне не отобьёт. Мой мозг отключается, блокируя боль, и я чувствую себя опустошённым. Пора сматываться отсюда, и поскорее.

– Не совсем, мисс, – всхлипываю я, смахивая слезу с уголка глаза. – Я просто хочу домой.

Миссис Форест торопится отвести меня в учительскую, чтобы я позвонил дедушке Джо, и я слышу Уэсли, который кричит мне вдогонку:

– До завтра!

Я оборачиваюсь и вижу, как он трясёт в воздухе кулаком.

– И всё такое, – читаю я по его губам.

4

Дедушка забирает меня из школы и дома усаживает за кухонный стол, чтобы накормить обедом.

– Тебе нужно набираться сил, Альби, дружочек, – говорит он, соскребая со дна кастрюли нечто похожее на подошву и выкладывая мне это на тарелку. – Поешь-ка – сразу полегчает.

Я смотрю в тарелку. Её содержимое выглядит как место преступления из сериала «C.S.I.: место преступления»[4] – прямо сгоревшая дотла мясная лавка. Я видел, как дедушка доставал из холодильника сосиски, бекон с прожилками и чёрный пудинг, но всё, кроме фасоли в мутной жиже, обуглилось до неузнаваемости. Не теряя надежды, я тычу вилкой во что-то похожее на обгоревший палец. Но зубцы вилки соскальзывают: чёрная шкурка сосиски не поддаётся.

Подгоревшая еда содержит канцерогены. Это значит, что она может вызвать рак. Если я съем эту сосиску, то какая-нибудь клетка в моём организме начнёт мутировать, а потом ещё одна и ещё одна, и я не узнаю, что у меня рак, пока не будет слишком поздно. Прямо как у моей мамы.

Я отодвигаю тарелку. Не хочу рисковать.

– Ну давай, Альби. Поешь, дружочек, – уговаривает дедушка.

Я слышу в его голосе тревогу, но всё равно отрицательно качаю головой.

– Мама обычно делает мне бутерброды, – говорю я ему.

Дедушка Джо устало вздыхает и садится на стул рядом со мной.

– Да вот бедро что-то разнылось, – бормочет он и, пытаясь согнуть колено под столом, вздрагивает от боли. – Прости меня, Альби. Если хочешь, я могу сделать тебе бутерброд, только дай мне минутку.

Теперь я чувствую себя виноватым и торопливо мотаю головой:

– Всё нормально, дед. Я поем фасоли для разнообразия, перемены к лучшему.

Дед снова вздыхает:

– Слишком много у нас перемен в последнее время, и ничего в них нет хорошего.

Когда умерла мама, к нам пришёл викарий, чтобы обсудить похороны. Папа и дедушка, как обычно, спорили по каждому поводу, у каждого было своё мнение и о цветах, и о церковных гимнах, и о музыке. Папа хотел, чтобы звучала песня «Через Вселенную» группы «Битлз», а дедушка заявил, что похороны не похороны без погребального гимна «Весь мир земных творений». В конце концов викарий сказал, что они начнут с гимна «Весь мир земных творений», а напоследок поставят «Через Вселенную». Мне было всё равно: единственная песня, напоминающая мне о маме, была та, под которую мы танцевали на кухне, и слышать её на похоронах мне совсем не хотелось – это только лишний раз напомнило бы мне, что она теперь не с нами.

Перед тем как уйти, викарий попытался вручить мне тоненький буклет с грустным зайчиком на обложке и с надписью «Когда зайчик потерял свою мамочку». Я сказал ему, что я слишком взрослый для книжек с картинками, и тогда он дал мне буклет для взрослых. Он назывался «Как перенести скорбь», и в нём говорилось о чувствах, которые испытываешь, когда умирает близкий тебе человек. В буклете было написано, что большинство людей проходят через пять стадий скорби.

1. ОТРИЦАНИЕ. Стадия, на которой застрял папа. Он исчезает в лаборатории «Глубокая шахта» и делает вид, что всё нормально. А на самом деле ничего не нормально, и я бы очень хотел, чтобы он просто помог мне разобраться с проблемой вместо того, чтобы делать вид, что её не существует.

2. ГНЕВ. На этой стадии находится дед: поэтому он постоянно ссорится с папой. Вчера я слышал, как он говорил, что мама, наверное, заболела оттого, что работала на Большом адронном коллайдере. Он сказал, что рак у неё развился из-за всех этих фокусов с атомами. Папа сказал, что это просто смешно, а дедушка в ответ выругался. Я никогда раньше не слышал, чтобы дедушка ругался такими словами, поверьте. Это значит, что он просто в ярости.

3. ТОРГ. Это то, что я делал, когда мама в первый раз сказала мне, что у неё рак. Я решил, что если по дороге в школу я не наступлю ни на одну трещину в асфальте, то с мамой всё будет в порядке. Если я увижу падающую звезду – рак отступит. Я изводил себя многочисленными испытаниями, но ни одно не сработало.

4. ДЕПРЕССИЯ. Все в школе думают, что я нахожусь на этой стадии, но с тех пор как мама умерла, я ни разу не плакал. Я понял, что чувствовать грусть – это просто потеря времени и что мне лучше сконцентрироваться на том, что я должен сделать.

5. ПРИНЯТИЕ. В буклете говорилось, что это последняя стадия, которая означает принятие того факта, что умерший человек уже никогда не вернётся. Но дело в том, что с тех пор, как папа рассказал мне о параллельной Вселенной, в которой мама всё ещё жива, единственное, о чём я могу думать – это как мне снова с ней встретиться.

Набив рот фасолью, я с кислой миной отодвигаю от себя тарелку. Сосиски и бекон дедушка превратил в угольки, а разогреть фасоль забыл.

– Я вообще-то не очень голоден, – говорю я.

– Давай я лучше сделаю тебе бутерброд, – говорит дедушка, а потом смотрит на часы на кухонной стене. – Скоро по телевизору начнётся интересный фильм, «Назад в будущее». Это один из любимых фильмов твоей мамы. Можем посмотреть вместе.

Каждый раз, когда в выходные папа уезжал снимать свою передачу, мы с мамой в субботу вечером устраивали киномарафон. Мы могли посмотреть сразу все «Звёздные войны», все диски с «Доктором Кто» или все три фильма «Назад в будущее» – один за другим без передышки. Мама говорила, что благодаря фильму «Назад в будущее» она захотела стать учёным, и её расстраивал тот факт, что она всё никак не изобретёт машину времени.

Тогда меня это смешило, но сейчас я всерьёз задумался о том, что вчера сказал дед. Если бы мама не была учёным, она, может быть, была бы сейчас с нами.

– Ты правда думаешь, что мама заболела из-за работы? – спрашиваю я его.

Теперь дед выглядит виноватым.

– Прости меня, Альби, – говорит он, снимая очки и потирая нос. – Ты не должен был этого слышать. – Он вздыхает так тяжко, что кажется, с этим вздохом его покидают последние силы. – Нет, я не думаю, что она заболела из-за работы, – уточняет он. – Я просто хотел найти виноватых. Когда твоя мама сказала мне, что собирается стать учёным, я очень ею гордился – меня прямо распирало от гордости. Она была первой в нашей семье, кто вообще выучился в университете, и не в каком-то там, а в самом Кембридже. Я, конечно, ничего не понимал в этой физике э-ле-мент-ных частиц – ну, то, что она изучала: атомы там, протоны и прочие краказябры, – но когда умерла бабушка Джойс, твоя мама попыталась мне всё это объяснить. У нас на заднем дворе стоял телескоп, и мы пошли смотреть на звёзды, прямо как в давние времена, когда она была ещё совсем маленькой. Так в тот раз она сказала мне, что всё, что мы видим на небе, все эти тысячи звёзд умещались раньше в одном малюсеньком пузырьке, который был в тысячи раз меньше, чем игольное ушко. Она сказала, что всё, что есть вокруг нас, появилось из-за Большого взрыва и что она пытается понять, как именно появилась наша Вселенная. Мне это показалось чем-то невероятным, но – как я сказал тогда твоей маме – Большой взрыв не мог произойти сам по себе: наверное, там кто-то был.

– Как ты думаешь, дед, мама сейчас в раю? – спрашиваю я.

– Конечно в раю, – уверенно отвечает дедушка, водружая очки на нос. – А твоя бабушка прямо сейчас, пока мы тут с тобой болтаем, помогает маме с крылышками. – И он, немного поморщившись, встаёт, а потом спрашивает: – Ну так что, достаю попкорн?

Я отрицательно качаю головой. Очередной просмотр фильма «Назад в будущее» маму найти мне не поможет.

– Я, наверное, не буду смотреть фильм, дед. Мне ещё уроки делать.

5

Моя комната находится на верхнем этаже дома. В ней все мои вещи. Вообще-то бóльшая часть маминых и папиных вещей тоже здесь. Когда мы вернулись в Англию, нам было некогда распаковываться: папа возил маму на бесконечные осмотры в больницу, и куча коробок с их вещами по работе перекочевали ко мне в комнату.

– Это всего лишь на время, – сказал папа, когда я пожаловался ему, что у меня в комнате не развернуться. – Мы обязательно их уберём, как только маме станет лучше.

С тех пор половина моей комнаты завалена коробками, через которые мне приходится пробираться каждый день. Когда мы жили в Женеве, у меня была комната в два раза больше этого чердака, и обставлена она была именно так, как я хотел. Там был книжный шкаф во всю стену, в нём я хранил все мои книжки и комиксы, широченный рабочий стол, за которым я трудился над школьными проектами, а над кроватью висела огромная карта звёздного неба, на которой было подробно прорисовано каждое созвездие Млечного Пути.

Я сажусь на край кровати. Теперь у меня нет книжного шкафа и по всей комнате громоздятся стопки книг и комиксов. Стол здесь маленький, и делать домашку за ним неудобно. А на стенах нет места для карты звёздного неба. Единственный постер, который я смог повесить, – это карта Солнечной системы, хотя он нужен был скорее для того, чтобы прикрыть результат неудачного косметического ремонта, который сделал дед, узнав, что мы возвращаемся. Эта комната под крышей была моей детской, когда я был грудничком, и под слоем краски, которой дед наспех покрасил стены, сейчас, если прищуриться, можно разглядеть старые обои с медвежонком Паддингтоном.

Посередине комнаты стоит телескоп, он направлен на небо прямо через окно в потолке. Родители купили мне этот телескоп на мой прошлый день рождения, чтобы я мог следить за особо опасными астероидами, ведь один из них может в любой момент сменить курс и направиться к Земле. Я даже подписался на @AsteroidWatch в Твиттере, чтобы узнавать о подобных происшествиях заранее. Лучше перестраховаться. Мама говорит, что динозавры исчезли именно потому, что на Землю упал мегаастероид, а их в космосе тысячи. И может быть, один из них летит на нас прямо сейчас, поэтому я должен следить за тем, что происходит в небе.

Единственный плюс в том, что мы вернулись в Клакторп, заключался в том, что эта деревня находится прямо посреди парка звёздного неба, который охватывает большую территорию болот. Это значит, что в деревне нет уличных фонарей, нет светового загрязнения – одним словом, нет ничего, что помешало бы мне разглядеть тысячи звёзд на небе.

Конечно, если установить телескоп на улице, будет видно ещё лучше, но мама очень сильно кашляла из-за холодного воздуха, и поэтому мы решили наблюдать за звёздами из моей комнаты.

Я закрываю глаза и представляю себе, как мама сидит на краешке моей кровати, укутанная в пушистый халат, который я подарил ей на прошлое Рождество. После лечения в больнице он стал ей на пару размеров велик. Пока мой телескоп блуждает по небу, мама рассказывает мне о чудесах, которые я там вижу. Кометы и метеоры, Большая туманность Ориона и галактика Андромеды, ледяные кольца Сатурна и Большое Красное Пятно на Юпитере. Одно из моих любимых мест – это Омега Центавра, скопление десяти миллионов звёзд, которые вращаются вокруг Млечного Пути. Когда смотришь на Омегу Центавра через телескоп, она похожа на рой светлячков.

Мама объяснила мне, что, когда ты смотришь на ночное небо, то на самом деле видишь прошлое. Омега Центавра находится в 15 000 световых лет от нас. Некоторые звёзды умерли много-много лет назад, но их свет всё ещё летит к нам. Даже до звезды Барнарда, а это одна из ближайших к Земле звёзд, шесть световых лет. Это значит, что узнать, как эта звезда выглядит «прямо сейчас», я смогу, когда окончу среднюю школу – ведь только тогда свет от этой звезды доберётся до нас. Мама говорила, что эксперименты, которые она проводила на Большом адронном коллайдере, заключались в том, что она заглядывала на миллионы лет назад в прошлое, чтобы сфотографировать момент зарождения Вселенной.

Интересно, если бы инопланетянин с облака Оорта, которое находится на краю Солнечной системы, смотрел бы прямо сейчас на Землю с помощью своего супермощного телескопа, смог бы он заглянуть в мою комнату через потолочное окно и увидеть маму, которая сидит рядом со мной на кровати?

Я открываю глаза и окидываю взглядом пустую комнату. Теперь инопланетянин увидел бы чёрную дыру, которая осталась после мамы. Дыру, которую ничем никогда не заполнить.

Прозвучит ужасно, но иногда я хочу, чтобы вместо мамы умер бы папа. Понимаете, на Ютьюбе куча роликов с ним, я могу даже посмотреть целую серию передач на дисках – но у меня нет ни одной видеозаписи с мамой. Я не могу вот так просто нажать на кнопку и увидеть её лицо или услышать её голос.

Я заглядываю в свой школьный рюкзак. Единственное домашнее задание, которое теперь имеет значение, – разыскать маму. Я выкладываю контейнер с обедом на кровать, достаю папину книгу и открываю её на странице с наполовину живым – наполовину мёртвым котом-зомби, которого посадили в ящик. Если я хочу понять, как работает квантовая физика, я должен дочитать комментарий до конца.

Но не все учёные верят в то, что кот может быть и жив, и мёртв в одно и то же время. Учёный Хью Эверетт объяснил поведение атомов в квантовом мире совершенно иначе. Речь идёт о многомировой интерпретации. Эта теория гласит, что, когда ящик открывают, Вселенная делится на две Вселенные. В одной Вселенной кот мёртв, а в другой – жив. Обе эти параллельные Вселенные вполне реальны и даже могут находиться в одном месте и в одно время, только в разных измерениях.

Параллельные Вселенные, разные измерения – да уж, квантовая физика больше похожа на научную фантастику, чем на точную науку.

Согласно многомировой интерпретации, существует бесконечное количество параллельных Вселенных, и в каждой из них есть ваши точные копии, проживающие жизнь, идентичную вашей, но с одним небольшим различием, которое появляется, когда вы делаете выбор. Учёные, которые сейчас работают с Большим адронным коллайдером в ЦЕРНе, считают, что с помощью наночёрных дыр смогут определить, существуют ли эти параллельные Вселенные на самом деле.

Подождите-ка! Мама никогда мне об этом не рассказывала. Я думал, что её работа с Большим адронным коллайдером заключалась в том, чтобы понять, как появилась наша Вселенная, а не в том, чтобы обнаружить другие, параллельные Вселенные. Я поднимаю голову и смотрю на коробки, заполонившие мою комнату, – это мамины рабочие материалы из ЦЕРНа. Может быть, в одной из них я найду зацепку и смогу отыскать эти самые параллельные миры…

Я дотягиваюсь до ближайшей коробки и открываю её. Первое, что я обнаруживаю – кучу скучнейших на вид журналов: «Международный журнал по теоретической физике», «Ядерные приборы и методы», «Письма физиков». Я пролистываю один из них: в конце даже нет страницы с интересными задачками, как в других маминых журналах, и, если честно, я не понимаю ни слова.

Под стопкой этих журналов – вещи, которые мама хранила у себя на рабочем столе в ЦЕРНе. Я достаю предметы из коробки, один за другим. Цифровой счётчик Гейгера для определения радиоактивности с USB-разъёмом, настольная игрушка «колыбель Ньютона» со спутавшимися тросиками, коврик для мышки с Альбертом Эйнштейном, подставка для ноутбука и старый аммонит.

Мы с мамой нашли этот аммонит, когда приезжали навестить дедушку Джо и пошли прогуляться по болотам. Шириной он три сантиметра, золотистого цвета, по форме напоминает спираль. Когда мы его нашли, мама сказала, что это всё, что осталось от морского существа, которое жило 100 миллионов лет назад. Папа пообещал сделать из него подвеску для мамы и вставить в неё аммонит, но обещания так и не выполнил. Я кладу аммонит в карман.

Ещё в коробке стопки бумаги: распечатки с множеством строк очень странного содержания. РАСПАД, АКТИВИРОВАН НА БАЛОЧНОЙ ТРУБЕ И УРОВНЕ 1. ИОНИЗАЦИЯ, АКТИВНА В ОСНОВНОМ ОБЪЁМЕ 2. Я не понимаю ни слова. Я даже не знаю, чего ищу. Я ведь не квантовый физик, а всего лишь школьник.

Надежда, которая во мне сначала вспыхнула, постепенно тает: если уж мама не смогла найти параллельную Вселенную, то какова вероятность, что получится у меня? Но потом я достаю последнюю стопку бумаг и на дне коробки обнаруживаю ответ на мои мольбы. Это мамина кожаная сумка, с которой она каждый день ходила на работу.

Я открываю её, достаю мамин ноутбук. Она забрала его с собой из ЦЕРНа, потому что тогда ещё думала, что сможет работать дома. Это было до того, как радиотерапия отобрала у неё последние силы и ей стало сложно даже есть, не то что работать.

Мама говорила мне, что её ноутбук – это прототип квантового компьютера и что он в миллионы раз мощнее любого другого обычного ноутбука. Дело в том, что мамин ноутбук подключён к Большой Сети – это такая система, которая состоит из огромного количества компьютеров, разбросанных по всему миру. Большая Сеть анализирует миллиарды тонн данных с Большого адронного коллайдера каждый раз, как в нём сталкиваются частицы. У обычных компьютеров на анализ каждого столкновения уходили бы годы, но мамин квантовый суперкомпьютер справляется за секунды. В его плату даже встроен мини-ускоритель частиц – микро-Большой адронный коллайдер, – он может виртуально воспроизводить результаты маминых экспериментов.

– Это нанотехнологии, – говорила мама.

И даже папа был поражён, когда в первый раз увидел её ноутбук.

Я открываю его и едва успеваю нажать на кнопку включения, как экран начинает мигать и по нему бегут мерцающие цифры: нули и единицы. Они несутся так быстро, что сливаются в один поток. Это данные с Большого адронного коллайдера. Если папина книжка не врёт, то доказательство того, что параллельные Вселенные существуют, находится где-то здесь, внутри этого компьютера.

И тут меня озаряет, прямо как Архимеда, когда он воскликнул «Эврика!».

Учёные всегда кричат «Эврика!», когда им в голову приходит какая-нибудь гениальная мысль. А всё началось с Архимеда, который жил в Древней Греции больше двух тысяч лет назад. Говорят, что однажды, когда он решил принять ванну, ему в голову пришла отличная идея, и тогда он голышом побежал прямо по улицам города, выкрикивая «Эврика!». По-моему, это древнегреческое восклицание означает «Я нашёл!». Хотя, может быть, это всего-навсего «Ой, мамочки, какая холодрыга!».

В общем, голышом по Клакторпу я бегать не собираюсь, но я окидываю взглядом ноутбук с мигающим экраном, потом пустую коробку, и мне в голову приходит гениальная мысль.

Как-то раз папа сказал в своей передаче, что величайшие открытия происходят, когда учёные смотрят на что-то и думают: «А что будет, если вот здесь сделать немного по-другому?»

В этом и заключается суть любого эксперимента.

Так вот, если можно отправить кота Шрёдингера в параллельную Вселенную, посадив его в ящик с радиоактивным ураном, счётчиком Гейгера и пузырьком яда, то что будет, если вместо кота в коробке окажусь я сам? Естественно, мне совершенно не хочется оказаться в параллельной Вселенной окочурившись, поэтому пузырёк с ядом можно сразу исключить. Счётчик Гейгера у меня уже есть – мамин, с USB-разъёмом, не хватает только горстки радиоактивного урана. И тут я замечаю контейнер с обедом, который должен был съесть ещё в школе.

Бутерброд с сыром и маринованными огурцами, сухарики и банан.

Вы знали, что бананы радиоактивны? Загляните в чашу с фруктами на кухне. Если там есть банан, то, возможно, вы прямо сейчас получаете дозу радиоактивного облучения. Не переживайте, это совсем не значит, что вы засветитесь ярко-зелёным светом, как только откусите кусочек банана. Чтобы превратиться в зомби-мутанта, нужно съесть примерно пять миллионов бананов. Бананы радиоактивны, потому что в них есть не только витамины, которые можно найти и в обычных фруктах, например в яблоках или в грушах, но и секретный ингредиент, который называется калий-40. Это значит, что в любую секунду с вероятностью 10 % любой банан пронзает вас потоком гамма-лучей, если внутри его распадается атом калия.

Я беру банан с кровати и кладу его рядом со счётчиком Гейгера и пустой коробкой. Если банан может быть радиоактивным с вероятностью 10 %, то, если верить папиной книжке, это должно превратить одну Вселенную в две. В одной Вселенной банан так и останется безобидно лежать себе на полу, а в другой – из этого же банана прыснет пучок радиоактивных гамма-лучей. Если я подключу счётчик Гейгера к маминому компьютеру, то, может быть, смогу быстро найти ту Вселенную, в которой это происходит. Назовём это «Банано-квантовой теорией».

Положив коробку на бок, чтобы легче было забраться внутрь, я вставляю счётчик Гейгера в USB-разъём, потом кладу банан и компьютер с подключённым к нему счётчиком в коробку.

Заглядываю внутрь коробки и вижу, что на экране счётчика Гейгера застыл большой жирный ноль: ноль щелчков в минуту. Чем выше уровень радиации, тем больше щелчков в минуту показывает счётчик Гейгера. Значит, в банане не распадается ни один атом. Пора начинать эксперимент.

Я уже почти забрался в коробку, но тут меня посещает тревожная мысль. Из папиной передачи я узнал о том, что многие учёные проводили эксперименты на себе и что ничем хорошим это обычно не заканчивалось. Учёный Бенжамин Франклин запустил воздушного змея посреди грозы, чтобы доказать, что молнии и электричество – это одно и то же. Правоту свою он доказал: сильнейший разряд молнии попал прямо в воздушного змея и очень сильно ударил током учёного! Был ещё один чудак, который привязал себя к саням на реактивном двигателе, потому что хотел выяснить, что случится с человеком, если он пронесётся со скоростью выше скорости звука. В итоге у него чуть глаза из орбит не вылезли.

Ставить эксперименты на самом себе – занятие рискованное. Как я узнаю, что со мной будет, после того, как я залезу в эту коробку и закроюсь в ней? Нужно найти безопасный способ протестировать банано-квантовую теорию.

И тут меня озаряет во второй раз.

Может быть, Шрёдингер был в чём-то прав. Прежде чем самому залезать в коробку с радиоактивным бананом, нужно найти кота и опробовать эксперимент на нём.

6

За всю мою жизнь у меня было одно домашнее животное – хомяк по имени Хокинг. Родители подарили мне его на мой десятый день рождения: нам как раз нужно было возвращаться в Клакторп, и они хотели хоть как-то подсластить пилюлю. Папа предложил назвать хомячка Хокингом, но я звал его просто Хокки. По-моему, «Хокки» звучит круче.

К несчастью, соседский кот Дилан решил, что хомяка зовут Гамбургер: когда я устроил Хокки хомячиные бега на заднем дворе, Дилан сиганул через забор и сожрал бедного зверька. Я отвернулся всего на секундочку, но Дилану больше и не нужно было: не успел я и глазом моргнуть, как он уже сидел посреди беговой дорожки, вцепившись зубами в моего хомяка. Мама выбежала во двор на мой крик и попыталась вызволить Хокки из пасти Дилана, но когда кот наконец разжал челюсти, было уже поздно.

Странно, но, по-моему, я больше плакал, когда умер Хокинг, чем когда ушла мама. Не то чтобы я любил своего хомяка больше, чем маму, – если честно, он меня даже немного раздражал: этот зверёк постоянно крутил своё скрипучее колесо и не давал мне уснуть, – но мне кажется, я знаю, почему я плакал. Потому что, когда я увидел Хокки там, на траве, после того как Дилан разжал пасть, я понял, что уже ничего не могу исправить. Не то, что сейчас.

Дилан – кот миссис Каррингтон, злой старой женщины, которая живет по соседству. Птицы в наш двор больше не прилетают, потому что боятся, что из кустов выскочит Дилан и их сцапает. Только до воробьёв ещё никак не дойдёт. Они слишком глупые и не могут прочитать надпись на табличке, которая висит на калитке на заднем дворе миссис Каррингтон: «Осторожно! Во дворе злой кот!» Поэтому от них остаются только пятнышки цвета томатного кетчупа, а Дилан потом разгуливает довольный собой и вытаскивает застрявшие между зубами перья.

Местные органы самоуправления даже выдали этому зверюге предписание с запретом приближаться. В нём говорится, что Дилан не может выходить на улицу во вторник утром, когда мусорщик забирает мусор. А всё потому, что этот котяра расцарапал мусорщику всё лицо, когда тот попытался согнать его с мусорного бака с перерабатываемыми отходами. Миссис Каррингтон приходила к нам жаловаться и даже пыталась убедить родителей подписать петицию о том, что Дилан заслуживает быть свободным котом, но папе было не до того: ему как раз нужно было везти маму в больницу.

Когда НАСА решило полететь на Луну, они отобрали самых сильных пилотов – таких, которые смогут пережить полёт. Вот и я ищу кота для проверки своей банано-квантовой теории, поэтому Дилан – кандидат номер один. Только есть одна проблемка: как же заманить Дилана в коробку?

Возле моей кровати стоит стопка книг, сверху – моя самая любимая, «Справочник Снейка Масона по выживанию в дикой природе». Эта книга была издана в дополнение к моей любимой телепередаче «Как выжить в дикой природе». Снейк Масон – искатель приключений, он путешествует по всему миру и учит всяких знаменитостей, что нужно делать, чтобы выжить в условиях дикой природы. Он научил многих поп-звёзд бороться с крокодилами, он ловил ядовитых змей с футболистами из премьер-лиги и даже спас нескольких знаменитостей из реалити-шоу от тигров-людоедов. Если я хочу поймать Дилана и остаться в живых, мне нужно следовать советам из книги Снейка.

Я листаю справочник – и натыкаюсь на план по поимке бенгальского тигра: он заключается в том, чтобы загнать зверя в вырытую заранее яму. Яма должна быть глубокой, и сверху, для маскировки, её нужно прикрыть листьями и ветками. Бенгальский тигр выходит погулять, наступает на маскировку – и проваливается в ловушку. В книге Снейк говорит, что это один из самых верных способов поймать большого хищного зверя семейства кошачьих.

Так, посмотрим. Я мог бы вырыть яму на заднем дворе, потом накрыть её ветками и листьями и дождаться, когда Дилану, как обычно, приспичит сходить по-маленькому на нашу цветочную клумбу. Он, ничего не подозревая, поскачет через двор – и провалится в мою ловушку. Вот только вряд ли у меня получится провернуть это так, чтобы дед не заметил, да и папа взбесится, если я испорчу газон.

И тогда моё внимание привлекает вторая часть плана Снейка: «Чтобы поймать опасного тигра, подделайте следы дикого кабана, козы или оленя: тогда тигр и не заметит, как окажется в ловушке».

Не думаю, что существует кошачий корм со вкусом дикого кабана, а что касается коз и оленей, то их можно найти только в парке дикой природы в Стормбридже. Может быть, на кухне есть что-нибудь, чем я смогу заманить Дилана в коробку?

Спускаясь по лестнице, я слышу, как храпит дед. Заглянув в гостиную, я вижу, что он с открытым ртом дремлет в своём кресле, а по телевизору Док Браун показывает Марти Макфлаю свою машину времени марки «ДеЛореан»[5]. Тем лучше: не надо будет объяснять, почему мне понадобился кошачий корм, а не попкорн.

В школе мы как-то раз делали проект «Домашние питомцы», и с тех пор я знаю, что котам очень много чего нельзя. Сладкое, солёное, сыр – это всё, что я запомнил, потому что мисс Бенжамин поручила мне составить список запрещённых котам продуктов, которые начинаются на букву «с». Я не помню, что ещё было в том списке, поэтому аккуратно выбираю из продуктов в кухонном шкафу что-нибудь, чем Дилан точно не отравится. По крайней мере до начала проверки моей банано-квантовой теории.

В глубине шкафчика с сухими завтраками я нахожу то, что надо: упаковку «Вкусняшек для мем-котиковTM» со вкусом курятины. Это мама купила в тот раз, когда миссис Каррингтон попросила нас присмотреть за Диланом, пока она навещает свою сестру в Халле. Но потом произошло то самое трагическое происшествие с Хокингом, и мама сказала миссис Каррингтон, что, «принимая в расчёт сложившиеся обстоятельства», мы, скорее всего, не сможем присмотреть за Диланом. На что миссис Каррингтон сказала маме, что я не должен был выпускать своего хомяка вот так бегать без присмотра по саду и что Дилан, наверное, подумал, что это просто крыса. С тех пор они почти не разговаривали.

Сбоку на упаковке написано: «Попробовав вкусняшки, ваш кот станет звездой интернет-мемов. Пошуршите упаковкой – и ваш любимец примчится на всех парах!» Я очень надеюсь, что содержимое пакетика достаточно вкусное и что у меня получится заманить Дилана в ловушку.

Я поднимаюсь к себе в комнату и проверяю, всё ли готово для эксперимента. Передвигаю коробку поближе к двери, кладу её на бок, чтобы Дилан смог легко в неё запрыгнуть. Мамин ноутбук подключён к счётчику Гейгера, рядом лежит банан. Всё готово, кроме одного – меня самого.

Само собой разумеется, я не собираюсь ловить этого психического кошару голыми руками – мне нужны средства защиты. Когда Снейк Мейсон отлавливал сундарбанских тигров-людоедов[6], на нём было боди из кевлара[7] и шлем с нарисованным на затылке лицом, потому что тигры обычно нападают сзади. Ну а мне придётся довольствоваться парой садовых перчаток, моим детским бронежилетом для катания на горном велосипеде, из которого я уже давно вырос, и страшной клоунской маской, которая осталась ещё с Хеллоуина, – её я надену на затылок. Выгляжу я, конечно, нелепо, но мне всё равно: главное – Дилан меня не поцарапает.

Я выхожу на задний двор, сжимая в руке, на которую уже надел защитную перчатку, пакетик «Вкусняшек для мем-котиковTM». Пора устраивать западню.

От волнения у меня бурлит в животе, и, не в силах сдержаться, я даже тихонько рыгаю. Если мой план сработает, я на один шаг приближусь к своей цели – отыскать маму.

Я кладу первый кусочек приманки в конце дорожки на заднем дворе: рядом с садовым домиком – или, как любит называть его папа, с «его мастерской», хотя теперь он там совсем не появляется, потому что всё время пропадает в лаборатории «Глубокая шахта». Как раз здесь, в цветочных клумбах, Дилан и любит прятаться: он устраивает засады птицам, которые по глупости прилетают к нам в сад.

Но в этот раз Дилана нигде нет, я слышу только жужжание пчелы, которая летает вокруг розовых кустов. Снейк Мейсон говорит, что самый опасный звук, который можно услышать в джунглях, – это тишина, потому что это значит, что крупный хищный зверь вышел на охоту и что все остальные звери смотали удочки и разбежались кто куда. И вот когда затихает даже пчела, какое-то шестое чувство заставляет меня обернуться – недалеко от сарайчика я вижу Дилана: он припал к земле и готов к прыжку.

Я медленно отступаю, а Дилан не отрываясь смотрит на кусочек «Вкусняшки», который я оставил на садовой дорожке. По-моему, этот несчастный шматок больше похож на то, что коты оставляют после себя в клумбах – вид совсем не аппетитный, но у Дилана, похоже, на этот счёт другое мнение: он выгибает спину дугой и бросается к приманке. Раз – и её уже нет.

Дилан облизывается, потом замечает меня, и тут у него словно открывается второе дыхание – он срывается с места и на всех парах мчится ко мне. Я чувствую, как у меня в груди, под бронежилетом, колотится сердце.

– Хороший котик, – говорю я ему, медленно отступая на шаг назад.

Потом вытряхиваю из пакетика себе на перчатку ещё один кусочек «Вкусняшки». Один такой кусочек весит три грамма, а на упаковке написано, что общий вес 60 граммов. Значит, осталось 19 порций. Я заранее измерил расстояние между папиной мастерской и коробкой в моей спальне: между ними ровно 30 метров – следовательно, я могу подбрасывать Дилану по одной трёхграммовой порции «Вкусняшки» каждые полтора метра.

Мы прошли уже всю садовую дорожку, кухню, похрапывающего дедушку Джо и оказались у лестницы. Я осторожно вытряхиваю из пакетика по одной порции куриного паштета зараз, а Дилан, щёлкая зубами, жадно поглощает приманку. С каждым шагом упаковка становится всё легче, и вот Дилан запрыгивает на последнюю ступеньку лестницы, ведущей к моей комнате, а я очень надеюсь, что у меня осталось достаточно угощения, чтобы заманить его в коробку.

Я вижу, как внутри коробки светится экран ноутбука, по нему бежит нескончаемый поток мигающих нулей и единиц, которые заставляют работать счётчик Гейгера. Но щелчков не слышно, а это значит, что банан не излучает радиацию. Я вытряхиваю остатки «Вкусняшки» себе на ладонь. Осталось всего два кусочка.

Дилан замирает как вкопанный, я захлопываю за ним дверь, и шерсть у него встаёт дыбом.

Теперь я заперт в своей комнате один на один с психическим котом.

Я протягиваю вперёд трясущуюся руку и показываю Дилану остатки «Вкусняшки», а потом резким движением забрасываю их в коробку.

Особого приглашения Дилану не нужно – он как шаровая молния в один миг влетает в коробку. Я быстро закрываю её и наваливаюсь сверху всем весом, готовясь к неизбежной кошачьей контратаке, ведь Дилан наверняка взбесится, когда поймёт, что попал в ловушку.

Вдруг из коробки слышатся щелчки счётчика Гейгера, а за ними озадаченное «мяу». Потом «мяу» резко прерывается, и наступает тишина, как будто кота вытолкнуло из шлюза космического корабля в открытый космос.

Я жду пару секунд, пытаясь понять, что же там происходит. Может, у Дилана просто ком (или хомяк) в горле застрял? А может, он хочет меня перехитрить и притворяется мёртвым, чтобы я открыл коробку? Но проходит какое-то время, а из коробки не доносится ни звука. Даже счётчик Гейгера уже не щёлкает.

Тогда я очень осторожно открываю коробку, готовый к тому, что Дилан выскочит из неё и вцепится в меня своими когтищами. Но когда заглядываю внутрь, то вижу только ноутбук, банан и счётчик Гейгера. Кота там нет. Дилан исчез.

Мой мозг пытается найти объяснение тому, что же всё-таки произошло. Когда Шрёдингер усаживал кота в ящик с куском радиоактивного урана и пузырьком яда, он знал, что Пушок либо выживет, либо умрёт – или, точнее, и то и другое одновременно. Но исчезновению Дилана, если только он не испарился под действием радиоактивного банана, есть только одно объяснение: банано-квантовая теория работает, и Дилан сейчас в параллельной Вселенной.

Я смотрю в коробку, нули и единицы, как и раньше, бегут по экрану ноутбука. От волнения у меня гудит в ушах. Это теперь не просто коробка – это дверь в другое измерение. И по ту сторону двери меня, может быть, ждёт мама.

Нельзя терять ни секунды. Нужно срочно повторить эксперимент, и в этот раз подопытным буду я сам. Забравшись в коробку, я подтягиваю колени к подбородку, чтобы полностью уместиться внутри. Кое-как втискиваюсь и умудряюсь закрыть крышку коробки у себя над головой. Теперь мне остаётся ждать, когда банан снова выпустит радиоактивный гамма-луч и Вселенная разделится на две.

Мой желудок урчит как Тардис[8]. Наверное, это нервное или потому, что я не обедал. Я смотрю на банан, подсвеченный экраном ноутбука, он лежит рядом со счётчиком Гейгера. У меня очень сильно урчит в животе, но съесть то, что является частью эксперимента, наверное, не очень хорошая идея.

Я ощущаю себя астронавтом, который сидит в ракете и ждёт, когда закончится обратный отсчёт. Адреналин растекается по всему телу, и я наблюдаю за этим процессом, потому что это единственное, чем я могу себя занять, чтобы скоротать время, сидя в тесной коробке.

Там внизу дедушка Джо, наверное, всё ещё спит, пока по телевизору идёт «Назад в будущее», а папа делает вид, что всё хорошо, и пытается разгадать загадки Вселенной у себя в подземной лаборатории. Ну а я? А я занят делом. Я собираюсь отыскать маму.

Вдруг я слышу щелчки, характерные для счётчика Гейгера. Это означает, что радиоактивные частицы, содержащиеся в банане, начали распадаться. Я группируюсь, ожидая, что Вселенная вот-вот разделится на две. Я видел кучу научно-фантастических фильмов, поэтому жду, что коробку затрясёт так сильно, что она начнёт разваливаться, а потом наружу прорвутся яркие лучи света и разорвут коробку на мелкие кусочки, ну и ещё много всяких умопомрачительных спецэффектов. Но единственное, что происходит, – мамин ноутбук издаёт звук «бип», а потом щелчки прекращаются.

И всё?!

Я нетерпеливо откидываю крышку коробки и выглядываю наружу. Телескоп, как и раньше, направлен на небо через окно в потолке, комната завалена стопками книг, комиксами и картонными коробками. С щемящим чувством я выбираюсь из коробки.

Ничего не изменилось. Вот мой стол и стул на колёсиках, а карта Солнечной системы всё так же висит над кроватью. Ничего не вышло.

Я чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слёзы. Папа ошибался. Квантовая физика – полная чушь. Параллельных Вселенных не существует. Человеку даётся только один мир. И только одна мама. И я больше никогда её не увижу.

Я в ярости тру глаза и только тогда замечаю, что что-то не так.

На карте Солнечной системы, которая висит над моей кроватью, должно быть восемь планет, выстроенных в линию слева направо: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Но сейчас на ней вместо восьми планет – девять.

Я трясу головой: наверное, у меня двоится в глазах, снова смотрю на карту – и всё равно вижу там новёхонькую планету: прямо между Юпитером и Марсом.

Я уже в упор смотрю на карту, не веря своим глазам, и безрезультатно пытаюсь понять, в чём дело. Вместо астероидного пояса на карте красуется светло-фиолетовая планета – там, где её не должно быть. У неё даже название есть. Церера.

И тут я понимаю, что это значит, и расплываюсь в улыбке. В папиной книге говорилось, что параллельные Вселенные могут отличаться совсем чуть-чуть. Скажете тоже – «чуть-чуть»: целая новая планета – это не так уж и мало, это ведь огромная разница. Банано-квантовая теория на самом деле работает. И я, судя по всему, в параллельной Вселенной.

– Да что…

Я резко оборачиваюсь на звук своего собственного голоса. Напротив меня стоит… ну то есть стою… я сам. Такое же лицо, такая же причёска, такая же школьная форма, как у меня. Как будто я смотрюсь в зеркало, только этот другой Альби не одет как я сейчас: в бронежилет для катания на горном велосипеде, садовые перчатки и клоунскую хеллоуинскую маску.

Я уже открываю рот, чтобы объяснить, кто я такой, как я прибыл сюда из параллельной Вселенной и что теперь всё будет хорошо.

И тут этот другой Альби бьёт меня кулаком прямо в лицо.

7

Сэр Исаак Ньютон изобрёл притяжение. Ну, то есть не то чтобы изобрёл, а, точнее сказать, открыл. В общем, дело обстояло так: сидит он под деревом, никого не трогает – и тут с дерева падает яблоко и шмякается прямо ему на макушку. Нормальный человек подумал бы «Ай!» или «Чёрт меня дёрнул сесть под это дерево!»

Но сэр Исаак Ньютон был учёным, поэтому он начал думать, почему же яблоки падают вниз, а не вверх. И вскоре он понял, что причиной тому – гравитация, после чего сформулировал законы механики, описав движение предметов с научной точки зрения. Так вот, третий закон Ньютона гласит, что для каждого действия существует равное противодействие. Другими словами, если Альби из параллельной Вселенной бьёт меня кулаком в лицо, это значит, что я упаду и ударюсь об пол.

Ну нет, никто не говорит, что он может вырубить меня одним ударом – просто кулак, внезапно прилетевший в лицо, застал меня врасплох: я делаю шаг назад, спотыкаюсь о стопку комиксов, ударяюсь головой о край стола и отключаюсь.

А когда открываю глаза, то обнаруживаю, что мой злобный близнец из параллельной Вселенной примотал меня изолентой к стулу на колёсиках и склонился надо мной с чертёжным набором в руках. По выражению его лица понятно, что циркуль он взял явно не для того, чтобы засесть за домашку по математике.

– Что ты делаешь у меня в комнате? – спрашивает он, угрожающе тыча в меня циркулем.

Я пытаюсь объяснить, как с помощью квантового компьютера, счётчика Гейгера, банана и картонной коробки переместился в другую Вселенную. Что я ищу маму и хочу всё исправить. Я даже пытаюсь выяснить, не видел ли он соседского кота, но рот у меня заклеен, и поэтому получается только:

– М-м-м-ММММГР-ППППГР-ДДДДДГР-м-м-м!

Он заклеил мне изолентой не только рот: мои руки и ноги примотаны к стулу так крепко, что я не могу пошевелиться. Я пытаюсь высвободиться, но только кручусь на стуле и в итоге заваливаюсь на бок.

Тогда этот другой Альби вскакивает, склоняется надо мной и подносит циркуль на опасно близкое расстояние к моим жизненно-важным органам, а потом к менее важным, но не менее мне дорогим. Моё сердце колотится как бешеное – быстрее, чем атомы носятся по Большому адронному коллайдеру. Ну ладно, может, и не быстрее, потому что у меня тогда случился бы сердечный приступ, но всё равно очень быстро, потому что я до чёртиков напуган тем, что происходит.

Не то чтобы я испугался какого-то там циркуля, хоть это и неприятно – мне скорее не по себе от странности самой ситуации: ведь я вижу своё собственное лицо, которое смотрит на меня. Вы можете подумать: «Ну и что тут такого? Мы видим себя в зеркале каждый день». Но вы ведь не видите себя так же, как вас видят окружающие. Лицо, которое вы видите в зеркале, перевёрнуто. Если у вас есть родинка на правой щеке – в зеркале она будет слева. Попробуйте сами: возьмите эту книгу, поднесите её к зеркалу – и вы увидите слова задом наперёд. Так вот, я в первый раз в жизни увидел себя таким, какой я есть на самом деле. И, сказать по правде, это довольно жутко.

У этого Альби из параллельной Вселенной – давайте я для краткости буду называть его просто «плохой Альби», – так вот, у плохого Альби такие же зелёные глаза и тёмные волосы, как и у меня, такой же рот и нос, и даже такое же родимое пятно на щеке. Я могу даже разглядеть те части лица, которые не видно в зеркале: например, внутри уха и под подбородком. Все черты лица у него абсолютно такие же, как у меня, но этот Альби мне кажется другим. Он похож на злодея.

– Я знаю, что ты такое, – шипит он, отдирая клейкую ленту от моего рта. – Ты клон.

– Ой! – вырывается у меня.

Мне бы тут же объяснить ему, что он ошибается, но я боюсь, что если открою рот, он вместе с липкой лентой оторвёт мне пол-лица.

– Так вот он, секретный научный проект, над которым отец работал весь год? – говорит плохой Альби. – Он всё время говорил, что работает над улучшением холодного синтеза, а сам, значит, создавал моего клона.

И пока плохой Альби, склонившись у меня над ухом, несёт всю эту несусветную чушь, я чувствую, что мой желудок завязывается в узел. Наверное, это запоздалая реакция на перемещение в параллельную Вселенную – через секунду меня рвёт прямо на пол.

– Ой фу! – кричит плохой Альби. – Только не комиксы про Икс-мена!

К счастью, то, что меня вывернуло наизнанку прямо на журналы плохого Альби, служит весомым аргументом, и он меня освобождает. Он бросает поверх рвоты полотенце, садится на край моей кровати – ну, то есть его кровати – и начинает пристально меня разглядывать.

– Ты же не собираешься опять блевать? – спрашивает он. – Это точно побочный эффект от препаратов для клонирования. Отец тебя ими, наверное, каждый день пичкал.

Меня всё ещё тошнит, но я делаю над собой усилие и отрицательно мотаю головой.

– Я не клон, – говорю я ему.

Плохой Альби презрительно смеётся:

– Да ты явный клон. Посмотри на себя.

В моём мире у меня в комнате зеркало на стене висит так, что я могу видеть себя сидя на кровати – я поднимаю взгляд и вижу, что в этой Вселенной есть такое же зеркало. Моё отражение смотрит на меня, а рядом со мной сидит этот «альтернативный» Альби, и у него тоже есть отражение.

– Так какой у отца план? – спрашивает плохой Альби. – Он что, собирается создать счастливую семью, а от меня избавиться? Хочет, чтобы ты меня похитил, занял моё место и притворился идеальным сыном? Посмотрите на него: стал учёным-суперзвездой, вещает из каждого телика и решил, что я ему доставляю слишком много хлопот. Ему что, мало того, что я постоянно торчу в этой идиотской деревне, пока он ошивается в Белом доме? Знаю, когда меня в тот раз наказали в школе, он сказал, что это последнее предупреждение, но я и представить себе не мог, что он заменит меня запрограммированным клоном.

У меня голова идёт кругом, а плохой Альби трещит без умолку, развивая свою безумную теорию. Хоть это и параллельная Вселенная, но папа здесь тоже учёный-суперзвезда. А вот клоны и похищения… Это просто ерундистика какая-то…

Так, стоп.

– В каком смысле – «ошивается в Белом доме»? – спрашиваю я.

– Пфф! – недовольно фыркает плохой Альби, закатив глаза и скорчив такую гримасу как будто разговаривает с самым тупым созданием во всей Вселенной. – У тебя что, от таблеток для клонирования совсем мозги отшибло? Белый дом – это там, где живёт президент Соединённых Штатов. – Он достаёт свой телефон и начинает в нём что-то искать. – Смотри, – говорит он. – Вот это мой отец твитнул пару часов назад.

Я смотрю в телефон и вижу на аватарке папу, который смотрит прямо на нас.

@ДокБенБрайт

Физик. Филантроп. Отец.

Создатель холодного синтеза. Любитель горячего кофе.

Твиты: 4572

Подписки: 314

Подписчики: 61,3 млн

Сохранённые твиты: 37

Мой близнец-злодей кликает на последний папин твит, и тот разворачивается на весь экран телефона.

Бен Брайт @ДокБенБрайт – 2 часа назад

Отличные новости: встретился с президентом Крузом, запускаем новую волну строительства реакторов холодного синтеза по всей территории США!

Под постом – фотка: папа в Овальном кабинете в Белом доме жмёт руку какому-то человеку, который выглядит как голливудская кинозвезда. Этот человек ослепительно улыбается на камеру, а папа нервно скалится, словно не может поверить, что жмёт ему руку. Я тоже, как и папа, не верю своим глазам.

В своей передаче отец общается в основном с поп-звёздами и знаменитостями: может, например, толкнуть какого-нибудь стендап-комика в бак с диетической колой. Но на этой фотке – из этой другой Вселенной – он жмёт руку самому президенту Соединённых Штатов.

Я смотрю на плохого Альби, который пролистывает фотографию, и начинаю понимать, что его Вселенная отличается от моей не только новой планетой между Юпитером и Марсом. В этой Вселенной в папином профиле в Твиттере написано, что он создал холодный синтез, а я понятия не имею, что это такое.

– А что такое холодный синтез? – спрашиваю я.

Плохой Альби хмурится пуще прежнего.

– Да ты хоть что-нибудь знаешь, мальчик-клон? – презрительно отвечает он. – Ведь никто же не поверит, что ты – это я, если ты не в курсе даже таких простых вещей. Холодный синтез – это гениальное изобретение моего отца, которое должно было сделать из него миллиардера. Ядерная энергия от генератора холодного синтеза величиной с микроволновку. Звёздная энергия, безопасная, холодная и чистая, – в каждый дом и офис по всему миру. Нет больше ни глобального потепления, ни нехватки продовольствия, ни бедности. Бесконечная энергия решает все проблемы в мире. А эта отцовская благотворительная организация просто взяла и отдала это величайшее открытие даром. Дурацкий фонд Ш.Э.Б.

Этот Альби из параллельной Вселенной уже не на шутку меня раздражает. Пусть в этой параллельной реальности мой папа гений – но почему же я тогда такой идиот? Я стараюсь держать себя в руках. Ведь я сюда переместился не для того, чтобы ругаться с самим собой. Я здесь, чтобы найти маму.

– А что мама обо всём этом думает? – спрашиваю я его, стараясь скрыть сарказм. – Она точно молчать не станет, если узнает, что папа собрался заменить тебя клоном.

Плохой Альби смотрит на меня так, словно я попросил его прыгнуть в чёрную дыру.

– Моя мама умерла, – медленно выдавливает он из себя каждое слово, и от ярости его лицо заливается краской. – Она умерла от рака, когда я был грудным ребёнком.

Мне кажется, что моё сердце превращается в ледышку. Нет. Она не могла умереть. Не здесь. Папа говорил, что согласно квантовой физике в параллельной Вселенной мама должна быть жива. Но если верить плохому Альби, это не так.

– Её имя, наверное, напечатано у тебя на стопе, – говорит он, не отрывая от меня взгляда, полного ненависти. – Фонд Шарлотты Элизабет Брайт занимается всеми отцовскими изобретениями – от холодного синтеза до клонов. Он говорил, что назвал благотворительность в честь матери, чтобы память о ней была жива, – зато ему не терпится забыть про меня. Ты ходячее тому доказательство.

Я отворачиваюсь к карте Солнечной системы, которая висит над кроватью плохого Альби, и, уставившись на неё невидящим взглядом, чувствую, как по щекам текут слёзы. Светло-фиолетовая планета между Юпитером и Марсом постепенно расплывается. Папа говорил, что параллельная Вселенная может отличаться от нашей совсем чуть-чуть. Эта Вселенная отличается совсем не тем, чем надо.

Чёрная дыра в моём сердце болит ещё сильнее, чем раньше. Если бы у меня была Звезда смерти, я бы разнёс эту новую планету на мелкие кусочки. Но глубоко в душе я знаю, что маму этим не вернёшь.

Я со злостью смахиваю слёзы. Такое ощущение, что я потерял её снова, а плохому Альби хоть бы хны.

Я замечаю за его спиной коробку, она всё ещё лежит на боку. И в темноте видно, как по экрану маминого компьютера бегут нули и единицы. Счётчик Гейгера всё ещё подключен к ноутбуку, а рядом с ним лежит банан, готовый излучать ядерные частицы. Всё, что мне нужно сделать, – это дождаться пока плохой Альби отвернётся, забраться в коробку и убраться из этой дурацкой параллельной Вселенной.

Но он по-прежнему смотрит на меня не отрываясь, и на его лице появляется мерзкая ухмылка.

Я чувствую себя прямо как в том мультике, где Багз Банни и Даффи Дак до чёртиков проголодались и кролику начинает мерещиться, что Даффи – огромный хот-дог. Плохой Альби смотрит на меня прямо как оголодавший Багз Банни.

– Что? – спрашиваю я его, а сам пытаюсь сообразить, как же мне побыстрее добраться до коробки.

– Если мой отец придумал клона, чтобы сделать из меня паиньку, тогда давай оправдывай ожидания, – говорит он. – Раз уж он хочет, чтобы я вёл себя хорошо в школе, тогда ты и пойдёшь в школу вместо меня.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Только не это. Я перенёсся в параллельную Вселенную не для того, чтобы ходить здесь в школу. Я смотрю на коробку, пытаясь прикинуть, смогу ли проскользнуть мимо злобного близнеца, добраться до коробки и смыться из этой Вселенной. Нет, я даже крышку не успею за собой закрыть.

– Не могу, – говорю я ему. – Я не могу пойти в школу вместо тебя. – Я продолжаю бормотать что-то невнятное, пока мой мозг лихорадочно пытается придумать оправдание: – Ты же сам сказал, что я ничего не знаю. Как я, по-твоему, смогу всех убедить, что я – это ты?

– Ты клон, – отвечает плохой Альби с угрозой в голосе. – Клоны именно это и делают: притворяются тем, чем на самом деле не являются. Раз мой отец хочет себе идеального сыночка, тебе придётся стать лучшим в классе. А я пока тут позависаю. – Он хватает со стола циркуль и угрожающе тычет им в мою сторону. – Короче, – говорит он, – одет ты как раз для маскарада, только маску эту дурацкую сними, и бронежилет тоже. Я думал, папа броник ещё в прошлом году выбросил, когда вместо горного велика купил мне электрический скутер.

Я открываю рот, чтобы возразить, но так и не произношу ни слова, потому что плохой Альби втыкает острый кончик циркуля прямо мне в бронежилет и угрожающе шипит:

– Ну что, мальчик-клон, посмотрим, как тебе понравится быть мной.

8

Я шагаю в Клакторпскую среднюю школу, наступая на каждую трещину на тротуаре. За спиной у меня рюкзак плохого Альби, он вручил мне его и, пригрозив циркулем, выпроводил из дома. В голове у меня крутятся одни ругательства: если я произнесу хоть одно из них вслух в школе, меня непременно накажут и отправят домой.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь уложить у себя в голове, как же так вышло, что я угодил в этот кошмар. Все улицы выглядят по-прежнему. Дома тоже. Припаркованные машины стоят на своих обычных местах: я прохожу мимо них каждый день, когда иду в школу. В конце улицы Шерман я сворачиваю налево и иду вниз по Апплтон-драйв, потом поворачиваю направо на Пристли-авеню и вижу вдали ворота Клакторпской средней школы.

Всё как раньше. Каждая мелочь. И в этой дурацкой Вселенной мамы тоже нет в живых.

Только начав переходить дорогу, я обнаруживаю первое существенное отличие. Неожиданно раздаётся визг тормозов и резкий автомобильный гудок, от которого у меня чуть не обрывается сердце.

– Вот бестолочь! Ты что, голову дома забыл?!

Моё сердце бьётся так сильно, что удары отдаются в горле. Я поворачиваю голову налево и вижу разгневанного мужчину, который высунулся из окна своего белого грузовичка.

– Тебя что, в школе не учили дорогу переходить?! Я же тебя чуть не сбил!

Ничего не понимаю. Я ведь посмотрел направо, потом налево и снова направо, но грузовичок появился из ниоткуда, и ехал он по встречной полосе.

– Но… Но…

Но я не успеваю ничего сказать в своё оправдание, как сзади к грузовичку подъезжает ещё одна машина, а её догоняет скутер, который недолго думая объезжает их – тоже по встречной. Право – слева, а лево – справа: они все едут не по той стороне дороги!

Я в полном замешательстве трясу головой и пытаюсь понять, как же так вышло, что в Клакторпе все вдруг забыли правила дорожного движения. Потом вспоминаю, что было написано в папиной книге: «Параллельные Вселенные отличаются совсем чуть-чуть…»

Ну конечно! В этой Вселенной все обязаны ездить по противоположной стороне. Поэтому я и заметил грузовичок, только когда он меня чуть не переехал.

Машина, вставшая за грузовичком, сигналит, и я машу рукой, извиняясь, смотрю по сторонам, перехожу дорогу и наконец оказываюсь в безопасной зоне – перед воротами школы.

– В следующий раз, когда будешь переходить дорогу, не зевай, – кричит мне в спину водитель белого грузовичка, – и не забывай, ты на планете Земля, а не где-то там.

А я уже бегу через пустой школьный двор и думаю, что хорошо было бы знать, на какой именно Земле я сейчас нахожусь.

Когда я открываю дверь в кабинет, где идёт урок у нашего четвёртого класса, то понимаю, что опять опоздал. Одноклассники уже сидят за партами, и мисс Бенжамин проверяет присутствующих:

– Кайран?

– Я, мисс.

– Оливия?

– Здесь, мисс.

Я с тревогой окидываю взглядом класс, отыскивая мельчайшие отличия в лицах одноклассников. Все выглядят абсолютно так же, как и всегда. Я пытаюсь поймать взгляд Кайрана, который всё так же сидит за нашей с ним первой партой, но он упорно смотрит в сторону.

– Альби? – спрашивает мисс Бенжамин.

– Здесь, мисс, – отвечаю я, и когда она разворачивается на стуле и смотрит на меня, я замечаю нечто странное.

Она старая. Ну, то есть прямо древняя. В моём мире мисс Бенжамин, конечно, тоже немолода: ей примерно лет двадцать пять, а может, даже все двадцать шесть. Но в этом параллельном мире кожа вокруг глаз у неё сплошь покрыта морщинками, а из-под копны волос, окрашенных в русый цвет, выбивается седая прядь. В общем, она больше смахивает на пенсионерку, чем на начинающего учителя.

– Ты опоздал, Альби, – говорит она, нетерпеливо постукивая пальцем по своим часам, – опять.

Я смотрю на мисс Бенжамин – и не верю своим глазам. Как же так получилось, что все мои одноклассники выглядят абсолютно так же, а учительницу будто переехала машина времени?

– Ну что ты встал как вкопанный? – вздыхает она. – Да что с тобой?

Слова сами срываются с моих губ, прежде чем мозг успевает их обдумать:

– Мисс, вы такая старая.

Подобные вещи нельзя произносить вслух. По классу прокатывается волна смеха, а у мисс Бенжамин начинает дёргаться левый глаз, и гусиные лапки вокруг глаз становятся ещё заметнее.

– Иди на место, Альби, – раздражённо шипит она. – Или вместо экскурсии пойдёшь заниматься в учительскую.

У меня замирает сердце, а лицо заливается краской. Хоть моя учительница и превратилась в старушку, а между Юпитером и Марсом появилась ещё одна планета, мне почему-то кажется, что эта школьная экскурсия в Клакторпский музей естествознания и механических изобретений – очень важное событие в моей жизни.

Мисс Бенжамин продолжает перекличку, а я, опустив голову, направляюсь к своей парте, за которой обычно сижу с Кайраном. Но когда я сажусь на место, Кайран таращится на меня так, будто у меня две головы, ну или что-то вроде того.

– Ты что делаешь? – цедит он сквозь зубы.

– В смысле? – переспрашиваю я шёпотом (очень тихо, чтобы мне снова не влетело от мисс Бенжамин). – Это же я, Альби.

– Ты же знаешь, что тебе нельзя со мной сидеть, – говорит Кайран, нахмурившись так, что на его лбу появляются такие морщины, которым гусиные лапки мисс Бенжамин и в подмётки не годятся. – Это прописано в твоей памятке.

В начале каждой четверти мисс Бенжамин раздаёт ученикам памятки о поведении в школе. В них прописаны правила, которым мы все должны следовать: например, не выкрикивать с места, не болтать, когда говорит учитель, не издавать ни с того ни с сего громких звуков в классе. В памятках большинства учеников по два-три правила, и только Уэсли Макнамара каждый год получает по два листа формата А4 с текстом с двух сторон. Вот только одного я не пойму: почему в памятке плохого Альби говорится, что я не могу сидеть рядом со своим лучшим другом?

Все негативные чувства, которые копились во мне с того момента, как я перенёсся в картонной коробке в эту дурацкую Вселенную, вдруг подступают к горлу.

– Это просто смешно, – говорю я Кайрану, пока мисс Бенжамин продолжает перекличку. – Почему она запрещает нам сидеть вместе?

– Потому что я её об этом попросил, – отвечает мой лучший друг. – Ты выпустил Мистера Сопливчика из клетки, а досталось мне. Он выпрыгнул из окна, и его сожрал полоумный кот, непонятно только откуда он взялся. А наказали меня.

Минуточку! Ведь всё было совсем не так. Это Уэсли Макнамара выпустил Мистера Сопливчика из клетки, а не я. И до окна он добежать не успел: мисс Бенжамин поймала его на полпути. Хотя в этом параллельном мире такое на самом деле мог натворить плохой Альби, а не Уэсли…

– Если бы не ты, я бы занял призовое место на научной ярмарке, – говорит Кайран сердито, – но ты ведь решил, что будет забавно полопать все мои шарики до того, как я запущу их в космос.

Я трясу головой. Я бы так не поступил, тем более с лучшим другом.

– А теперь ты хочешь втянуть меня в свои тёмные делишки, – продолжает Кайран, – чтобы потом свалить всю вину на меня, если что-то пойдёт не так.

– Я не понимаю, о чём ты. – Каждая новая фраза Кайрана всё сильнее сбивает меня с толку. – Какие ещё тёмные делишки?

Кайран смотрит на меня так, будто я только что испортил воздух в шлюзе Международной космической станции.

– Отстань от меня, Альби, – огрызается он. – Я больше не хочу быть твоим другом.

Кайран – мой лучший друг во всём четвёртом классе. Он мой единственный друг во всём классе. Ну, или точнее, был им – в той, другой Вселенной. Только я успеваю подумать, что хуже уже быть не может, как этот параллельный мир подсовывает мне кое-что похуже.

Когда я был маленьким, родители повезли меня на женевскую ярмарку с аттракционами. Мы отлично провели там время: катались на машинках, на пиратском корабле и даже не поезде-призраке, – но всё пошло наперекосяк, когда я заблудился в комнате с кривыми зеркалами. Мама была рядом, мы смеялись над нашими смешными отражениями, потом я побежал вперёд, чтобы заглянуть за угол, а когда обернулся, её нигде не было – я видел только бесконечные отражения самого себя.

Каждое из этих отражений было искажено. Все они были какие-то не такие. Моё лицо было перекошено, и от этого мне стало жутко. Я едва себя узнавал. Наверное, прошло меньше минуты, а потом мама нашла меня, но страх, который я тогда испытал, я не забуду никогда.

Тот же страх я чувствую сейчас. Всё вокруг искажено и какое-то не такое. Я не узнаю Альби Брайта из этой Вселенной. Что же такое должно было произойти, чтобы он превратился в полного придурка?

Потом я вспоминаю, что он потерял маму. Прямо как я, только с плохим Альби это случилось, когда он был младенцем. Получается, что из-за этого у него внутри что-то надломилось? А если так, значит ли это, что со временем я тоже стану придурком?

Единственное, чего я сейчас хочу – это забраться в коробку в своей комнате и ждать, когда банано-квантовая теория перенесёт меня из этого места. Но сейчас это неосуществимо: мисс Бенжамин захлопывает классный журнал, и я вспоминаю о более насущной проблеме.

– Так, четвёртый класс, – громко говорит мисс Бенжамин, – мы отправляемся в музей, и я ожидаю от каждого из вас самого лучшего поведения, на которое вы только способны. – Пока она окидывает взглядом класс, её левый глаз дёргается, и когда она замечает меня, её и без того морщинистое лицо перекашивает недовольная гримаса. – Тебя это тоже касается, Альби Брайт, – добавляет учительница. – Так, а теперь постройтесь во дворе змейкой и держите себя в руках, нам пора выходить.

Каждый раз, когда мисс Бенжамин ведёт нас на экскурсию или на прогулку, мы ходим «змейкой». Это не значит, что она применяет свои сверхспособности пришельца и превращает нас в чешуйчатых рептилий с острыми зубами (Уэсли от такого фокуса пришёл бы в восторг). Я имею в виду, что мисс Бенжамин идёт впереди, а мы, выстроившись по двое и держась за руки, змейкой идём за ней.

Обычно я встаю в пару с Кайраном, но он, прямо у меня на глазах, становится рядом с Тимоти Чейзом, и это совершенно сбивает меня с толку. Мисс Бенжамин идёт вдоль змейки, проверяя, чтобы у каждого была пара. Я начинаю паниковать при мысли, что мне придётся держаться за ручки с моей древней училкой, как вдруг откуда ни возьмись появляется Виктория Барнс и берёт меня за руку.

– Ищешь себе пару? – спрашивает она, откидывая длинные светлые волосы через плечо, прямо как в шоу про супермоделей. – Или мой парень слишком крут, чтобы сводить меня в папочкин музей?

У меня от удивления отвисает челюсть. Я пытаюсь ответить, но не могу произнести ни слова. Это потому, что мой мозг только что получил знатную встряску и мысли в нём окончательно спутались, превратившись в кашу. Виктория Барнс держит меня за руку. Самая популярная девочка в школе только что сказала мне, что я её парень. Это что-то новенькое.

Мой заторможенный мозг отправляет сигнал моему голосу, и я воспроизвожу слова Виктории в случайном порядке, прямо как сломанный принтер:

– Парень… сводить… в музей.

Я понимаю, что выгляжу глупо, и заливаюсь краской, а Виктория просто смеётся в ответ, показывая всем своим видом, что она поняла шутку:

– Парень – я. Сводить – ты, – говорит она мультяшным голосом пещерного человека. – Ты такой забавный, Альби. – И она крепче сжимает мою руку.

От этого я краснею ещё сильнее. По-моему, было лучше, когда она называла меня мистером Тугодумом.

Мисс Бенжамин становится в начале змейки и машет рукой, показывая, что пора идти.

– Так, четвёртый класс, за мной, и помните о правилах пешеходного движения.

Она поворачивает направо, направляясь к выходу со школьной площадки, и мы змейкой следуем за ней. Другие школы организуют поездки в Лондон, в музей естественных наук, или в Манчестерский музей науки и промышленности – ну а нашему четвёртому классу достаётся только поход в местный Клакторпский музей естествознания и механических изобретений.

Но я не успеваю как следует развить идею о том, как мало у нас в школе проводится внеклассных мероприятий, потому что Виктория огорошивает меня ещё одним вопросом.

– Ну как, готов к завтрашней вечеринке в честь моего дня рождения? – спрашивает она, и её голубые глаза радостно сверкают. – Это будет просто потрясно. Не забудь, начало в семь, в местном клубе. Будет диджей, фотобудка, и кое-что ещё – ни за что не угадаешь, что именно.

Где-то я это уже слышал.

– Танцевальный конкурс?

– Да! – кивает Виктория с торжествующим выражением лица. – Мы с тобой всех уделаем!

– Но я не умею танцевать, – отвечаю я в панике, забыв, что мне и не светит оказаться на её вечеринке.

– Не переживай, я заняла третье место в региональном конкурсе «Юные звёзды танцпола», – говорит она, хлопая глазами и изображая из себя саму скромность. – За танго мне поставили высшие баллы. Это ты ещё не видел моё новое платье, которое мне купила мама, а то в том старом красном, с блёстками, я была похожа на помидор.

За всю свою жизнь я танцевал только на кухне с мамой. Когда папы не было дома, мама включала свою любимую музыку, под которую они с папой встретились, и мы разучивали невероятные танцевальные движения, на ходу поедая пиццу. Помню, как под одну песню мама вдруг взялась исполнять, как она это назвала, «старпёрский хип-хоп». Она надела свою кепку с бозоном Хиггса[9] задом-наперёд и задвинула рэп под межгалактическую мелодию. Я так сильно смеялся, что пицца попала мне в нос.

– Что с тобой? – спрашивает Виктория, раньше меня заметив, что у меня на глаза навернулись слёзы.

– Просто аллергия, – отмахиваюсь я, доставая из кармана платок, чтобы смахнуть воспоминания.

Наша змейка доползает до музея и останавливается перед входом. И я, протерев глаза, обнаруживаю очередной большущий сюрприз.

В моей Вселенной Клакторпский музей естествознания и механических изобретений разместился в старом домишке, который больше похож на пыльный антикварный магазин или на захудалую гостиницу из какого-нибудь фильма ужасов.

Но сейчас мы стоим перед огромным зданием из стекла и металла, с острыми углами и прямыми линиями, которые лихо взмывают к небу. Музей похож на летающую тарелку, которая направлялась на Марс, но сбилась с пути и по ошибке приземлилась в Клакторпе. Я тру глаза, уверенный, что в этот раз это сон. Но летающая тарелка не исчезает, а когда мисс Бенжамин подводит нас ко входу, то прямо над ним я вижу табличку с надписью:

СИНТЕЗ

ФИНАНСИРУЕТСЯ ФОНДОМ Ш.Э.Б.

Бывший Клакторпский музей

естествознания и механических изобретений

Радостная Виктория торопится догнать одноклассников, а я вдруг чувствую, что нахожусь очень далеко от дома.

9

– Добро пожаловать в «Синтез».

У меня снова отваливается челюсть: меня и моих одноклассников, столпившихся в огромном холле музея, приветствует мой отец.

– В нашем иммерсивном музее, – говорит он, – вы познакомитесь с загадками Вселенной. Хватит ли у вас смелости заглянуть в зеркало бесконечности? А прокатиться вокруг Большого адронного коллайдера со скоростью, близкой к скорости света? Каждый интерактивный экспонат поможет вам немного лучше понять, как наука объясняет чудеса Вселенной: от мегаморозильной камеры, в которой вы своими глазами увидите, как в холодном синтезе используется энергия звёзд, до Детектора чёрной материи, с помощью которого вы самостоятельно попробуете найти секретный ингредиент космоса.

Конечно, это всего лишь голограмма, 3-D-изображение моего отца в полный рост, спроецированное на всплывающую платформу у входа в музей. Настоящий он сейчас по другую сторону Атлантического океана, наверное, завтракает в Белом доме. Но голограмма такая реалистичная, что я не могу до неё не дотронуться.

– Альби! – раздаётся голос мисс Бенжамин, в котором слышна предупредительная нотка.

Моя рука тонет в трёхмерном папином изображении, и по коже ползут цветные точки – преломлённые световые лучи, из которых состоит голограмма. Это просто дешёвый трюк, чтобы мы думали, что профессор Бен Брайт стоит прямо здесь и разговаривает с нами. Даже в этой параллельной Вселенной я вижу отца только виртуально.

– А в конце экскурсии в зале «Эврика» вы сможете поставить свой собственный эксперимент.

Голограмма отца смотрит прямо на меня, его лицо внезапно принимает серьёзное выражение:

– Кто знает, может быть, вы даже сделаете открытие, которое изменит мир.

Я думаю о банано-квантовой теории: картонная коробка, мамин ноутбук, подключённый к нему счётчик Гейгера и банан, который постепенно чернеет. Я уже сделал такое открытие, пап. Только вот рассказать тебе о нём не могу, потому что тебя здесь нет.

Голограмма тускнеет, и мисс Бенжамин хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

– Так, четвёртый класс, – говорит она. – Я хочу, чтобы вы вспомнили вопросы, которые мы обсуждали с вами на уроках. Откуда берётся энергия? Из чего состоит материя? Какова скорость света? Сегодня утром вам нужно будет постараться найти ответы на все эти вопросы и на многие другие. Разбейтесь на группы по цветам и отправляйтесь на экскурсию. Встречаемся ровно в двенадцать в кафе «Коллайдер», где и обсудим, что вам удалось узнать.

Это отмашка, которую так ждал четвёртый класс. Радостно галдя, мои одноклассники разбегаются по музею в поисках самых интересных и, возможно, опасных экспонатов. Холл музея с потрясающим стеклянным потолком больше похож на громадный научный парк развлечений. Кабинки в форме атомов на большой скорости проносятся навстречу друг другу, они ездят по высоко подвешенным рельсам, которые проходят через весь музей. Флуоресцентные колонны, раскрашенные во все цвета радуги, без остановки выпускают мыльные пузыри, и каждый пузырь лопается огромной иглой, которая раскачивается как маятник. Вот роботизированные экзоскелеты и динозавры, космические зонды и паровые двигатели, а там имитация вулкана и нечто под названием «Симулятор Большого взрыва». Стеклянные мосты и переходы ведут из одного зала в другой, неоновые вывески подсказывают, как пройти в «Зону клонов», в зал «Космическое пространство», на «Станцию изобретений» и во многие другие залы с умопомрачительными названиями.

По-моему, это самый лучший музей в мире. И он находится в Клакторпе.

– Увидимся позже, – говорит Виктория, чмокнув меня в щёку. – Пойду прокачусь по Большому адронному коллайдеру с Оливией и Ким.

Где-то у меня в мозгу щёлкает тумблер, и моё лицо становится красным как свёкла. Виктория, держась за руки с подружками, убегает в сторону атомного аттракциона, а я так и остаюсь стоять с лицом такого оттенка, как будто только что прилетел с Марса.

Я не знаю, в группу какого цвета записала меня мисс Бенжамин. Не знаю, почему Виктория считает, что я её парень. Я оглядываюсь по сторонам и не понимаю, что я вообще здесь делаю.

– Пойдём, Альби, – строго окликает меня мисс Бенжамин, сплетая пальцы рук. – Твой напарник из серой группы уже заждался.

Из всего четвёртого класса исследовать музей не убежал только один ученик.

Он стоит рядом с мисс Бенжамин и коварно улыбается – это Уэсли Макнамара. В этот момент я понимаю, как сильно ненавижу эту Вселенную.

– Куда ты идёшь? – спрашиваю я раздражённо, стараясь не отставать от Уэсли, который шагает по пустому коридору, огибающему холл музея.

– Самые крутые штуковины хранятся в дальних залах, вот куда я иду, – отвечает он. – Пришли. – Он прикладывает палец к губам, как будто делится величайшим секретом. – Теперь мы можем осуществить наш план.

– Какой план? – спрашиваю я, окончательно растерявшись, потому что не вижу вокруг себя ничего, кроме пустоты: в этой части музея нет ни динамических инсталляций, ни установок для экспериментов с электричеством, ни интерактивных экспонатов. Не представляю, как мы сможем найти здесь ответы на вопросы мисс Бенжамин. Я украдкой оглядываюсь на свою древнюю учительницу, увлечённо болтающую с одним из работников музея, на ярко-красном пиджаке которого вышита эмблема Фонда Ш.Э.Б.

В глубине души я подозреваю, что Уэсли пытается заманить меня в безлюдное место, чтобы поставить на мне какой-нибудь ужасный научный эксперимент. Ну ладно, он хотя бы не применяет на мне свои болевые приёмчики… Пока что.

– Операция «Платипус», – отвечает Уэсли с дьявольской ухмылкой. – Не делай вид, что забыл про наш гениальный план.

Нет-нет, только не говорите мне, что в этой параллельной Вселенной Уэсли Макнамара такой же безбашенный, как и в моём мире. Я совсем забыл о его неудавшемся научном эксперименте по препарированию утконоса. Теперь я припоминаю, что на сайте Клакторпского музея я видел среди прочего фотографии чучел животных. Неужели в этом высокотехнологичном парке развлечений хранят законсервированные тушки утконосов?!

И тут же получаю ответ на свой вопрос: в конце коридора я замечаю стеклянную дверь, она покрыта инеем, а над ней висит вывеска, которая гласит:

КРЫЛО МОНТАГЬЮ УИЛКСА

САМАЯ БОГАТАЯ КОЛЛЕКЦИЯ РЕДКИХ ИСКОПАЕМЫХ ЖИВОТНЫХ В МИРЕ

ЗАКРЫТО НА РЕСТАВРАЦИЮ

– Пойдём, – говорит Уэсли скаля зубы и открывает дверь одним толчком. – Давай заарканим этого утконоса.

Я замираю на месте, пытаясь придумать, как бы улизнуть, чтобы не участвовать в сумасбродном замысле Уэсли, а он недолго думая переступает через порог крыла Монтагью. Я оборачиваюсь и вижу наших одноклассников: они все веселятся от души. Кайран прыгает внутри огромного шара для хомяков в Атомной зоне, а Виктория делает селфи со своими подружками на фоне извергающегося вулкана. Даже мисс Бенжамин нашла себе занятие по душе: она стоит в кабинке в Зоне клонов, а куратор выставки нажимает на кнопку, чтобы распечатать её 3-D-копию. Как же меня угораздило ввязаться в операцию по похищению утконоса?! Если мисс Бенжамин узнает…

В этот момент на меня снисходит озарение. С тех пор как я оказался в этой Вселенной, меня приматывали скотчем к стулу, мой лучший друг отзывался обо мне нелестными словами, мне даже пришлось держаться за руки с Викторией Барнс. Мне здесь не место, и при первой же возможности я заберусь обратно в свою картонную коробку и улечу из этого ненормального мира подальше. Поэтому что такого страшного случится, если я помогу Уэсли выкрасть это дурацкое чучело утконоса? Если меня поймают, то единственным, кого обвинят в проступке, будет Альби Брайт из этой Вселенной. Теперь мне не страшно: ведь я могу делать здесь что захочу, и мне всё сойдёт с рук.

– Альби? – раздаётся голос Уэсли из глубины коридора. – Иди сюда, посмотри, что я нашёл.

Я оборачиваюсь в последний раз, чтобы убедиться, что никто на нас не смотрит, и быстро проскальзываю внутрь.

– Ого!

Это единственное, что я могу произнести, увидев, что находится в крыле Монтагью Уилкса.

Просторный зал освещён яркими флуоресцентными лампами и заполнен чучелами животных самых разных видов. Львы и тигры, леопарды и медведи, обезьяны, зебры и крокодилы. И это только те звери, которых я увидел в первые несколько секунд. А кое от чего становится совсем жутко: все животные одеты в человеческую одежду.

Вот моржиха в свадебном платье – похоже, она выходит замуж за белого медведя, на котором костюм-тройка. А там обезьяна в жилетке оседлала горного козла, и за ними гонится коала на раритетном авто. Дальше – образцовая школа: прилежно сидящие за партами скунсы в чёрно-белой школьной форме. Есть даже команда кенгуру: они играют в крикет против парочки крокодилов – и на всех белые свитера. Эти странные сценки расставлены на платформах, и каждая платформа выше предыдущей.

– Аж мурашки по спине бегут, да ведь? – говорит Уэсли, читая стенд у входа в зал. – Здесь говорится, что этот Монтагью Уилкс набил всех чучел сам, чтобы они напоминали ему о доме во время его путешествий по миру.

Я-то знаю, что такое тоска по дому, поэтому ума не приложу, как эта леденящая кровь коллекция могла помочь Уилксу унять тоску по родным краям. Она больше похожа на зоопарк, в котором звери съели всех посетителей, а потом надели их одежду.

– А вот и наш мохнатый дружок, – говорит Уэсли, показывая пальцем на платформу в центре зала.

На ней оркестр из животных, рассаженный вокруг сцены: пингвины, бьющие в тамбурины, енот, дующий в фагот, хорьки, держащие треугольники, и какое-то животное с кларнетом, похожее на циветту (это такая небольшая кошка, которая обитает в джунглях, я видел, как Снейк Мейсон ловит циветт в передаче «Как выжить в дикой природе»). Тот, кто собрал этот оркестр, явно любит рифмовать животных и музыкальные инструменты.

А в центре платформы на высоком подиуме стоит – в окружении этих набитых опилками музыкантов – утконос в белом смокинге. Его плавники широко расставлены, и, по-моему, он держит в лапках длинную деревянную палочку.

Я вглядываюсь в цель нашей миссии – и чувствую прилив адреналина. Пора похитить этого утконоса.

Сначала я не понимаю, как нам забраться на платформу с оркестром. Музей поместил инсталляцию под прозрачное ограждение, чтобы защитить чучел от слишком любопытных посетителей – а может быть, наоборот: посетителей от оркестра. В общем, ограждение слишком высокое, через него просто так не перелезешь. И тут Уэсли выкатывает лестницу.

– Зацени, – говорит он, сияя от радости и подкатывая лестницу к ограждению. – Похоже, они забыли её убрать.

– Давай я, – говорю я Уэсли и ставлю ногу на первую перекладину лестницы, пока дирижёр-утконос у себя на подиуме ждёт момента, чтобы взмахнуть палочкой. – Сейчас я достану этого утконоса.

Взбираясь вверх по лестнице, я не могу перестать радостно ухмыляться. В первый раз с тех пор, как я оказался в этой параллельной Вселенной, я контролирую ситуацию, а не наоборот. От радости у меня звенит в ушах. Сейчас я украду древнего утконоса, и мне всё равно, поймают меня или нет.

Когда мама заболела в первый раз, я очень старался делать всё правильно, потому что не хотел её расстраивать, и уж тем более не хотел сделать ей хуже. Но даже когда я всё держал в себе – и издевательства в школе, и папино долгое отсутствие, – маме это не помогало, и силы покидали её прямо у меня на глазах. Зато в этой Вселенной мамы у меня нет, так что и волноваться больше не о ком. А значит, я могу делать всё, что захочу, прямо как плохой Альби.

Я смотрю наверх и понимаю, что утконос чуть-чуть дальше, чем мне казалось, когда я смотрел на него, стоя внизу. И от этого мне становится немного страшно. Утконос в белом смокинге с чёрным галстуком-бабочкой, завязанным прямо под огромным клювом, недоверчиво смотрит на меня своими глазами-бусинками.

– Ну что, достал? – кричит снизу Уэсли.

Держась за лестницу одной рукой, другой я хватаю утконоса. Размером он примерно с мой рюкзак, а на ластах у него по паре шипов, которые выглядят довольно опасно. Во рту у меня пересохло, я дотрагиваюсь до гладкой коричневой шёрстки чучела и чувствую, как сильно у меня бьётся сердце. И в эту секунду происходит непоправимое.

– Так хочется увидеть животных, прямо не могу дождаться! – слышу я голос мисс Бенжамин, которая, по-моему, стоит прямо за дверью. – Я очень любила приводить детишек посмотреть на животных, когда здесь был ещё старый музей. Спасибо, что разрешили заглянуть.

Меня охватывает паника, я оборачиваюсь и вижу за покрытыми изморосью стеклянными дверьми два силуэта. Мисс Бенжамин сейчас застанет меня прямо на месте преступления.

– Что будем делать? – шепчу я, но, посмотрев вниз, вижу, что Уэсли без оглядки несётся к запасному выходу. Я остался один.

Лестница начинает крениться, потому что Уэсли её больше не держит, и я оказываюсь без опоры. Я хватаю утконоса, а в следующую секунду он уже единственное, за что я держусь, стремительно летя вниз, прямо на платформу с оркестром. Взмахнув руками, я задеваю локтем переключатель, который, щёлкнув, переходит в состояние «Вкл.».

Набирая скорость, лестница летит вниз, я вижу играющих в крикет крокодилов и кенгуру – и тут зал наполняют звуки оркестра. Я с грохотом падаю посреди оркестра из животных прямо на собак с флейтами, которые смягчают удар, и моё приземление оглашают звуки фанфар.

В шоке от удара о платформу, я лежу плашмя, а набитое опилками чучело тычет мне под рёбра смычком от скрипки. Вдруг раздаётся грохот: следом за мной на платформу падает лестница. Я всё ещё крепко сжимаю утконоса, и когда открываю глаза, то вижу его клюв всего в нескольких миллиметрах от своего лица, а его взгляд явно намекает на то, что я только что совершил огромную ошибку.

Я делаю усилие и встаю, оркестр грохочет, но музыкантов раскидало по платформе. Приземлившись, я разнёс секции медных и деревянных духовых инструментов, да и пингвинам тоже досталось. Игроков в крикет, которые как раз проводили матч в другом конце зала, так разнесло в разные стороны ударной волной, что падающий крокодил застрял между перекладинами лестницы. Уэсли, конечно, и след простыл.

– Альби Брайт! – вопит мисс Бенжамин. У меня нехорошее предчувствие, я оборачиваюсь – и вижу стоящую в дверях свою слишком рано состарившуюся учительницу. Левый глаз у неё дёргается как заведённый. Рядом с ней стоит куратор музея и, оценивая масштабы разрушения, в ужасе мотает головой. – Что же ты натворил, ради всего святого?!

10

По телевизору Док Браун висит, ухватившись за стрелку часов на башне, а Марти Макфлай разгоняется на «ДеЛориане» до 88 миль в час, чтобы перенестись на машине времени назад в будущее. Странно, я видел этот фильм, наверное, раз пятьдесят, и хотя сюжет остался прежним, Марти Макфлай в этой версии выглядит совсем по-другому. Похоже, в этой параллельной Вселенной его сыграл какой-то другой актёр. Но я не смотрю фильм, а просто сижу в гостиной на диване и жду, когда дедушка Джо со мной заговорит.

Он не проронил ни слова с того момента, как забрал меня из музея домой, молча выслушав перед этим перечень моих преступлений, которые нам зачитала мисс Бенжамин:

Разрушение аниматронного животного музея

Срыв крикетного матча кенгуру против крокодилов

Попытка кражи чучела античного утконоса

Дедушка Джо промолчал, даже когда мисс Бенжамин сказала ему, что меня отстранили от уроков на неделю до прояснения обстоятельств. Он просто повёл меня домой, и мы всю дорогу молчали, а когда пришли, он тяжело вздохнул, сел в своё кресло и включил телевизор: шёл тот же фильм, который начался, когда я был ещё в другой Вселенной.

Но мне не стоит ни о чём переживать. Я могу просто забраться обратно в коробку и оставить этот бардак плохому Альби – пусть он сам с ним и разбирается. В конце концов ничего бы этого не произошло, если бы он не заставил меня пойти в школу вместо него. Но потом я замечаю, что дедушка Джо расстроен, и не могу отделаться от ощущения, что в этом виноват именно я.

– Дед? – окликаю я, желая только одного: чтобы он со мной заговорил.

Но он продолжает сидеть в своём кресле и пялиться в телевизор, где в этот момент молния бьёт прямо в часы на башне.

– Дед? – повторяю я чуть громче – на тот случай, если он вдруг плохо слышит.

Но дедушка Джо только вздыхает в ответ.

– Глаза б мои тебя не видели, Альби, – качает головой он, когда «ДеЛориан» исчезает в электрической вспышке. – Особенно после того, что ты натворил сегодня.

– Но я не хотел…

– Когда твоя мама была маленькой девочкой, я водил её в этот музей, – говорит он мне. – Конечно, тогда он назывался не «Синтез», а Клакторпский музей естествознания и механических изобретений. Шарлотта обожала смотреть на животных. Она постоянно задавала вопросы. Как высоко может прыгнуть кенгуру? Какая разница между морской и наземной черепахой? Почему все животные разные? Однажды твоя мама сказала мне, что она решила стать учёным именно благодаря нашим походам в музей. А мне пришлось выслушивать нотации твоей учительницы о том, что ты ради дурацкой шутки разрушил добрую половину музейных экспонатов. – Дедушка Джо трясёт головой и трёт глаза, пытаясь спрятать слёзы. – Как ты думаешь, что бы сказала твоя мама?

Мне показалось, что меня ударили в живот. Это самое худшее, что дедушка Джо мог сейчас мне сказать. Всё, что я сделал, было ради моей мамы: я создал банано-квантовую теорию, рисковал жизнью, похищая особо опасного кота, отправился в параллельную Вселенную… Но как объяснить это всё дедушке? Я могу сказать только одно:

– Прости меня, дед.

– Ты действительно просишь прощения? – переспрашивает он, недоверчиво глядя на меня. – Ты всегда так говоришь. Послушай, Альби, я знаю, что в последнее время твоего отца часто не бывает рядом – он всё носится с этим своим холодным синтезом, – но это не значит, что ты можешь плохо себя вести. Я знаю, что ты считаешь меня глупым стариком, который даже ужин не может нормально приготовить, чтобы он не подгорел… Но твой отец пытается сделать этот мир лучше – ведь тебе в нём ещё жить. – Он смотрит на меня в упор, и я замечаю слёзы у него в глазах. – Когда я смотрю на тебя, Альби – я вижу Шарлотту. Вы просто как две капли воды. Она, как и твой отец, тоже хотела сделать этот мир лучше, и теперь оправдать её надежды можешь только ты.

Я киваю, пытаясь сдержать слёзы. «Оправдать её надежды…» Это ведь единственное, чего я всегда хотел.

– Не переживай, дед, – говорю я ему, стараясь контролировать свои эмоции. – Я всё исправлю.

Я встаю с дивана и поднимаюсь по лестнице в комнату под крышей. Шагая по ступенькам, я чувствую, как меня одолевает чувство вины. Слова дедушки эхом раздаются у меня в голове, но в этот момент я не в силах их воспринять. Всё, чего я хочу – это выбраться из этого места. В глубине души я понимаю, что сбегаю – но если я собираюсь всё исправить, мне просто необходимо найти маму. Дверь в комнату открыта, я захожу внутрь и вижу, что путь к коробке свободен.

Коробка – мой билет из этой параллельной Вселенной – стоит в углу комнаты. Надеюсь, это был билет не в один конец. А что, если банано-квантовая теория в этот раз не сработает? Я стараюсь не поддаваться нарастающей панике.

Опустившись перед коробкой на колени, я проверяю, всё ли на месте. Счётчик Гейгера по-прежнему здесь, подключен к маминому ноутбуку, банан лежит рядом, он уже покрылся коричневыми пятнами. Похоже, я готов отправиться в путь.

– Ты что там делаешь?

Я оборачиваюсь на звук собственного голоса и вижу плохого Альби, который, ухмыляясь, стоит в дверном проёме.

– Вообще-то я отправил тебя в школу, чтобы от меня все отстали, а ты умудрился сделать всё ещё хуже. Разнёс музей, и меня отстранили от уроков. Когда отец узнает, он меня посадит под вечный домашний арест. Ты что, специально? Я думал, клоны должны делать то, что им прикажешь. – Он пристально смотрит на меня, как будто пытаясь спровоцировать на спор.

– Я тебе уже говорил, – резко отвечаю я ему. – Я не клон. Я – это ты из параллельной Вселенной.

Плохой Альби продолжает смотреть на меня как на тупицу:

– Из параллельной чего?

Но ответить я не успеваю: в комнату ракетой влетает что-то рыжее и пушистое.

– Что за…

Выдав громкое «мяу», больше похожее на рычание пантеры с похмелья, Дилан проносится мимо плохого Альби и ныряет в коробку, которая захлопывается у него над головой. С секунду мы с плохим Альби просто стоим и молчим, но вдруг я слышу, как в коробке щёлкает счётчик Гейгера.

– Нет! А как же я?!

– Это что, кот? – спрашивает плохой Альби, с беспокойным видом направляясь к коробке. Заметив садовые перчатки, которые были на мне, когда я прибыл в эту Вселенную, он поднимает их с пола. – Надо достать его из коробки, пока он не решил, что пора сходить по-маленькому. Не хочу, чтобы у меня в комнате воняло. – И он бросает мне перчатки. – Приготовься ловить, когда я открою коробку. – Плохой Альби наклоняется и медленно открывает коробку, ожидая, что из неё выскочит кот.

Но ничего не происходит.

Он заглядывает внутрь и с удивлением смотрит на банан, счётчик Гейгера и ноутбук моей мамы. Кота там нет. Дилан снова это сделал.

Плохой Альби оборачивается ко мне, растерянно почёсывая в затылке:

– А куда кот делся?

И тогда я рассказываю ему про банано-квантовую теорию.

Я всё подробно разъясняю плохому Альби, но он продолжает непонимающе чесать голову:

– Так ты хочешь сказать, что кот моих соседей сейчас в параллельной Вселенной?

– Дилан – кот моих соседей.

– И ты тоже из параллельной Вселенной?

– Да, я тебе уже говорил.

Мой злобный близнец расплывается в улыбке:

– Это просто великолепно.

И в этот момент я понимаю, что хуже плохого Альби из этой параллельной Вселенной, который мне не верит, может быть только плохой Альби, который верит в то, что я говорю.

– Значит, если я заберусь внутрь коробки, то смогу переместиться в параллельную Вселенную? – спрашивает он, косясь на мамин ноутбук, по экрану которого бегут нули и единицы.

– Да, но, понимаешь, самое важное – это то, что мы можем отыскать маму и…

Плохой Альби трясёт головой:

– Да мне плевать на маму. Я её даже не помню. Нет, если эта волшебная коробчонка может перенести меня в другой мир, я найду такой, в котором мой тупой отец не умудрился отдать все свои деньги на благотворительность. – Он щурится и пристально смотрит на меня. – Я просто обязан быть миллионером, – говорит он, – и я им стану – не в этой, так в параллельной реальности.

Я на секунду теряю дар речи. Как он может говорить, что ему плевать на маму?! Ведь я создал банано-квантовую теорию ради неё. И главная задача – это отыскать её.

– Ну давай, – ворчит плохой Альби. – Говори, что нужно сделать, чтобы эта штуковина заработала.

Если я позволю плохому Альби забраться в коробку, он всё испортит. Мне нужно придумать, как его остановить.

Я всё ещё держу в руках садовые перчатки, я перевожу на них взгляд, и мне в голову приходит безумная мысль. Осталось только убедить плохого Альби в том, что это правда.

– Если хочешь отправиться в параллельную Вселенную, тебе нужно правильное снаряжение, – говорю я, бросая ему перчатки. – Такое же, в каком я прибыл сюда.

Поймав перчатки, плохой Альби смотрит на меня так, будто я предлагаю ему надеть балетную пачку:

– Садовые перчатки? – Он явно мне не верит, но я просто обязан его убедить, если хочу, чтобы мой план сработал.

– Да, перчатки, – отвечаю я, – а ещё маска и бронежилет. Ты же не хочешь, превратиться в кучку спагеттин[10], когда будешь лететь в параллельную Вселенную через чёрную дыру? Благодаря бронежилету части твоего тела не разлетятся в разные стороны, а маска защитит лицо от космического излучения.

Плохой Альби смотрит на клоунскую маску и на мой бронежилет для катания на горном велике, которые лежат на полу там, где я их и оставил, когда прибыл в эту Вселенную.

– Ты уверен? – спрашивает он с недоверием в голосе.

– Ну, это же помогло мне добраться сюда целым и невредимым? – отвечаю я, поднимая защитную амуницию с пола и протягивая её ему. – Но если хочешь рискнуть – пожалуйста. Только учти: твои внутренности, скорее всего, вылезут у тебя из глаз как зубная паста из тюбика.

Продолжая ворчать, плохой Альби начинает натягивать на себя защитную амуницию.

Это мой единственный шанс. Пока мой злобный близнец пытается просунуть голову через ворот бронежилета, который мал ему на два размера, я быстро забираюсь в коробку. Стараясь не шуметь, я закрываю у себя над головой крышку и, оказавшись в полной темноте, пытаюсь на ощупь найти счётчик Гейгера.

Я смотрю на экран счётчика, но дисплей не горит. Он вырубился. Нули и единицы бегут по экрану ноутбука так быстро, что сливаются в один поток. Но что-то не так. Счётчик Гейгера не заряжается. Предположим, что банан начнёт излучать радиоактивные частицы – но как я об этом узнаю? И о том, что Вселенная разделилась на две?

Я копошусь и нащупываю в темноте кабель, который соединяет цифровой детектор радиации с ноутбуком. Наверное, это Дилан умудрился отсоединить счётчик от компьютера.

– Эй, ты куда делся? – слышу я собственный голос, доносящийся извне, и звучит он недовольно.

Я дрожащей рукой вставляю USB-разъём в порт на мамином ноутбуке. Другой рукой хватаю банан и подношу его поближе к счётчику Гейгера и, задыхаясь от отчаяния, шепчу:

– Ну давай же, давай, давай, давай!

Боковая стенка коробки проминается от пинков плохого Альби:

– Ты…

Вдруг я слышу щелчки счётчика Гейгера, и весь мир словно замирает на долю секунды. Я чувствую, как по другую сторону коробки звенит и натягивается миллиард невидимых эластичных струн, потом счётчик Гейгера щёлкает ещё несколько раз, голос моего злого близнеца обрывается, и наступает тишина.

Я сижу на корточках и пытаюсь отдышаться. Похоже, банано-квантовая теория снова сработала. Единственное, что остаётся выяснить: где я теперь?

11

Вэтот раз я уже научен на собственных ошибках. Я осторожно открываю коробку и выглядываю, надеясь, что не получу кулаком в глаз.

Моя комната выглядит абсолютно так же, как раньше. Вот мой телескоп, стопки книг и комиксов, даже постер с Солнечной системой висит над моей кроватью точно такой же. Я быстро пересчитываю планеты: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун. Убедившись, что в этот раз их только восемь, я с облегчением вздыхаю.

Но когда я выбираюсь из коробки, то вижу, что за моим рабочим столом кто-то сидит. Этот кто-то сидит ко мне спиной, но я с уверенностью могу сказать, что это я – ну, то есть… другой я.

– Не могу поверить, что ты здесь.

Этот другой Альби поворачивается ко мне – и у меня от удивления пропадает дар речи, потому что я вижу перед собой девочку. Это похоже на то, когда смотришь на своё отражение в кривом зеркале в парке развлечений. Её лицо выглядит так же, как моё: глаза, нос и рот такой же формы и расположены так же, как у меня, но это абсолютно точно девчонка.

Я несколько раз открываю и закрываю рот, но не могу произнести ни слова.

Хотя в этом нет ничего удивительного. Ведь каждая клеточка человеческого тела содержит хромосомы, которые делают нас теми, кем мы являемся. От них зависит, какого цвета у тебя глаза, какого ты роста и нужны ли тебе очки. Вся эта информация содержится в хромосомах. Существует даже особая пара хромосом, которые решают, мальчик ты или девочка. Если у тебя одна X-хромосома, а другая – Y, то ты мальчик, а если две X-хромосомы, тогда ты будешь девочкой. Шансы 50 на 50. Альби в этой Вселенной, видимо, досталось две X-хромосомы.

И пока я изображаю из себя золотую рыбку, которую достали из аквариума, Альби-девочка смотрит на меня, и по выражению её лица понятно, что она потрясена не меньше моего.

– Ты мальчик, – говорит она, мотая головой.

Что я могу на это ответить? В предыдущей параллельной Вселенной другой Альби думал, что я клон, но сейчас это не сработает.

– Я…

– Я знаю, кто ты, сомнений нет, – тараторит Альби-девочка с восхищением. – Ты – это я из параллельной Вселенной. В коробке – банан, счётчик Гейгера и мамин квантовый компьютер, который подключен к Большой Сети ЦЕРНа. Из-за экспериментов, которые мама ставила с помощью Большого адронного коллайдера, образовалась небольшая чёрная дыра, через которую можно попасть в параллельную Вселенную. Ты использовал мини-ускоритель частиц, встроенный в мамин компьютер, воспроизвёл опыт и воссоздал нору через пятое измерение, чтобы через неё путешествовать в параллельные миры. На самом деле всё просто. Банано-квантовая теория работает. – Она на секунду замолкает, чтобы перевести дыхание, на лице у неё появляется улыбка. – Я всё знаю, я тоже об этом думала.

У меня снова от удивления отвисает челюсть. Альби в этой Вселенной не просто девочка – она ещё и гений. Видимо, мы оба додумались до банано-квантовой теории, вот только я понятия не имел, как она работает, а Альби-девочка всё разложила по полочкам.

– Кстати, меня зовут Альба, – добавляет она.

У меня получается промямлить в ответ своё имя:

– А я Альби.

Альба смеётся.

– Понятное дело, – говорит она. – В честь Альберта Эйнштейна, да? Родители никогда не отличались оригинальностью в вопросе выбора имён. Папа даже моего хомячка назвал Хокингом, в честь известного учёного.

Тут я слышу со стороны стола знакомое поскрипывание и замечаю Хокинга, который бегает в своём колесе.

– Моего тоже зовут Хокинг! – радостно сообщаю я ей.

С секунду мы просто улыбаемся, глядя друг на друга. Пусть в этой Вселенной я и превратился в девчонку, но по крайней мере мой хомяк ещё жив. Вот только одного я никак не могу понять.

– Если ты знаешь о банано-квантовой теории, то почему тогда не применила её на практике? – спрашиваю я Альбу. – Ты ведь тоже можешь отправиться в параллельную Вселенную.

Альба выдвигается из-за стола, и тогда я замечаю, что у её рабочего кресла вместо маленьких колёсиков – два больших колеса.

– С тех пор как я прикована вот к этому, я решила, что не стоит рисковать, – говорит она, и улыбка постепенно исчезает с её лица.

А я никак не могу отвести взгляд от её инвалидного кресла:

– Что произошло?

– Автомобильная катастрофа, – отвечает Альба. – Мы с мамой ехали в аэропорт, чтобы встретить папу, он возвращался со съёмок. Утро было туманное, и на автостраде случилась авария: пьяный мужчина на белом грузовичке выехал на встречную полосу и врезался прямо в нас. После этого я мало что помню. Наша машина разбилась в лепёшку, папа говорит, пожарным понадобилось три часа, чтобы вырезать нас из обломков. – На глаза у неё наворачиваются слёзы. – Мне повезло – меня просто парализовало ниже пояса, а вот мама не выжила, – добавляет она.

В моём мозгу, который никак не может воспринять слова Альбы, мигает сообщение об ошибке. Это не может быть правдой. Я смог попасть в ещё одну параллельную Вселенную, но и в ней мамы нет в живых.

– А что насчёт твоей Вселенной? – спрашивает меня Альба, смахнув слёзы рукавом. – Ты можешь ходить. А мама? Она выжила после аварии?

Всё ещё находясь в ошарашенном состоянии, я мотаю головой и чувствую себя виноватым из-за того, что я могу ходить, а Альба – нет.

– У нас не было никакой аварии, – говорю я ей.

– Так мама в твоей Вселенной жива? – спрашивает она нетерпеливо. И я вижу в её взгляде надежду.

Я снова мотаю головой, не желая произносить это вслух. Потому что когда произносишь что-то вслух, оно становится более реальным.

– Нет, – пересилив себя, наконец отвечаю я. – Она умерла от рака.

Лицо Альбы мрачнеет, на глазах у неё снова выступают слёзы, и у меня тоже. Такое ощущение, что нас обоих обвели вокруг пальца. Почему нет такой Вселенной, где мама не умерла? Мы смотрим друг на друга и молча грустим об одном и том же. Потом раздаётся голос – это дедушка Джо, он поднимается по лестнице:

– Ну что, готовность номер один?

Мы с Альбой одновременно отвечаем:

– Иду!

Наши голоса сливаются в один, и получается странный эффект, похожий на эхо. Тут до меня доходит, что я только что натворил, и я зажимаю себе рот рукой. Шаги дедушки Джо всё ближе, и вот он уже подходит к двери.

– Альба, у тебя что, мальчик в комнате?

Альба в панике смотрит на меня округлившимися глазами.

– Прячься! – шепчет она.

Я окидываю взглядом комнату. В ней такой же беспорядок, как и в моей. Есть только одно место, где я могу спрятаться – и в ту секунду, когда дедушка Джо открывает дверь в комнату, я ныряю в коробку.

– Мне показалось, что я слышал голос мальчика.

Голос дедушки Джо звучит озадаченно: похоже, его насторожил такой странный стереоэффект. К счастью, Альба уже придумала объяснение:

– Нет, ты что, дед! Просто я подпевала радио, пока собиралась.

Я тихо сижу в коробке. Банан лежит в нескольких сантиметрах от моего лица, в свете от ноутбука он кажется зелёным. Я бесшумно отключаю счётчик Гейгера от компьютера, чтобы его щелчки меня не выдали.

– Да разве это музыка, – качает головой дедушка Джо. – Ты бы лучше послушала настоящую музыку, Боба Дилана например. Вот это я понимаю – настоящий артист.

Я вздрагиваю, вспомнив, как дедушка Джо вёз меня в больницу навестить маму и в его стереопроигрывателе стоял диск «Великие хиты Боба Дилана». Я никогда раньше не слышал его песни, но, думаю, этого певца так назвали в честь кота Дилана. По крайней мере, голос у него такой же, как у нашего соседского кота.

– Ну ладно, только поторопись, если хочешь, чтобы я тебя отвёз на вечеринку. А то уже почти восемь вечера. – Дедушка Джо замолкает на секунду, а потом спрашивает: – Ты что, плакала?

– Да нет, это аллергия, – быстро отвечает Альба, и я слышу, как она сморкается. – Я буду внизу через секунду. Только закончу собираться.

– Хорошо, давай поскорее, а то вечеринка началась в семь, так ведь? Когда вернёшься, поговорим о беспорядке в твоей комнате, здесь давно пора прибраться.

Я слышу, как закрывается дверь, а потом раздаётся звук удаляющихся шагов на лестнице. Альба открывает коробку и, изогнув шею под прямым углом, заглядывает внутрь.

– Мне пора, – шепчет она очень тихо – на случай, если слуховой аппарат дедушки Джо включён. – Сегодня в местном клубе вечеринка в честь дня рождения Виктории Барнс. Дедушка Джо отвезёт меня туда, а ты должен прийти и найти меня там. Мне столько тебе нужно рассказать! Если банано-квантовая теория действительно работает, то думаю, я знаю, как тебе найти маму.

– Альба! – кричит дедушка.

Улыбнувшись, Альба закрывает коробку у меня над головой, и я слышу, как её кресло катится к двери.

Внутри коробки всё по-прежнему: на экране пульсирует поток из нулей и единиц. Каким-то образом данные с Большого адронного коллайдера поступают на мамин ноутбук через Вселенные. У меня в руке счётчик Гейгера. Я могу подключить его к компьютеру, а в банане в любой момент начнётся процесс разложения радиоактивных частиц – и тогда банано-квантовая теория перенесёт меня в другую Вселенную. И может быть, там мама будет жива.

Я слышу за дверью повторяющийся сигнал и механическое жужжание, похожее на звук работающего лифта. Сначала я не понимаю, что это может быть, но потом догадываюсь: если Альба передвигается на инвалидной коляске, то наверняка у неё есть подъёмник и она на нём спускается на первый этаж и поднимается обратно к себе в комнату.

Я мотаю головой. Это так несправедливо. Мы оба потеряли маму, но я хотя бы могу ходить.

Потом я кладу счётчик Гейгера рядом с ноутбуком и выбираюсь из коробки. Альба сказала, что знает, что мне нужно сделать, чтобы найти маму. И я не собираюсь сбегать в другую Вселенную, не поговорив с ней.

Внизу громко хлопает входная дверь. Альба едет на вечеринку в честь дня рождения Виктории Барнс, и я собираюсь встретиться с ней там.

Музыка играет в клубе на полную катушку: басы слышно по всей округе. Песню я узнаю сразу, хотя все слова переиначены.

Параллельные Вселенные всегда чем-то различаются между собой, так говорилось в папиной книге. Даже песня, которую я слышал до этого тысячу раз, в этой Вселенной совсем другая.

Клуб украшен снаружи воздушными шариками, их очень много: даже Баззу Лайтеру не нужно столько шаров, чтобы взлететь и выйти на орбиту. Я заглядываю в окно и вижу, как по потолку клуба прокатывается цунами из разноцветных огней.

– Альби! – окликает меня Альба, как только я переступаю порог, и разворачивает своё кресло тремя ловкими движениями. – Ты пришёл.

Я смотрю на неё, и меня одолевает какое-то странное чувство. Теперь я начинаю замечать то, что делает её девочкой. Во-первых, её волосы немного длиннее моих, ресницы гуще, и даже несмотря на то что у нас одинаковые глаза, нос и рот, они всё же слегка отличаются, поэтому Альба выглядит как девочка, а я – как мальчик. Мы одинаковые, но разные. В общем, мы не идентичные близнецы – она скорее могла бы быть моей сестрой, если представить, что она у меня есть.

– Нам нужно поторопиться, – говорит Альба, и вид у неё немного озабоченный. – Виктория рвёт и мечет: несколько человек не пришли на вечеринку, и теперь для танцевального конкурса не хватает двух пар.

Я-то думал, что Альба просто хотела со мной встретиться и поэтому позвала сюда. Я и представить не мог, что пойду на вечеринку в честь дня рождения Виктории Барнс. Неужели мы не можем просто пойти на автобусную остановку, чтобы Альба рассказала мне, как найти маму?

Она замечает, что я испуган.

– Не переживай, – говорит она. – Я спросила у мамы Виктории, можно ли мне прийти на вечеринку с двоюродным братом, и она разрешила.

– С двоюродным братом?

– Ну я же не могла сказать: могу ли я привести с собой другую Альбу, из параллельной Вселенной? Так мне, по-твоему, надо было спросить? – отвечает она с сарказмом в голосе. – Ой, забыла сказать: эта другая Альба – мальчик, – продолжает ёрничать Альба.

Она права, звучит нелепо.

Через открытую дверь начинает громыхать следующая песня, я вхожу в клуб следом за Альбой, даже не подозревая, что через мгновение встречусь с худшим из своих кошмаров.

12

Вмоём табеле успеваемости написано, что я патологически неуклюжий и танцы мне противопоказаны. Когда на уроке физкультуры мы изучали традиционные танцы наших предков, мои одноклассники взялись разучивать вальс, джайв, тустеп и танго, а мне мисс Бенжамин сказала, что хватит с меня и танца маленьких утят. А потом добавила, что это самый подходящий танец для начинающих, таких, как я. Но я даже с этим не справился: в конце концов так увлёкся, что заехал локтем прямо в лицо Тимоти Чейзу. После этого, чтобы больше не ходить на физру, я подделал записку от дедушки, что физические нагрузки мне противопоказаны по состоянию здоровья. Но мне всё равно ещё долго снились кошмары, в которых мисс Бенжамин заставляла меня танцевать фокстрот.

Я захожу в клуб и вижу огромную танцевальную площадку, сотни мигающих огоньков и висящий под потолком огромный диско-шар – я словно попал в свой самый худший кошмар. На танцполе Уэсли Макнамара танцует с Викторией Барнс ча-ча-ча под музыку, которая вроде бы звучит знакомо, но как-то не так. На Виктории красное блестящее платье, которое, кажется, полностью расшито блёстками, а на Уэсли – белый облегающий комбинезон, и на рубашке расстёгнуто слишком много пуговиц – такое ощущение, что он просто забыл застегнуться.

В конце выступления Уэсли кружит Викторию, и она садится на шпагат прямо посреди танцпола. Четвёртый класс, который стоит по периметру танцпола и наблюдает за танцорами, рассыпается в аплодисментах, и слышатся радостные выкрики. Свет от прожектора переносится на троих судей, которые сидят рядом с диджеем. Это мисс Бенжамин, мама Виктории и викарий в золотом костюме из парчи. Все трое держат в руках таблички с оценками, на каждой табличке – девять баллов.

– Какая неожиданность, – бубнит себе под нос Альба, направляясь к танцполу. – Виктория, как всегда, лучше всех.

– Я ненавижу танцевать, – говорю я ей. – Зачем люди вообще танцуют?

– А мне раньше нравилось танцевать, – отвечает Альба, и я чувствую себя самым глупым человеком среди собравшихся здесь. – Мама как-то раз сказала мне, что атомы в наших телах постоянно танцуют – поэтому почему бы иногда не включать им музыку, чтобы они двигались под аккомпанемент? До аварии мы с мамой танцевали на кухне, придумывали всякие движения под её любимые песни.

Я вспомнил, как мы с мамой тоже танцевали на кухне, но это лишь напоминает мне, зачем я сюда пришёл.

Я оглядываюсь в поисках тихого уголка, где я смог бы расспросить Альбу, что именно она имела в виду, когда говорила, что знает, что мне нужно сделать, чтобы снова увидеть маму, – и в этот момент вижу знакомое лицо. Это Кайран, он стоит в очереди к надувной фотобудке. Я на секунду забываю, что Кайран из этой Вселенной даже не знает меня, и машу ему рукой.

А он смотрит мимо меня, как будто я человек-невидимка, потом замечает Альбу, и на его лице появляется улыбка. Так он улыбается, когда видит девчонку, которая ему нравится. Он машет ей рукой, я оборачиваюсь к Альбе и вижу, что она машет ему в ответ, улыбаясь так же, как он. Что ж, хотя бы у Альбы в этой Вселенной тот же лучший друг, что и у меня. И тут меня поражает внезапная догадка. Это просто ужасно. Я пересиливаю себя и спрашиваю:

– Кайран что, твой парень?

Альба становится красной как свёкла.

– Он просто мой друг, – тараторит она. – Ну, то есть он спросил меня, не хочу ли я сходить с ним в кино на следующей неделе посмотреть «Назад в будущее IV», но мы ведь пойдём не одни, нас будет целая толпа. – Альба смотрит на меня с надеждой. – Ты думаешь, это значит, что я ему нравлюсь?

Разговор становится неловким, и тут появляется Виктория Барнс в своём платье из сверкающих красных блёсток, а за ней – Оливия, Ким и остальная свита. Виктория, смотрит на Альбу, не сводя с неё глаз, и, прямо как Кайран, не обращает никакого внимания на меня.

– Альба, – произносит она, притворно улыбаясь. – Так мило с твоей стороны, что ты наконец-то пришла.

– Извини, Виктория, – отвечает Альба, и её голос звучит более взволнованно, чем раньше. – Дома были дела, я не могла раньше.

– А это кто? – спрашивает Виктория, наконец-то обратив на меня внимание. – Твоя пара?

В последний раз, когда я видел Викторию в параллельной Вселенной, она собиралась меня поцеловать, а сейчас смотрит на меня так, словно я голодранец какой-то.

– Нет, это мой двоюродный брат… э… Альби, – торопясь, отвечает Альба. – Он приехал на выходные. Твоя мама сказала, что я могу привести его с собой на вечеринку.

Виктория оглядывает меня с ног до головы, скривив накрашенные блеском губы, и на её лице появляется издевательская ухмылка.

– Забавный наряд для вечеринки, мистер Тугодум, – говорит она.

В этот момент я понимаю, что на мне до сих пор школьная форма.

Оливия, Ким и остальная компашка Виктории начинают хихикать, а я заливаюсь краской, прямо как Альба минуту назад. Если честно, Виктория Барнс из предыдущей Вселенной нравилась мне больше.

– Короче, Альба, – говорит Виктория, хватая кресло Альбы за подлокотник и разворачивая её к себе лицом, – твоя очередь показать нам пару па на танцполе. Все уже выступили, и судьи ждут только тебя.

Я вижу, как паника тенью проносится по лицу Альбы.

– Ты же несерьёзно? – спрашивает она дрожащим голосом. – Как же я буду танцевать на этом? – Альба показывает на своё инвалидное кресло, и я вижу по её лицу, что она вот-вот расплачется: она прикусывает губу – так же, как я, когда уже не могу терпеть. Я перевожу взгляд на Викторию и не могу поверить, что эта девчонка может быть такой жестокой.

– Не будь размазнёй, Альба, – нетерпеливо отмахивается Виктория, и по блёсткам на её платье пробегает волна. – Все на вечеринке уже танцевали, а ты ведь сама всегда настаиваешь на равенстве.

Музыка стихла, и теперь почти весь четвёртый класс смотрит на Викторию, ожидая, что же произойдёт дальше.

– Не переживай, – говорит она, показывая пальцем на доску почёта «Юные звёзды танцпола», где её имя стоит на самом верху списка, а рядом пометка, что она набрала аж двадцать семь баллов. – Никто ведь не надеется, что ты выиграешь.

Альба смотрит на Викторию исподлобья. Если бы покрасневшие от злости глаза могли стрелять лазерными лучами, Виктория бы превратилась в кучку пепла.

– Мне не с кем танцевать.

Виктория оборачивается ко мне:

– А как же мистер Тугодум? Давай смотреть правде в глаза, Альба, твой двоюродный братец, возможно, единственный, кто вообще согласится быть твоей парой.

Альба прикусывает губу так сильно, что та белеет, а я чувствую, как во мне вскипает гнев. Виктория перегнула палку. Пусть я неуклюжий, и пусть на мне школьная форма – но в этой параллельной Вселенной я не позволю ей издеваться над Альбой и над собой.

– Лучше я буду танцевать с Альбой, чем с тобой, – говорю я Виктории достаточно громко, чтобы весь четвёртый класс меня услышал. – Ты в этом платье похожа на помидор.

Все начинают смеяться, даже Оливия и Ким не могут сдержаться. И прежде чем Виктория придумывает остроумный ответ, я протягиваю Альбе руку:

– Давай покажем ей, что такое настоящие танцы.

Альба смотрит на меня так, как будто я только что предложил ей полететь на Марс. Но всё равно берёт меня за руку, толкает своё высокотехнологичное кресло одной рукой, и мы оказываемся на танцполе.

– Ты что делаешь?! – шепчет она, стараясь говорить как можно тише. – Ты же сам сказал, что считаешь танцы глупой затеей. А теперь что, хочешь, чтобы я отплясывала в этом дурацком кресле?! Да меня засмеют.

Я мотаю головой. У меня есть план. Может, я и не ас в обычных танцах, но несколько танцевальных движений всё-таки помню. Я очень надеюсь, что и в этой Вселенной я… что Альба тоже знает эти движения.

– Ты говорила, что раньше вы с мамой танцевали на кухне. Она когда-нибудь показывала тебе «старпёрский хип-хоп»?

Альба смотрит на меня, не понимая, к чему я веду, но кивает в ответ:

– Который она танцевала под межгалактическую мелодию? Я так сильно смеялась, что чуть пиццей не подавилась. – Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами. – Нет, скажи, что ты шутишь.

Диджей даёт нам отмашку, и мы с Альбой занимаем исходную позицию посередине танцпола. Четвёртый класс стоит по краям, все смотрят на нас в ожидании, что мы выставим себя на посмешище. Альба в своём кресле – справа от меня, её руки сложены на груди, а я одолжил бейсболку и надел её козырьком назад, чтобы хоть немного походить на рэпера. Раз уж народ хочет над нами посмеяться, я дам им повод.

Звучит отрывок с электронным роботизированным голосом, и я недолго думая начинаю двигаться в такт.

Я держу руки согнутыми под прямым углом и как робот шагаю вправо, выбрасывая вперёд сначала одну руку, потом другую, а потом как машина поворачиваю голову в ту же сторону – и всё это в ритм электронной мелодии. Краем глаза я вижу, что Альба делает те же движения, что и я: мы синхронно двигаемся как роботы из 3000 года, а межгалактическая мелодия становится всё громче и громче.

Я поднимаю плечо к уху, отклоняюсь вправо, потом влево – и повторяю движения. Нас захватывает роботонастроение: мы двигаемся, замираем и снова двигаемся – абсолютно синхронно. Я замечаю Викторию: она стоит в первом ряду и что-то шепчет своей подруге Ким, а та смеётся в ответ. Я выгляжу глупее некуда, но мне всё равно: мои руки двигаются вместе с молекулами в воздухе, которые вибрируют и плывут по волнам музыки, заполняющей зал.

Пока диджей меняет пластинку, мы с Альбой застываем в танцевальной позе: одна рука на бедре, другая показывает на небо. Мы ждём, пока рэперы зачитывают речитатив под ритм техно. После каждой строчки припева мы переходим в следующую позицию, потом скрещиваем руки на груди и, когда снова звучит роботизированный голос, начинаем складывать руки в форме разных фигур из «Тетриса».

Перед глазами у меня стоит мама, я вижу, как она движется по кухне, улыбаясь во все тридцать два зуба. Помню, я называл тетрисные фигуры – квадрат, ромб, треугольник, – а она их показывала.

Когда я снова начинаю двигаться как робот, из толпы понеслись одобрительные возгласы. Я двигаю руками из стороны в сторону, иногда резко застываю, как будто у меня внутри заедает механизм, а потом снова ускоряюсь. Альба делает то же самое. Мы движемся по кругу и наконец встречаемся лицом к лицу. Даже танцуя, мы не можем перестать улыбаться, и улыбка на лице Альбы точь-в-точь такая же, как у меня, и мы продолжаем двигаться в такт.

Вокруг танцпола уже собрался весь класс. Я вижу, как Уэсли Макнамара дёргается как робот в своём белом комбинезоне, и даже Оливия и Ким кивают в такт музыке. Только Виктория стоит неподвижно, а её глаза похожи на лазерные пушки, которые стреляют лучами смерти прямо в меня.

Я поднимаю руки к звёздам, Альба делает то же самое, мы ритмично движемся, оставаясь на месте, прямо как делала мама, а роботизированный голос призывает весь класс повторять за нами.

Окружив нас на танцполе, одноклассники начинают танцевать, повторяя движения за нами. Никто не стесняется и не боится глупо выглядеть. Весь зал двигается в такт роботизированной мелодии, и мы с Альбой оказываемся посреди танцующей толпы.

Наконец-то я понял, зачем люди танцуют. Когда окунаешься в музыку с головой, перестаёшь чувствовать себя одиноким. Я на секунду закрываю глаза – и снова вижу маму: она смотрит, как я танцую, и улыбается. Но когда я открываю глаза, её уже нет.

Песня заканчивается серией примочек от диджея, и толпа начинает восторженно гудеть. Я оборачиваюсь и понимаю, чему все так обрадовались: на табличках в руках у судей, сидящих в ярком свете прожекторов, – оценки нашего с Альбой выступления, и на всех – высший балл.

13

– Спасибо, – говорит Альба с улыбкой, когда подъёмник останавливается на этаже с её комнатой.

– За что?

Альба поднимает ограждение и выкатывается на коляске из подъёмника:

– Сегодня я танцевала в первый раз после аварии. В первый раз с тех пор, как умерла мама. Я совсем забыла, как это весело. – Она толкает дверь в мою – то есть в её – комнату, и вкатывается на кресле внутрь, я захожу следом за ней.

Когда мы пришли домой, дедушка Джо дремал в своём кресле, а по телевизору шла первая часть «Назад в будущее». Мы тихонько пробрались через гостиную и поднялись на верхний этаж. Пора узнать, что Альба имела в виду, когда говорила, что знает, как мне найти маму.

– Ты всё ещё по ней скучаешь? – спрашиваю я её.

– Каждый день, – кивает Альба, глядя через окно на потолке на созвездие в виде четырёхугольника. – Иногда я сижу здесь в темноте, смотрю в телескоп на звёзды и вспоминаю всё, что она мне рассказывала. И тогда мне кажется, что она снова рядом.

Я думаю о том, насколько я близок к тому, чтобы отыскать маму, и от волнения у меня по спине бегут мурашки. Но тут Альба включает свет, и мы оба видим, что в комнате произошло нечто ужасное.

Телескоп стоит на месте и по-прежнему направлен в небо, но стопки книг и комиксов аккуратно сложены, а коробка исчезла.

– Что произошло? – спрашиваю я в приступе паники. – Где моя коробка?!

Альба хватается за голову:

– Похоже, дедушка Джо решил навести порядок.

Мы находим коробку в садовом домике: она лежит на боку под кучей макулатуры. Рядом стоит зелёный контейнер для пищевых отходов, в нём банан, который уже успел почернеть, а в глубине домика я замечаю мамин квантовый компьютер: дедушка убрал его с глаз подальше, бросив в угол к рабочим инструментам. Счётчик Гейгера лежит там же. Видимо, дедушка решил пустить ноутбук и счётчик на запчасти, раз оставил их рядом с заброшенными папиными поделками из серии «Сделай сам».

Я подхожу к ноутбуку и нажимаю на кнопку включения, но ничего не происходит. Наверное, села батарейка. Я смотрю на ноутбук, и моя надежда снова увидеть маму тает на глазах.

– Мне жаль, – говорит Альба, подкатываясь на своём кресле ко мне. – Я не думала, что дедушка возьмётся за уборку. Думаю, он увидел коробку и решил, что это папины старые вещи, которые можно выбросить.

Я ничего не отвечаю. Банано-квантовая теория была моим единственным шансом найти такую параллельную Вселенную, в которой мама была бы жива. Эксперимент уничтожен, а я застрял здесь навсегда. Теперь я не смогу найти маму – и домой вернуться тоже не получится.

Альба смотрит на меня снизу вверх. Свет в садовом домике тусклый, но я вижу свои собственные глаза, которые смотрят на меня в упор, и взгляд этот полон решимости.

– Мы ещё можем всё исправить, – говорит она. – Давай, пора за дело. А пока я тебе расскажу, как отыскать маму с помощью квантовой физики.

Мы ставим компьютер на зарядку, достаём банан из мусорного контейнера, и Альба начинает объяснять мне свою теорию:

– Атомы и частицы порой ведут себя очень странно…

– Я всё это уже слышал, – резко перебиваю я её, пытаясь выровнять помятые бока коробки, что сделать совсем непросто. Один угол вообще намок и странно пахнет, как будто в него нагадил кот. – Иногда одни и те же частицы могут находиться в двух разных местах одновременно. Благодаря этому учёные предположили, что существуют параллельные Вселенные.

Альба, нахмурившись, смотрит на меня так же, как папа обычно смотрит на телекорреспондентов, когда те задают глупые вопросы.

– Я не это собиралась сказать, – выпаливает она. На расстоянии вытянутой руки от неё лежат увесистые инструменты – гвоздодёр и угрожающего вида плоскогубцы, поэтому я решаю, что сейчас лучше не спорить. Альба продолжает: – Самое странное в квантовой физике – это не то, что частицы могут находиться в двух местах одновременно, а то, что разные частицы порой ведут себя так, будто они одна и та же частица.

– И что в этом такого?

– Учёные называют это «квантовой запутанностью», – поясняет Альба. – Это когда две частицы связаны между собой необъяснимым образом. Всё, что ты знаешь об одной частице, мгновенно становится применимо и к другой частице, и не важно, где та другая частица находится. Можно отправить эти две частицы на два противоположных края Вселенной, и связь между ними всё равно сохранится. Если одна частица крутится вокруг своей оси, это значит, что и другая частица делает абсолютно то же самое, даже если она находится на другом конце Вселенной. Между связанными частицами словно создаётся некая телепатическая связь, с помощью которой они общаются быстрее скорости света.

Я не могу сдержаться и снова перебиваю Альбу.

– Это невозможно, – говорю я, вспомнив один факт, о котором узнал из папиной передачи. – Альберт Эйнштейн говорил, что ничто не может перемещаться быстрее света, даже какие-то странные частицы, которые могут «читать мысли» друг друга и синхронно крутиться. Это попросту противоречит законам физики.

– Но не законам квантовой физики, – возражает Альба. – У этих частиц одно квантовое состояние, даже если они находятся на расстоянии в миллиарды световых лет друг от друга. Альберт Эйнштейн назвал это «жутким дальнодействием», потому что это было нечто совершенно невозможное, но потом учёные провели ряд экспериментов и доказали, что квантовая запутанность на самом деле существует.

Я уже сам окончательно запутался. Голова раскалывается от этой квантовой физики. Всё, хватит ходить вокруг да около, пора браться за дело.

– Как это поможет мне найти маму?

– Ну как же ты не понимаешь? – недоумевает Альба, всё больше напоминая мне папу. – Если запутанные частицы, находясь на разных концах Вселенной, сохраняют связь между собой, то кто сказал, что они не могут делать это из параллельных Вселенных? – Она берёт плоскогубцы, и мне на секунду становится не по себе: кажется, она сейчас применит ко мне какой-нибудь фокус, чтобы я больше её не перебивал, – но она продолжает говорить, показывая на опасный инструмент. – Частицы в этих плоскогубцах, скорее всего, связаны с частицами в таких же плоскогубцах в другой, параллельной Вселенной. Если ты хочешь найти те другие плоскогубцы, тебе просто нужно посмотреть на это с квантовой точки зрения – и тогда ты поймёшь, что нужно делать. Чтобы найти маму, нам нужно что-то, что принадлежало лично ей: что-то ценное, например колечко или, может быть, ожерелье. Тогда мы сможем найти такую параллельную Вселенную, в которой она всё ещё пользуется этой вещью.

У меня появляется надежда. Что-то ценное, что принадлежало только маме…

Порывшись в карманах, я достаю аммонит, который мы с мамой давным-давно нашли на болотах. Он блестит в полутьме садового домика. Альба удивлённо ахает, узнав его.

– Папа собирался сделать из него подвеску для мамы, – говорю я ей. – Но всё время был занят более важными делами.

– А в этой Вселенной он нашёл время, – говорит Альба, дотрагиваясь до окаменелости, всё ещё не веря своим глазам. – Мама носила подвеску каждый день. Но когда она умерла, папа вышел из себя и швырнул её об стену. Он сказал, что для него это слишком больно: видеть, что подвеска лежит тут и мама не может её надеть. Аммонит разлетелся на тысячи осколков. – Альба нащупывает что-то у себя на шее и достаёт из-под ворота майки цепочку. – Это всё, что у меня осталось.

Я смотрю на подвеску: на золотой цепочке висит пустое проволочное колечко. Я перевожу взгляд на окаменелость в своей руке, которой без малого сто миллионов лет, и теперь этот аммонит почему-то кажется мне ещё более ценным.

– Так что нам делать?

– Для начала давай возьмём твой аммонит и починим подвеску, – говорит Альба, протягивая руку.

Я неохотно отдаю ей окаменелость. Альба снимает цепочку и кладёт её рядом с аммонитом на стол с инструментами, потом берёт плоскогубцы и осторожно несколько раз оборачивает проволоку вокруг аммонита – так, чтобы закрепить его в подвеске. Оказывается, это очень легко делается, а папа так и не нашёл для этого времени.

Альба поворачивается ко мне, аммонит на золотой цепочке поблёскивает в полутьме.

– Выглядит в точности как та самая подвеска, которую мама носила каждый день, – шепчет она.

Глупо, конечно, но я не могу отделаться от чувства ревности. В этой параллельной Вселенной папа нашёл время, чтобы сделать для мамы подвеску, и в этой Вселенной он очень сильно переживал, когда мамы не стало. Переживал так, что даже разбил аммонит об стену. Чего ещё мне не досталось? Может быть, я вообще родился не в той Вселенной?

Я забираю подвеску из рук Альбы, не сводя глаз с аммонита, который крутится из стороны в сторону. Пора найти нужную Вселенную.

– Теперь нам надо положить подвеску вот сюда.

– Что это? – спрашиваю я – если честно, не до конца понимая, как то, что мы положим аммонит в навороченный термос для чая, поможет нам найти мою маму.

– Это квантовый запутыватель, – объясняет Альба. – Я сама его сделала. Он может вычислить квантовое состояние любых помещённых в него частиц. – Она берёт провод с USB-портом, который отходит от запутывателя. – Если мы подсоединим это устройство к маминому квантовому компьютеру, то он сможет обнаружить параллельную Вселенную, в которой существует такая же подвеска и где, если нам повезёт, ты найдёшь маму, которая эту подвеску носит.

Я улыбаюсь. Если то, что говорит Альба, правда, то это значит, что она изобрела квантовый навигатор, который может вывести меня прямо к маме. Может быть, это прозвучит высокомерно, но эта девчачья версия просто нереально крута.

– И откуда ты взялась такая умная? – спрашиваю я её.

– Ты и сам не глупее меня, – отвечает Альба, улыбаясь прямо как я. – В конце концов, мы ведь оба додумались до банано-квантовой теории. А теперь всё, что нам нужно сделать, – это воссоздать твой эксперимент, добавив в него запутыватель. Я уверена, это сработает.

– Чего же мы ждём? – Я сгораю от нетерпения, потому что хочу как можно скорее проверить, сработает ли наш план. – Давай уже запутывать частицы!

Пока мы трудимся рука об руку, воссоздавая эксперимент, я начинаю понимать, как это – иметь сестру или брата. Мама с папой решили не заводить второго ребёнка, потому что, когда я родился, у меня были проблемы со здоровьем. И я был не против оказаться единственным ребёнком. Всё мамино внимание доставалось мне одному: она придумывала потрясные игры, отвечала на все мои вопросы и никогда не давала мне почувствовать себя одиноким. Зато теперь у меня не осталось никого, кроме папы, а он не в счёт, потому что его никогда нет рядом.

Альба открывает крышку запутывателя и кладёт в него подвеску, а я размышляю, как было бы здорово иметь сестру. Мы могли бы вместе проводить время, гулять, приглядывать друг за другом, выручать из беды. Альба закрывает крышку термоса. Здорово иметь сестру – ведь она может даже поделиться с тобой своим квантовым запутывателем.

– Давай попробуем, – говорит она, взволнованно глядя на меня.

Я подключаю квантовый запутыватель к маминому ноутбуку через свободный USB-порт, ещё один порт уже занят счётчиком Гейгера. Сердце бешено колотится у меня в груди, я собираюсь с духом и нажимаю на кнопку включения на ноутбуке.

Экран тут же загорается, и я вижу бегущие по нему цифры, которые сливаются в один бесконечный, мощный как лавина поток данных. Я оборачиваюсь к Альбе, она сияет от радости, как и я.

– Работает, – говорит она так, будто не может до конца в это поверить.

– Как же так? – спрашиваю я. – Ведь эти данные поступают с Большого адронного коллайдера из моей Вселенной. Неужели ноутбук до сих пор подключен к Большой Сети?

– Это ведь квантовый компьютер, – отвечает Альба. – А значит, он собирает данные через свои собственные копии в других параллельных Вселенных. Поэтому он такой мощный. Он не просто подключён к Большой Сети в твоей Вселенной – он подключён к ней в каждой… – Но договорить Альба не успевает: снаружи раздаётся голос:

– Альба, ты здесь?

Это дедушка Джо.

Мы с Альбой в панике переглядываемся. Дедушка нам точно не поверит, если мы попробуем объяснить ему, что мы тут затеяли. В общем, на разговоры нет времени, и спрятаться я могу только в одном месте: я хватаю мамин ноутбук и забираюсь в коробку, пока Альба тянет время.

– Иду, дед, – кричит она. – Мне тут нужно было выбросить кое-что в переработку.

Я устраиваюсь в коробке, пытаясь не обращать внимания на запах.

– Альби! – шёпотом окликает меня Альба.

Выглянув, я вижу, что она держит в руках банан, который достала из мусорного контейнера. Его жёлтая кожура почти полностью стала коричневой. Конечно, этот банан не выиграл бы конкурс красоты среди фруктов, но он именно то, чего мне не хватает для запуска эксперимента.

– Спасибо, – говорю я, поймав банан на лету. Потом кладу его рядом со счётчиком Гейгера в углу коробки и снова смотрю на Альбу. – Спасибо за всё.

– Удачи, – отвечает она, прикусив губу, чтобы не расплакаться.

Я чувствую, как мои глаза увлажняются. У меня есть время только на один, последний вопрос:

– Что мне делать, если я найду маму?

Альба смахивает рукавом слёзы.

– Скажи ей, что я её люблю, – говорит она. Потом закрывает коробку у меня над головой, и я оказываюсь в темноте наедине с самим собой.

От экрана ноутбука исходит зелёный свет, мигающие нули и единицы просчитывают квантовое состояние подвески с аммонитом, которая лежит в квантовом запутывателе. Сидя в коробке, я слышу, как открывается дверь садового домика и дедушка что-то говорит Альбе. Но до конца их разговор я дослушать не успеваю: счётчик Гейгера начинает щёлкать, и наступает полная тишина.

Это снова произошло.

Смахнув со щеки слезу, я глубоко вдыхаю и открываю коробку. Ждёт ли меня снаружи мама? Увижу ли я её в этот раз?

14

Яприподнимаю крышку коробки – и сразу понимаю, что и в этот раз что-то пошло не так. Когда несколько секунд назад в другой Вселенной я забирался в коробку, единственным источником света была лампочка под потолком, а теперь садовый домик залит ярким солнечным светом. Такое ощущение, что я переместился не только в пространстве, но и во времени, перепрыгнув ночь и оказавшись в следующем дне.

Выбираясь из коробки, я сильно нервничаю, потому что не представляю, чем ещё этот новый параллельный мир отличается от моего.

Дверь садового домика открыта. Я осматриваюсь – и вдруг вижу такое, от чего начинаю пятиться назад и чуть не падаю обратно в коробку: за столом с инструментами сидит мой папа. Он меня не видит, потому что, склонившись над столом, закручивает проволоку вокруг аммонита, а потом вешает его на цепочку. На долю секунды мне кажется, что я попал домой, в мою родную Вселенную, но потом я понимаю, что аммонит из моего мира находится сейчас внутри квантового запутывателя.

В моей Вселенной папа так и не нашёл время, чтобы вставить аммонит в оправу, – зато я, похоже, нашёл такую Вселенную, где он всё-таки это сделал, а это значит, что здесь моя мама жива.

– Альби! – вскрикивает папа, выронив от удивления плоскогубцы. – А я и не слышал, как ты вошёл. – Он удивлённо трясёт головой. – Разве ты не завтра должен был вернуться? Если бы я знал, что ты вернёшься раньше, я бы забрал тебя из школы. Ну, как тебе экскурсия в Лондон? Понравилось в Музее естественной истории?

Вот ещё одно доказательство, что это не моя Вселенная. Я ни разу не был в Музее естественной истории.

Папа продолжает смотреть на меня в ожидании ответа, и я говорю первое, что приходит в голову:

– Я видел динозавров.

– Дино… Что? – переспрашивает папа в недоумении. – В первый раз слышу. Это какой-то новый предмет в школе?

Я сбит с толку, поэтому, на всякий случай, решаю быстро сменить тему разговора.

– А что ты тут делаешь? – спрашиваю я его. – Разве ты не должен сегодня работать в шахте?

Папа отрицательно качает головой:

– Ты же знаешь, я теперь работаю только три дня в неделю, как и все. В шахте осталось совсем мало угля, поэтому больше мы добывать уже не можем. – Он смотрит на аммонит, который держит в руках, цепочка ещё не продета в петельку подвески. – Вот я и решил завершить одно незаконченное дело.

Я совсем запутался. Папа говорит так, будто он шахтёр, а не известный учёный. Но это не так важно: единственное, что меня сейчас на самом деле волнует – это то, что он держит в руках.

– Значит, ты делаешь подвеску для мамы? – спрашиваю я.

Папа проводит пальцем по узору аммонита, который блестит на солнце.

– В общем-то, да, – отвечает он, задумчиво кивнув.

Я больше не могу сдерживать свою радость:

– Можно мы её вместе ей подарим?

Я замечаю в папином взгляде боль, но он старается не подавать виду.

– Хорошая идея, – отвечает он, улыбаясь через силу. Потом застёгивает цепочку и кладёт её вместе с подвеской в карман. – Мы уже давно не навещали её вместе.

Погода стоит солнечная, но меня знобит, пока я читаю надпись на могильной плите:

ШАРЛОТТА ЭЛИЗАБЕТ БРАЙТ

ПОМНИМ, ЛЮБИМ, СКОРБИМ.

Папа надевает подвеску на шею ангелу, высеченному из плиты. Ещё одна дурацкая Вселенная, в которой мама умерла, и я даже не знаю почему. Рак? Автокатастрофа? Спросить у папы я не осмеливаюсь. Я-то думал, на этот раз всё будет по-другому. Я прикусываю губу, но не могу сдержаться и начинаю плакать.

– Всё хорошо, – говорит папа, обнимая меня за плечи. – Мне тоже её не хватает. Я думаю, поэтому мне и захотелось доделать подвеску, хоть и прошло уже столько лет. Знаешь, пока я сидел там в мастерской, то так увлёкся, что на долю секунды забыл, что её больше нет. – Он достает из кармана платок и протягивает его мне.

– Это нечестно, – всхлипываю я, и, дрожа, пытаюсь высморкаться.

– Знаю, – говорит папа, – но пока мы держимся друг за друга, с нами всё будет хорошо. Она так и хотела.

Со стороны болот по кладбищу проносится порыв холодного ветра. Тень от шпиля на церкви Святого Томаса подбирается ближе к могильной плите, и мне становится не по себе.

– Когда мама умерла, я чувствовал себя потерянным, – продолжает папа, крепко прижимая меня к себе, чтобы защитить от ветра. – Единственное, что я мог сделать – это работать днём и ночью, чтобы забыться. Конечно, тогда в шахте ещё было достаточно угля. Но ты, Альби, помог мне принять жизнь такой, какая она есть. Благодаря тебе я понял, что стоит жить дальше, даже без нашей мамы.

Я поднимаю голову и смотрю на папу – в глазах у него стоят слёзы.

– Лучший ученик в классе, отличник, как твоя мама. Она бы тобой гордилась, Альби. Как я сейчас горжусь тобой.

Я не знаю, что сказать. Я не тот Альби, за которого он меня принимает. Но я чувствую его большую руку у себя на плечах, и всё остальное уже не важно.

Ветер усиливается и шевелит цветы, которые папа положил рядом с маминым могильным камнем.

– Сегодня ветрено, – говорит он, оглядываясь на болота. – Может, вернёмся в мастерскую и сделаем воздушного змея? Я ведь давно тебе обещал.

В садовом домике папа показывает мне, как сделать воздушного змея. Он берёт две длинные палки, а я помогаю ему склеить их в форме креста. Папа закрепляет серединку с помощью верёвки, а потом цепляет её за зазубрины на концах палок так, что получается рама. Мы достаём из макулатуры старые газеты и обклеиваем раму.

Разворачивая страницы и склеивая их между собой, я читаю заголовки: «ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ КРИЗИС», «НА НЕТ И УГЛЯ НЕТ», «ЗАБАСТОВКИ ИЗ-ЗА ПЕРЕБОЕВ С ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ». Похоже, что в этой Вселенной дела идут не очень хорошо. Наверное, вот что папа имел в виду, когда говорил, что теперь работает всего три дня в неделю. Но узнать больше я не успеваю, потому что папа уже привязал конец верёвки из мотка к воздушному змею.

– По-моему, всё готово, – говорит он, глядя на нашего газетного змея. – Ну что, пойдём на болота, попробуем его запустить?

Пока мы поднимаемся на верхушку холма, ветер пытается вырвать воздушного змея у меня из рук, словно требуя, чтобы я отпустил его полетать. А папа расспрашивает меня о поездке, о моих друзьях и о том, чем бы я хотел заняться в выходные.

У меня голова идёт кругом. Я не знаю, что на все эти вопросы ответил бы Альби из этой Вселенной. Ведь он сейчас в Лондоне на школьной экскурсии вместе с четвёртым классом, а я как будто бы одолжил на один день его папу. Вот только проблема в том, что где-то в глубине души я уже хочу остаться здесь навсегда.

Мы останавливаемся на вершине холма, я держу моток верёвки, а папа бежит с воздушным змеем в руках, чтобы его запустить. И как только он отпускает змея, тот взмывает в небо как бумажный самолётик. Я быстро отматываю верёвку, которая натягивается, перекручивается и мотается из стороны в сторону. И с каждым новым порывом ветра наш воздушный змей поднимается всё выше. С вершины холма видна церковь Святого Томаса, папа подходит ко мне, и мы вместе наблюдаем за воздушным змеем, который парит над шпилем.

– Держи верёвку крепко, Альби, – говорит он, заслоняя глаза рукой, чтобы не слепило солнце. – Смотри не отпускай её.

А я думаю о маме: нет, я никогда её не отпущу.

Я, уставший, но счастливый, сижу на кухне и наблюдаю, как папа делает хлебцы с сыром.

Пару часов мы запускали змея, а потом вернулись в мастерскую, и папа решил, что нам надо из коробок сделать трансформер ростом с меня, и чтобы он трансформировался сначала из машины в робота, а потом из робота в самолёт – и в обратном порядке. Папа даже отыскал старую видеокамеру, и после обеда мы до самого вечера снимали фильм, и я играл главного героя, который спасает Землю от нашествия злых роботов.

Насчёт коробки и оборудования для скачков в параллельные Вселенные вы не переживайте: я всё отнёс в безопасное место. Попросил папу помочь мне отнести всё это наверх, в «мою» комнату, сказав ему, что это для одного моего школьного проекта, над которым я сейчас работаю. Папа спросил, может ли он мне помочь, но я подумал, что было бы странно, если бы я стал объяснять ему законы квантовой физики.

Мы разговаривали весь день: папа отвечал на все мои вопросы, которые я ему задавал, прямо как раньше делала мама. До этого дня я ещё никогда так хорошо не проводил с ним время. Как будто в этой параллельной реальности его подменили отцом Дэнни, того мальчика из книжки, которую мне недавно дала почитать миссис Форест, «Дэнни – чемпион мира».

Начинает смеркаться. Папа раскладывает сырные хлебцы по тарелкам, на хлебцах в моей тарелке сыр расплавился и смешался с мармайтом[11], как я люблю.

– Ты сегодня не очень разговорчив, Альби, – говорит папа, ставя тарелки на стол. – О чём задумался?

Я решаю, что хватит уже переживать о том, что сказал бы Альби из этой Вселенной, и делюсь с папой своими собственными переживаниями – рассказываю, как Уэсли Макнамара каждый раз бьёт меня в одно и то же место на руке – так, что с каждым разом болит немного сильнее. Как Виктория Барнс зовёт меня мистером Тугодумом и что мой лучший друг Кайран хочет запустить в открытый космос что-нибудь такое, чего ещё никто не запускал, но никак не может придумать, что же это может быть. Папа внимательно меня слушает, иногда переспрашивает, а потом озвучивает своё мнение, и я каждый раз убеждаюсь, что у меня всё в полном порядке, и мы, довольные, продолжаем поглощать хлебцы с сыром.

Я уже собираюсь рассказать ему, что на самом деле я Альби из параллельной Вселенной; что я уже успел встретиться со своим злобным близнецом и со своей девчачьей версией; что сначала я думал, что с помощью квантовой физики смогу отыскать маму и что теперь мне кажется, что я всё неправильно понял. Но я не успеваю произнести ни слова, как во всём доме гаснет свет.

15

– Что случилось? Электричество отключили? – спрашиваю я.

Я слышу, как папа ищет что-то в ящике кухонного стола. Потом вижу огонёк от зажжённой спички.

– Пора бы тебе уже привыкнуть к комендантскому часу, Альби, – отвечает он, зажигая свечу и возвращаясь за стол. – Запасы угля иссякают, поэтому правительство ограничило подачу энергии. Может, Лондон всё ещё пользуется запасами, но у нас в девять вечера гасят свет – не важно, доел ты свои хлебцы с сыром или нет. – Папа ставит свечу между нами на стол и принимается за свой последний хлебец. Я смотрю на его лицо, освещенное тёплым светом, и замечаю, что он хмурится.

– Как ты себя чувствуешь, Альби? – спрашивает он. – Ты в поездке, случайно, головой не ударился?

Я отрицательно трясу головой и мысленно ругаю себя. С тех пор как я в первый раз забрался в коробку, я ни разу не чувствовал себя по-настоящему дома, не чувствовал такой заботы, как сейчас. Знаю, мамы в этой Вселенной нет в живых, но папа здесь старается изо всех сил. А я, задав неуместный вопрос, чуть себя не выдал. Мне нужно собраться с мыслями, чтобы снова не сморозить какую-нибудь глупость, иначе станет ясно, что со мной что-то не так.

– Я в порядке, пап, – отвечаю я кратко. – Было бы неплохо выйти на свежий воздух.

Папа смотрит в окно, небо совсем тёмное, и на нём уже появляются звёзды.

– А может, вынесем на веранду телескоп, что скажешь? – спрашивает он, убирая со стола тарелки. – Скоро взойдут лýны.

Пока папа устанавливает на заднем дворе телескоп, я укутываюсь в свой плед – точнее, в плед Альби из этой Вселенной. Ветер до сих пор бушует: гонит облака по небу и заставляет меня дрожать от холода.

У меня за спиной в полной темноте стоит наш дом. Электричества теперь не будет до утра. Я знаю, что должен держать язык за зубами, но все эти заголовки газет, которые я видел, и то, что успел рассказать мне папа – из-за всего этого мне теперь очень неспокойно на душе.

– Пап, – говорю я, – а что будет, когда уголь закончится?

Папа смотрит в телескоп на небо, его лицо видно только наполовину, другая сторона в тени.

– Мне придётся найти новую работу, – отшучивается он. – Какой смысл спускаться в шахту, если оттуда нечего достать?

– Но ты же учёный, – говорю я ему.

– Если бы, – смеётся он в ответ. – Ты сегодня говоришь странные вещи, Альби. Я ведь шахтёр, и твой дедушка Джо, когда был жив, был шахтёром.

От этих папиных слов мне становится так больно, будто мне дали под дых. А я всё гадал, где же в этой параллельной реальности дедушка Джо – вот только не придумал, как спросить, не вызвав подозрений. А его, оказывается, уже нет в живых, как и мамы. Такое ощущение, что Вселенная стала меньше.

Я думал, что квантовая физика поможет мне всё исправить, но, похоже, она может только снова и снова забирать у меня близких, которых я люблю. Я закусываю нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

– Не переживай, Альби, – говорит папа, заметив выражение моего лица. – Правительство найдёт способ всё исправить. Нефть ведь закончилась уже несколько лет назад, и они уже тогда собрали команду учёных, чтобы те нашли новые источники энергии. Угля хватит ещё на несколько лет, и к тому времени, когда он закончится, они будут просто обязаны что-нибудь придумать.

В другой Вселенной папа изобрёл холодный синтез – бесконечный и бесплатный источник энергии, – а в этой ему приходится сидеть в темноте и ждать.

– Смотри, – говорит папа, показывая на небо, и я замечаю, что на его лицо падает какой-то странный свет, – лýны взошли.

Облака постепенно рассеиваются, я поднимаю голову, смотрю на небо – и не могу поверить своим глазам. На небе – две полные луны, бок о бок. Сначала я думаю, что у меня двоится в глазах, и сильно зажмуриваюсь, но когда снова открываю глаза, то по-прежнему вижу две луны. Слова из папиной книги эхом раздаются у меня в голове: «…отличаются совсем чуть-чуть…»

– Две луны, – произношу я на выдохе.

– Испокон веков, – улыбаясь, отвечает папа. – Не делай вид, что удивлён. Ну что, попробуем разглядеть, куда приземлился Армстронг, а куда – Гагарин?

Мы смотрим в телескоп, и папа рассказывает мне о географии Луны-Один и Луны-Два. Он показывает мне море Спокойствия и океан Штормов, Апеннинские горы и кратер Фра Мауро, где, по его словам, приземлилась миссия «Апполон-13». Равнины и долины, кратеры и горы на Луне-Один выглядят очень знакомо. Насколько я могу судить, эта Луна-Один – идентичный близнец той луны, которую мы рассматривали с мамой каждый вечер, пока она не умерла.

А вот у Луны-Два странный сине-серый оттенок, и когда я начинаю разглядывать её через телескоп, мне кажется, что я исследователь, которого забросило в абсолютно новый мир. Папа показывает мне океан Неопределённости, в котором, по его словам, приводнился на лунном корабле «ЛК-3» Юрий Гагарин. Потом мы наводим телескоп на море Мёда, окружённое горами Гейзенберга, и я замечаю посередине кратер Эверетта: он похож на огромный глаз, который в упор смотрит на нас. На этой второй Луне всё выглядит по-другому, и «первый человек на Луне» теперь звучит странно.

Сидя на ступеньках веранды в свете двух Лун, мы потягиваем горячий какао, который папа сварил на походной горелке. Папа сидит рядом со мной, и я наконец-то чувствую себя дома, но каждый раз, когда смотрю на небо, вижу там огромное напоминание о том, что это чужой мир.

– Ты знаешь, – говорит папа, отхлёбывая какао из своей кружки, – я уверен, что твоя мама уже разрешила бы этот энергетический кризис. У неё всегда было полно блестящих идей. Когда ты был грудным ребёнком, мы клали тебя в коляску и, чтобы укачать, шли гулять по болотам. И по пути болтали о том, что бы мы сделали, если бы в мире закончился уголь. Ты лежал себе в коляске, над головой у тебя раскачивалась погремушка, а мы с твоей мамой обсуждали идеи на грани фантастики. Однажды я подумал, что было бы неплохо поставить в ряд – по всей длине болот – ветряные мельницы. Я задался вопросом: а почему бы нам не использовать энергию ветра? Ведь тогда мы смогли бы самостоятельно обеспечить весь Клакторп электроэнергией. Знаю, звучит бредово, но твоя мама считала, что это возможно. – Папа допивает своё какао и тяжело вздыхает. – Но потом она заболела, и нам стало некогда заниматься подобными глупостями.

Я смотрю на папу, а он смотрит на небо, и Луны-близняшки только подчёркивают тоску в его глазах. В другой Вселенной он учёный. А ещё в одной – вообще спас весь мир. И теперь у него есть шанс сделать то же самое.

– А почему бы нам не попробовать воплотить эту идею в жизнь? – спрашиваю я его.

Папа удивлённо смотрит на меня, а потом громко смеётся. И я вижу тот взгляд, который появляется у папы из моей Вселенной, когда он задумывает какой-нибудь безрассудный эксперимент для своей телепередачи.

– Ну ладно, – говорит он, расплываясь в улыбке, – давай попробуем.

Мы запасаемся свечами и фонариками, отправляемся в мастерскую и подготавливаем всё необходимое для работы. Папа уже давно достал из старого дедушкиного «Форда Ка» генератор переменного тока, который теперь лежит на столе в мастерской и ждёт, чтобы мы превратили его в генератор для ветряной турбины. Я занят тем, что разбираю «свой» велосипед: снимаю цепь, разбираю шестерёнки и надеюсь, что Альби из этой Вселенной не разозлится, когда увидит, что я натворил.

Папа скрепляет между собой лопасти мельницы, которые он сделал из кухонных жалюзи. Он заранее подогнал их по длине, отрезав лишнее, а теперь перекручивает каждую, придавая нужную форму, и соединяет по несколько штук вместе, чтобы лопасти получились прочнее. И вот лопасти готовы, и папа встаёт из-за стола и начинает помогать мне: мы откручиваем заднее колесо велосипеда и переносим его на рабочий стол – теперь осталось только привинтить к нему лопасти.

– Ты правда думаешь, что это может сработать? – спрашивает он меня.

Я радостно киваю, и папа начинает прикреплять лопасти к колесу.

– Это энергия будущего, – говорю я ему, вспомнив ветряные турбины, которые я видел на полях и болотах в своей Вселенной. – И что самое замечательное – этот источник никогда не иссякнет.

Стрелки часов на стене садового домика уже почти перевалили за полночь. По-моему, я уже около суток не спал и за это время побывал в трёх параллельных Вселенных, встретился с разными версиями самого себя, украл аниматронного утконоса и даже исполнил «старпёрский хип-хоп». Но что удивительно: пока мы собирали турбину, соединяя шкивы и шестерёнки, я не чувствовал никакой усталости.

Единственное, что мне было нужно от папы, – это чтобы он перестал мотаться по свету и проводил больше времени со мной. Чтобы он был моим папой не наполовину, а целиком и полностью, чтобы был рядом, когда он мне нужен больше всего. Чтобы у меня был папа, который меня выслушает, как раньше выслушивала мама. И теперь я наконец-то получил то, что хотел – только в мире с двумя лунами на небе.

Я смотрю на крышу садового домика, где папа установил нашу самодельную ветряную турбину. Контуры лопастей и колесо от велосипеда вырисовываются на фоне медленно восходящей сине-серой Луны-Два.

– Готов? – спрашивает папа.

Я киваю, и он протягивает руку к выключателю. Колесо с лопастями начинает крутиться – и вдруг китайские фонарики, которые мы развесили по всему саду, загораются, и в саду становится светло как днём.

– Работает, – говорит папа, изумлённо кивая. – Мама всегда говорила, что это должно сработать. Если собрать достаточное количество таких ветряных турбин, то мы сможем генерировать электроэнергию для всей деревни. А может, даже и для всего мира. – Он поворачивается ко мне с улыбкой на лице и добавляет: – Мы сделали это, Альби!

Меня вдруг одолевает дикая усталость. Я хочу сказать папе, как я рад, но, открыв рот, только громко зеваю.

– Пойдём, – говорит папа, обняв меня на плечи. – Хватит на сегодня спасать мир. Пора в постель.

В комнате я краем глаза замечаю свою коробку: она в самом углу, там, где крыша сходится с полом, а внутри – всё необходимое для эксперимента, подтверждающего банано-квантовую теорию.

Я сажусь на край кровати, глаза у меня слипаются.

– А теперь залезай под одеяло, Альби, – говорит папа, стоя в дверях. – Завтра у нас будет полно времени: успеем придумать, что делать дальше с нашим изобретением. Может, поедем в Лондон и покажем его там правительству и учёным, которые работают над энергетическим кризисом. Расскажем им, что мы наконец нашли возможное решение проблемы.

– Отличный план, пап, – говорю я ему, подавляя зевоту. – Замечательный сегодня был день.

Папа улыбается.

– Мама была права, – говорит он. – Когда мы держимся друг за дружку, то со всем можем справиться.

Потом он тихонько закрывает дверь, и я остаюсь один в тёмной комнате.

Какое-то время я продолжаю сидеть на кровати, уставившись через окно в потолке на луну-близнеца. Я знаю, что Альби из этой Вселенной завтра вернётся из школьной поездки. Поэтому мне надо прямо сейчас встать и забраться обратно в коробку. Но я так устал, что не могу сопротивляться и ложусь на кровать. Я только на минуточку закрою глаза…

– Пап, я дома! – доносится до меня снизу звук моего собственного голоса, и я резко просыпаюсь.

Я проспал целую ночь, и спал так крепко, как никогда. Сначала я не понимаю, где нахожусь, но потом вижу над кроватью постер с Солнечной системой, на котором вокруг планеты Земля вращаются две Луны.

Всё, вспомнил. Это не моя комната. И даже не моя Вселенная.

Снизу доносится папин голос.

– Альби? – говорит он, и я даже отсюда слышу в его голосе удивление. – Я не думал, что ты так рано встанешь – мы ведь вчера так поздно легли спать. А я уже сбегал в сад, проверил нашу ветряную турбину. Она отлично работает.

– Ветряную что?

Я вскакиваю с постели и крадусь к коробке, которая, как и вчера, подпирает навес крыши. Мне нельзя здесь задерживаться. Там внизу не мой папа. Я всего лишь одолжил его на время.

Я забираюсь в коробку, подтягиваю колени к груди, чтобы полностью уместиться внутри, и закрываю за собой крышку. В углу коробки бесшумно работает мамин ноутбук: по его экрану течёт поток из нулей и единиц. По клавиатуре разбросаны перья, я быстро проверяю, на месте ли счётчик Гейгера и квантовый запутыватель – и в этот момент слышу, как кто-то поднимается по лестнице.

Я хватаю банан, на ощупь он совсем мягкий. В супермаркетах на бананах обычно пишут дату, до которой их рекомендуется съесть, но меня сейчас больше интересует, сохранил ли свою радиоактивность этот наполовину испорченный банан. Как только один-единственный радиоактивный атом внутри этого банана начнёт разлагаться, счётчик Гейгера щёлкнет – и я перенесусь отсюда в другую Вселенную.

В каждой параллельной Вселенной, где я уже успел побывать, мамы уже не было в живых. Не думаю, что я вообще смогу когда-нибудь её отыскать. И тут я вспоминаю, что сказал вчера папа: «Когда твоя мама умерла, я чувствовал себя потерянным. Но ты, Альби, помог мне принять жизнь такой, какая она есть. Благодаря тебе я понял, что стоит жить дальше, даже без нашей мамы».

В моей Вселенной папа растерян и не знает, что делать, но теперь я знаю, что он тоже во мне нуждается.

Я держу банан рядом со счётчиком Гейгера и молюсь о том, чтобы в этот раз попасть домой.

ЩЁЛК!

Вселенная вокруг меня разлетается на мелкие кусочки, и становится темно. Я должен открыть коробку, но мне слишком страшно: я не знаю, что меня ждёт снаружи. Я тяну время, беру квантовый запутыватель Альбы, откручиваю крышку, достаю из него подвеску с аммонитом и кладу её на ладонь. Отличная была идея, говорю я сам себе. Жаль, что ничего не вышло.

Я делаю глубокий вдох и открываю коробку. Вокруг темно. Банано-квантовая теория, видимо, снова выкинула фокус и не только перенесла меня в другую Вселенную, но и перепрыгнула целый день. Выбравшись из коробки, я понимаю, что домой я в этот раз не попал.

Это не моя комната. Окно на потолке в том же месте, но телескопа нет, нет стопок книг и комиксов на полу. Когда глаза немного привыкают к полутьме, я замечаю нечто поразительное: прямо передо мной – медвежонок Паддингтон в своей красной шляпке и синем пальтишке. Он сидит на чемодане и ест бутерброд с джемом. И вообще здесь десятки Паддингтонов: все стены обклеены обоями с этим медвежонком. Это ведь обои в моей детской, когда я был ещё грудным ребёнком. Я оборачиваюсь и вижу, что на том месте, где должна стоять моя кровать, стоит белая детская колыбель.

Я на мгновение замираю в недоумении, пытаясь понять, в чём дело, но мой мозг отказывается соображать.

16

Тут я слышу звук шагов: кто-то поднимается по лестнице, сейчас он откроет дверь и войдёт в комнату.

– Если это опять этот кот…

Это мама.

Я вижу её силуэт в проёме двери, он вырисовывается в свете, который горит на лестнице. У неё длинные тёмные волосы – у неё была такая причёска до того, как она заболела. Мама всматривается в темноту, туда, где стою я:

– Кто здесь?

Я на секунду замираю, не веря тому, что я наконец-то её нашёл. Потом делаю шаг вперёд:

– Это я – Альби.

Мама смотрит на меня в полном недоумении. Потом кладёт руку себе на живот, я смотрю на него – и понимаю, что она беременна. У неё подгибаются колени, и я бросаюсь к ней, чтобы не дать ей упасть.

– Но ты не можешь быть… – шепчет она, пока я помогаю ей сесть в кресло в углу. На шее у нее висит подвеска с аммонитом: спиралевидная окаменелость в полутьме отливает золотом. – Это невозможно.

Я киваю ей в ответ:

– Нужно пытаться совершить невозможное: ведь только так можно понять, что возможно на самом деле. Это твои слова, мама. – Я раскрываю ладонь: у меня в руке – отливающий золотом спиралевидный аммонит на цепочке. Точь-в-точь как окаменелость, которая сейчас висит у неё на шее.

Она смотрит на подвеску и явно ничего не понимает. Потом поднимает на меня удивлённый взгляд.

– Это ты, – шепчет она, протягивая руку, чтобы дотронуться до моего лица. – Я бы никогда не забыла твои глаза. – По её щеке бежит слеза, а я не могу понять, почему ей грустно. Ведь я наконец-то её нашёл. – Но как? – спрашивает она еле слышно, на выдохе.

Тогда я рассказываю ей всё. Как она умерла и как благодаря папе я узнал, что согласно квантовой физике есть другая Вселенная, в которой она всё ещё жива. Как я изобрёл банано-квантовую теорию, чтобы найти её, как похитил соседского кота и как путешествовал по параллельным мирам. Я рассказываю ей о своём злобном близнеце и о том, как мне пришлось стащить утконоса. Я рассказываю ей об Альбе, о том, что она попала в аварию и что просила меня передать маме, что любит её. Я говорю ей, что папа без неё чувствует себя потерянным, и я тоже.

А она слушает и держит меня за руку, как она всегда и делала.

– Так где все мои вещи? – спрашиваю я её наконец, выбившись из сил и оглядываясь по сторонам. – Ты что, променяла меня на нового ребёнка?

Мама смотрит на меня со слезами на глазах.

– Это всегда была твоя комната, – говорит она, и её голос слегка дрожит. – Ты умер, когда был ещё совсем маленьким, Альби. Врачи сделали всё, что могли, но твоё сердечко оказалось слишком слабым.

Я стискиваю мамину руку, а сам словно проваливаюсь в чёрную дыру. В папиной книге говорилось, что параллельные Вселенные отличаются совсем чуть-чуть. В этой Вселенной небольшое отличие заключается во мне.

– Мы с папой были просто убиты горем, – говорит мама, смахивая со щеки слезу. – Мы не трогали твою детскую долгие годы. Нам даже в голову не приходило завести другого ребёнка. Мне удалось подержать тебя на руках совсем недолго, но я и подумать не могла, что снова смогу испытать подобное. А в этом году мы узнали, что я беременна. УЗИ показало, что это девочка.

Я почти до крови прикусываю нижнюю губу, но сдержать слёзы всё равно не получается.

Не знаю по чему или по кому я плачу: то ли по малышу Альби, которому не посчастливилось вырасти, то ли по сестрёнке, с которой я так никогда и не познакомлюсь. А может, по Альбе, или по дедушке Джо, или даже по моему злобному брату-близнецу – но больше всего, конечно, по маме.

Я плачу, а мама держит меня за руку, гладит по волосам и повторяет, что она здесь, рядом.

Я поднимаю голову и смотрю на её милое доброе лицо, каким я его и запомнил. И у меня остался всего лишь один вопрос, который нужно ей задать:

– Ты веришь в рай?

Тогда мама поворачивает мою голову так, чтобы мне было видно небо через окошко на потолке. И я вижу звёзды: блестящие светящиеся точки на чёрном ночном небе.

– Сотни лет назад люди называли небо раем, – говорит она, голос у неё мягкий, как тёплое пушистое одеяло, в которое хочется укутаться и не шевелиться. – Они видели солнце, и луну, и тысячи звёзд на небе. Теперь мы знаем, что только в нашей галактике – в Млечном Пути – сотни миллиардов звёзд. А галактик во Вселенной – сотни миллиардов. Каждую секунду рождаются и умирают тысячи звёзд. И когда они взрываются и появляются сверхновые звёзды, образуются химические элементы – водород, гелий, кислород и все остальные, – из которых всё и состоит, и эти элементы путешествуют по Вселенной, и из них образуются новые звёзды и планеты, и в конце концов мы. – Мама смотрит на меня, нежно улыбаясь. – У тебя внутри есть частичка рая, и у меня тоже, – говорит она. – Потому что мы все сделаны из звёздной пыли. – Потом она обнимает меня и, крепко прижав к себе, шепчет мне на ухо: – Я знаю, что рай существует, потому что мне был дан шанс снова тебя увидеть.

Я прижимаюсь к маме так сильно, как только могу. Я хочу остаться в её объятиях навсегда, но знаю, что нам придётся расстаться.

Я вёл себя так до этого момента, потому что не мог представить мир без мамы, но теперь я знаю, что есть один человек, который очень сильно во мне нуждается.

– Мне пора, – говорю я и, утирая слёзы, встаю. – Я должен вернуться ради папы.

Мама медленно кивает, в её глазах поблёскивают слёзы.

– Прощай, Альби, – говорит она. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, мам. И всегда буду любить.

Потом я разворачиваюсь к ней спиной и, не оглядываясь, забираюсь обратно в коробку. Если я обернусь, то уже не смогу уйти. Закрыв крышку над головой, я сворачиваюсь клубком на дне коробки и, пытаясь не рыдать, вздрагиваю всем телом. Дилан запрыгивает ко мне на колени и вместо того, чтобы начать царапаться, урчит. Я прижимаю его к себе и смотрю, как экран ноутбука заполняют цифры. Я даже не знаю, сможет ли банано-квантовая теория перенести нас домой. Папа говорил, что параллельных Вселенных может быть бесконечное количество. Бедный Дилан – он, похоже, думает, что я знаю, как нам вернуться обратно.

– Нам надо просто дождаться, пока распадётся радиоактивная частица, – шепчу я ему на ухо, а он только щекочет меня своей шерстью. – Посмотрим, где мы окажемся на этот раз.

И тут Дилан решает слопать банан.

Но как только он откусывает кусочек, то начинает издавать очень странный звук: как будто отхаркивает шерсть. Он впивается когтями мне в ногу, и теперь его мяуканье больше похоже на предсмертный хрип. Отлично: я один на один с психическим котом, который похоже, превращается в зомби, и я стану его первой жертвой.

В папиной книге говорилось, что когда радиоактивная частица распадается, мир делится на два мира. А ещё там говорилось, что если что-то встанет у этой частицы на пути (другими словами – произойдёт «интерференция»), то возникнет «квантовая декогеренция» и все миры «схлопнутся» в одно-единственное состояние. Дилан проглотил достаточно большой кусок банана, в котором должно быть полно радиоактивных частиц – а значит, произошла интерференция крупного масштаба. Непонятно одно: отбросит ли нас этот ночной перекус Дилана обратно в нашу Вселенную или же нас засосёт в чёрную дыру?

Дилан отрыгивает банан вместе с кожурой и чем-то ещё прямо на счётчик Гейгера. И пока кот медленно ослабляет хватку, освобождая меня от своих когтей, я замечаю через щелку в крышке коробки, что снаружи – день. Мы снова перепрыгнули в день. Наверное, мы уже в другой Вселенной, а я даже не заметил, как это произошло.

Я не знаю, что нас ждёт снаружи, а Дилан, не особо переживая и не желая больше сидеть в коробке, протискивается между её створками носом вперёд и пулей вылетает из неё с таким видом, как будто побывал в адском котле.

– Что такое?

Я выглядываю из коробки и вижу папу, он стоит в дверном проходе моей комнаты и с удивлением смотрит себе под ноги: Дилан только что вихрем промчался мимо него и прошмыгнул вниз по лестнице.

Я внимательно осматриваю комнату, потому что хочу убедиться, что в этот раз попал в правильную Вселенную. Кажется, всё на своих местах: мой телескоп, книги и комиксы – всё на месте. Я смотрю на постер с Солнечной системой, который висит над кроватью: планеты на своих местах, и Луна всего одна. Похоже, я дома.

Наверное, когда Дилан откусил кусочек банана, произошло короткое замыкание. Банано-квантовая теория перезагрузилась на «заводские» настройки и вернула нас в нашу Вселенную. Я вздыхаю с облегчением. Надо будет угостить Дилана чем-нибудь вкусненьким, «Вкусняшкой для мем-котиковTM», например.

Пока я выбираюсь из коробки, папа вопросительно смотрит на меня:

– Дедушка сказал, что ты рано вернулся из школы.

Я киваю, ожидая услышать целую лекцию о том, как мы все должны стараться, чтобы вернуться к нормальной жизни.

– Я тоже решил сегодня закончить пораньше, – продолжает папа, и я вижу, как его глаза увлажняются. Он обнимает меня, я тоже начинаю плакать, и сквозь всхлипывания слышу, как он повторяет, что у нас всё будет хорошо.

Хоть в книге, которую дал мне викарий, и написано о пяти уровнях скорби, я думаю, люди не следуют чётким правилам, когда теряют близких. Всё, что ты можешь сделать, – это надеяться, что переживёшь утрату.

Папа достаёт из кармана платок и протягивает его мне.

– Раз уж мы оба освободились пораньше, – говорит он, всё ещё крепко меня обнимая, пока я вытираю слёзы, – может быть, займёмся чем-нибудь вместе?

Мамы больше нет, но папа рядом, и мы должны жить дальше. Так хотела мама. И мы так и поступим.

На школьном дворе полным ходом идёт подготовка к научной ярмарке. Парты составлены в несколько рядов, как во время экзаменов, но только вместо скучных тестов на столах представлены научные проекты. Вот часы Оливии Аплбай, которые работают от картошки, гоночные роботы Майкла Бедфорда, аппарат Миры Патель для мыльных пузырей с применением сухого льда (Мира лопает пузыри иглой, и они превращаются в дым).

Родители учеников четвёртого класса бродят среди выставленных работ, с гордостью любуясь проектами своих детей. Возле стенда Виктории Барнс собралась толпа: она демонстрирует, как работает её модель горы Везувий: льёт уксус, потом театрально делает шаг назад – и из кратера вулкана начинает извергаться лава. Оранжево-красная слизь стекает по склонам из папье-маше, сметая на своём пути город из лего и накрывая игрушечных солдатиков и животных. Все хлопают в ладоши, а Виктория выглядит дико довольной. Она сияет так, как будто уже заняла первое место.

Мисс Бенжамин подгоняет всех собравшихся: она идёт по пятам за Кайраном, папой и мной, а мы несём огромный шар и выходим через ворота на школьную площадку.

17

Когда я прохожу мимо стенда Уэсли Макнамары, он приветливо мне улыбается. Уэсли стоит рядом с плакатом, на котором написано: «УТКОНОС – ПРИШЕЛЕЦ ИЛИ НЕТ?» А рядом в стеклянном футляре выставлено чучело утконоса: папа всё-таки уговорил работников Клакторпского музея естествознания и механических изобретений, и те одолжили чучело на время научной ярмарки. Думаю, я могу забыть о болевых приёмах Уэсли.

Ученики из разных классов толпятся снаружи, каждый класс построился за своим учителем, и все ждут, когда же будут объявлены финалисты научной ярмарки. А ещё всем не терпится увидеть телезвезду, то есть моего папу, хотя некоторым малышам из подготовительных классов совсем неинтересно, потому что он совсем не из их любимой детской передачи.

Кайран прислушался к совету моего папы и решил не запускать шарики с пони в космос – вместо этого мы используем высотный метеорологический аэростат, который папа принёс со съёмок своей телепередачи. К аэростату мы привязали квантовый запутыватель Альбы, а в него положили мамин прах.

– Прости, это не первый прах, который запускают в космос, – говорю я Кайрану, когда мы подходим к центру школьной площадки. – Прах того парня из «Стартрека»[12] запустили раньше.

Кайран кивает, и мы смотрим вверх, на чистое голубое небо.

– Твоя мама будет первым лауреатом Нобелевской премии в космосе, – говорит он. – Она была научным гением. Так говорили по телевизору.

Всё время, пока я пользовался маминым компьютером, данные отсылались через Большую Сеть обратно в ЦЕРН. И когда учёные их проверили и поняли, что это значит, то пришли в восторг. Они сказали, что данные, которые собрала мама, могут служить доказательством существования параллельных Вселенных. Такого раньше никто не делал. Некоторые даже говорят, что мама может получить Нобелевскую премию по физике, несмотря на то что её уже нет в живых.

Папа кладёт руку мне на плечо, а я держу аэростат. Я чувствую, как гелий внутри него рвётся вверх и тянет за собой мою руку.

– Готов? – спрашивает папа.

Чаще всего нужно крепко держаться за то, что любишь. Как когда запускаешь воздушного змея. Но иногда понимаешь, что настало время отпустить.

Я смотрю на папу и киваю. Потом разжимаю ладонь.

Аэростат взмывает в небо, все аплодируют. А я, приложив ладонь ко лбу, смотрю, как аэростат поднимается всё выше и выше. Вот он уже размером с волейбольный мяч – и с каждой секундой становится всё меньше. Под аэростатом я всё ещё могу разглядеть квантовый запутыватель: он блестит на солнце. Когда он достигнет стратосферы, сработает прикреплённый к нему высотомер, крышка запутывателя откроется, и мамин прах развеется по ветру.

Мы все сделаны из звёздной пыли. Теперь, когда я буду смотреть на ночное небо – туда, где рай, – мама всегда будет там.

Примечания

1

«Ужасные истории» (англ. Horrible Histories) – познавательная приключенческая серия детских книг. (Здесь и далее прим. перевод.)

2

Ryanair – ирландская бюджетная авиакомпания, которая пользуется популярностью во всём мире.

3

Счётчик Гейгера – прибор, с помощью которого измеряют радиацию. Его изобрёл в 1908 году немецкий физик-экспериментатор Ханс Вильгельм Гейгер.

4

«C.S.I.: место преступления» – американский сериал, в котором рассказывается о работе команды криминалистов из Лас-Вегаса. Аббревиатура C. S. I. означает Crime Scene Investigation, расследование на месте преступления.

5

Речь идёт о героях фильма «Назад в будущее», эксцентричном учёном и подростке, которые путешествовали во времени.

6

Бенгальские тигры-людоеды из Сундарбана (регион на границе между Индией и Бангладеш).

7

Кевлар – высокопрочная ткань.

8

Тардис – машина времени Доктора Кто в форме телефонной будки из одноимённого сериала «Доктор Кто».

9

Бозон Хиггса – квантовая частица, которая даёт массу всем остальным элементарным частицам. Некоторые учёные полагают, что именно бозон Хиггса может стать причиной нового Большого взрыва. Существование этой частицы обосновал в 1964 году выдающийся физик Питер Хиггс, а вот обнаружить её удалось совсем недавно, в 2012 году на Большом андронном коллайдере.

10

Спагеттификация, или «эффект лапши», – сильное растяжение объекта, который попадает в чёрную дыру.

11

Мармайт – коричневая паста с ярким вкусом и запахом, которая производится из пивных дрожжей.

12

«Стартрек», или «Звёздный путь», – американский научно-фантастический сериал. Прах актёра Джеймса Духана, сыгравшего в нём главную роль, хранился на Международной космической станции 12 лет.

Content

Эдж Кристофер Другие вселенные Альби Брайта [litres]

Кристофер Эдж Другие вселенные Альби Брайта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания