Феликс Кузнецов

Самая кровная связь

Судьбы деревни в современной прозе

Введение

Тема деревни в литературе и критике последних лет — одна из главенствующих.

Предтечей тому явился «овечкинский» период в развитии нашего очерка, когда в публицистике В. Овечкина, С. Залыгина, А. Калинина в середине 50-х годов были явственно обнажены экономические противоречия колхозной действительности тех лет; традицию эту продолжили Ю. Черниченко, Г. Радов, Л. Иванов, К. Буковский, И. Винниченко, П. Ребрин...

В прозе та же тенденция проявила себя в ту пору в остро социальных произведениях, посвященных деревне, принадлежащих перу В. Тендрякова, Г. Троепольского, А. Яшина, С. Воронина и других.

Впрочем, трудно уловима эта грань между очерком и высокой прозой. Возьмем ли мы «Владимирские проселки» и «Каплю росы» Вл. Солоухина, или «Вологодскую свадьбу» А. Яшина, «Деревенский дневник» Е. Дороша, или «Вокруг да около» Ф. Абрамова, произведения, где публицистичность переплеталась с проникновенным лиризмом, а документальность с обобщенностью, свойственными подлинному искусству, — все они рушили привычные представления о жанрах, возникая на стыке очерка и рассказа, публицистики и повести. Для большинства этих произведений характерны активность авторской позиции, обостренная социальность, тенденция к непосредственному вмешательству в жизнь.

Мартовский Пленум ЦК КПСС (1965 год), выработавший программу подъема сельского хозяйства страны, обострил общественный интерес к теме деревни в литературе. Именно в последнее десятилетие в полную меру раскрылся талант таких русских писателей, как В. Астафьев, В. Белов, Б. Можаев, Е.Носов, С. Крутилин, В. Шукшин, В. Лихоносов, В. Распутин, В. Цыбин (в качестве прозаика), а также И. Друцэ, М. Матевосян и других — в братских литературах[1]

В критике наметилась даже определенная тенденция сводить «деревенскую» прозу последних лет только к этой, по преимуществу «лирической» ее ветви, что, конечно же, неправильно. Ибо судьбы деревни с неменьшим напором исследуются и в прозе социально-аналитической. Назову хотя бы трилогию «Пряслины», сборник рассказов «Деревянные кони», повести «Пелагея», «Алька» Ф. Абрамова, «Память земли» В. Фоменко, «Войди в каждый дом» Е. Мальцева, «Вишневый омут» М. Алексеева, «Материнское поле» и «Прощай, Гульсары!» Ч. Айтматова, «Кончина» В. Тендрякова и др. Различие между двумя «ветвями» прозы движущееся, взаимопроникающее. Оговоримся также, что сам термин «деревенская» проза, утвердившийся в критике в качестве рабочего, условен. По сути своей это проза, наполненная чувством любви к Отчизне, проза, размышляющая не просто о судьбе деревни, но и о судьбе родной страны. В силу патриотического пафоса проза эта таит в себе огромные возможности воспитательного воздействия на души подрастающего поколения не только в деревне, в школах сельских, что само собой разумеется, но и в городе, городских школах.

Вот почему современная проза о деревне, включающая в себя ряд талантливейших имен, может и должна стать могучим фактором не только эстетического воспитания, но и нравственного воздействия на школьников. Произведения некоторых из этих писателей включены в учебную программу, остальные полезны и необходимы для внеклассного чтения.

Значение этой прозы не только литературное, но и жизненное; ее произведения помогут школьникам лучше узнавать жизнь, трудную, но героическую историю родной страны.

При всех своих жанровых различиях и разнообразии творческих индивидуальностей, всю прозу о деревне объединяет обостренное чувство историзма, стремление вглядеться в судьбы сельщины, постичь пути и закономерности ее развития от прошлого до наших дней. В литературе исследовались исторические судьбы деревни в эпоху революционную и предреволюционную (скажем, «Сибирь» Г. Маркова, «Соленая падь» С. Залыгина), в пору коллективизации («На Иртыше» С. Залыгина, дилогия «Люди на болоте» и «Дыхание грозы» И. Мележа), подвиг крестьянства в трудные военные и послевоенные годы (книги Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Фоменко, М. Алексеева, С. Крутилина и др.), в пору пятидесятых годов («Войди в каждый дом» Е. Мальцева).

Книги, посвященные судьбам деревни, таили и таят в себе глубоко современный интерес, — при всем видимом обращении их по жизненному материалу не столько в сегодняшний, сколько во вчерашний день. Положительно существует какая-то мощная общественная потребность, вызвавшая к жизни столь богатую литературу о деревне, обусловившая читательское внимание к ней.

В самом деле, не сразу назовешь в истории нашей словесности время, когда бы деревня вызвала к жизни столько общественно значимых, серьезных, талантливых сочинений, когда бы наблюдался такой пристальный читательский интерес к «деревенской» литературе.

Последние годы нашего общественного развития отмечены все более углубленным вниманием к духовным и нравственным ценностям народной жизни в ее исторических и современных проявлениях, в ее связях с отечественной историей и отечественной природой в первую очередь. Вне этой активизации нашего народного самосознания невозможно правильно осмыслить и понять современную прозу о деревне.

Именно проблема духовных ценностей, выступающая в качестве коренной нравственной проблемы нашей жизни и литературы, настоятельная общественная потребность позитивного решения ее определили характернейшее качество советской литературы последних лет — качество народности литературы, которое с конца 60-х — начала 70-х годов в нашей литературе и критике значительно углубилось, обрело новые черты и как бы новую жизнь.

Сегодня мы вслед за Белинским снова можем сказать: народность — вот альфа и омега нашего времени. Эта великая традиция русской литературы в своем новом, современном, социальном качестве и сегодня служит нам ориентиром в решении вопроса о духовных и нравственных ценностях. Современная проза о деревне с новой силой поставила на общественное обсуждение вопрос о значении народности для современной литературы, об исторически сложившейся трудовой народной нравственности как необходимом фундаменте развития социалистических духовных и нравственных ценностей. Эта проза дала нашей литературе целую плеяду ярких и значительных талантов, которые составили бы национальную гордость любой литературы мира, которые, убежден, останутся в нашей литературе. При всем многообразии талантов эта проза связана не только вниманием к теме деревни, но во многом едиными творческими принципами и в первую очередь — принципом народности как непременным условием и истоком творчества.

При всех спорах вокруг отдельных явлений этой прозы нельзя не видеть, что именно она в значительной степени утвердила в литературе отношение к языку как богатству народному, подняла качество изобразительности, образную наполненность слова до уровня, сопоставимого с высокими завоеваниями русской литературы прошлого.

Здесь я усматриваю продолжение великой традиции русской литературы и критики, но в новых условиях, условиях развитого социализма, в сфере социалистического реализма.

Великая Октябрьская социалистическая революция углубила и развила понятие народности литературы, подняла его на качественно новую ступень. Процесс этот, как показывают нам судьбы отечественной прозы последних лет, продолжается и поныне. Это очень сложный, во многом противоречивый диалектический процесс.

Достойно сожаления то обстоятельство, что пока не написано исследование о народности как качестве современной советской прозы, что наша критика это качество и его бытие в сегодняшней прозе во всем его значении пока еще не осмыслила. Сошлюсь на статью «Возвращение к себе» («Наш современник» № 7, 1975) И. Дедкова. Интересный и талантливый критик, он опубликовал весьма спорную статью в той именно ее части, где критик пробует объяснить истоки успехов прозы, которая ему так же как и мне, близка и дорога.

Анализируя творчество таких писателей, как В. Белов, В. Ананьев, В. Распутин, Ю. Гончаров, Е. Носов, К. Воробьев, В. Лихоносов и др., он объясняет незаурядный художественный успех этой прозы ее... провинциальностью, тем, что она возникает не в столицах, а в провинции. «...Провинциальная проза обнадеживает: ее голос продолжает набирать силу» — таким выводом завершает критик свою статью, утверждая за провинцией монополию на те ценности, которых, получается, заведомо нет и не может быть у больших городов. Видимо, по этому географическому, но в представлении критика, и социально-духовному признаку из поля его зрения начисто выпали такие литературные имена, вполне близкие к вышеназванным, как Ф. Абрамов или Б. Можаев (один живет в Ленинграде, а другой — в Москве), Вл. Солоухин или С. Крутилин. В. Шукшин присутствует в статье, видимо, лишь благодаря тому, что он писал, замечает критик, «провинциальные характеры» и «лишь формально, штемпелем прописки» был «отделен», «отдален от местной, чалдонской России».

Однако достоинства этой «провинциальной прозы» меньше всего, думается, связаны с ее «провинциальностью», скорее уж с ее глубинной народностью, с кровной сопричастностью этой прозы к жизни и труду, радостям и бедам родного народа, с всеохватывающим чувством долга перед народом, чувством, традиционным для нашей отечественной, интеллигенции, для демократической русской литературы.

Как же критик прошел мимо этого, столь важного для всех названных Дедковым писателей качества, великого нравственного и духовного качества, нашей отечественной литературы вообще?

Сегодня особенно важно подчеркнуть воспитательное значение качества народности литературы.

Современная проза как бы освежила, озонировала литературную атмосферу, с новой силой подчеркнула, что патриотическое чувство народности всегда питало лучшие произведения русской и советской литературы. Она заставила думать о том, что патриотическое воспитание, страстная проповедь любви к своей Родине и ее народу, чувство русской, общесоветской национальной гордости за великую и прекрасную нашу страну и ее исторические свершения необычайно важны для нас как противостояние, противоядие, противодействие тем утонченным бездуховным, буржуазным воздействиям, которые осуществляются нашими противниками.

Патриотическое воспитание, неотрывное от принципов общесоветского интернационализма, историческая память народа, лучшие национальные традиции отечественной культуры, наполненные гуманизмом, всечеловечностью, приобретают особое значение в условиях мирного сосуществования как длительной исторической перспективы, но одновременно — и своеобразной формы классовой борьбы.

Воспитание советского патриотизма, по словам М. И. Калинина, не может быть оторванным, не связанным с корнями прошлого. Правильно поступают в тех школах, где первый урок в школе называют «Слово о Родине», где внимательно относятся к краеведению и родиноведению, где изучают историю родного края, воспитывают в детских сердцах любовь к родной земле.

И вот здесь, в решении этой высокой и благородной задачи, школа и литература идут, должны идти рука об руку. Современная литература таит в себе огромные богатства и возможности для целенаправленного патриотического воспитания. Богатства эти надо знать и уметь ими пользоваться в процессе преподавания литературы.

Чувство родины естественно и органично пронизывает все лучшие произведения советской прозы и поэзии. В книгах наших писателей в разных интонациях, в несхожих формах, на разных уровнях встает здесь перед нами образ нашей страны, земли, России. Но, подчеркиваю, советской России, социалистической России, интернациональной по духу России.

Наша проза о революции, Ленине и Великой Отечественной войне, книги о рабочем классе и крестьянстве таят в себе колоссальный заряд интернациональных и высокопатриотических чувств. В них живет законное чувство гордости за свою многонациональную Родину, за русский народ, который вместе с народами братских республик совершил первую в мире социалистическую революцию, отстоял ее завоевания в смертельной схватке с фашизмом и теперь поднял свою страну до таких высот могущества, на каких она еще никогда не была за всю свою многовековую историю.

Не воспитаешь любви к Родине, родной земле без чувства малой родины, где ты родился и вырос, без связей между прошлым, настоящим и будущим родной страны. Развитое чувство патриотизма, уважение к истории родной земли — признак зрелого гражданского самосознания, высокой культуры народа. Мы — за бережное и рачительное отношение ко всем истинным, подлинно демократическим, высокогуманистическим ценностям отечественной истории, к памяти труда, борьбы и культуры народа на всем протяжении его существования. Это ленинская позиция.

Литература наша развивается в демократических традициях народности. В книгах современных писателей за последнее десятилетие создан целый ряд русских, советских подлинно героических характеров, выдержавших ради торжества новой жизни труднейшие испытания войной, представляющих качественно новую историческую общность людей, имя которой — советский народ.

Говоря о качестве народности литературы социалистического реализма, особо подчеркнем, что верность интересам народа, его стремлениям и чаяниям в социалистических условиях проявляет себя в прямом и открытом служении партийным, коммунистическим идеалам, в борьбе за лучшее будущее народа, за созидание коммунистического общества. Иными словами, принцип народности советской литературы в его историческом развитии перерастает в принцип партийности, как руководящий для каждого советского художника.

Принципы народности и партийности определяют и исторический взгляд современной прозы на народную жизнь.

Не существует подлинной литературы вне мира нравственности, вне проблем и вопросов духа, человеческой души. Однако в определенные периоды развития общества вопросы эти наполняются своим неповторимым смыслом.

В Отчетном докладе XXV съезду КПСС товарищ Л. И. Брежнев отметил в ряду других тему морали, нравственных исканий в литературе, стремление наших писателей поддерживать лучшие качества человека — его принципиальность, честность, глубину чувств, исходя при этом из незыблемых принципов коммунистической нравственности.

VI съезд писателей СССР также уделил этой проблеме самое серьезное внимание. Одна из творческих комиссий съезда — мне довелось принять участие в ее работе — всесторонне обсудила вопрос о специфике социально-нравственных проблем литературы наших дней. В ходе обсуждения отмечалось, что искания эти отнюдь не замкнуты в некой изолированной, оторванной от социальной действительности, чистой «нравственной» сфере. Напротив — такая искусственная изолированность, абстрактное морализаторство, узкая трактовка нравственности вне ее общественной функции в социалистическом обществе и ведут чаще всего к издержкам в разработке темы, о которых говорилось на XXV съезде КПСС.

Фронт духовно-нравственных исканий нашей литературы широк и многообразен. Конечная же цель этих исканий — человек, коммунистическая, то есть всесторонне развитая личность. Эти устремления советской литературы, столь резко выявившиеся на современном ее этапе, отвечают глубинным и насущным объективным потребностям общества зрелого социализма. Художники слова проявляют непримиримость к духовному и нравственному вакууму, исполнены стремления глубже и полнее утверждать гуманистическую природу нашего строя, социалистических отношений.

В ходе дискуссии обнаружились вся широта и многообразие нравственно-философских исканий современной литературы. По заслугам были оценены, в частности, достижения нашей прозы, связанной с исторической и современной народной жизнью, прозы, которая получила в критике неточное и условное название «деревенской». Неразрывность связей с Родиной, родной землей и ее народом — вот что поставили лучшие представители этой прозы во главу угла в своем подходе к проблеме человеческих ценностей. Они напомнили нам о том фундаменте общественной нравственности, который закладывался веками труда и борьбы народа и на котором всегда стояла русская литература, который во многом определил идейно-эстетические достижения советской литературы. Лучшие из ее произведений проникнуты конкретно-историческим подходом к жизни народа. Такой подход формировался в спорах и борьбе с нигилистическим отношением к наследию трудовой народной нравственности, равно как и с идеализацией прошлого.

В современной советской литературе особо важное место занимают произведения, исследующие и утверждающие новые человеческие качества, которые вбирают в себя то лучшее, что было выработано в людях всем предшествующим развитием человечества, и одновременно выражают внутреннюю суть того небывалого в истории нравственного феномена, имя которому — советский человек.

С трибуны XXV съезда партии товарищ Л. И. Брежнев говорил:

«Ничто так не возвышает личность, как активная жизненная позиция, сознательное отношение к общественному долгу, когда единство слова и дела становится повседневной нормой поведения. Выработать такую позицию — задача нравственного воспитания».

Активная жизненная позиция, сознательное отношение к своему долгу, чувство личной сопричастности и гражданской ответственности за все, что происходит вокруг, — вот что роднит современного человека, характеры, открытые советской литературой, делает их не просто порядочными, хорошими людьми, но новыми людьми своего времени. Именно эти черты и есть в первую очередь то новое, что формирует в человеческих душах социализм.

Вместе с тем литература наша непримирима к тем, кто на словах провозглашает бесспорные истины, но не следует им на практике, не ведет борьбы за их осуществление, примиренчески относится к недостаткам в нашей жизни. Разрыв между словом и делом, говорилось на XXV съезде КПСС, в каких бы формах он ни выражался, наносит ущерб и хозяйственному строительству, но особенно нравственному воспитанию.

Для литературы нашей огромное значение имеет постановка на XXV съезде КПСС вопроса о необходимости комплексного подхода к коммунистическому воспитанию, диалектического единства идейно-политического, трудового и нравственного воспитания. Любая из этих трех сфер играет незаменимую роль, каждая из них относительно самостоятельна, но вместе с тем и неотрывна от других. Забвение этого, недооценка, скажем, воспитания нравственного и приводит к тому плачевному результату, когда человек знает нашу политику и наши принципы, а бороться на практике за их осуществление не стремится. Знания в его душе не переплавились в убеждения, не стали практическими делами.

Литература социалистического реализма, как и ее герой, отмечена пафосом социальной активности. Ее роль и значение в нравственном воспитании огромны. С позиций революционного гуманизма она будит в людях общественную мысль и гражданскую совесть, стремление к единству слова и дела, к активной борьбе за коммунистические идеалы, на этих путях помогая им обретать высокую осмысленность существования.

Глава первая

Сопричастность народной жизни

1

Поэзия природы, любовь к большой и малой Родине пронизывают произведения современных прозаиков, пишущих о деревне. Природа и история, одухотворенная красота родных мест — важнейший нравственный фактор в их книгах.

«И вот опять родные места встретили меня сдержанным шепотом ольшаника, — так начинается рассказ В. Белова «На родине». — Забелела чешуей крыш старая моя деревня, вот и дом с потрескавшимися углами. По этим углам залезал я когда-то под крышу, неутомимый в своем стремлении к высоте, смотреть на синие зубчатые леса, прятал в щелях витых кряжей нехитрые мальчишечьи богатства. Из этой сосновой крепости, из этих удивительных ворот уходил я когда-то в большой и грозный мир, наивно поклявшись никогда не возвращаться, но чем дальше и быстрей уходил, тем яростней тянуло меня обратно...

И вот опять уводит меня к лесным угорам гибельная долгая гать, и снова слушаю я шум летнего леса. Снова торжественно и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему до меня никакого дела... Мне кажется, что я слышу, как растет на полянах трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдергиваю пропотевшие сапоги и босиком выбегаю на рыжий песчаный берег...

Тихая моя родина, ты все так же не даешь мне стареть и врачуешь душу зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине?..»

Русская природа для Белова прежде всего — образ Родины. То же можно сказать и о повести Ю. Сбитнева «Своя земля и в горсти мила», пронизанной тонким, лирическим чувством среднерусских, приокских мест, ежесекундно напоминающим автору, «о всем том, что вписано в наши сердца большими, очень большими буквами — Родина».

Если вернуться чуть вспять, то, пожалуй, одним из самых ярких певцов этой темы в прозе следует назвать Вл. Солоухина. Его «Каплю росы», как и «Владимирские проселки», трудно причислить к какому-то определенному жанру — это не повесть, не роман, не очерки, а скорее, как определяет ее в одном месте сам автор, «лирические записки». В них рассказывается о жизни и быте маленького села Олепино. Это совсем крохотное, ничем особенным не отличающееся, обыкновенное владимирское село, в нем всего тридцать шесть дворов. Но В. Солоухин рассказал нам именно о нем, ему необходимо было рассказать о нем: «Село Олепино — одно для меня на всей земле, я в нем родился и вырос». Его книга — своеобразное путешествие в «самую дивную из всех волшебных стран — страну детства. Ключи от нее заброшены так далеко, потеряны так безвозвратно, что никогда, никогда, хотя бы одним глазком, хотя бы одну пустяковую тропинку не увидишь до конца жизни. Впрочем, в той стране не может быть пустяковой тропинки. Все там полно значения и смысла. Человек, позабывший, что было там и как было там, позабывший даже про то, что это когда-то было, — самый бедный человек на земле».

Где расположена твоя дивная, волшебная страна детства, читатель? Если она там, где, казалось, огромная (а на самом деле совсем маленькая) гора, спускающаяся от села к реке, где песчаный обрыв над рекой, на котором так хорошо игралось «в Чапаева», где совсем неподалеку огромный и страшный лес, в котором обитают «разбойники», если твою родную деревню называют Иваниха, или Олепино, или Маныловица и расположена она в Московской, Владимирской или Вологодской области, «Капля росы» поможет тебе ощутить непреходящую прелесть родных твоих мест. А если детство твое связано с городским двором, книга Солоухина расскажет о запахе, цвете и звуках русской сельщины, и сердце твое защемит от грусти, от острого желания ощутить, почувствовать, узнать силу сказочного волшебства, о котором повествуется в ней. Повествуется с такой душевной теплотой и поэтичностью, что книга полностью забирает в полон и неотрывно ведет за собой. Вот как видится, к примеру, автору раннее заревое утро:

«Алые облака, округлые, как бы надутые, плыли по небу с торжественностью и медлительностью лебедей; алые облака плыли и по реке, окрашивая цветом своим не только воду, не только легкий парок над водой, но и широкие глянцевитые листья кувшинок...

Старик рыболов прошел по лугам, и в руке у него красным огнем полыхала крупная пойманная рыба.

Стога сена, копны, дерево, растущее поодаль, перелесок, шалаш старика — все виделось особенно выпукло, ярко, как если бы произошло что-то с нашим зрением, а не игра великого солнца была причиной необыкновенного утра».

В прозе Солоухина, как и в прозе Белова, Абрамова, Носова, Шукшина, Крутилина, — поэзия родной земли, поэзия жизни, крестьянского труда.

Я бы ввел их книги, лучшие из них, в качестве обязательного чтения для учащихся сельских школ, потому что школа должна воспитывать у своих питомцев любовь к сельскохозяйственному труду.

Из века красоту, поэзию крестьянского труда острее всего чувствуют деревенские ребятишки. И может быть, одна из главных удач В. Солоухина в том, что он рассказал о поэзии крестьянского труда через восприятие своего детства. Конечно же, многое устарело в этом восприятии, потому что детство писателя пришлось еще на довоенные годы, а сколько появилось после этого в колхозной деревне новых, невиданных ранее примеров. Но в том-то и ценность этой книги, что В. Солоухин рассказывает здесь только то, что сам пережил, перечувствовал, что успел увидеть и полюбить на земле. И, судя по книге, с особой яркостью запомнил он первые встречи с «великими колхозными работами» — уборкой и молотьбой хлеба, севом, косьбой.

Страницы, где рассказывается о колхозной молотьбе и сенокосе, едва ли не самые поэтичные в книге В. Солоухина. Его точное, зримое слово в состоянии передать, казалось бы, непередаваемое. Как в отлогих лучах утреннего солнца загораются на траве капли росы, как одни из них мерцают глубокой зеленью, другие — чисто алого цвета, третьи матово светятся изнутри. Как это разноцветное горение сочетается с красками луговых цветов. Можно написать, говорит В. Солоухин, какой темный след остается, если пройти по седому росному лугу, и как красив осыпанный росой в лучах солнца обыкновенный хвощ, и многое другое, но нельзя передать на словах того состояния, которое охватывает человека, который ранним утром идет по росистому цветущему лугу...

Впрочем, состояние это передано В. Солоухиным удивительно точно. Особенно удались ему страницы, где описывается, как вышел на покос когда-то самый выдающийся, но теперь уже состарившийся олепинский косец Иван Васильевич Кунин, как обогнал в косьбе одного, еще одного и, наконец, достиг третьего. «Он остановился, тяжело дыша, рот его был открыт, но глаза старика горели живо и радостно. Схватив горсть травы, старик вытер ею мокрое, налившееся кровью лицо, и травяная мелочь прилипла к морщинистой стариковской коже, и стало не понять, отчего так мокры щеки: от пота, от росы или от слез совершившейся радости.

— Могу! — всхлипнул вслух старик и расслабленно опустился на землю. Он снова брал траву, и снова размазывал ею слезы по лицу, и все всхлипывал время от времени...

Я шел впереди и думал: что же такое таится в ней, в извечной работе земледельца, что, и самая тяжелая она и не самая-самая благодарная, но вот привораживает к себе человека так, что, и на ладан дыша, берет он ту самую косу, которой кашивал в молодости, и идет, и косит, да еще и плачет от радости?»

Вслед за «Лирическими записками», посвященными родному Олепину В. Солоухина, появилась еще книга, очень близкая им по духу, по аромату и вместе с тем отличная от солоухинской «Капли росы», — «Липяги» Сергея Крутилина. Что это — повесть? Нет. Роман? Нет. В «Липягах» отсутствует какой бы то ни было сквозной сюжет. Это, скорее, цикл новелл, новелл лирических. Значит, сборник рассказов? Ни в коем случае. «Липяги» — книга цельная, единая. Она пронизана одним настроением, одной любовью, и эта любовь — древнее среднерусское село Липяги, люди, которые Липяги населяют.

«Записки сельского учителя» — так определил автор жанр своей книги. И хотя мы подозреваем, что сельский учитель Андрей Васильевич, который ведет рассказ, — лицо вымышленное, и хотя мы понимаем, что имеем дело с прозой художественной, а не документальной, невозможно избавиться от ощущения, что летопись села Липяги, которую ведет местный учитель, не вымысел, а документ. Что существует оно и в самом деле на берегу реки Липяговки, впадающей в Теменку, а Теменка — в Чернавку, Чернавка — в Непрядву, в ту самую Непрядву, на берегу которой собиралось русское ратное войско перед Куликовской битвой, — существует много сотен лет это село Липяги, и в нем живет учитель Андрей Васильевич и описанные им в книге его земляки.

Каждый человек, живущий в деревне, где мир повседневности замкнут и кончается околицей, хранит в памяти историю своего села, отчих мест, где он рос, где тысячелетиями жили его предки. Эта история живет в поэтичнейших и не записанных никем преданиях, увлекательных новеллистических историях.

«Липяги» Сергея Крутилина трогают нас тем, что в них воссоздан поэтический образ родных ему мест, поэтический образ древней, исконной земли русской.

Одна из новелл книги называется «Баллада о колодце». Это и в самом деле баллада, написанная строго и возвышенно, баллада о колодезных журавлях; о том, сколько песен да прибауток сложено в народе про эти криницы, копани, журавли, о том, как извека берегли и блюли их жители села.

«Липяги» С. Крутилина — это проза, при всем ее лиризме, суровая, трезво правдивая, трудная. И в этом было движение вперед в сравнении с «Каплей росы» В. Солоухина. В «Капле росы» также слышались отзвуки трудностей, которые переживала деревня в ту пору. И все-таки социальные начала жизни в поэтической книге В. Солоухина были вольно или невольно приглушены. Книга С. Крутилина полна раздумий о том, как вывести деревню к лучшей жизни.

2

Но вот еще два рассказа — «Дома» и «Накануне прощания» — молодого прозаика А. Макарова, также посвященные современной деревне, отмеченные художнической зоркостью и несомненным талантом. Они в ключе той же традиционной, крепкой русской прозы, воссоздающей трезво, без прикрас мир современной народной жизни. И все-таки, когда читаешь эти предельно жесткие в правде бытописания рассказы, тебя не оставляет чувство неприятия чего-то в них. Возникает какой-то почти неосознанный спор с автором, и точнее, не спор, а внутреннее противостояние, несогласие с ним. Несогласие поначалу чисто эмоциональное: что-то не то, что-то не так.

Менее всего в рассказе «Дома» А. Макарова меня смущает фабула — она точна. Так и должен вести себя этот Яков, приехавший на побывку домой и потративший драгоценные недели отпуска на бессмысленную, бесшабашную гульбу. Как не согласишься с критиком М. Синельниковым, который писал в «Литературной газете», что А. Макаров «изобразил человека на редкость прочной бездуховности... Отношение автора к своему герою ясно и определенно: Яков бескомпромиссно осуждается в рассказе...»

Нет спору, бытовой уклад деревни и сегодня еще труден, противоречив, и авторское отношение к нему может являть собой сложную гамму чувств. Здесь боль, тревога и вера в светлое и справедливое могут быть переплетены воедино, сплавлены в чувство, имя которому — любовь.

Лучшие произведения «деревенской» прозы не просто декларируют эту любовь, — они живут, дышат, существуют именно этим чувством. И если говорить, думать о тайне этой прозы, о тайне воздействия на читательские сердца произведений, скажем, Белова и Носова, то они не просто в таланте («Мало ли есть произведений, написанных с талантом и не возбуждающих ни малейшего участия к себе», — спрашивал Чернышевский), и не в остроте писательского зрения, наблюдательности, памяти (хотя все это присутствует), и не в богатстве народного языка их (хотя и это стоит немало). Тайна эта в том, что вологжанин, молодой поэт Николай Рубцов выразил в этих проникновенных строках:

С каждой избою и тучею, с громом готовым упасть

Чувствую самую жгучую, самую смертную связь.

Кровной сопричастности писателя народной жизни, из которой растет вера в нее и уважение к ней, недостает мне в рассказе «Дома» А. Макарова. Читая его беспристрастное беспощадное бытописание, жаждешь большей боли, большей заинтересованности, большей веры в Спичино (название деревни, где разворачивается действие в рассказе) и, не боюсь сказать, большего уважения к людям, их населяющим, более глубокого проникновения в их душу. Тогда и суд над непутевым Яковом будет не однолинейным и бескомпромиссным осуждением автора, но мудрым судом жизни, ибо не Яков же носитель духовного достоинства народа, а уж скорее те женщины-соседки, с которыми знакомит нас А. Макаров во втором своем рассказе «Накануне прощания».

«Когда они спят, эти женщины. И Катя, и ее соседка Маня поднимаются в пять. Уже в начале шестого туманом стелется пробиваемый дождиком дым от закопченных печей, гремят ведра возле колодца. В восемь, выгнав коров, повязывая на ходу платки, идут к подводе на дороге, и Антон Милый увозит их на работу».

Рассказ «Накануне прощания» ведется от лица молодого писателя, приехавшего на лето в деревню, — и цель рассказа самая благородная.

Перед самым отъездом рассказчика соседки, Катя и Маня, труженицы, вдовы, на чьих плечах держалась деревня начиная с первых дней войны, пришли к писателю на огонек, а «тем же вечером нежданно нагрянули на тока московские охотники и навезли всякого-всякого». Герой рассказа болеет сердцем за неловкую скованность своих деревенских гостей — местного рыбака, старого Гришки Сынка, а особенно — Мани, надевшей ради такого дня довоенное платье черного бархата. До сих пор не прощает он «двум спутницам охотников их улыбки при виде ее платья черного бархата, — хочу только, чтобы в том же возрасте оказались они не одни и не пришлось бы им так лихо. Чтобы сумели так же достойно держаться в компании незнакомых людей, так вот отщипывать хлеб за подобным столом после своего голого».

До сих пор помнит, как «один из приезжих, больше дурачась, чем всерьез; запел «Катюшу» и вдруг Маня и Катя согласно подхватили ее... Они молодели на глазах, мои вдовы. Я помню эту песню и время, в которое она появилась, но они помнили его лучше: они были тогда молоды и любили и жили иначе. Этой песней начиналось и кончилось с войной их счастье, и старый Сынок плакал, вспоминая так же просветленно, как они пели...»

Как видите, грустный, и при всем том — светлый, добрый рассказ. Но не ощущаете ли вы и здесь едва заметную фальшивинку? Фальшивинку эту лично я чувствую в запоздалости того открытия, которое было сделано еще в прошлом веке и выражено в следующих словах Белинского: «Природа — вечный образец искусства, и величайший и благороднейший предмет в искусстве — человек. А разве мужик — не человек?» Доказывать, что мужик — человек, — не слишком ли этого мало для современной литературы. Не оборачивается ли это сегодня этакими слащаво-высокомерными сантиментами? Нет ли здесь некоторой ограниченности авторской позиции? Я эту ограниченность вижу в том, что тема деревни для талантливого и серьезного прозаика А. Макарова (если бы это было не так, не стоило бы уделять столько места и времени двум его рассказам) пока еще не стала органичной, естественно и неразрывно слитой с его существованием. Она для него в большей степени тема, чем жизнь. Это ощущается даже в, казалось бы, чисто проходных, незначительных деталях и подробностях.

«Иногда Манька заходит ко мне и, присев под печкой на лавку, молча сидит, распластав по коленям руки, на которые я стараюсь не смотреть», — читаем мы в рассказе «Накануне прощания» (курсив мой. — Ф. К.) и вспоминаем те страницы в «Липягах» С. Крутилина, где автор мечтает поставить памятник трудовой русской женщине: «Лицо ее должно чем-то напоминать лицо моей матери — умное, красивое и чуточку грустное. Ста́тью своей эта баба должна походить на бабку Лукерью, вскормившую добрую дюжину ребят... Но, однако, не в выражении лица, не в стати должно заключаться главное. Главное должно быть в руках... Мне кажется, что у этой бронзовой фигуры должны быть руки, чем-то схожие с руками сестры моей, Марьи, огромными-преогромными, со вздутыми венами; и она, эта бронзовая Марья, должна не скрывать их, а гордиться ими, должна впереди, перед собой держать их, чтобы последующие поколения липяговцев, проходя мимо, снимали шапку перед этими руками».

В этих словах Сергея Крутилина глубоко уважительный взгляд на трудящегося деревенского человека, убеждение, столь ярко выраженное в свое время Андреем Платоновым, что каждый, даже самый неприметный человек в сокровенной сущности своей — целый мир, и, если суметь проникнуть в него, — «нигде человеку конца не найдешь».

Такова глубиннейшая традиция русской литературы, о которой, на примере произведений Николая Успенского, зачинателя разночинской литературы о народе, Чернышевский писал: «Особенность таланта Н. Успенского состоит в том, что он говорит о мужиках без церемоний, как о людях, которых он сам считает и читатель его должен считать за людей, одинаковых с собою, за людей, о которых можно говорить все, что замечаешь о них... Вот вам жизнь уже и приготовила решение задачи, которая своею мнимою трудностью так обескураживает славянофилов и других идеалистов, вслед за славянофилами, толкующих о надобности нам делать какие-то фантастические фокусы-покусы для сближения с народом. Никаких особенных штук для этого не требуется: говорите с мужиком просто и непринужденно, и он поймет вас; входите в его интересы, и вы приобретете его сочувствие. Это дело совершенно легкое для того, кто в самом деле любит народ, — любит не на словах, а в душе».

Впрочем, развитие разночинской, народнической литературы показало, что дело сближения литературы с народом было не таким уж легким. Творчество Николая Успенского и Глеба Успенского, поэзия Некрасова, проза Толстого (помните ленинское: «До этого графа мужика в русской литературе не было»), Чехова, Бунина — таковы могучие прорывы литературы к жизни русского крестьянина сквозь пелену славянофильской, а позже — народнической идеализации деревни.

С точки зрения методики преподавания и методологии литературоведения современную советскую литературу, посвященную деревне, необходимо ставить в широкий контекст историко-литературного и культурно-исторического развития. Здесь, как нигде, необходима связь времен, начиная от Гоголя и Кольцова, кончая Есениным и Шолоховым, Твардовским и Исаковским, с современной нашей прозой о деревне. Но эта связь времен не метафизическая, а диалектическая, ибо революция и социализм коренным образом изменили положение народа в нашей стране. Ушло в прошлое само противостояние «образованных классов» и «народа», со времен петровских реформ мучившее передовых представителей русской интеллигенции.

«...Я есть сын крестьянина, — с понятной гордостью пишет в одном из своих рассказов Александр Яшин, чье творчество до последней строки принадлежит северной сельщине... — Жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно. Хорошо у них идут дела — и мне легко живется и пишется. Меня касается все, что делается на той земле, на которой я не одну тропку босыми пятками выбил; на полях, которые еще плугом пахал, на пожнях, которые исходил с косой и где метал сено в стога».

Да не упрекнут меня в излишнем социологизме, если я рискну высказать одно наблюдение касательно деревенской литературы, как мне кажется, многое объясняющее в ней.

Глубина и прочность ее кровной сопричастности миру народной жизни проистекает, на мой взгляд, еще и от того, что создается она — и это прямой результат Октября — в значительной степени сыновьями крестьян, плотью от плоти трудового народа, унаследовавшими великие традиции русской культуры, получившими возможность выявить свой талант.

А если мыслить шире, нашей литературе о деревне, советской литературе в целом, свойственно новое качество демократизма и народности, органическое слияние с повседневной жизнью людей.

3

С. Крутилин, В. Астафьев, В. Белов, Е. Носов, В. Шукшин, Б. Можаев, В. Распутин — каждый из них мог с законной гордостью сказать о себе те самые яшинские слова: «Я есть сын крестьянина». Их проза органически выражает те нравственные богатства трудовой народной жизни, которые веками вырабатывались трудом человека на земле.

И если говорить о верности прозаиков, пишущих о деревне, трудовой, народной жизни, — а они эту верность и проявляют, и декларируют, — то нельзя не сказать об их отношении к слову, языку. Особенности стиля этих писателей не обойдешь молчанием, когда пойдет речь на уроке о языке художественной литературы. Здесь, как мне думается, сегодня и быть может, самое самобытное, самоценное языковое наше богатство.

У Василия Белова, мастера прозы, открытого в свое время А. Яшиным, есть рассказ с красочным названием: «Колоколена». Это звучное прозвище носит в колхозе старая крестьянка, бабушка Параня, заслужившая его за свою неугомонную и умную речистость.

Надо в совершенстве знать народный говор и и душу, чтобы средствами одной лишь речевой характеристики с такой осязаемой достоверностью воссоздать характер крестьянской женщины.

Слово в прозе В. Белова, как и в прозе В. Астафьева, Е. Носова, С. Крутилина, В. Шукшина, не просто первоэлемент литературы. Оно несет самостоятельную нравственно-эстетическую функцию: его емкая, щедрая наполненность и самобытность выражает душу народа, одухотворенность народного бытия.

И когда читаешь, скажем, прозу Белова, ощущение такое, будто сама русская вологодская деревня повествует миру о своих трудах и заботах, будто полностью снята преграда между литературой и народной жизнью.

Василий Белов — настолько крупное и самобытное явление в литературе последних лет, что он заслуживает особого разговора, и непременно в связи с теми спорами о народных началах в жизни и литературе, которые сегодня идут.

Творчество В. Белова в наиболее зрелых своих произведениях спорит как с бездушием отвлеченного отношения к народу, так и с показным народолюбием. Он известен читателю повестью «Привычное дело», «Плотницкими рассказами», «Вологодскими бухтинами», книгами «За тремя волоками», «Холм», «Речные излуки» и самым первым своим сборником рассказов «Знойное лето», который вышел в Вологде, где он живет, откуда родом. Там «белая сказка» его земли, его голодное военное детство, его трудовая крестьянская юность: ремесленное училище, столярничество, работа в колхозе, потом — в районной газете, потом — Литературный институт в Москве и первая книга стихов «Деревенька моя лесная», и встреча с поэтом-земляком Александром Яшиным, который сказал ему: «Тебе надо писать прозу...».

Мы говорим порой о том или ином писателе: он хорошо слышит народную речь. О Белове так сказать нельзя: народный, исконно русский язык — его стихия, естество. Его рассказы завораживают пленительной, медвяной чистотой, пахучей вязью истинно народной речи. Они наполнены любовью к родной природе, к русской сельщине, к отчей деревне. Остро чувствует Белов запахи северного леса, скупые краски северорусского пейзажа, особый говор северорусских деревень. О деревенском труде он пишет настолько осязаемо, что кажется: человек, ни разу в жизни не державший вил, сможет, прочитав картину сенокоса в повести «Деревня Бердяйка», метать стога. Мало кто умеет в современной нашей литературе с такой естественностью и проникновенностью передать изначальное — поэзию труда земледельца, красоту творений рук человеческих. Труд в его рассказах и в самом деле предстает как творчество, как колдовство, как таинство, — именно с таким ощущением читаешь страницы повести «Деревня Бердяйка», где деревенские плотники ставят дом.

Белов знает деревенскую жизнь не понаслышке — он плоть от плоти ее. Вот почему люди, населяющие его рассказы, — это живые люди, подлинно народные характеры. Это его соплеменники, и Василий Белов считает своим сыновним долгом быть их «ходоком» в литературе, рассказать всю правду о них. Он вводит нас в поэтический, хотя и очень непростой, трудный мир современной крестьянской жизни.

Поэзия и доброта рассказов Василия Белова — это поэзия и доброта истинно народных характеров, которые он умеет воплотить во всем их красочном колорите.

На прозе Белова явственно лежит печать духовных залогов народной жизни. Вот почему повести и рассказы Белова, на мой взгляд, принципиальное явление в нашей прозе. Не иссякает, не может прерваться животворная традиция русской словесности, связанная с именами Некрасова и Глеба Успенского, Бунина и Пришвина, Твардовского и Залыгина, Тендрякова и Яшина, Абрамова и Дороша. В последние годы в литературу нашу пришли писатели, достойно продолжающие эту традицию гражданской народности. Писатели, которые спорят не только с равнодушием к миру народной жизни, но и со спекулятивно показным отношением к ней. Ибо не в эстетском любовании экзотикой русской деревни — истинная народность литературы.

Все это — псевдонародность. За ней нет ни глубокого знания современной народной жизни, ни внутренней заинтересованности ее судьбой.

Подлинное народолюбие извека было сопряжено в русской литературе с гражданским отношением к жизни народа, с готовностью на борьбу за счастье его. Преданность писателя родной земле, его сыновняя любовь к ней вмещает боль, тревогу, жажду битвы, стремление видеть родину счастливой.

Так с новой остротой решается сегодня проблема народности — коренная проблема нашей литературы. И когда пойдет на уроке литературы речь об этой проблеме, неправильно игнорировать те дискуссии, которые сегодня вокруг этой проблемы идут, как неправильно, с другой стороны, представлять эти разноречия лишь сегодня возникающими, исключать их из глубинных процессов развития отечественной литературы.

В современной нашей прозе и поэзии, как это ни странно на первый взгляд, ощутимы подспудно отзвуки споров, которые шли еще столетие назад.

Изменились коренные условия нашей жизни, качественно изменилась вся атмосфера в литературе, и, конечно же, не назовешь славянофилами современных певцов родников и сарафанов; однако многие из предостережений Белинского и Чернышевского в адрес «мистических народолюбцев» остаются в силе и по сей день.

И сегодня еще порой дает себя знать крайне узкое, асоциальное понимание народности, низводящее ее до воспевания березок, родников и прочих чисто внешних атрибутов сентиментального народолюбия. За этим стоит порой наивное противопоставление деревни городу, трудовых начал интеллигентности.

Бывает и так, что эта ограниченно понимаемая народность претендует даже на исключительное положение, на своего рода монополию говорить от имени России, от имени народа, подвергая дискриминации все то, что с точки зрения этой самозванной монополии — не народ.

Надо ли опровергать подобное понимание народности, начисто игнорирующее коренные социальные изменения в нашей стране, в результате которых само понятие «народ» качественно изменилось, наполнилось новым содержанием и никак не сводится к крестьянству, да и крестьянство-то наше стало иным.

Кстати, этот процесс ломки социального и бытового укладов старой деревни, процесс противоречивый и трудный, сопряженный с экономическими и духовными издержками, вызвал в литературе еще одну своеобразную реакцию: сентиментально-романтический взгляд на крестьянскую жизнь. Истоки его самые благородные: ревностное отношение к отчей, деревенской земле, опасение, как бы не оборвались в ходе социальных и технических катаклизмов извечные духовные связи человека с землей.

Вопрос, имеющий принципиальное значение для последующего развития нашей культуры и цивилизации, для формирования духовного фундамента коммунистического общества. Этот вопрос ставит сама жизнь. Важно найти на него точный ответ. Ответ этот не может быть сентиментально-романтическим. Вот почему невозможно принять эстетизацию старины ради старины, идеализацию патриархальных форм крестьянской жизни, сентиментальные вздохи вокруг сарафанов и кокошников. И как важно учителю уметь самому и учить юных читателей соотносить явления прозы и поэзии с процессами жизни действительной, вырабатывать у них социальный и конкретно-исторический подход к литературе, с тем чтобы они могли поверять литературу жизнью, видеть за литературой жизнь. Важно опираться на свидетельства жизни и на те художественные документы действительности, которые оставила нам великая литература прошлого.

Не уйдешь от трезвого и неопровержимого факта, что патриархальный уклад быта крестьянской жизни складывался еще в пору натурального хозяйства и исторически принадлежал своему времени, что сама двойственность крестьянской природы (с одной стороны, крестьянин-труженик, а с другой — собственник) обусловливала не только красоту нравственных, духовных начал, но и идиотизм деревенской жизни, формировала разные характеры, в том числе и подобные тем, которые запечатлены в рассказе «Дома» А. Макарова.

И если уходят в небытие изуверство, жадность и деревенская дикость, трезво описанные еще Г. Успенским, Чеховым и Буниным, если сегодня на моей родной Вологодчине девушки носят не кокошники и сарафаны, а нейлоновые кофточки и современные прически, если строят там не церкви, а новые, светлые школы, если по вечерам идут не на гулянья, не на игрища, а в кино или клуб, — нечего по этому горевать.

Другая сторона вопроса — в том, что устранение противоположности между городом и деревней ни в коей мере не означает уничтожения духовной красоты деревни, прелести русской природы, перерыва нравственно обусловленных трудом на земле традиций сельщины. Новая культура, новый быт и новая жизнь деревни должны строиться на естественном многовековом фундаменте трудовых, демократических, народных традиций.

Не может не тревожить бездушность, с которой мы относимся порой к тому, что извека считалось корневой системой всей нашей духовной культуры, — к историческим, исконным традициям народной красоты. Тревожит равнодушие, с которым сталкиваешься порой у молодежи к тому, что свято: к поэзии и красоте родного края, его истории, его преданиям, его прошлому, а следовательно, и будущему.

Тревога эта в нашей литературе законна и оправданна; неоправданно, когда она оборачивается наивно-сентиментальной идеализацией старины. С подобным консервативным взглядом на деревню в свое время спорил еще Чернышевский. Уже в ту пору он явственно видел опасность приукрашивания уклада жизни старой русской деревни, ее противоречивого, во многом заскорузлого, жестокого быта, далеко не идеальных нравов, далеких от совершенства характеров. Он не принимал литературу, которая, по ироническому определению Чернышевского, идеализировала народный быт, изображала простолюдинов «такими благородными, возвышенными, добродетельными, кроткими и умными, терпеливыми и энергическими, что оставалось только умиляться над описаниями их интересных достоинств и проливать нежные слезы о неприятностях, которым подвергались иногда такие милые существа, и подвергались всегда без всякой вины или даже причины в самих себе».

Для верного понимания противоречий развития современной прозы и критики целесообразно, с точки зрения методики и методологии, опираться на факты действительности, на художественные свидетельства классиков, равно как и на те идейные богатства, которые заключает в себе наша демократическая критика.

Будучи выразителем интересов крестьянства, народа, заступницей за «оскорбленных и униженных», наша демократическая критика тем не менее всегда предостерегала литературу, в особенности народническую, демократическую литературу от опасности идеализации народной жизни.

Искуса идеализации народного быта не избежали и иные современные прозаики, и в частности В. Белов. Настораживают нотки сентиментальной полемичности в некоторых его ранних рассказах, проявившейся в элементах эстетизации, в подчеркнутом любовании патриархальным колоритом русской деревни, в затушевывании ее теневых сторон. Это могло обернуться тем, что составляет слабость чудесной лирической прозы Солоухина: вялостью гражданской позиции, некоей асоциальностью, отчужденностью от тех жизненно важных и трудных социальных проблем, над решением которых бьется сегодня в деревне народ.

Это очень ослабило бы талантливую прозу Белова, ибо народное чувство в русской и советской литературе всегда было активно, революционно.

Однако наиболее яркие произведения В. Белова, прежде всего рассказ «За тремя волоками», «Плотницкие рассказы» и повесть «Привычное дело», убеждают нас, что тенденция развития его творчества — в движении к прозе трезво социальной, художественными средствами исследующей современную народную жизнь.

Повесть «Привычное дело» — одно из самых значительных, на мой взгляд, явлений в «деревенской» литературе последних лет.

С удивительной бережностью, уважительностью к человеку написана эта повесть. С затаенной любовью, с мягким и добрым юмором начинает писатель неспешное свое повествование о жизни Ивана Африкановича и его многолюдной семьи. Писатель намеренно отклоняется от событийной фабулы, для него важно воссоздать в подробностях широкое и покойное течение крестьянской жизни, и потому для него нет мелочей. Его бытописание подробно и основательно, у него отменная художническая и языковая память, полное знание крестьянского быта и крестьянских характеров — все это помогает Белову передавать жизнь в осязаемой, почти физической достоверности.

Однако достоверность бытоописания для него не самоцель, она подчинена главному: выявлению духовного смысла жизни, им описываемой.

Не часто встретишь в литературе народные характеры, которые равны были бы Ивану Африкановичу и его жене Катерине по глубине и масштабам человеческой духовности.

В известном смысле эта повесть — открытый, поэтический апофеоз человеческой любви, которая навек связала Ивана Африкановича и Катерину, родившую ему девятерых детей; чувство Ивана Африкановича к своей жене воплощено В. Беловым с драматической силой, с какой-то нежной, одухотворенной чистотой. Венчает повесть поистине классическая картина неутешности горя Ивана Африкановича, прощающегося со своей женой.

«Ты уж, Катерина, не обижайся... Не бывал, не проведывал тебя, то это, то другое. Вот рябинки тебе принес. Ты, бывало любила осенями рябину-то рвать. Как без тебя живу? Так и живу, стал, видно, привыкать... Я ведь, Катя, и не пью теперича совсем почти, постарел, да и неохота. Ты, бывало, ругала меня... Ребята все живы, здоровы. Катюшу к Тане да к Митьке отправили, Антошка в строительном — уж скоро на свои ноги станет... Ну, а Мишку с Васяткой отдал в детдом, уж ты меня не ругай... Да. Вот, девка, вишь как все обернулось-то... Я ведь дурак был, худо я тебя берег, знаешь сама... Вот один теперь... Как по огню ступаю, по тебе хожу, прости. Худо нам без тебя, вздоху нет, Катя. Уж так худо, — думал — за тобой следом... А вот оклемался... А твой голос помню... И всю тебя, Катерина, так помню, что... Ты, Катя, где есть-то? Милая, светлая моя... что... Катя, мне-то... Мне-то чего... Ну... что теперича... вон рябину тебе принес... Катя, голубушка...»

Иван Африканович весь задрожал. И никто не видел, как горе пластало его на похолодевшей, еще не обросшей травой земле, — никто этого не видел».

Писатель стремится раскрыть истоки духовной красоты таких характеров, как Иван Африканович и Катерина, вобравших в себя чистоту природы и труда.

Поэзия природы, поэзия крестьянского труда, пронизывающие повесть, — естественное состояние души Ивана Африкановича. Вслушайтесь в те мысленные беседы, которые ведет Иван Африканович наедине с собой. Вчитайтесь хотя бы в главку «Утро Ивана Африкановича», как он идет по утреннему морозцу на работу.

Вот он постоял с минуту у гумна, полюбовался восходом: «Восходит — каждый день восходит, так все время, не остановить, не осилить...»

Вот он увидел у гуменной стены на снегу неподвижного воробья: «Жив ли ты, парень? — спросил Иван Африканович. — Вроде замерз начисто». Он взял воробья на теплую ладонь, дыхнул, потом положил под фуфайку: «Сиди, инвалид. Отогревайся в даровом тепле, а там видно будет...»

Ворона каркнула на высоком стожаре, Иван Африканович поглядел наверх: «Чего, дура, орешь? Орать нечего зря». Невдалеке, не стесняясь человека, мышковала спозаранку лисица, — Иван Африканович полюбовался лисой. И дальше пошел по студеным от наста родимым полям. «Ноги сами несли его, и он перестал ощущать себя, слился со снегом и солнцем, с глубоким, безнадежно далеким небом, со всеми запахами и звуками предвечной весны.

Все было студено, солнечно, широко. Деревни вдали тихо дымили трубами, пели петухи, урчали тетерева, мерцали белые, скованные морозцем снега. Иван Африканович шел и шел по певучему насту, и время остановилось для него. Он ничего не думал, точь-в-точь, как тот, кто лежал в люльке и улыбался, для которого еще не существовала разница между сном и не сном.

И для обоих сейчас не было ни конца, ни начала».

Я намеренно в таком обилии цитирую повесть В. Белова: слово Белова, язык его прозы, как я уже писал ранее, самоценен, он лучше всего помогает проникнуть в сокровенный смысл повести.

Повесть «Привычное дело» драматична и даже жестока. Она высекает из сердца боль.

Ведь, чем выше изображенные в ней характеры, чем беззаветнее они в жизни, в любви, в труде, тем резче, пронзительнее контрастное несовершенство и неустроенность их повседневной жизни, изображенной в повести без всяких прикрас.

Повесть имеет подзаголовок: «Из прошлого одной семьи...». Сегодня сказана правда об этом трудном прошлом, когда крестьянин порой не имел права даже накосить сена для своей коровы. А что значили эти ограничения для жизни такого вот Ивана Африкановича, для его души?!

Одна из самых трагедийных глав повести — «Рогулина жизнь», — поэтическая, горькая новелла о короткой коровьей судьбе, как росла Рогуля на дворе у Ивана Африкановича с того момента, как ее облизала мать и теплые человеческие руки очистили ноздри новорожденной, вызывая первое дыхание, бережно обтерли соломой ее плоское тельце и подхватили, чтобы унести в избу, как много позже те же человеческие руки привязали ее к столбу. «Она в ноздри, не открывая рта, тихо мыркнула, доверчиво поглядела на улыбающегося Мишку. Сильный глухой удар в лоб, прямо в белую звездочку, оглушил ее. Она качнулась и упала на колени, в глазах завертелся белый от снега проем ворот. Второй, еще более сильный удар свалил ее на солому, и Рогуля выдавила из себя стон. Мишка взял из паза нож и не спеша полоснул по мягкому Рогулиному горлу...» .

С судьбой Рогули, с заботой о стожке сена для нее, который по ночам, отработав полный колхозный день, выкосил на пропадающих покосах Иван Африканович, связана судьба и жизнь героев повести. Нехитрая история о том, как обнаружили на сеновале это незаконное сено и конфисковали его, как грозились судить Ивана Африкановича и что из этого вышло, легла сюжетной канвой повести. Несправедливость, учиненная над Иваном Африкановичем, непоправимая беда, обрушившаяся на семью, толкнули его на отчаянную попытку, противоречащую всему существу: порвать многовековую пуповину, связывающую его с землей и уехать вслед за шурином своим на заработки в далекий Мурманск.

Велика была расплата за это вынужденное бегство: могучая власть земли вернула его обратно, и первая весть, которую он услышал, была о смерти Катерины. «Он хрястнулся на траву, зажал руками голову, перекатился в придорожную канаву. Кулаком бухал в луговину, грыз землю... И пустой мешок белел долго на пыльной дороге».

Драматична и печальна эта повесть. Но, несмотря на печаль, она светла — прежде всего, народными крестьянскими характерами, выписанными художником любовно, зримо, крупно. Характерами, убеждающими нас в том, что и сегодня крестьянин носит в сердце неизбывную любовь к земле, к светлому труду на ней.

Есть еще и одна тайная мысль в этой повести, которая, к сожалению, не выявлена с той отчетливостью, с какой хотелось бы. Мысль эта звучит уже в самом названии повести, подчеркнуто бытовом, однако исполненном грустного, иронического смысла: «Привычное дело».

«Привычное дело» — такова любимая поговорка Ивана Африкановича в ответ на все трудности и перипетии жизни.

И когда, к примеру, шурин агитирует героя уехать с ним в город, где, по мнению Африканыча, «не греет, не тешит», когда тот азартно спрашивает его: «Тут тебе греет, тешит?», — Иван Африканович согласно отвечает ему:

— Тут, Митя, тоже не греет. Дело привычное.

Не надо думать, будто автор, отдав сердце герою, принимает его полностью. Он не принимает созерцательной пассивности, гражданской неразвитости, покладистой покорности перед обстоятельствами жизни, которые есть в Иване Африкановиче. Любимая поговорка Ивана Африкановича, за которой — привычная крестьянская пассивность, больно ранит Белова. Повесть «Привычное дело» написана с затаенной мыслью разбудить гражданское самосознание Ивана Африкановича, сделать его осознанно активным в борьбе за общественное и личное благополучие свое. Помните исполненные символического смысла слова Белова о том, что для Ивана Африкановича еще как бы не существует разницы «между сном и не сном».

Я вижу общественное, гражданское значение современной прозы о деревне именно в этом. Она не только восстанавливает в правах глубоко уважительное отношение к труду земледельца, но будит общественное самосознание в людях труда, вырабатывает чувство нравственного и гражданского достоинства, зовет к активности в борьбе за лучшее будущее родной земли.

Современная деревенская проза исследует нашу жизнь в реальных противоречиях ее развития и во всей реальной правде ее исторического бытия. Важно только, чтобы она сохраняла историзм, исследовала жизнь в революционном развитии, видела ведущие тенденции ее движения вперед.

4

Ушли в прошлое тягостные обстоятельства колхозной жизни, и не проблема стожка сена, не вопрос о том, как прокормить семью, является сегодня вопросом жизни для Ивана Африкановича.

Какой нерв гражданского, общественного, человеческого сознания трогает, тревожит проза В. Белова, в чем ее острая необходимость, непреходящий смысл?

В конечном счете — в постановке того тревожного вопроса, которым, помните, обрывается лирическое признание В. Белова в верности любви его к родным, сельским краям: «Тихая моя родина, ты все так же не даешь мне стареть и врачуешь душу своей зеленой тишиной! Но будет ли предел тишине?..»

Он вслушивается в сосновый шум, в шелест берез и вздрагивает, когда в этот зеленый шум вплетается непонятный нарастающий свист, заполняющий весь этот тихий зеленый мир. Он смотрит в небо, но серебряное туловище реактивного самолета уже исчезает за горизонтом.

«Как мне понять, что это. Или мои слезы, а может быть, выпала в полдень скупая соленая роса?»

В рассказах В. Белова (и не только его) обостренно звучит тревожная мысль: а вдруг «отмашет время еще какие-то полстолетия, и березы понадобятся одним лишь песням?..»

Белов с пристрастием спрашивает себя: «Может быть, так оно и надо? Исчезают деревни, взамен рождаются веселые, шумные города...»

Но если он и соглашается с тем, что «так оно и надо», — так разве лишь разумом. Сердцем он чувствует иное — и на губах его слезы, а не выпавшая в полдень скупая соленая роса.

В этом вопросе — современное звучание прозы В. Белова, других «деревенщиков», даже если она посвящена и вчерашнему дню деревни. Это вопрос о судьбе красоты природы и сельщины, ее традиционного духовного уклада в современный век. Вопрос, имеющий немаловажное значение для последующего развития нашей культуры и цивилизации, для формирования духовного фундамента коммунистического общества. Этот вопрос ставит сама жизнь в современную эпоху, эпоху бурных социальных и научно-технических преобразований.

Нельзя недооценивать всей важности подлинно гуманистической постановки этого вопроса, вопроса о ценностях природы, труда и преобразования земли, о поэзии и красоте природного мира в наш век. Это наше, социалистическое, коммунистическое право, забота и обязанность — думать о том, какой оставим мы землю потомкам, последующим поколениям. Но столь же важно не только поставить — найти верный и точный, с максимальным приближением к исторической истине ответ на этот вопрос.

Наша, так называемая деревенская, проза, ее лирическая «ветвь», в известном смысле слова — эмоциональная реакция на тот гигантский общественный сдвиг, который именуется научно-технической революцией.

Тема «человек и природа», «человек и земля», тема «природного», «цельного» человека, тема малой и через нее — большой Родины — вечные темы в литературе. Однако в современной прозе и публицистике эти темы звучат с особой пронзительностью, а порой — и полемической заостренностью. Иван Африканович у В. Белова — это именно «природный» человек, воплощающий те общечеловеческие ценности нравственности, которые вырабатывались народом на протяжении тысячелетнего труда на земле. Едва ли не главное отношение, в которое Африканыч поставлен писателем, это именно «человек и природа». Помните этот мотив полного слияния героя повести со снегом и солнцем, с глубоким, «безнадежно далеким небом, со всеми запахами и звуками предвечной весны». Социальные связи с миром у Ивана Африкановича едва намечены, позиция его здесь, как уже подчеркивалось выше, по преимуществу, не активная, но страдательная. Ради максимально четкого воплощения художественной идеи В. Белов пошел на определенное насилие над истиной. В «Вологодской свадьбе» А. Яшина был намечен характер, в чем-то предвосхищавший Ивана Африкановича. Это родственник и дружка невесты, вологодский колхозник Григорий Кириллович: «бывалый человек, с неуемным озорным характером, прошедший во время войны многие страны Западной Европы как освободитель и победитель, он сохранил в памяти бесчисленное количество присловий и прибауток из старинного дружкиного багажа и не пренебрегал ими».

Багаж народных присловий и прибауток у Ивана Африкановича (как и других героев В. Белова) не меньший, а вот то немаловажное обстоятельство, что герой «Привычного дела» также прошел во время войны многие страны Европы «как освободитель и победитель», что не могло не наложить на весь его внутренний мир свою резкую печать, не замечено и не отмечено в повести. И причина тому, думается, в полемичности внутреннего авторского замысла, состоявшего прежде всего в том, чтобы утвердить те ценности крестьянского характера, которые формировались столетиями, тысячелетиями общения с природой, земледельческим трудом. Ветры века, высекающие в сердце прозаика столь резкую тревогу за судьбу этого характера, связаны в конечном счете с гигантским ускорением научно-технического прогресса, который в деревне, в особенности в условиях коллективизации, дает свои плоды.

Когда «Привычное дело» только появилось на свет, критики (и автор этих строк в том числе) большее внимание обращали на верхний срез повествования, связанный с экономикой деревни, трудным экономическим положением северного крестьянства в сороковые и пятидесятые годы. Но с отдалением во времени творчество В. Белова («За тремя волоками», «Плотницкие рассказы», «Вологодские бухтины»), и не только его («Последний срок» В. Распутина, некоторые повести В. Лихоносова), все с возрастающей резкостью обнажает свой глубинный идейно-художественный пафос. Суть его — судьба деревни в середине ХХ века, в условиях глубочайших социальных и научно-технических изменений. И более широко: соотношение природы как человеческого богатства и, говоря горьковскими словами, «второй природы», то есть социально-технической среды, созданной самим же человеком во имя блага его.

Постановка этого круга вопросов нашей литературой закономерна и своевременна. Все возрастающее ускорение процессов научно-технической революции и связанные с этим урбанизация жизни, интенсификация труда и, в частности, индустриализация земледелия исторически неизбежны. Отсюда — резкое сокращение земледельческого населения, коренное изменение всего облика, уклада сельщины.

В этом суть и экономической политики партии в деревне, со всей ясностью сформулированной еще на мартовском Пленуме ЦК КПСС в 1965 году и получившей свое дальнейшее развитие на XXIV и XXV съездах партии. Резервы научно-технической революции партия сочетает с огромными возможностями социалистического земледелия. Это уже дало, как известно, немалые экономические и социальные результаты.

Индустриальный, экономический, исторический прогресс нашего общества, а следовательно, и деревни с особой остротой ставит перед ней сегодня проблемы культуры и нравственности. Не только о хлебе насущном заботится ныне крестьянин, но все в большей степени и о хлебе для души. Забота об этом, как и забота о родной природе, о ее лесах и лугах, забота о том, чтобы и в условиях научно-технической революции сохранить нашу землю для будущих поколений, чтобы березы в будущем были так же нужны людям, как и песня, — дело святое, гражданское, дело партийной и государственной важности.

Сложен комплекс проблем, которые ставят перед деревенской прозой социальные, научно-технические и психологические изменения, с предельным ускорением совершающиеся в современной колхозной деревне! Готова ли литература наша — не только документальная, очерковая, но и художественная — к осмыслению этого круга проблем во всей их реальности и остроте? И самое главное: достаточно ли высок уровень ее социально-философского мышления для правильного, исторически истинного решения их?

Об этом говорили в диалоге «Неизбежность гармонии» на страницах «Литературной газеты» (1 января 1973 года) Чингиз Айтматов и Леонид Новиченко.

Л. Новиченко, подчеркнув, что зарубежные ученые, философы, публицисты встревожены опасностями, встающими перед природой и человечеством в связи с бурным ростом индустриальных сил, которые в странах капитала не регулируются, напомнил известные слова К. Маркса: «...Культура, — если она развивается стихийно, а не направляется сознательно... оставляет после себя пустыню...»

Отметив, что наша страна, страна социализма, в ином положении, поскольку у нас иные, плановые принципы хозяйствования, цели которого определяются не эгоистическим частным интересом, а благом всего общества, Л. Новиченко сказал в этом диалоге: «Однако, мне кажется, не надо преуменьшать тех объективных трудностей и опасностей, которые могут возникнуть и в нашей стране, если мы не уделим надлежащего внимания средствам дальновидного общественного и государственного контроля над всеми проявлениями научно-технического прогресса и урбанизации...»

Чингиз Айтматов поддержал эту мысль Л. Новиченко и согласился с критиком в том, что повесть «Белый пароход» сочетала в себе как раз нравственные вопросы современности с проблемой отношения человека к природе.

«...Надо, как ни парадоксально это звучит, научиться пользоваться преимуществами нашей общественной системы, — сказал Ч. Айтматов. — Мне кажется, что литература должна поднять свой голос не только вообще в защиту природы, но проявлять особую заботу о том морально-психологическом комплексе человеческой души, который связан с восприятием природы».

«...Литература, как и вся система нашего общественного воспитания, — вторит прозаику критик, — обязана способствовать тому, чтобы в отношении к природе быстрее преодолевались проявления потребительской, близоруко-прагматической психологии, вред от которой увеличивается по мере роста технической вооруженности современного человека. На смену этой психологии придет — а в нашем обществе уже приходит — новое отношение к природному миру, отношение не только подлинно хозяйское, но и дружеское, полное умной заботы о живой природе как общественном богатстве, которое надо не только сохранить, но и умножить».

И вместе с тем авторы диалога «Неизбежность гармонии» резко подчеркивают новое качество отношения к природе, определяемое нашим общим революционно-преобразовательным отношением к жизни, необходимость «синтеза, сочетающего и активно-творческое отношение к природному миру, и «старую» способность наслаждаться его поэзией, его вечной красотой, если хотите, быть добрым, отзывчивым его созерцателем».

Разрыв этого диалектического единства, преувеличение одной из его сторон за счет другой приводит к нарушению гармонии человека и природы, оборачивается либо голым, прагматическим технократизмом, либо сентиментально-романтическим консерватизмом, проявляющим себя в отрицании социального и научно-технического прогресса в принципе. Между тем, справедливо говорили участники диалога, преобразующая роль человека, революционное и вместе с тем подлинно хозяйское отношение человека к окружающей среде — фактор наиглавнейший, ибо человек по природе своей не может быть только созерцателем природы, но — в этом суть, смысл человеческого бытия — ее преобразователем. Непонимание этого и проявляется в тоске по «нетронутой природе», по старинным, патриархальным формам сельской жизни.

Поставив нравственные искания современной литературы (не только деревенской, ибо, скажем, прозу Ю. Казакова, Г. Семенова, да и В. Лихоносова впрямую к ней не отнесешь) в этот социально-философский контекст эпохи, мы глубже и полнее их поймем. Об этом выразительно сказал в дискуссии «Современная деревня и литература» Федор Абрамов, подчеркнув социальный аспект той же самой проблемы: «Столь пристального внимания именно к нравственным истокам характера человека деревни литература еще не знала. И объясняется это особенностями переживаемого нами момента, вполне сопоставимого по своим масштабам с периодом коллективизации. Сегодня речь идет об изменении всего облика крестьянской России, с которой прочно связаны наши духовные, этические, эстетические ценности. Старая деревня, с ее домами-хороминами, северными дворцами, что поражают воображение каждого человека, уходит навсегда. Круто меняется и сам крестьянин — тот крестьянин, который победил, пойдя за партией большевиков и рабочим классом, в гражданской войне, тот крестьянин, который вынес основное бремя войны Отечественной, тот крестьянин, чьим трудом была восстановлена страна после войны.

Уходят эти вот люди, эта вот деревня, и естественно, что писатель сегодня всматривается: а что же уходит, как все это было? И этот интерес нельзя объяснить простым пристрастием к патриархальной старине, — исследуются проблемы нашего национального развития, наших исторических судеб» («Вопросы литературы», № 1971, № 8).

Как сказано в журнальном отчете об этом обсуждении, «в ярком, взволнованном выступлении Ф. Абрамова были высказаны некоторые мысли, ставшие потом предметом дискуссии». В частности, И. Винниченко, полемически отвечая Ф. Абрамову, говорил: «...Без разумения прошлого не постичь в полной мере настоящего. Беда, однако, состоит в том, что авторы многих произведений современной прозы, обращаясь к прошлому, и рассматривают его с позиций прошлого, не желая замечать тех значительных процессов, что происходят в сегодняшней колхозной жизни. Несомненно, что наше крестьянство за свою долгую и трудную историю выработало в своей среде непреходящие духовные ценности. Но ведь эти ценности важны не сами по себе, а с точки зрения нашего движения вперед. Вот об этом и надо писать, а не вздыхать без конца по поводу того, что старая деревня безвозвратно уходит в прошлое. Тем более что и само колхозное крестьянство отнюдь не вздыхает по уходящему старому, а безмерно радуется всему новому, прогрессивному, что пришло и преобразило всю его жизнь».

Вот какие страсти кипят среди писателей, посвятивших себя теме деревни! Критика обязана выработать свой точный социально-философский взгляд на эти процессы. Она призвана осмыслить во всей глубине и противоречивости, во всем реальном значении те изменения, которые переживает сегодня деревня, равно как и те отзвуки, которые дает этот переворот в современной литературе.

Право — и обязанность! — литературы — понять, осмыслить, запечатлеть на полотне и то, что уходит, и то, что нарождается. Но здесь важна позиция писателя! Будет ли она не только объемной, но и попутной историческому развитию, стремлениям и чаяниям крестьянина, всего советского народа, или же, как говорил В. И. Ленин, сентиментально-романтической? В первом случае литература даст реальную истинную картину исторических судеб нашей деревни в ее развитии, правдиво, трезво воссоздаст деревню старую, уходящую, при этом бережно отнесется к ее подлинным, гуманистическим ценностям и вместе с тем откроет новые типические характеры и обстоятельства, выражающие жизнь в динамике ее развития. Во второй — картина жизни будет смещена, искажена, сдвинута в прошлое, представлена в явно идеализированном, идиллическом, сентиментально-романтическом свете.

Выработка точной писательской позиции здесь происходит в борьбе и полемике с обеими крайностями — с односторонним, плоскостным, нигилистическим отношением к духовным богатствам природы и сельщины, к ценностям трудовой крестьянской жизни, отношением, игнорирующим ленинский взгляд на крестьянство, в котором Ленин видел не только собственника, но и труженика, а также и с метафизическим, иллюзорным и плоскостным, «пейзанским» взглядом на жизнь деревни, идеализирующим патриархальные формы ее прежнего бытия, абстрагирующимся от социальных, классовых противоречий крестьянства, от современной нови деревни.

Обе эти крайности противоречат не только ленинским принципам отношения к крестьянству, но и коренным традициям русской и советской литературы.

Глава вторая

Начало спора

1

Спор этот, выявивший две крайние точки зрения и четко обозначивший проблему, начался не сегодня.

Начало ему положила, пожалуй, известная статья В. Солоухина «Диалог», опубликованная в «Литературной газете» еще 3 декабря 1964 года. Ему отвечали в статьях «Продолжим диалог» и «О хороводах и дне нынешнем» Б. Можаев и А. Борщаговский («Литературная газета» от 24 декабря 1964 года).

В своей статье В. Солоухин вел диалог с воображаемым собеседником.

«Не так давно в разговоре с одним моим товарищем я высказал мысль, что духовный уровень нашей деревни поднялся на неизмеримую высоту, — начинает В. Солоухин свой «Диалог». — Я сказал об этом и не ожидал никакого возражения. Но возражение последовало, последовал вопрос, что понимать под «неизмеримой высотой духовной жизни деревни».

«— То есть, как это что? — удивился будто бы В. Солоухин. — Это настолько элементарно, что, право, не стоит и говорить. В каждом доме радио, в каждом доме радиола. В некоторых домах телевизоры, много газет, клубы, велосипеды, комбайны, тракторы, рейсовый самолет садится в шести километрах от села.

— Наверное, мы говорим о разных вещах, — возразил ему воображаемый собеседник. — Очень часто ставят знак равенства между техническим прогрессом и духовной культурой. Но это разные вещи...»

Тогда автор попросил своего собеседника «сформулировать, как он понимает проблему нашего разговора.

— Охотно, — ответил тот. — Под духовной жизнью я понимаю красоту, которой окружает себя человек, проникновенное понимание этой красоты, глубокую радость от ее понимания. Пуще же всего — активное участие в создании красоты. Именно не только восприятие, но и соучастие, а может быть, даже чистое творчество.

— Ну и что же?

— Не спешите, я не договорил до конца. Посмотрим теперь, как подходят под мое определение выставленные вами духовные категории. Ну, велосипеды с автомобилями, пожалуй, отпадают сами собой. Газета все-таки тоже не эстетическая категория. Сказать ли вам, что радио, телевизор и радиола — это еще не вся духовная культура?» Столь же сдержанное отношение собеседник В. Солоухина проявил и к кино, которое, на его взгляд, «рассчитано лишь на воспринимательскую функцию зрителя».

То же самое можно сказать и о книге: она, по этой логике, рассчитана лишь «на воспринимательскую функцию» читателя.

В чем же должна проявляться тогда «активная духовная жизнь» народа? На взгляд собеседника В. Солоухина, только в одном: в «активном участии в создании красоты».

«Кто создал замечательные, поражающие весь мир красотой многоголосые русские песни? Народ. Простые труженики, о духовной жизни которых мы сейчас говорим. Они пели всякий раз, когда собирались вместе на посиделках, на сговорах, на свадьбах, по дороге на сенокос, в праздники за столом, на улицах, водя хороводы. Пели пряхи, ямщики, матери над колыбелями, рыбаки на веслах, бурлаки. Короче говоря, пели все. Мало того, что пели, — сочиняли. Я считаю, что в этом заключается элемент активной духовной жизни деревенского человека. Он окружал себя красотой, сам ее создавал, сам ею активно пользовался.

И вот, вместо того чтобы создавать и соучаствовать, то есть в нашем случае артистически петь и наслаждаться пением, все сидят и слушают патефон с заигранными пластинками. Разве это не подмена активной духовной жизни?..»

«Итак, песня, одежда, нарядная национальная одежда, уникальная вышивка, уникальные кружева, русская сказка, фольклор и, наконец, обряд», обряд свадебный или, к примеру, хоровод — так представляет писатель решение поставленной им проблемы духовных ценностей, активной духовной жизни для современной деревни.

На первый взгляд программа во многом притягательная. Худо ли: деревня, в которой все пляшут и поют, водят хороводы в национальных одеждах на зеленом лугу, а по вечерам рассказывают сказки, занимаются резьбой по дереву, плетут кружева... Все остальное — и прежде всего труд на тех самых комбайнах, тракторах и автомобилях, которые, по мнению собеседника В. Солоухина, не имеют отношения к «духовной культуре», хозяйствование на земле, книги, газеты, кино, — выводится за пределы «активной духовной жизни» жителя деревни.

Из всего контекста статьи следует, что именно так жила русская деревня в прошлом.

Чтобы внести в это представление некоторый корректив и приблизить его к реальной исторической действительности, обратимся к Герцену, которому не откажешь ни в знании, ни в сочувствии миру русской деревни. Его творчество во многом — страстное признание в любви к русскому крестьянину, в котором он видел главное действующее лицо истории. Вот что писал он о прославленных русских народных песнях: «Русский крестьянин только песнями и облегчал свои страдания. Он постоянно поет: и когда работает, и когда правит лошадьми, и когда отдыхает на пороге избы. Отличает его песни от песен других славян, и даже малороссов, глубокая грусть. Слова их — жалоба, теряющаяся в равнинах, таких же беспредельных, как его горе, в хмурых еловых лесах, в бесконечных степях, не встречая дружеского отклика. Эта грусть — не страстный порыв к чему-то идеальному, в ней нет ничего романтического, ничего похожего на болезненные монашеские грезы, подобно немецким песням, — это скорбь сломленной роком личности, это упрек судьбе, «судьбе-мачехе, горькой долюшке», это подавляемое желание, не смеющее заявить о себе иным образом, это песня женщины, угнетаемой мужем, и мужа, угнетаемого своим отцом, деревенским старостой, наконец — всех угнетаемых помещиком или царем; это глубокая любовь, страстная, несчастливая, но земная и реальная...

В печали или буйном веселье, в рабстве или анархии русский жил всю жизнь, как бродяга, без очага и крова, или был поглощен общиной; терялся в семье или ходил свободный среди лесов с ножом за поясом. В обоих случаях песня выражала ту же жалобу, то же разочарование: в ней глухо звучал голос, вещавший, что природным силам негде развернуться, что им не по себе в этой жизни, которую теснит общественный строй».

Я привел столь обширную выписку из работы А. И. Герцена «О развитии революционных идей в России» ради того, чтобы читатель воочию увидел два разных подхода к «поражающим весь мир красотой многоголосым русским песням»: этнографический и социальный.

Я был свидетелем, как эти два подхода столкнулись в пылком споре уже в наши дни, вскоре после выхода статьи В. Солоухина, когда встретились за одним столом писатели — по рождению вологодские, архангельские, владимирские. Дружное и вполне солидное застолье с пузатым в центре стола самоваром, заполненным сливянкой (хозяин только что вернулся из Болгарии), скоро превратилось то ли в диспут, то ли в сходку, то ли в комсомольское собрание. До конца дней своих буду помнить исполненную пафоса, страстную, как все, что бы он ни делал, ни писал, ни говорил, речь ныне покойного Александра Яковлевича Яшина. «Володимир Алексеевич! — заклинал он своего давнего друга и товарища (Солоухина). — Я прошу тебя: больше таких статей не пиши. Потому что за этим — неправда, не этого ждет сегодня деревня, не об этом печется, не к тому стремится, другого ей недостает!..»

В дневниках А. Яшина, по свидетельству вдовы поэта 3. К. Яшиной, сохранилась запись, относящаяся к той поре, чуть ли не дословно повторяющая эту его мысль, со свойственной ему прямотой высказанную В. Солоухину, которого он уважал и любил. В его архиве и до сих пор хранятся номера «Литературной газеты» со статьей В. Солоухина и ответом Б. Можаева и А. Борщаговского, испещренными его, яшинскими пометками. Пометки эти интересны и знаменательны.

Вспомним, когда завязалась эта дискуссия: декабрь 1964 года, канун мартовского Пленума ЦК КПСС 1965 года, когда экономическое положение деревни во многих областях страны было крайне трудным. Для А. Яшина с его социальным отношением к жизни была неприемлема в принципе чисто эстетическая позиция В. Солоухина, без меры озабоченного в ту переломную для деревни пору игрищами, хороводами, кружевами, причетами. В этом были близки А. Яшину и Б. Можаев, и А. Борщаговский, самым решительным образом оспорившие те представления о духовной жизни села, которые предлагал В. Солоухин.

«Видите, как все просто... Если вы научились понимать красоту или собирать старинную крестьянскую утварь, вы, стало быть, духовной жизнью обеспечены. А как же быть тогда с такими категориями, как нравственность, любовь, понятия о добре, о долге? — задавал вопрос Б. Можаев. — Я, разумеется, не против уникальных кружев или красивой национальной одежды. Но писать о духовной жизни народа, о его нравственном облике следует, не глядя на мир сквозь уникальные кружева, не умиляясь при виде патефона или громкоговорителя, а трезво взвешивая реальную действительность» (здесь и далее подчеркнуто А. Яшиным. — Ф. К.).

«Справедливо протестуя против тех, — пишет А. Борщаговский, — кто ставит «...знак равенства между техническим прогрессом и народной культурой», В. Солоухин несколькими абзацами ниже совершает не меньший грех, сводя духовную жизнь к понятию красоты, тем самым неосмотрительно и несерьезно обуживая область духовной жизни, духовного развития народа. Ему люб деревенский мир как некий обособленный, наивный, нетронутый, патриархальный мир остановившейся духовной жизни, а не трудная и прекрасная жизнь, развивающаяся в шаг со всей страной. А деревня ждет и жаждет другого: решения многих сложных хозяйственных проблем, вожделенного и ощутимого роста благосостояния, строительства дорог (а там, где вместо дорог — непролазная грязь, благословен будь жених, приехавший за невестой на самосвале, и не стоит, не следует смеяться над славным, находчивым пареньком), ждет магазинов, поражающих обилием продуктов, избытком умных книг, удобной, дешевой и вполне современной одеждой, ждет отличных фильмов... Непростительно игнорировать действительную жизнь народа!»

Я намеренно цитирую эту давнюю, казалось бы, дискуссию — она ярко и точно освещает весь последующий спор о судьбе сельщины, позиции Яшина в этом споре.

Подлинно высокое, благородное понимание темы Родины, России, отмеченное предельно душевной деликатностью и одновременно гражданственностью и социальностью, пронизывает все творчество Яшина — поэта и прозаика. Убежденнейший интернационалист и гуманист, он представляет себе любовь к Родине только как активное, действенное, горячее и участливое к людям чувство: «Спеши на выручку, других зови, — пусть не найдется душ глухих и жестких! Без этого к чему слова любви о родине, о речках, о березках?!..»

«Босиком по земле» — называлась одна из книг поэта. Его любовь и близость к родной русской северной природе диктовалась судьбой: «Я тутошний, из Блуднова, и это моя судьба» (стихотворение «Земной поклон»). Это было не холодное, чисто эстетическое, но опять-таки глубоко нравственное, одухотворенное человеческое чувство.

Как бесценный завет хранил А. Яшин шутливые слова Михаила Михайловича Пришвина, который во время одной из совместных прогулок с ним «подошел к толстой березе с поперечными черточками на коре, словно строчками стихов, разбитыми лесенкой, осмотрел ствол с одной, с другой стороны и сказал:

— Тут записей разных немало. Поэзии на целую книжку может хватить. Сколько разберете — все ваше».

Об этом рассказано А. Яшиным в цикле лирических миниатюр «Вместе с Пришвиным». «Пристальность, с какой вглядывался он в окружающий нас мир, в даль полей и лугов и в лесное многоэтажье, поражала меня, — пишет Яшин. — Пришвин видел и небо, и землю, всю глубину леса с его многонаселенностью, и все луговое многотравье, каждое зернышко в колоске, и каждую тычинку в соцветии, и никогда ни к чему живому не был равнодушен. Многие десятилетия он как одержимый бродил по земле-матушке от зари до зари то с ружьем, то с записной книжкой — то вскинув голову к небу, то не отрывая глаз от земли. Он дружил с природой, не заискивая, без низкопоклонства, дружил на равных началах, и природа ничего от него не прятала».

Яшин мечтал, чтобы так же дружили с природой все люди. На худой конец — хотя бы его городские дети. Его рассказ «Угощаю рябиной», написанный им в 1965 году, — глубоко личностное повествование о наивной попытке писателя «докричаться» до них, выросших в городе детей, да и до всех людей, «доказать им, что деревенское детство не только не хуже, а во многих отношениях даже лучше городского». Не рассказ, а своего рода лирическое размышление на тему, чрезвычайно близкую и важную для него и, кстати, во многом перекликающуюся с «Диалогом» В. Солоухина. Размышление о деревенской России и низкий писательский поклон ей.

Поклон и — вопрос. Вопрос, адресованный времени, детям и — самому себе.

«Дело в том, — повествует А. Яшин, — что я был и остаюсь деревенским, а дети мои городские и что тот огромный город, к жизни в котором я так и не привык, для них — любимая родина. И еще дело в том, что я не просто выходец из деревни, из хвойной глухомани, — а я есть сын крестьянина, они же понятия не имеют, что значит быть сыном крестьянина. Поди втолкуй им, что жизнь моя и поныне целиком зависит от того, как складывается жизнь моей родной деревни. Трудно моим землякам — и мне трудно. Хорошо у них идут дела — и мне легко живется и пишется».

Об этом же А. Яшин написал и свою «Вологодскую свадьбу».

А в «Угощаю рябиной» он рассказывает: «Всей кожей своей я чувствую и жду, когда освободится эта земля из-под снега, и мне не все равно, чем засеют ее в нынешнем году, и какой она даст урожай, и будут ли обеспечены на зиму коровы кормами, а люди хлебом. Не могу я не думать изо дня в день и о том, построен ли уже в моей деревне навес для машин или все еще они гниют и ржавеют под открытым небом, и когда же наконец будет поступать запчастей для них столько, сколько нужно, чтобы работа шла без перебоев, и о том, когда появятся первые проезжие дороги в моих родных местах, и когда сосновый сруб станет клубом, и о том, когда мои односельчане перестанут наконец глушить водку, а женщины горевать из-за этого.

А еще: сколько талантливых ребятишек растет сейчас в моей деревне, и все ли они выбьются в люди, заметит ли их вовремя кто-нибудь, и кем они станут?..»

Как видите, отношение Александра Яшина к родной северной деревне глубоко и активно социальное, оно объемлет все стороны реальной, а отнюдь не иллюзорной, мечтательной жизни колхозного села. Это отношение кровной, жизненной сопричастности, за которым — подлинная любовь к родной стороне и ее жителям, глубокое знание ее нужд и чаяний. Устами Яшина здесь говорили сами крестьяне вологодской деревни Блудново. По глубочайшему убеждению А. Яшина, равно как и его земляков, счастье народной жизни надо искать не позади, не в некоем обособленном, наивном, нетронутом патриархальном мире русской деревни, но — впереди, в наиболее полном и всестороннем развитии социалистических начал.

Диалог А. Яшина и В. Солоухина много дает для понимания последующих путей и противоречий развития так называемой деревенской прозы. Этот диалог, пожалуй, с наибольшей отчетливостью и резкостью выявлял зарождение, взаимопроникновение и одновременно — взаимоотталкивание двух тенденций в ее развитии, двух оттенков в подходе литературы (и критики) к жизни деревни, двух начал социально-философского мышления.

А. Яшин в статье В. Солоухина подчеркнул, выделил для себя следующие строки:

« — Возьмите какой-нибудь обыкновенный обряд, допустим свадьбу (здесь и далее подчеркнуто А. Яшиным. — Ф. К.). Это был длинный, хорошо отрежиссированный спектакль, где зрители и участники — одно. Спектакль с песнями, с интермедиями, с продуманной символикой. Оно и понятно: свадьба — важное событие в жизни каждого человека.

— Уж не предлагаете ли вы возродить старинные свадебные обряды?

— Отнюдь. Я только не хочу, чтобы из быта народа, из его повседневности ушли некоторые элементы неподдельной истинной красоты. В том числе и обряды. Образовался некий вакуум, который мы же обязаны заполнить. А то мне недавно рассказали, как жених за невестой приехал — на чем бы вы думали? — на самосвале! Представьте, что вместо свадебного поезда (лошади, украшенные лентами, цветами и бубенцами) жених пожаловал бы на навознице, то есть на телеге, на которой возят навоз. Его прогнали бы от ворот. Это был бы позор невесте и всей ее родне. В этой истории самое неприятное не самосвал, а то, что все отнеслись к этому спокойно, как будто бы так и надо...»

Эту историю рассказал в «Вологодской свадьбе» А. Яшин. И все, в самом деле, отнеслись к этому спокойно, потому что, как выяснилось по ходу дела, на то были свои причины.

«Жених, сваха, тысяцкий, дружка и все гости со стороны жениха приехали за невестой на самосвале: другой свободной машины на льнозаводе не оказалось. В кузове самосвала толстым слоем лежало свалявшееся за сорок километров желтое сено...

Раньше забирали невесту и справляли свадьбу сначала в родном доме жениха, затем возвращались пировать к родителям невесты. От заведенного порядка пришлось отступить и сделать все наоборот: отпировать у невесты и лишь после этого везти ее «на чужую сторону». Такая перемена диктовалась отсутствием транспорта и слишком большими перегонами взад-вперед».

Как справедливо писал Константин Симонов в предисловии к «Избранным произведениям» Александра Яшина в двух томах (М., 1972), «едва начав писать прозу, Яшин сразу заявил себя мастером. О его прозе немало спорили. Пожалуй, особенно много о «Вологодской свадьбе». Видели в ней недостатки и оплошности, порой действительные, порой мнимые. Но все это не отменяло главного — ощущения той глубокой любви к жизни и к людям, которой дышала эта проза».

Я не буду всесторонне анализировать «Вологодскую свадьбу» и скажу лишь о том, что считаю главным в ней. Смысл «Вологодской свадьбы» мне видится как раз в постижении судеб старых обычаев деревни в современных условиях жизни. Повесть начиналась описанием районного аэропорта, колоритных пассажиров «АН-2», направляющихся из деревень «на города» и возвращающихся из городов в родные деревни, — и как итог: «Все очень буднично. Но именно эта будничность и волнует: авиация вошла в быт».

Писатель-реалист, в совершенстве владеющий бытописательным рисунком, А. Яшин воссоздал в своем, как сказали бы в прошлом веке, «физиологическом очерке» предельно точную, почти документальную картину деревенской свадьбы, которая играется в условиях современной северной деревни, но еще во многом — по старинному обычаю. Повесть эта — художественный документ времени, свидетельствующий, сколь причудливо переплеталось еще два десятилетия назад в суземной, лесной глухомани старое и новое в быте деревни, как неудержимое движение действительности преобразило старые обычаи, весь прежний уклад крестьянской жизни.

В своем автобиографическом очерке «Немного о себе» А. Яшин писал о родных северных местах: «Таинственные волока, медвежьи буераки, жизнь среди охотников и звероловов таили в себе для детского возраста столько прелести, что, может быть, потому я склонен вспоминать из той поры больше хорошее, чем плохое и жестокое. Летними вечерами в мою родную деревню нередко вместе с коровами заходили с выгона лоси. И кажется, нигде на свете не было такого множества грибов, ягод и таких прозрачных родников с живой водой (конечно, с живой!), как у нас. Новое и старое, самобытное как бы сплелось у нас в затейливые кружевные узоры. Рядом с колхозными электростанциями стоят еще деревянные шатровые церкви, а в Тарногском районе женщины и по сейчас носят расшитые бисером кокошники».

Вот в каких местах игралась свадьба, описанная А. Яшиным, — вникнем в ее вычеканенный писателем, непростой узор.

«Я уже не очень верил, что сохранилось что-нибудь от старинных свадебных обрядов, и потому не особенно рвался за тысячу верст киселя хлебать, когда получал время от времени приглашения на свадьбу», — приступает А. Яшин к рассказу об этом событии в жизни племянницы Гали из далекой вологодской деревни, сразу же обнаруживая свой особый, писательский интерес к этому действу.

И, приехав в гости к родне, он первым делом подмечает, какова судьба старых обрядов и обычаев. Скажем, с тех пор как он не видел невесту, она не стала приглядней, осанистей или, как здесь говорят, становитей. А между тем в деревне своей Галя считалась одной из лучших невест. Почему? «Она из очень работящего рода, а уважение к такому наследству живет в крестьянах и поныне», — поясняет А. Яшин, и по всему видно, что это нравится ему.

Галя работает на льнозаводе, там-то она и нашла своего жениха. «Шибко далеко!» — горюет мать невесты Мария Герасимовна. «Сорок километров — шутка ли!»

«— Как будете свадьбу справлять — по-старинному или — по-новому? — спрашивает ее писатель.

— Какое уж по-старинному, ничего, поди-ко, не выйдет, — отвечает Мария Герасимовна, — да и по-новому тоже не свадъба, — заключает она и начинает рассказывать, как все должно быть, чтобы все по-хорошему...

— А невеста плакать должна?

— В голос реветь должна, как же! Еще до приезда жениха соберутся подружки и начнут ее отпевать под гармошку, все-таки на чужую сторону уходит.

— Она же там работает три года?

— Мало ли что работает, а все чужая сторона. Да и заведено так: родной дом покидает.

— Не умею я реветь, — испуганно говорит Галя, — да и Петя не велел.

— Мало ли что не велел, а пореветь надо хоть немного...

— Не умею я реветь! — повторяет невеста».

Так с первых страниц этой документальной повести, где изменены лишь название деревни да имена, обнаруживается противоречие между самыми добрыми пожеланиями матери невесты («чтобы все было по-хорошему», то есть «по-старинному бы надо!») и реальной действительностью. Невеста уже три года как живет не дома, а на льнозаводе, там она выбрала себе жениха, и оплакивать свое замужество, на чем и построен свадебный обряд, ей не хочется, да и «Петя не велел».

Свадьба идет своим чередом и вроде бы по обычаю: играет гармонист, поют жалостливые частушки, вот только со слезами у Гали никак не получается.

Засватали меня

И богу помолилися.

У меня на белый фартук

Слезы повалилися.

«Галя плакала плохо, вскрикивала фальшиво, — замечает писатель, — и тогда на выручку ей пришла молодица, жена брата», у которой слезы сами текут и голос подходящий. Дела пошли лучше, но для матери, Марии Герасимовны, «все было мало. Она привела причитальницу-плакальщицу, соседку Наталью Семеновну».

Наталья Семеновна одна на всю деревню все причеты, «красоту всю» помнит, то есть знает не только обряд, но и старинные свадебные песни.

Поскольку, как выяснилось, до прихода плакальщицы все шло неладно, никакой «красоты» на свадьбе не было, она-то и взяла далее дело в свои руки:

«— Может, кто подтянет? Или нет?

— Подтянет, — неуверенно отвечали ей. — Ты только запой.

Отходила я да отгуляла летом по шелковой траве.

И летом по шелковой траве, зимой по белому снегу...

И хоть пела она протяжно и красиво, и, «казалось, изба стала просторнее, потолок поднялся, а сарафаны да кофты запестрели еще ярче», — замечает писатель, — оказалось, что «вряд ли хоть одна из девушек знала эти старинные, свадебные причеты». А невеста, рассказывает он, просто забыла о себе, растерялась, столь необычными показались ей эти Натальины плачи. Даи сама Наталья Семеновна «увлеклась, распелась, а все нет-нет да пояснит что-нибудь: так мало, должно быть, верила она, что содержание старинного причета понятно всем нынешним, трясоголовым: нет-нет да и вставит какую-нибудь прозаическую фразу между строк. Кажется, свадьба эта воспринималась ею не всерьез, а лишь как игра, в которой ей, старой причитальнице и рассказчице, отведена главная роль».

Сетовать ли на это? Или попытаться понять, почему хоть и играется свадьба по старому обычаю, а всерьез этого никто — не только невеста или жених — даже плакальщица не принимает. Понять хотя бы ради того, чтобы отделить в обрядах и обычаях народных живую воду от мертвой, чтобы, прислушиваясь к естественному течению народной жизни, не уподобляться причитальницам и вопленницам по покойным, а хранить, оберегать и развивать в ней живое, органически вливающееся в сегодняшний день.

Ведь не по чьему-то злому наущению или указу исчезли из памяти народной, если иметь в виду молодое поколение крестьян, старинные свадебные причеты — что-то изменилось, стало быть, в жизни, если современная невеста в деревне ли, в городе ли не хочет горестно оплакивать свое замужество, по-старинному причитая. Изменилось прежде всего ее экономическое, социальное положение, равно как и нравственное, эстетическое чувство. Плохо это или хорошо?..

С абстрактно-эстетической, этнографической точки зрения, может быть, и плохо. Направляясь по морозцу, по лесной дороге на машине доигрывать свадьбу к жениху, А. Яшин, как он пишет, ехал и твердил про себя пушкинские строки: «Колокольчик однозвучный утомительно гремит». «До чего ж все-таки не хватает колокольчиков!»

А когда он уезжал в Москву, получил на прощание бесценные подарки: на чердаках и полатях, пишет он, «нашли для меня набор литых поддужных колокольчиков да воркуны-бубенцы на кожаном конском ошейнике.

Скоро таких не будет и на севере: не на грузовики же, не на самосвалы же свадебные их навешивать!

Подарили мне также резную раскрашенную прясницу столетней, по крайней мере, давности. Такие тоже, наверно, скоро исчезнут с лица земли... Еще молотило березовое — цеп, валявшийся без надобности почти с начала коллективизации. Удалось мне также достать два заплечных пестеря из березового лыка.

С этими свадебными подарками я и вернулся в Москву. Один пестерь подарил Константину Георгиевичу Паустовскому к его семидесятилетию, другой — знакомому поэту в день его свадьбы и еще в придачу лапти собственного плетения.

Все раздарил. Себе оставил только берестяную солоницу, колокольцы да воркуны на кожаном ошейнике.

Сижу за столом, пишу, да позваниваю иногда: хорошо поют!» — завершает А. Яшин свой рассказ.

Вы ощущаете ту особенную природную яшинскую интонацию, ту затаенную яшинскую усмешку, с которой повествует он о своем возвращении «с трофеями» после свадьбы в Москву?

Ему, деревенскому человеку, конечно, близки и эстетика старинного обряда свадьбы, и звон колокольцев, и берестяная солоница, с которой он в молодости ходил на сенокос. Отлично знает он и цену северной резьбы по дереву, вышитых платов и вологодских кружев.

Но он помнит и другое. Что в реальности стояло за горестными причетами, которые испокон веку пел русский народ на свадьбах; сколько труда и пота отпечаталось на этой лакированной временем и руками крестьянок резной пряснице столетней давности; что означали в деревне лапти, которые Яшин сам умел плести и сам когда-то носил.

Сермяжная и лапотная Русь! Он ее и такую любил, но считал, что не сермягой и лаптями надо гордиться.

А. Яшин — писатель, которого не упрекнешь в лакировке действительности. И в «Вологодской свадьбе», об этом еще пойдет речь, представала суровая правда жизни северной деревни тех трудных для нее лет. Однако эта правда поверяется другой правдой — правдой того прошлого русской деревни, которое вовсе не было сплошным хороводом с песнями да плясками.

«У тебя двое? — спрашивает мать невесты Марию Герасимовну.

— Двое осталось, девять было. Все умирали до году, — пожалобилась Мария Герасимовна.

— Отчего такое, жилось худо?

— Да нельзя сказать, что худо жилось. Только работала, себя не жалела. Ни одного ребенка до дому не донесла, то на поле родишь, то на пожне.

— И оба у тебя мелкие ростом, и Галя, и сын этот, Николай. Отчего такое?

— Поди, оттого и мелкие, — не обидевшись, ответила Мария Герасимовна, — что ни себя, ни их не жалела...»

Кто-кто, а уж Яшин-то, знавший не только все хорошее, но и все плохое и жестокое в прежней крестьянской жизни («Семья наша постоянно бедствовала, и мне рано пришлось начать работу в полную силу», — напишет он впоследствии в автобиографии), как никто отдавал отчет в реальных тяготах прежнего крестьянского быта, не отделял его эстетики от условий труда и жизни народа, которыми так сторонне восхищаются некоторые знатоки, и глубоко иронически относился к лапоткам в гостиных.

Он знал: да, за годы векового существования в русской деревне сложились своя духовная культура, бытовой, нравственный и эстетический уклад. В нем было много противоречивого, темного, заскорузлого, но было немало и прекрасного, светлого, была высокая поэзия, естественность, цельность, красота. Она жила и в народных обычаях, и в фольклоре, и в народном костюме (действительно, очень разнообразном по губерниям и народностям), и в художественных ремеслах.

Он также тревожился за уходящие, исчезающие ценности народной жизни, выработанные в вековечном общении человека с природой, землей.

И потому-то ему было «жаль иногда своих детей. Жаль, что они, городские, — писал он в «Угощаю рябиной», — меньше общаются с природой, с деревней, чем мне хотелось бы. Они, вероятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее проходит мимо их души.

Мне думается, что жизнь заодно с природой, любовное участие в ее трудах и преображениях делают человека проще, мягче, добрее. Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека.

В общем, жаль мне своих детей, но я люблю их и потому не упускаю случая постоять перед ними за свою сельскую родословную, за своих отчичей и дедичей».

И в «Вологодской свадьбе», написанной в 1956 году, и в «Угощаю рябиной», написанном в 1965 году, А. Яшин, пожалуй, первым в нашей литературе поставил с такой остротой вопрос большого философского звучания: о противоречии между человеком и природой в век научно-технической революции, о путях разрешения этого противоречия. Вопрос этот многопланов. Очевидно, что с ускорением научно-технического прогресса все большее количество людей с неизбежностью будет отдаляться от природы — могучего духовного и эстетического врачевателя и воспитателя душ человеческих, — замыкаясь в искусственной, созданной человеком среде. И второй план проблемы: сам труд на земле, земледелие, крестьянствование все в большей мере будет приближаться в современных условиях к труду индустриальному. Как это скажется на душе земледельца, на красоте, поэзии земледельческого труда и быта?

Собственно, та же самая тревога в иной форме высказана позже и Солоухиным. Так что же — повернуть жизнь вспять, остановить, спасти?! Спасти, пока не поздно, прежний духовный и бытовой уклад деревенской жизни, — «остановись, мгновение, ты прекрасно», коль скоро просуществовало на земле не один век?! В том-то и суть внутреннего спора А. Яшина с этой наивно-сентиментальной, а в конечном счете — консервативной точкой зрения, что, по его глубочайшему убеждению, старый уклад жизни родной ему сельщины был далеко не прекрасным, что остановить движение жизни невозможно, да и не нужно. Не вследствие, а от недостатка развития новых, социалистических начал страдало, на его взгляд, два десятилетия назад яшинское Блудново, вся наша северная деревня. Помните: «И — снова вертится и чудится, что жизнь идет не стороною: когда-нибудь, наверное, сбудется все остальное».

Писатель, всем сердцем преданный народу, исповедующий правду как определяющий принцип художественного творчества, Яшин сердцем, совестью своей переживал те трудности деревни, которые были результатом волюнтаристских методов хозяйствования на земле. В 1963 году, год спустя после того, как было написано «В Блуднове появилось радио...», А. Яшин пишет стихотворение «Желтые листья»:

Я сочиняю стихи про желтые листья.

Падают листья в речку,

в холодную просинь...

Может быть, это мои прощальные письма?

Может быть, это моя последняя осень?

Я подбираю старательно

слово к слову:

«Речка — овечка — местечка...

дорогу — логу...»

А сенокосы

по речке Козловке

снова

Снег заметает.

Опять — ни скоту, ни богу.

Его мучило это ненормальное, странное положение дел в деревне: «Веточный корм собирали молодки, бабки, вброд по озерам осоку серпами жали, травку таскали домой по охапке, по шапке... А заливные луга кругом стоят как стояли». И мука эта оборачивалась укором самому себе:

Меня мужики называют

своим поэтом.

«Как же так?»

«Ладно ли?» —

пишут мне горькие письма.

Что я могу землякам ответить на это?!

Я сочиняю стихи

Про желтые листья…

Гражданственность позиции писателя в этом угловатом, резком стихотворении объяснена с предельной ясностью. Она адресована и собратьям по перу, которые, вместо того чтобы болеть сердцем за жизнь деревни, помогать ее социальному развитию, сочиняют стихи про желтые листья..

За этим пафосом — овечкинская традиция в нашей деревенской прозе, традиция активной борьбы литературы за прогрессивные принципы хозяйствования на земле, в данном случае — за последовательное осуществление принципа материальной заинтересованности.

Как известно, после мартовского Пленума ЦК КПСС (1965 г.) политика партии в деревне не только самым коренным образом устранила все те неурядицы, о которых писал А. Яшин, но и продвинула деревенскую жизнь далеко вперед. А. Яшин стремился принимать в этом личное, непосредственное гражданское участие.

Мало кто знает, что, описывая вологодскую свадьбу, проходившую в сумерки, в освещении пяти ламп — «две свои и три взятые у соседей», — А. Яшин добивался, чтобы в его родные места провели электричество; что после опубликования «Вологодской свадьбы» по всем деревням округи начали строить — и уже выстроили — клубы; что теперь в Блудново, как и в других деревнях Никольского, Тарногского, Тотемского и других глухих районов Вологодской области, появилось уже не только радио и электричество, но и телевидение; что экономически наша северная деревня живет теперь так, как она не жила никогда за свою многовековую историю.

А ведь совсем недалеко еще то время, о котором А. Яшин писал: «В огромной деревне Сушинове до сих пор нет ни электричества, ни радио, ни библиотеки, ни клуба. За два последних года сюда не заглянула ни одна кинопередвижка... А куда деться молодым? К тому же почти все они обременены семилетним и восьмилетним образованием. Раньше девушки пряли лен, собирались на беседки к одной, к другой поочередно, туда же тянулись и парни. Теперь лен трестой сдают на завод. И вот каждая свадьба в деревне становится всеобщим праздником, всеобщей радостью», — она становится «чем-то вроде самодельного спектакля». «Не потому ли, — объяснял себе и читателю Яшин, — и сохраняют здесь почти в неприкосновенности все былые обычаи и обряды с волокнистыми песнями про князей и бояр?»

Любопытен ход мысли писателя: былые обычаи и обряды, утратив свою истовость и превратившись в своего рода самодеятельность, сохраняются в этой деревне потому, что в ней нет пока электричества, радио, клуба, библиотеки, кино; иными словами, они сохраняются в деревне, пока в нее не придет доподлинно новая культура, новая духовная жизнь.

Родная, северная деревня бередит душу писателя вовсе не тем, что молодежь, к примеру, не знает протяжных свадебных причетов. И даже не тем, что уходят из обихода прясницы и канули в Лету беседы, где девушки, под песни и частушки, пряли лен, — хотя перемены эти для писателя, естественно, не остаются незамеченными и не оставляют его равнодушным. «Родные, знакомые с детства слова уходят из обихода, — с грустью свидетельствует поэт. — Сугревушка, фыпики — снегири, дежень, воркуны — вне закона. Слова исчезают, как пестери, как прясницы и веретена». Каково личное отношение А. Яшина к этому неминуемому — меняется, идет вперед жизнь — и грустному для него процессу?

Нас к этим словам привадила мать,

Милы они с самого детства,

И я ничего не хочу уступать

Из вверенного наследства.

Но как отстоять его,

Не растерять

И есть ли такие средства?

«Есть ли такие средства?» — вопрос предельной важности для Яшина. За счет чего и за счет кого можно удержать в жизни пестери, прясницы и веретена, выражающие многие уходящие из жизни явления? Можно ли удержать эти слова, если русский язык сегодня — «язык луны и планет, наших спутников и ракет» (стихотворение «Русский язык»)?

Описывая жизнь деревни, он не проходит мимо открыток с корзинками аляповатых цветов и со смазливыми нарумяненными личиками в сердечках, с надписями: «Люби меня, как я тебя», «Помню о тебе» и т. д. А. Яшин не утаивает и грубости деревенских нравов, пьяного куража жениха, других местных «выпивох». Все это, конечно, далеко от благолепия в описании деревенской жизни. Но что поделаешь, как бы говорит А. Яшин, если она такая? И любит он ее, болеет сердцем — за такую. И страстно хочет, чтобы она стала иной.

В. Солоухин был прав: не Наталья Семеновна с ее старинными «волокнистыми» песнями и причетами, как говорится, положительный герой «Вологодской свадьбы». Но герой такой у Яшина в этом повествовании есть. Кто же? Народ? Да, народ. Только ведь проза, как и «любой пир — прежде всего люди (цитирую А. Яшина). Человеческие характеры легко и свободно раскрываются на пиру». И так же легко и свободно раскрываются они в подлинной, большой прозе.

«Среди мужчин на пиру очень скоро, — замечает А. Яшин, — объявляются типичные русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех. Достается от них и немцам, и американцам, и туркам, но больше всего, пожалуй, достается самим себе, своим соотечественникам. Таким людям не до веселья, не до песен, не до плясок. Они обличают, разоблачают, требуют возмездия, протестуют и все время спрашивают: что делать? как быть? кто виноват?..» — с усмешкой повествует А. Яшин, готовя нас к встрече с таким именно характером, близким ему по духу, по натуре и по жизненным позициям.

Такой человек, любимый герой А. Яшина в «Вологодской свадьбе», — шофер совхоза Василий Прокопьевич. Он — «бунтарь по натуре, — представляет его А. Яшин. — Он забывает про еду и пиво, как только начинает рассказывать о непорядках в лесу, при этом лицо его бледнеет, глаза блестят и требуют ответа сразу на все вопросы, какие ставит перед ним жизнь. А ездит он широко и знает много». И до всего ему есть дело. Притом человек этот из тех, кто к себе еще требовательней, чем к другим, и живет по совести. «Василия Прокопьевича ни в каком левачестве не заподозришь: не таков он человек, не тем живет, не о длинных рублях думает». И в требованиях своих он преследует отнюдь не личный, но — государственный, народный интерес.

«—...Вот вы — директор, — напускается он на свадьбе на директора льнозавода. — Знаете ли вы, что у вас на льнозаводе делается? Знаете? Ваши приемщики колхозы грабят, номера тресты́ занижают...»

И завязывается остроконфликтный разговор о делах нынешних — о тресте́, потом о запчастях, — в котором симпатия А. Яшина, да и поддержка райкома партии целиком и полностью на стороне Василия Прокопьевича.

«А с кухни снова зазвенел высокий нестарушечий голос Натальи Семеновны — и полилась песня про князьев да бояров», — вдруг перебивает этот разговор о сегодняшней жизни явно ироническая ремарка автора.

По всему ходу повествования в «Вологодской свадьбе» видно: активной духовной жизнью, в авторском представлении, живет именно Василий Прокопьевич. Ибо активная духовная жизнь, в представлении А. Яшина, — производное от активности социального характера, от чувства гражданской ответственности, от богатства общественных связей личности с жизнью, с людьми.

И хоть автор «Вологодской свадьбы» относится к любимому своему герою с доброй, неприметной иронической усмешкой, характер этот — из тех, которым посвящено яшинское стихотворение «Век не тот». Стихотворение, написанное в том же 1962 году, впрямую перекликается с «Вологодской свадьбой». Начинается оно так:

Тот же дом под старой крышей,

Под окошком тот же снег,

Так же много ребятишек,

То же поле,

Тот же век...

Все обычаи живучи.

Так же пышет печь теплом,

Так же сушатся онучи

На жерди перед челом...

Встреча с деревней живо напомнила поэту его деревенское детство и юность, которые пали на начало этого века — поэт родился в 1913 году.

Но, увидевшись впервые,

Мы с ровесником моим

Все проблемы мировые

За ночь переворошим.

Судим-рядим до рассвета

О последних новостях,

О космических ракетах,

Без конца — о запчастях.

А потом в колхозном клубе

Ночь проспорим не одну

О Китае и о Кубе,

О Лумумбе и У Ну...

И как закономерный вывод из сказанного:

Те же избы,

Те же печи,

Так же полон рот забот,

Но совсем иные речи:

Век не тот,

Не тот народ!

«Не тот народ», — утверждает Александр Яшин и в своей «Вологодской свадьбе», когда невеста, устав от пьяного куража жениха, гневно бросает ему: «Ну, ладно, ты Чапай... А только я больше тебя зарабатываю. Понял? Чего ломаешься-то?..»

«Что же, для начала, пожалуй, неплохо! — подумал я, — пишет А. Яшин. — Совет да любовь вам, дорогие мои земляки!»

Вот на каких путях искал Александр Яшин решения вопроса о нравственных ценностях русской деревни.

И более общий вопрос о взаимоотношении человека с природой решал он также не с сентиментально-патриархального кондачка. «...В будущем... должна наступить гармония между городом и лесом», — отвечает на свою тоску по природе один из героев рассказа «Угощаю рябиной», как бы предвосхищая наши сегодняшние разговоры о том, что нам надо учиться полностью осваивать преимущества социализма в условиях научно-технической революции.

А. Яшин был предельно целомудрен и чист в этой своей любви к малой и большой Родине, к своему Бобришному угору в России и, как истинно русский человек, вовсе не навязчив в этой своей любви.

Он мог, как рассказчик, улыбнуться забавной обстоятельности и отчужденности вопросов городского собеседника о той же рябине, которой он всех угощал, — и тут же устыдиться: «Но вправе ли я был ожидать и тем более требовать, чтобы и этот мой товарищ, у которого свой круг жизненных интересов, отличный от моего, но одинаково важный и нужный, чтобы и он смотрел на мою рябину так же, как я на нее смотрю? Не было у меня такого права. Значит, неуместна была и моя ирония».

Будучи глубоко национальным художником, А. Яшин отвергал любое доктринерство в понимании народа и народности. Знаменателен его ответ на анкету «Дня поэзии» о народности поэзии, о национальных и классических традициях ее:

«Так вот насчет народности и традиций в поэзии. Оглядываясь назад, я думаю о том, что мы неправомерно много тратим времени на ненужные хлопоты...»

Охарактеризовав эти «хлопоты», поставив в их ряд прежде всего «всяческие якобы теоретические изыскания и разговоры о сущности поэзии, путях ее развития, о традициях и народности», А. Яшин продолжал: «Писать надо, друзья мои! Писать о том, о чем хочется и как хочется, и только так писать, как можно полнее. Высказывать себя, свое представление о жизни, свое понимание ее, и, конечно, как можно правдивее, — правдивее, насколько позволяют собственный характер и уважение к своему человеческому достоинству. Лишь в этом случае можно быть счастливым и достичь в литературе чего-то своего, не изменив ее великим традициям. Только такая работа будет и партийной и народной».

2

...Итак, существуют, на мой взгляд, вполне благородные эмоции, элегические устремления в прошлое русской деревни, к тем духовным и нравственным ценностям, которые создавались в этом прошлом. И существует реальная жизнь, по естественной и понятной потребности устремленная в будущее, развивающаяся по объективным законам, претерпевающая социальные катаклизмы, гулко отдающиеся во всех сферах человеческого духа, качественно изменяющие психологию, нравственность и быт народа.

Куда уйдешь от этого противоречия, извечного противоречия между действительностью и сентиментально-романтической иллюзией? И можно ли вспомнить в истории пример, когда бы иллюзия — пусть самая благородная, возвышенная, сентиментальная — переборола действительность?

Куда уйдешь от того реального, неопровержимого факта, что духовный, нравственный и бытовой уклад старинной русской деревни не свалился с неба, но был следствием экономического уклада крестьянской жизни, следствием патриархальных натуральных форм хозяйствования на земле... «Не любил крестьянин покупать то, что сам в своем дому добыть мог, — замечает в рассказе «Вилы» (цикл «Вместе с Пришвиным») Александр Яшин. — Каждый старался сделать для себя и сани, и дугу, и оглобли для телеги, и вилы». Замкнутость, законсервированность натурального хозяйства предопределяла в конечном счете даже эстетику крестьянского быта, — не случайно, к примеру, на Вологодчине тот самый Тарногский район, о котором писал А. Яшин, был заповедным музеем народной красоты. Отрезанная от мира лесами и болотами, лишенная путей сообщения, которые связывали бы ее с внешним миром, глухоманная Кокшеньга вплоть до двадцатых годов производила для себя все, исключая разве чай, сахар, водку да лемеха для плугов.

Вот откуда исключительно высокий уровень ее ремесел — резьбы по дереву, изделий из бересты, набивных тканей, вышитых рушников и платков, равно как и чистота народных традиций и обычаев, в неприкосновенности передававшихся от отцов к детям из времен Новгородчины. Вот откуда резные прясницы, вышитые платы, расшитые серебром кокошники, мелкие братины или темные иконы строгановского письма, за которыми приезжают в Кокшеньгу из самых разных мест любители русской старины, — неоднократно бывал там и Владимир Солоухин, всегда встречая самый радушный прием.

Приезжают — и все чаще уезжают ни с чем. Потому что прославленные художественные ремесла и промыслы Кокшеньги в значительной степени — в прошлом. Доживают свой век два-три умельца-искусника, — им некому передать свое ремесло. Их сыновья — ученые, инженеры, колхозные механизаторы — не хотят плести корзинки и делать лукошки из бересты. А они в деревне и городе нужны!

Последние годы наша общественность и печать справедливо ратуют за сохранение тех народных художественных ремесел, которые еще можно сохранить. И они — где лучше, где хуже — живут: скажем, чернь по серебру в соседнем Великом Устюге, кружево в Вологде. Но традиция эта продолжается на качественно иной основе: когда-то ремесло внутренне принадлежало деревне, было частью ее быта, жизненного уклада, теперь оно развивается как художественное производство — его продукция идет не только на внутренний рынок, но и на экспорт. За всем этим — глубинные изменения в психологии, характерах, во всем укладе крестьянского быта, изменения не по чьему-то злому умыслу, не по субъективной воле, но в силу глубоких жизненных причин.

И дело не только в том равнодушии, которое мы в сравнительно недавнем прошлом проявляли к судьбам народной красоты, — хотя в какой-то степени и в этом тоже.

Дело — в изменении социального, экономического уклада жизни села, в том, что в деревню — следствие индустриализации и кооперации — пришла техника, машины, электричество, химия. А с другой стороны, следствие культурной революции — радио, газеты, книги, телевидение, кино, всеобщее восьмилетнее и десятилетнее образование.

Поставим вопрос резко: что это — благо или беда?..

В том, что деревня в послевоенные десятилетия жила плохо, бедно, скудно, в материальном и духовном смысле, спору нет. Но почему так? Потому ли, что она отошла от патриархального уклада жизни или потому, что не подошла вплотную к тому, что Ленин называл индустриальным земледелием?

Вопрос риторический для каждого, кто не на словах, а на деле думает о материальных, культурных и духовных ценностях современной деревни. Путь один: он — в разумной и экономически правильной организации социалистического индустриального земледелия, в современном, научном, индустриальном хозяйствовании на земле. Кто сегодня заинтересован в движении вспять, к патриархальному земледелию, к натуральному крестьянскому хозяйству, к сохе и бороне? Во всяком случае, не крестьяне, не колхозники.

Механизация работ, если она проводится не на словах, а на деле, не только повышает производительность, а следовательно, достаток, но и облегчает извека нелегкую крестьянскую долю, сводит к минимуму затраты тяжелого физического труда. Трактор отнюдь не убивает поэзии земледельческого труда — напротив: соха, да и плуг от зари до зари — это такая непосильная нагрузка, что пахарь в страду не то что птичек — света белого не видел.

Так развитие, прежде всего, экономики деревни вступает в неразрешимый конфликт с теми сентиментально-романтическими настроениями, обращенными в прошлое, о которых шла речь выше.

Конфликт этот выходит за пределы экономики и производства. Он затрагивает и сферу духовной жизни деревни, потому что, по законам материалистической диалектики, любые перемены в способе производства с неизбежностью влекут за собой и качественные изменения в сознании, психологии, нравственности людей.

Вдумаемся под этим углом в тревожное явление социальной психологии, известное всем: почему, несмотря на хорошие заработки, молодежь и сегодня по-прежнему уходит из деревни в город?

«В деревне скучно».

«Что ни говори, а деревня есть деревня...»

«Тоска у нас зеленая...»

Вот примерные ответы, которые слышишь, когда задаешь молодым этот вопрос.

Возникает неожиданный парадокс: публицисты ратуют за посиделки, обряды, хороводы и прочие милые им приметы патриархального крестьянского быта, а те, о ком они пекутся, жаждут чего-то совсем другого. Они хотят, чтобы в доме были не только радиоприемники, но и телевизор, чтобы после работы идти не на беседу, игрище, на посиделки, но в театр или в кино, чтобы по соседству была и парикмахерская, и библиотека, и магазин, спортзал или стадион, и многое другое, само собой разумеющееся для горожанина, но часто недоступное жителю деревни.

Более того: они готовы даже отказаться от прославленной русской печи, если в дом проведут не только электричество, но и газ. Итак, деревня стремится быть городом? Я бы не сказал этого.

Деревня стремится к равенству с городом в культуре, быте, жизни и труде. Как можно, да еще из самых добрых побуждений, отказывать ей в этом? Как можно навязывать ей те формы культуры и быта, которые родились в далеком прошлом и в ту пору годились, а теперь стали тесны? Пусть уж она сама, в естественном движении жизни, отберет и возьмет с собой, переосмыслив, переварив все то из старого уклада быта, что жизненно, а не мертво. Этим, кстати, и был полезен «Диалог» В. Солоухина. Он возбуждал общественное мнение и интерес к проблеме наследования духовных традиций сельщины, к тем эстетическим и нравственным богатствам, которые выработал народ за века своего трудового существования и которые живы для современности. Только пусть этот отбор произведет естественным путем сама жизнь. Не будем диктовать деревне ни как ей работать, ни как веселиться, как отдыхать, во что одеваться, какие пляски плясать, какие песни петь...

В сентиментальном же народолюбии, при всей искренности его, проглядывает что-то высокомерное по отношению к народу, все тот же взгляд на него, как на некую «меньшую братию». Можно ли представить себе, что самый ярый народолюбец из публицистов в удовлетворении своих духовных потребностей ограничился хороводами, посиделками и русской пляской, а в повседневной жизни предпочел весь комплекс городских удобств традиционному деревенскому быту? Я таких примеров не знаю.

Так зачем же все это столь яростно защищать в применении к деревне? К современной, развивающейся деревне?

Ведь надо же понимать, считаться с тем, что жизнь — это движение, развитие, изменение. И современный молодой крестьянин не похож не только на своих отцов, но и на старших братьев, наших сверстников, чье отрочество и юность пали на военные и первые послевоенные годы. «Век не тот, не тот народ!..»

Еще наше поколение в юности проводило вечера на беседах и игрищах. И самыми светлыми воспоминаниями моего отрочества были народные гулянья — «Девятая», Ильин день, Троица и прочие так называемые престольные праздники на Вологодчине — в каждой деревне свой праздник. А теперь в деревне танцуют — почти не пляшут. И частушкам предпочитают современные песни. И престольных праздников — вот бы обрадовались председатели военной поры! — не справляют... Почему? Быть может, из-за запретов? Но ведь было время — как запрещали! Не помогало. Запрещать — запрещали, но к каждой «Девятой», общесельсоветскому гулянью около погоста, продолжавшемуся несколько дней, заблаговременно готовились, вызывали из района наряд конной милиции, врачей и санитарок, облюбовывали амбар под каталажку — гулянья проходили буйно, ни одно не обходилось без драки.

Теперь это ушло в прошлое. Грустно? Мне — грустно... Спросил молодых своих земляков: им — нет. «Чего мы не видели на беседе-то? — со смехом говорили они. — Под гармошку топтаться? Лучше в кино или в клуб на танцы пойдем!»

Вот и заставь их водить хороводы! Иная потребность, иные представления о жизни, иной кругозор...

Так, может быть, случилось то, что тревожило когда-то Станиславского: цивилизация погубила истинную, глубоко народную культуру?

Сын прославленного Качалова В. Шверубович в воспоминаниях «Люди театра» рассказывает, как Константин Сергеевич Станиславский в одном из споров утверждал необходимость разграничения культуры и цивилизации. «Цивилизация в той форме, в какой она проникает в народ, особенно в России, несет с собой гибель истинной, глубоко народной культуры, — говорил он. — Она губит нравственность, уничтожает этические и эстетические критерии, издревле присущие народу. Он (Станиславский. — Ф. К.) утверждал, что от народного праздника масленицы или дня Ивана Купалы к Высокому Театру путь ближе и прямее, чем через фабричную или помещичью любительщину; от хоровода и игрищ «А мы просо сеяли, сеяли...» ближе к балету, чем от «кадрили»; от старой русской песни — к опере, чем от частушек... Народный костюм, такой разнообразный по губерниям и народностям, — прекрасен; «спинджаки», кофты и платья из дешевых ситцев — уродство...» Но вчитаемся внимательней в слова Станиславского. Ведь он имел в виду мещанскую цивилизацию, и в самом деле враждебную любой истинной культуре, причем в той ее форме, в какой она проникала в народ в дореволюционной России, то есть в том наносном, внешнем уродливом, что олицетворялось в «спинджаках», «кадрили» и опошляло народную жизнь.

Свободна ли современная деревня от губительного влияния такой вот мещанской «цивилизации», которая всегда была псевдокультурой, полукультурой? Конечно же, нет — те же рисованные лебеди, пошлые открытки или, напротив, уродливые следования очередной городской моде тому пример. Но это — особый разговор.

Мы ведем речь о другом — о высоком влиянии образованности, подлинной культуры, формирующей новые духовные потребности, иные представления о жизни, иной кругозор...

Какие могучие токи воздействия направлены сегодня извне на молодую, формирующуюся душу! Какая распахнутость, открытость ветрам жизни пришла на смену прежней замкнутости, герметической законсервированности деревни! Ведь еще недавно мир для деревенского мальчишки кончался околицей села.

Давайте вдумаемся, вникнем со всей серьезностью, что значит для психологии подрастающих в деревне поколений всеобщее восьмилетнее, а теперь и десятилетнее образование, воздействие массовых средств информации — газет, радио, кино и телевидения, влияние книги, которое вошло в быт... А разве так называемый технический прогресс, который В. Солоухин столь решительно отделил от духовной культуры, — сложные сельскохозяйственные машины, химия, электричество — уже сами по себе не обладают психологическим воздействием на человеческую душу?

А разве вся атмосфера нашего атомного, электронного века — именно благодаря могущественным средствам массовой информации — не ощутима в самых глухих уголках нашей Родины и обходит стороной сердца и умы людей?

Все эти разнородные и вместе с тем вполне цельные влияния — в деревне не в меньшей степени, чем в городе, — формируют (я имею в виду тенденцию) вполне современную личность, чьи запросы уже никак не удовлетворишь посиделками или хороводами, какая бы чарующая первозданная поэзия в них ни была заключена.

Трудно, невозможно представить, чтобы свадьба в современной деревне всерьез справлялась по старинному северному обряду — с песнями и причетами, с его торжественным, строго выверенным ритуалом, хотя обряд этот и в самом деле поэтичен и красив. Но это было бы противоестественно для участников торжества, это была бы постановка, а не жизнь. Когда несколько лет назад в Тарногском районе, в Кокшеньге, решили сыграть, пока не поздно, пока живы еще старушки-плакальщицы и причитальницы, настоящую свадьбу по всем правилам из глубины веков, из Новгородчины дошедшего старинного обряда, — это была, в отличие от яшинской, уже в полном смысле слова свадьба-спектакль. Добровольцев — подлинных жениха и невесты в районе не нашлось: их роли исполняли самодеятельные артисты. Зрители — и в числе их радио- и тележурналисты, писатели и газетчики — приехали на представление аж из далекой Вологды.

Молодежь с интересом смотрела свадьбу-спектакль, но перенимать ее сложнейшую режиссуру «с песнями, с интермедиями, с продуманной символикой» (цитирую В. Солоухина) не стремилась. Хотя, надо сказать, свадьбы на Вологодчине сейчас играют весело, с немалой выдумкой, с шутками, песнями и плясками, и веселых, шутливых, стихийно возникающих интермедий, так сказать, по мотивам старого обряда встречается немало. В ходу и балагур «дру́жка», и старинный обычай «полместа» — своеобразный денежный начет с участников торжества и многое другое, но — в шутку, а не всерьез. Живо только то, что отвечает эстетическому чувству молодежи, которое всегда современно, то есть соответствует своему времени, его опыту, его формам жизни, а в наш век, в условиях средств массовой информации, оно и едино, как никогда.

Я не хотел бы, чтобы читатель из моих размышлений сделал вывод, будто следует с пренебрежением относиться к старине. В свое время наше государство заплатило немалую цену за недостаток внимания к художественному, эстетическому наследию народной, крестьянской культуры прошлого. Достаточно сказать, что из семнадцати деревянных, без единого гвоздика, шатровых церквей XVI —XVII веков в той же Кокшеньге сохранилось две, — они охраняются законом как жемчужины древнерусской архитектуры. И древняя церковная архитектура, и древнерусская иконная живопись, и чудесная резьба по дереву, и старинные песни, былины, весь русский народный фольклор, творения подлинной народной культуры сохранили тайну воздействия на человеческую душу — они возвышают, облагораживают ее. Необходимо воспитывать в юных сердцах интерес, уважение, любовь ко всему лучшему в родной истории, к «преданьям старины глубокой», к трудовым народным традициям и обычаям, к народной русской красоте. Вне духа истории, вне традиций народной красоты и поэзии, вне атмосферы народного, демократического, революционного прошлого не воспитаешь человека будущего.

Но важна естественность отношения к богатейшему эстетическому наследию народа.

Понять, каким должно быть естественное отношение к народной эстетической культуре прошлого, нам помогает К. Маркс. Утверждая, что те или иные эстетические формы связаны корнями с общественным развитием, и адресуясь к Древней Греции, он писал: «Разве тот взгляд на природу и на общественные отношения, который лежит в основе греческой фантазии, а потому и греческого искусства возможен при наличии сельфакторов, железных дорог, локомотивов и электрического телеграфа?..

С другой стороны, возможен ли Ахиллес в эпоху пороха и свинца? Или вообще «Илиада» наряду с печатным станком и типографской машиной? И разве не исчезают неизбежно сказания, песни и музы, а тем самым и необходимые предпосылки эпической поэзии, с появлением печатного станка?

Однако трудность заключается не в том, чтобы понять, что греческое искусство и эпос связаны известными формами общественного развития. Трудность состоит в том, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом»[2].

Объяснение Марксом этой тайны художественного воздействия древнегреческого искусства на современного человека мы вправе методологически распространить и на эстетические ценности русской крестьянской культуры прошлого, в чем их непреходящее художественно-эмоциональное значение для настоящего.

«Мужчина не может снова превратиться в ребенка, не впадая в ребячество, — пишет Маркс. — Но разве его не радует наивность ребенка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной правде? И почему детство человеческого общества... не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень? Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки. Обаяние, которым обладает для нас их искусство, не стоит в противоречии с той неразвитой общественной ступенью, на которой оно выросло. Наоборот, оно является ее результатом и неразрывно связано с тем, что незрелые общественные условия, при которых оно возникло, и только и могло возникнуть, никогда не могут повториться снова»[3].

Нельзя требовать от современной жизни, от современного человека, если он живет в деревне, движения вспять, нелепо уповать на то, будто он станет вновь субъектом творчества тех форм народного искусства, которые возникали в условиях иных, незрелых, патриархальных общественных отношений и никогда не могут повторяться снова.

Столь же нелепо и вредно не видеть того обаяния, которым и сегодня обладают для нас сохранившиеся эстетические формы народного искусства прошлого. Их следует беречь, ибо они, сохраняя облагораживающую силу воздействия на человеческую душу, обретают сегодня новую жизнь. Они живут в профессиональном художественном творчестве — пример тому хор Пятницкого, ансамбль Моисеева, многочисленные ансамбли народных песен, народных инструментов, в архитектурных памятниках прошлого — таких, как те же деревянные церкви Кокшеньги, в профессиональных ремеслах — той же великоустюжской черни по серебру или вологодских кружевах, в государственных и частных коллекциях иконописной живописи, резьбы по дереву и т. д. Надо осмыслять современные естественные формы бытия той красоты, по отношению к которой народ когда-то был субъектом, а теперь он — объект, на который по-новому, но с прежней чарующей силой воздействует эта уходящая в детство человечества древняя безыскусственная красота.

Одна беда: потребитель этих форм прекрасного живет сегодня куда чаще в городе, чем в деревне. Увлечение стариной, превращающееся порой в моду, охватило по преимуществу лишь некоторые слои нашей интеллигенции. На приезжающих в наши северные края коллекционеров, поклонников русской старины, смотрят как на чудаков; их заботы просто-напросто непонятны. Куда уж там до искусственного внедрения в народную жизнь сарафанов и хороводов! Интерес к домотканым сарафанам, еще хранящимся в сундуках у ветхих старушек, к резным прясницам или вышитым платам вызывает в деревнях неподдельное изумление. Для жителей деревни все эти предметы народного быта имеют чисто практическую, а не эстетическую ценность, — а кому нужна сегодня прясница, если в магазинах полно и ситца, и драпа, и сатина, и никого не заставишь надеть холщовые штаны или серпинковую рубаху!

Как же не понимают этого те, кто тоскует по невозможному, мечтает удержать патриархальную поэзию народного быта, который изживается самой жизнью? Как не понимают они, что заботиться надо о другом, — чтобы народная красота, рожденная в прошлом, обрела для деревни качественно новую, вторую, чисто эстетическую жизнь?

Но для того чтобы крестьянин из субъекта, бессознательного, стихийного производителя прекрасного в чисто практических условиях натурального, патриархального хозяйства превратился в современных условиях в объект и осознанно приобщился к этой красоте, чтобы, забыв о практических надобностях, он увидел второй, духовный, эстетический ее смысл, — необходим иной уровень общественного сознания. В московских квартирах я видел лапти, горделиво вывешенные хозяевами в качестве украшения. Это — ерничество, трудно понятное для человека, которому доводилось носить эту весьма практическую обувку бедности и нищеты русской деревни.

В других московских квартирах я видел роскошные иконостасы, хотя живут тут люди неверующие. И тем верующим или когда-то верившим в бога крестьянам, у которых скуплены эти иконы, также трудно понять иконостас, повешенный вместо картин, как и лапти вместо украшения. Эстетические качества древнерусской иконной живописи, всегда имевшей для крестьянина строго функциональное, чисто практическое значение, воспринимаются непросто. Для эстетического восприятия этих богатств требуется ни много ни мало как художественный вкус, предельно развитые духовные потребности, что возможно лишь на базе высокой культуры, образованности.

Крестьянство обретает эти художественные богатства не в движении вспять, но в естественном стремлении к общечеловеческой культуре, знаниям, цивилизации.

Неоспорима мудрость народной жизни.

Неоспоримо, что деревня стремится сегодня уравнять себя в правах с городом. Не только в праве на хлеб насущный, но и в праве на хлеб духовный.

Пришло время, когда устранение существенных различий между городом и деревней — требование, выдвинутое еще утопическим социализмом и воспринятое от него научным коммунизмом, — становится практической необходимостью.

Но какой же смысл великие гуманисты прошлого вкладывали в это социальное требование? Чьи интересы — города или деревни — в данном случае отстаивали они? Конечно же, деревни, которая извека занимала неравное, подчиненное положение по отношению к городу. И выдвигая это требование, они имели в виду не что иное, как уравнивание экономических, культурных, социальных условий жизни и труда деревни с городом. Нет спору, крайности консервативно-утопических, сентиментально-романтических представлений о будущем деревни соответствует крайность противоположная. Эта урбанистическая точка зрения слишком буквально истолковывает индустриализацию, механизацию сельскохозяйственного труда, не учитывая того, что и при самой современной технике это будет труд на земле, что он будет одухотворен постоянным общением человека с природой. Думая о будущем деревни в век научно-технической революции, надо с предельной бережливостью относиться к этой естественной особенности земледельческого труда, к людям труда.

Однако, памятуя об особенностях труда на земле, ратуя за бережное отношение к природе, равно как и живым для нашего времени традициям и обычаям национального прошлого, не будем забывать о главном: о том, что жизнь-то движется вперед, а не назад. И эти изменения жизни в деревне выражают самые глубокие чаяния и стремления современного колхозного крестьянства, которое в ходе глубочайших социальных преобразований переделывает и себя.

«Рост производительных сил сельского хозяйства, постепенное превращение сельскохозяйственного труда в разновидность труда индустриального, подъем культуры деревни и перестройка сельского быта — все это ведет к изменению социального облика и психологии крестьянина, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии. —У него появляется все больше общих черт с рабочим, растет число колхозников, чей труд непосредственно связан с машинами и механизмами, повышается образованность колхозного крестьянства».

Эти воистину революционные для деревни социальные, психологические и нравственные процессы, затрагивающие самые глубины народной жизни, по сути дела, еще ждут своего художественного освоения и осмысления.

Но мы должны помнить о них, знать их, когда размышляем о современной прозе, посвященной деревне.

Их важно помнить и знать и современному учителю, уметь рассказать о них ученикам, потому что вне глубокого социального контекста развития сегодняшней народной жизни до конца не понять и нашу лирическую прозу о деревне. Не понять ее силы и ее слабости, ее разума и, к сожалению, имеющихся предрассудков, ее завоеваний и ее ограниченности, как не понять ее истоков и перспектив, в которых она должна развиваться, если хочет идти к новым победам.

Постижение литературы вообще, а деревенской в особенности, равно как и споров вокруг нее ни методически, ни методологически невозможно вне социального и социологического взгляда на жизнь, вне сопряжения литературы с историей, философией, обществознанием, марксистско-ленинской концепцией исторического развития.

Глава третья

Самая кровная связь

1

В полемике с неверно понимаемыми истоками, с идеализацией патриархальных начал нельзя вместе с водой выплескивать и ребенка, недооценивать постижение нашей литературой ценности народного характера, народной трудовой нравственности. Здесь необходима ясность и точность позиций, полное понимание того, что народная, трудовая в своей основе нравственность никак не сводится к патриархальному или собственническому сознанию, что в основе ее лежат те «простые нормы нравственности и справедливости, которые при господстве эксплуататоров уродовались или бесстыдно попирались», и которые, говорится в Программе КПСС, «коммунизм делает нерушимыми жизненными правилами как в отношениях между отдельными лицами, так и в отношениях между народами». Наше отношение к ценностям народного духа, к богатствам трудовой народной нравственности и определяется тем, что «коммунистическая мораль включает основные общечеловеческие моральные нормы, которые выработаны народными массами на протяжении тысячелетий в борьбе с социальным гнетом и нравственными пороками».

Такие произведения последних лет, как трилогия Ф. Абрамова «Пряслины», отмеченная Государственной премией в 1975 году, как «Последний поклон», «Царь-рыба» и другие произведения В. Астафьева, как рассказы и повести «В чистом поле за проселком», «Шуба», «За долами, за лесами», «И уплывают пароходы, и остаются берега» Е. Носова, как повести и рассказы В. Белова, Б. Можаева, В. Шукшина, В. Распутина и других писателей деревенской темы, глубоко и всесторонне исследуют народный характер, сформированный трудом и преобразованием земли, характер, биографически близкий и родственный этим писателям, вышедшим из глубинных недр народной жизни.

В авторском вступлении к трилогии «Пряслины» Федора Абрамова есть строки, которые дорогого стоят: «Сколько раз, еще подростком, сидел я за этим столом, обжигаясь немудреной крестьянской похлебкой после страдного дня. За ним сиживал мой отец, отдыхала моя мать, не пережившая утрат последней войны...» Этот стол — в старой избушке на дальней Синельге, куда вывозил Михаил Пряслин (роман «Две зимы и три лета») свое малорослое семейство на первый в их жизни сенокос.

Во вступлении к трилогии не герой, не вымышленный персонаж, но автор всматривается в вырезанные на столешнице кресты и крестики, треугольники, квадраты и кружки — фамильные знаки пекашинских крестьян. Потом, замечает он, пришла грамота, знаки сменили буквы, и среди них все чаще замелькала пятиконечная звезда... «Да ведь это же целая летопись Пекашина! Северный крестьянин редко знает свою родословную дальше деда. И может быть, этот вот стол и есть самый полный документ о людях, прошедших по пекашинской земле... И медленно, — продолжает писатель, — по мере того как я все больше и больше вчитывался в эту деревянную книгу, передо мной начали оживать мои далекие земляки...»

Вне жгучей, кровной биографической сопряженности писателя с тем миром народной крестьянской жизни, о котором он пишет, вне глубинных, личностных связей его. с народной, национальной культурой, связей, конечно же, не только непосредственных, но и опосредованных, через традиции, слово и дух русской литературы, нам не понять Федора Абрамова, равно как и многих других современных наших прозаиков.

Не знаю, кто первый из критиков (не исключено, что и я) употребил этот термин «деревенская» проза.

Было бы правильным, если бы преподаватель литературы объяснил учащимся значение этого термина, принятого в критике лишь в качестве условного и потому — неточного, ибо творчество большинства писателей, о которых мы ведем речь, — не просто о деревне, но о жизни, о судьбах родной страны. Это особенно видно на примере творчества Ф. Абрамова.

Проза Федора Абрамова (романы, посвященные Пекашину, с особой ясностью высветили это) — не «крестьянская», не «деревенская», но — героическая, раскрывающая подвиг нашего народа, подвиг нашего крестьянства в трагедийную пору войны. Две зимы и три лета, прошедшие после победы, а они, как известно, легли в основу его второго романа, — это ведь тоже страшная плата народа, крестьянства за разруху и беды войны. Это были годы, когда в Пекашине по-прежнему не было хлеба и не хватало семян, по-прежнему дохла скотина от бескормицы «и по-прежнему, завидев на дороге почтальоншу Улю, мертвели бабы: война кончилась, а похоронные еще приходили». Этого не брали в расчет критики (П. Строков, например), упрекавшие писателя в том, что он будто бы слишком черно рисует действительность. Забывая о принципе историзма, они как бы абстрагировались от обстоятельств войны. В бескомпромиссной жизненной правде, ни на йоту не утаивающей всей драматичности испытаний, выпавших на долю советского народа на фронте и в тылу, и, в частности, в глухих северных деревнях, — тайна эмоционального воздействия романов Ф. Абрамова на читателей.

По складу своего таланта Ф. Абрамов — бытописатель, он щедр на чисто бытовые детали и подробности, ибо знает, любит и умеет воспроизвести воочию весь красочный быт северной русской деревни. Под пером писателя-реалиста бытовые краски архангельской деревни военных лет сильнее, чем любые публицистические отступления, передают всю меру человеческих страданий и людского героизма тех трагических лет.

Не мудрствуя лукаво, не выписывая замысловатого сюжета, писатель, казалось бы, ведет бесхитростную летопись военной жизни одного северного колхоза, маленькой архангельской деревеньки Пекашино. Но под пером подлинного, большого писателя эта летопись становится волнующим художественным документом эпохи. Это — апофеоз народной жизни, апофеоз подвига бескорыстия русского крестьянства, совершенного им в пору коллективизации и войны. В эту военную пору, пишет писатель, приоткрылось в нашем народе «что-то большое и важное, без чего невозможно понять ни русского человека, ни того, что было и будет еще на русской земле». Писатель внимательно всматривается в характеры своих героев — Михаила Пряслина, его сестры Лизки, их матери Анны, председательши Анфисы Петровны, в чем-то главном очень близкой и родственной эпическому, монументальному характеру русской женщины, старой крестьянки Василисы Мелентьевны, открытой писателем в его повести «Деревянные кони». Это все тот же народный женский тип, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Женская доля, женское сердце, подвиг труда русской женщины в годы войны — одна из ведущих тем творчества Федора Абрамова. Перед пекашинской крестьянкой секретарь райкома партии Новожилов «на колени стать готов». «Я бы ей при жизни памятник поставил, — объясняет он инструктору райкома Лукашину. — Ну-ка! Сколько человек в Пекашине на войну взяли? Человек шестьдесят. А поля засеяны? Сеноуборка к концу? Да ведь это понимаешь, что? Ну как, если бы бабы заново шестьдесят мужиков родили...»

По характерам, по отношению к жизни, по языку проза Федора Абрамова глубоко и подлинно национальна. Без аффектации, без полемики, естественно и органично, как дыхание, утверждается здесь ценность нашего национального, народного характера. И когда автор устами одного из своих героев — Лукашина говорит, что он «смотрел на них, вслушивался в их простые, наивные слова, и сердце его изнемогало от любви и ласки к этим измученным, не знающим себе цены людям», мы вслушиваемся с волнением в эту интонацию чисто русской речи, издавна отождествляющую понятия «жалеть» и «любить».

Но глубоко ошибаются критики, перетолковывающие сущность национального у Федора Абрамова на некий псевдорусский, пейзанский, патриархальный лад. Исследуя нравственный и духовный потенциал народа, с такой могучей очевидностью выявивший себя в войну, Ф. Абрамов заключает: «Великая, неведомого размаху сила двигала людьми. Она, эта сила, поднимала с лежанок дряхлых стариков и старух, заставляла женщин от зари до зари надрываться на лугу. Она, эта сила, делала подростков мужчинами, заглушала голодный крик ребенка, и она же, эта сила, привела Анфису в партию...»

Русский национальный характер, осмысляемый Ф. Абрамовым, это — советский характер. Такова принципиальная позиция писателя, с особой ясностью выявленная, к примеру, критиком Б. Панкиным в его статье о романе «Две зимы и три лета», — она прослеживается в романах Ф. Абрамова. Верный правде военных лет, писатель раскрывает, как много значила для людей партия. Вступление в партию, в комсомол — это праздник, событие в жизни и для Анфисы Петровны, и для Михаила Пряслина. Об этих событиях, памятных всем, пережившим то время, рассказывается в книге с полной, волнующей достоверностью. И столь же достоверны, человечны и жизненны образы партийных работников военной поры, тех самых «районщиков», которые делили с народом все тяготы жизни военных лет и брали на свою душу еще большее: ответственность. Ответственность перед высшим: перед фронтом, перед победой, ради нее державших свое сердце, свою «жалостливость» в узде... Возьмем ли мы секретаря райкома Новожилова, инструктора райкома, а потом — председателя пекашинского колхоза Лукашина, уполномоченного Гаврилы Ганичева — «улыбайся, бодрись, агитируй, хотя бы у тебя при этом кишки лопались от голода», или, наконец, кузнеца Илью Нетесова, «партейного» бессребреника, подвижника, — все они исповедовали одну веру, один нравственный постулат: «Нет, коммунист тот, кто может сказать — я умирал столько, сколько и вы, и даже больше, мое брюхо кричало от голода так же, как ваше; вы ходили босые, оборванные — и я. Всю чашу горя и страданий испил я с вами — во всем и до конца!»

Такие люди, как Лукашин, Анфиса Петровна, Илья Нетесов — нравственные ориентиры для Михаила Пряслина, оставшегося четырнадцатилетним пацаном за отца в многодетной семье и за мужика в колхозе. «Да, бабы! — подтверждает председательша Анфиса Петровна, — за первого мужика Михаил всю войну выстоял. За первого!» Характер Михаила Пряслина, исполненный обаяния и нравственного здоровья, являющийся, вне всякого преувеличения, открытием писателя, — это воистину типический характер времени, характер, точно и правдиво очерченный. Это подлинно народный и вместе с тем — глубоко советский характер, вобравший в себя все лучшее из нравственной традиции народа и сформированный нравственным опытом нового, колхозного труда. Это проявляется прежде всего в социальной, гражданской активности Михаила Пряслина, в его чувстве хозяина родной земли в своей артели, но в не меньшей степени — и в сердце, совести его сестры Лизки, чей характер — также одно из важнейших открытий Ф. Абрамова.

Герои романов Федора Абрамова — не просто крестьяне, но — колхозники, именно так, и только так, мыслят они себя. Его романы являются художественным исследованием не просто крестьянской — колхозной жизни, исследованием такого нового социального явления народной действительности, как колхоз. Художник, обладающий бесценным даром постижения народной жизни в ее движении, не мог, естественно, пройти мимо тех новых реальных форм ее существования, в которых эта народная, крестьянская жизнь выдержала испытание войной.

Проза Федора Абрамова — социальная, исследовательская и остро конфликтная проза при кажущейся ее покойности. Так случилось, что его романы, первый из которых написан еще в 1958 году, полемически врываются в современный литературно-критический спор. Социальным духом своим они спорят с тенденцией идеализации патриархальной Руси, с односторонним, сентиментально-романтическим взглядом на прежнюю крестьянскую Русь. Глубокое уважение и любовь к миру крестьянской жизни, его давнему («Деревянные кони») и недавнему («Братья и сестры», «Две зимы и три лета») прошлому, к тому, как душа и совесть народа проявились в годы войны, сочетается у писателя-реалиста с трезвым пониманием исторической ограниченности старой, патриархальной психологии, собственнических начал в ней. Противоречивость прежней крестьянской натуры (с одной стороны, труженик, а с другой — собственник) явственно видна в романе, хотя бы в противостоянии Михаила и Егорши, который, «как жеребец — играючи идет по жизни». Впрочем, Егоршу не сведешь к пережиткам собственничества, в нем куда больше, пожалуй, «нажитков» (пользуюсь терминологией Г. Медынского), он вполне современен в формах проявления своего эгоизма. Мы встречаемся в трилогии и с другими характерами, в современных формах проявляющими дух социального эгоизма, корысти и собственничества: с хитрым и прижимистым богатеем — «активистом» Федором Капитоновичем, с его приятелем, заведующим райзо Федуловым, обиравшим колхозы, с председателем колхоза, сменившим Анфису и разорившим артель, Першиным и т. д. Эти характеры, выражающие современные модификации собственнической психологии, не просты для анализа. Мелкособственническая психология с ее живучестью и способностью к приспособлению и мимикрии сегодня обретает и в деревне и в городе самые неожиданные подчас лики. Но она по-прежнему — социальное зло жизни, наш главный противник, исток и причина многих драм и трагедий, — об этом с предельной ясностью сказано в романах Ф. Абрамова. Но если там эта тема была лишь одной из немногих, то в его последних повестях, также составивших своеобразную дилогию, — «Пелагея» и «Алька», исследование драмы крестьянской души, разрываемой пополам, бьющейся в тисках жизненного противоречия между высоким и низким, истиной и заблуждением, становится главной задачей писателя.

Критика не сразу оценила по достоинству повесть «Пелагея», на мой взгляд, лучшее из всего написанного Ф. Абрамовым. Видимо, ее смущала кажущаяся зыбкость, трепетность, как бы неуверенность авторского отношения к этому открытому им характеру. В действительности, тут нет зыбкости и неуверенности — есть сложность. Сложность жизненных обстоятельств и явлений, не поддающихся линейному измерению.

Драма пекарихи Пелагеи уходит корнями в самые первые послевоенные годы, в ту самую пору, когда «люди, как чуда, ждали победы. Все, все изменится. На другой же день... А как изменится, когда вся страна в развалинах?..» И невозможно было досыта накормить, одеть и обуть людей сразу же после такой страшной войны.

А с другой стороны, с окончанием войны, и это хорошо показано в романе «Две зимы и три лета», начало что-то естественно и неумолимо меняться в жизни. «Раньше, еще полгода назад, все было просто, — рассуждает в романе Анфиса Петровна. — Война. Вся деревня сбита в один кулак. А теперь кулак расползается. Каждый палец кричит: жить хочу! По-своему, на особицу».

Именно в ту пору и начинала «на особицу» жить Пелагея. А встречаемся мы с ней в повести, когда она подводит житейские итоги. Как оказалось, плачевные итоги. Осталась Пелагея на старости лет одна-одинешенька, похоронив мужа, которого мучила всю жизнь, и потеряв сбежавшую от нее в город с лейтенантом дочь. Одна — со всем своим богатством, ради которого убивалась, которое копила всю жизнь. Криком вырывается из ее сердца этот вопрос: «Господи! На что ушла ее жизнь?» Жизнь, в которой было все: и надорвавший ее, от зари до зари непосильный для человека труд, и измена мужу — расчетливая, рассчитанная плата за хлебное место пекарихи, и голод, и холод, и сноровка да хитрость крестьянская, порой — за гранью дозволенного, когда, заполучив пекарню, она бросила «свое хлебное воинство» на завоевание нужных, полезных ей людей, и мало кто мог устоять «против ее хлеба легкого, душистого и сытного». Сколько было положено не только физических— нравственных сил, сколько сделано уступок совести?!.. И ради чего? Ради вот этих крепдешинов да ситцев, ради всего того, что ныне тряпками зовется?

«А кто, кто виноват, что эти тряпки застили ей и жизнь, и мужа, и все на свете?» — с болью спрашивает в повести Пелагея, пытаясь объяснить себе свою судьбу. Попробуй, пройди мимо этого объяснения! Пелагея вспоминает голод — голод войны, первых послевоенных лет, голод неурожаев, — треть жизни она и семья — голодали! И был один во все эти годы товар, на который можно было достать хлеба, — тряпки. Страшно обносились люди во время войны! И получив место пекарихи, чтобы спасти себя, свою семью от нужды, Пелагея пошла на уступки себе, а вернее всего, и уступок не было — в ней заговорила та, другая сторона ее крестьянской натуры. Она легко переступила черту и «начала обеими руками загребать мануфактуру. Годами загребала, — признается она себе в повести, — не могла остановиться. Потому что думала: не ситец, не шелк в сундуки складывает, а саму жизнь. Сытые дни про запас. Для дочери, для мужа, для себя...» А оказалось — и в этом расплата, наказание ее, — ни мужу, ни дочери, ни ей самой эти сундуки не нужны...

Характер Пелагеи предстает в повести Ф. Абрамова как характер драматический. Эта драма, завершающаяся уже в наши, «сытые» для деревни дни, с полной очевидностью выявляет главную ущербность собственничества, которому уступила в трудный момент своей жизни Пелагея, — его бездуховность, обессмысливающую жизнь.

Но бездуховность собственничества — в этом сложность Пелагеи, мимо которой опять-таки не пройдешь! — нимало не исчерпывает ее объемного, крупного, противоречивого характера. Ибо при всем том конечные итоги жизни Пелагеи никак не сводятся к тряпкам да сундукам. И не случайно тропка, по которой десятилетиями бегала она из дома на пекарню, после ее смерти зовется в деревне «Паладьиной межой». «Никто, как деревня стоит, не прошел по ней, сколько она прошла». Ибо была Паладья прежде всего труженицей, — об этом в повести сказано поэтично и любовно, с тем низким поклоном колхозной женщине за ее подвиг труда, с каким умеет и считает должным писать Федор Абрамов. И хоть за два десятилетия труда пекарихи она и дня не отдыхала, а сколько раз за эти годы перекладывали печь на пекарне, не выдерживали кирпичи, лопались, — именно тут, в этом изнуряющем труде на благо людям видела она смысл своего существования, высокую осмысленность бытия.

И вообще, замечает писатель, она в жизни ни о чем и ни о ком так не тосковала, как о пекарне. Даже об Альке, родной дочери. И когда перед смертью шла проститься с пекарней, — «чистая, благостная — вечером накануне сходила в баню, будто к богомолью готовилась». И была прибита, больше, чем Алькой, тем, как без нее — в грязи и беспорядке — эта пекарня содержится.

Духовный, нравственный смысл труда, как деяния, высветляющего, облагораживающего душу, радость осмысленного, как мы говорим даже — творческого, труда даны далеко не всякому человеку. Как трудно постигает Алька, приехавшая после смерти матери на побывку домой, эту, казалось бы, немудреную истину: «Неужели же испечь хороший хлеб это и есть самая большая человеческая радость? А у матери, как запомнила Алька, не было другой радости. И только в те дни добрела и улыбалась (хоть и на ногах стоять не могла), когда хлеб удавался».

И конечно же, драма Пелагеи не столько вина, сколько беда и расплата за отступления от самой себя. В Альке — не только драма, но и вопрос, важнейший вопрос, который ставит писатель перед современным читателем.

Повесть «Алька» мне кажется написанной не в полную силу писательских возможностей, не вровень с повестью «Пелагея» или романом «Две зимы и три лета», — есть в ней беглость, поспешность. Но есть и свой нерв, сегодняшний, повторяю, наисовременнейший вопрос. Писатель, чуткий к движению народной жизни, не мог пройти мимо того нового, что в последнее десятилетие пришло в эту жизнь. И в «Пелагее» (время действия — середина шестидесятых годов) и особенно в «Альке» (уже самые последние годы) мы встречаем деревню нынешнюю, то есть богатую, где вопрос о куске хлеба давно и окончательно решен. Пришла в деревню эта — сказочной в войну казалась — сытая пора. Помните: «Когда война кончится — вот заживем... Дома выстроим новые, в каждом доме корова, овцы будут... и хлеба — сколько хошь хлеба». Но не нужны Алевтине ни корова, ни овцы, да и дом материнский ей казался не нужен: велела продать. А что ей нужно?.. Для счастья, для покоя в душе, для совести своей?.. Тряпки, наряды, легкий заработок да веселая жизнь?.. Не мало ли?..

И почему, унаследовав от матери стыдное, за что недолюбливали ее в деревне, тот самый собственнический, хоть и на новый манер, эгоизм, она вдруг утратила высокое — поглощенность делом, которое больше тебя, подлинно человеческим трудом? И не потому ли бьется она в истерике, в слезах (тетка, тетка... пошто меня никто не любит?»), не потому ли чувствует вину перед матерью и даже в память о ней решает остаться в колхозе, — но это решение падает под напором суетности, привычки «красиво жить».

Ответ на вопрос, поставленный в этой повести, содержится и в «Альке», а главное — во всем творчестве писателя, если брать его целиком. Что, точнее, кто сильней всего ранит Альку, бередит ее душу, делает ее несчастной? Как это не покажется странным, — мать, пример ее жизни, стыд перед памятью о ней. А еще — ближайшая ее подруга доярка Лидка да ее муж Митя, когда-то страдавший по Альке. Вовсе не потому, что «прибарахлилась Лидка знатно», как отметила про себя Алька, побывав у подруги в гостях, а потому, что сам Митя, чем-то очень напоминающий нам Мишку Пряслина, вся атмосфера в его доме потрясли, ранили сердце Альки человечностью и чистотой.

Душевная неприкаянность Альки — в ее отъединенности от подлинного, большого мира народной, трудовой жизни. Однако и на алькиной судьбе писатель вовсе не ставит крест. Ее метания в значительной степени реакция на аскетизм жизни родителей, матери, отодвинувшей в сторону все, кроме труда и боязни черного дня. Алька не хочет так жить. Да ей и не надо так жить, время другое. А вот как жить, чтобы не было стыдно перед матерью и людьми, Алька пока не знает. Но мы видим — хотя бы по ее работе на покосе, — что это истинная дочь Пелагеи. И потому верим, что — в городе ли, в деревне — Алька найдет себя.

Исследуя народную жизнь в ее развитии, Федор Абрамов вплотную приблизил свою летопись к современности. И мы вправе ожидать от этого большого художника все более активного вторжения в современность, все более глубокого и полного постижения сложнейших проблем и вопросов народной жизни сегодняшнего дня. Ибо с этой жизнью сегодня и постоянно он чувствует «самую жгучую, самую смертную связь». Творчество его,

так же как и книги М. Шолохова, А. Твардовского, Ч. Айтматова, И. Мележа, В. Астафьева, А. Яшина и многих других наших писателей (перефразируем слова писателя из повести «Деревянные кони»), зовет не в заводь патриархальных иллюзий, но в «большой и шумный мир», оно будит желание «работать, делать людям добро. Делать его так, как делает и будет делать до своего последнего часа Василиса Милентьевна (главная героиня повести «Деревянные кони». — Ф. К.), эта безвестная, но великая в своих деяниях старая крестьянка из северной лесной глухомани».

И тем не менее почти каждая новая книга Федора Абрамова рождает спор. Спорили вокруг романа «Две зимы и три лета», — пока не пришли в конце концов к более или менее единому положительному итогу. Сразу же завязался спор вокруг третьей книги романа «Пряслины».

Критик В. Новиков в статье «В галерее реальных характеров» («Литературное обозрение»), И. Эвентов в «Ленинградской правде», В. Сурганов в «Литературной газете», Л. Якименко в «Новом мире» поддержали третью книгу романа Ф. Абрамова, высказав при этом обоснованные критические замечания. Владимир Староверов в статье «К портрету послевоенной деревни» («Октябрь»), как бы развивая отношение журнала к предыдущему роману Ф. Абрамова «Две зимы и три лета», назвал «Пути-перепутья» художественной ложью. Неправда романа видится критику в том, что Ф. Абрамов показывает село, которое в послевоенные годы «обезлюдело», «обезмужичило», — тогда как на его памяти «никогда наша деревня не была столь многолюдной, как именно в первые послевоенные годы. Статистика свидетельствует, что около трети сельского населения, описываемого Ф. Абрамовым, составляли молодые люди от 15 до 30 лет при равном (?!) соотношении полов».

Главная же ложь романа, посвященного архангельской деревне Пекашино, по усмотрению критика, состоит в изображении бедности деревни послевоенных лет, незаинтересованности крестьян в труде, проистекавшей прежде всего от того, что они мало что получали на трудодень: «... Весь доход отнимают налоги. Это подрывает материальную заинтересованность крестьянина...» Вот в чем видит В. Староверов художественную и жизненную ложь романа «Пути-перепутья».

По мнению критика, Ф. Абрамов не знает деревенской жизни той поры или же злоумышленно искажает ее. В своей статье В. Староверов, в противовес роману, пытается дать свою картину жизни деревни послевоенных лет. Цель и смысл статьи его состоит в том, чтобы доказать, будто колхозная жизнь того времени в независимости от географических зон и конкретных местных условий была вполне благополучной и «с каждым годом становилась все лучше». От В. Староверова мы узнаем, к примеру, что, оказывается, уже в ту пору существовали не госпоставки, как в романе Ф. Абрамова, но закупки государством зерна, молока, мяса в колхозах.

В. Староверов пытается убедить читателя, что сама мысль о незаинтересованности крестьян в труде, о нарушении ленинского принципа материальной заинтересованности применительно к крестьянской жизни той поры не соответствует действительности. Напротив, именно в ту пору, на его взгляд, наблюдался «невиданный трудовой подъем в деревне», колхозники отнюдь не оставались только при маловесном трудодне без материального поощрения.

Всматриваешься в эту радужную картину послевоенной деревни, нарисованную критиком, — и, право, руками разведешь: как соотнести ее со всем тем, что было сказано и сделано партией по преодолению отставания нашего сельского хозяйства, по подъему благосостояния и материальной заинтересованности тружеников села? С тем, о чем в полный голос уже сказано и нашей литературой?

Федор Абрамов пишет художественную хронику колхозной, а в конечном счете народной жизни, строго и точно очерченную как исторически, так и географически. Он исследует художнически жизнь своей, северной, архангельской деревни, и исследует ее в конкретно-историческом движении, в реальности тех жизненных проблем, которые вставали перед ней на каждом новом этапе ее исторического существования.

Он создает своего рода эпопею жизни родного архангельского села, в котором родился и вырос, куда вернулся с фронта после ранения в военные годы, где долгое время жил и работал, которое — его жизнь, его судьба. Он относится к Пекашину с чувством кровной сопричастности и верной, сыновней любви к нему. Уже поэтому труд талантливого писателя заслуживает внимания и уважения, вызывает широкий общественный интерес.

Его роман «Пути-перепутья» — звено обширного, крупного замысла, и о нем нельзя судить в отрыве от воплощения этого замысла, за которым — движение и изменение жизни народной. И прежде всего нельзя судить в отрыве от предварявшей роман дилогии «Братья и сестры» и «Две зимы и три лета». Оба романа посвящены все тому же, военному и послевоенному Пекашину, его труженикам и труженицам, в первую очередь женщинам и детям. Там действуют те же герои — Михаил и Лизка Пряслины, Степан Андреянович, Анфиса Минина, Илья Нетесов, Петр Житов, подлинно русские и подлинно советские характеры, выдержавшие нечеловеческие испытания войной и отстоявшие наши, социалистические нравственные ценности, ни в малом не согнувшиеся, ни в чем не поступившиеся душой. Называть эти характеры «кондово консервативными» (цитирую В. Староверова), объявить, будто они представляют «не колхозное», но «коренное патриархальное крестьянство», что «Пряслины способны «ломать кости», а не творить прогресс», что они стремятся «к восстановлению по дедовским идеалам «сытости» и «зажиточности» — не более», — значит ничего не понять в них.

Все, что осталось в душе В. Староверова от романа «Две зимы и три лета», — это «тягостное чувство» от «знакомства с неприглядной жизнью деревни». Отдавшее последние соки и силы фронту, измученное, исстрадавшееся Пекашино военных и первых послевоенных лет, неприятно действует на эстетическое чувство критика. Ему нет дела до того, что жизнь, изображенная в романах Ф. Абрамова, по невиданному напряжению физических и духовных сил, по мере трудностей и испытаний — за гранью обычных человеческих возможностей, что она и была тем, что без преувеличений обозначается словами «подвиг», «героизм». Он не задумывается, что, если бы писатель умолчал, утаил действительный масштаб народных трудностей и испытаний военных и первых послевоенных лет, он бы принизил своих героев. Принизил подвиг народа, совершенный им в годы Отечественной войны.

Действие третьей книги Ф. Абрамова — «Пути-перепутья» — разворачивается всего пять-шесть лет спустя после испепеляющей войны. Неудивительно, что пекашинцы все еще живут очень трудно. Велика была цена победы!.. И хоть верит председатель пекашинского колхоза Лукашин: «Будет, будет сытно в Пекашине, обязательно будет...» — по-прежнему проблема хлеба насущного главная для пекашинских крестьян.

Однако набирают силу мирные дни, естественна устремленность пекашинцев к жизни иной, нормальной, естественной: ведь не признаешь же нормой для человеческого существования бремя войны, когда пекашинские крестьяне отдавали для фронта все... Но почему задерживается время перемен? И можно ли только войной и ее последствиями объяснить экономические трудности и то неблагополучие, которые продолжают донимать пекашинцев?.. Таков вопрос, который вольно или невольно зарождается в умах и сердцах героев романа, в первую очередь — коммунистов: Лукашина, Подрезова, Анфисы Мининой, Петра Житова и других. Вопрос, в котором они порой боятся себе признаться, который для них мучительно труден, но неотвратим.

В романе «Пути-перепутья» писатель как раз исследует то сложное время в судьбе родного Пекашина, когда сама жизнь в противоречиях ее развития ставила на очередь дня именно этот вопрос. Вопрос о путях развития колхозного производства, о необходимости совершенствования методов экономического руководства деревней, принципов хозяйствования на земле. Пафос нового романа Ф. Абрамова именно в этом — не только в утверждении героического труда крестьянства в начале пятидесятых годов, но и в исследовании того, как именно в то время, медленно, постепенно, в противоречиях и борьбе, вызревало в глубинах народной жизни благотворное сознание необходимости перемен.

Вспомним очерки Валентина Овечкина, публиковавшиеся как раз в 1952 — 1953 годах. Они документально подтверждают, что устремленность к переменам тружеников и руководителей той поры — доподлинная реальность, выражавшая объективную потребность развития экономики страны. Потребность эта была чутко уловлена партией и реализована ею в ряде последовательных мер, направленных на то, чтобы «правильные отношения с деревней установить».

Это слова Лукашина: «Ленин после той, гражданской войны как сказал? — спрашивает он Подрезова во время ночного спора в глухом сетюжском лесу. — Надо, говорит, правильные отношения с деревней установить, не забирать у крестьянина все подряд...» Здесь — нерв романа, аккумуляция тех новых потребностей жизни, которые неумолимо зрели в недрах Пекашина (только ли Пекашина?) уже с начала пятидесятых годов. Мог ли писатель, создающий широкую летопись крестьянской жизни в ее историческом движении, не заметить, как возникал, зрел, пробивал себе дорогу этот кардинальный для всей политики партии в отношении деревни, наиважнейший для крестьянства вопрос? В. Староверов, по сути дела, требует от писателя, чтобы он, по непонятным причинам, поступился правдой жизни деревни тех нелегких для нее лет, снял применительно к прошлому нашей деревни вопрос о нарушении принципов материальной заинтересованности в колхозной действительности той поры. Но не сказав в своем историческом по жанру романе этой правды о прошлом, смог бы он перейти к анализу того нелегкого, но героического подъема, который совершает благодаря экономической политике партии наша колхозная деревня в последние годы?

При всей остроте поставленных проблем, при всей бескомпромиссности правды о нелегком для Пекашина времени роман «Пути-перепутья» неподдельно оптимистичен. Оптимистичность звучания романа Ф. Абрамова определяется тем, что жизнь, столь правдиво изображенная в нем, попутна историческому прогрессу, открыта будущему и вожделенно ждет перемен. И вершат эту жизнь настоящие, нравственно прочные, идейно крепкие люди, подлинные коммунисты, убежденные борцы за дело партии и народа.

Открытием писателя в его новом романе стал образ Подрезова, партийного вожака военных и послевоенных лет, типичного «районщика» той трудной поры.

Велика сила литературы: о великой и разнообразной армии «районщиков» тех лет мы судим порой только по овечкинскому Борзову, характеру, ставшему нарицательным, да по Мартынову, воплотившему новые токи жизни. Но ведь Борзов и Мартынов — две крайние, болевые точки в многообразии человеческих характеров партийных руководителей тех лет.

Каждый, кто хоть немного знает жизнь «глубинки» военной и послевоенной поры, помнит и своих Борзовых, и своих Мартыновых, и своих Подрезовых, отношение к которым, в отличие от первых двух, не было однозначным. Неоднозначно оно и у Ф. Абрамова: нарисованный им характер первого секретаря Пинежского райкома партии, при всей его человеческой крупности, исполнен драматизма и противоречий. Отношение к нему автора и читателя глубоко диалектично. Ф. Абрамов всем сердцем любит своего Подрезова, хотя и предъявляет ему достаточно суровый счет. Роман «Пути-перепутья» — прощание с Подрезовым и одновременно — низкий поклон ему. Прощание — потому, что новое время требовало и новых людей, новых, более современных методов руководства, которыми Подрезов овладеть не в состоянии. Низкий поклон — потому, что писатель (а вместе с ним, естественно, и читатель) исполнены глубочайшего уважения к этому по-настоящему крупному и сильному характеру, его истовости, нравственной чистоте, силе его коммунистических убеждений. Такой взгляд на Подрезовых точен и справедлив.

Не вина, а беда Подрезова, что движение жизни опережает его. В восемь лет встав за верстак, в семнадцать завершив свое четырехлетнее образование, он в восемнадцать был председателем сельсовета. В войну секретарь Пинежского райкома не только всех людей знал поименно — лошадей знал по кличкам. Его волей в первую очередь коммунисты Пинеги «фронт в войну держали». Властный, беспрекословный человек, он любил тем не менее, чтобы «с ним спорили, возражали, доказывая свою правоту». А сам любил доказать правоту на деле, благо «все умел делать сам: пахать, сеять, косить, молотить, рубить лес, орудовать багром, строить дома, ходить на медведя, закидывать невод. И надо сказать, людей это завораживало. Лучше всякой агитации действовало».

Такими они и были, наши северные «районщики», входившие в жизнь, вступавшие в партию на переломе двадцатых годов...

Так в чем же драма секретаря Подрезова? В чем суть его конфликта с молодым инженером Зарудным, директором Сотюжского леспромхоза, предприятия, с которым связано все будущее Пинеги? Сам Подрезов объясняет свои беды, беды своего четырехклассного образования так: «...Там, где бензин, я пасую. Я только в тех машинах разбираюсь, которые от копыта заводятся». Зарудный обвиняет его в непонимании того, что «в лесной промышленности наступила новая эпоха — по сути дела, эпоха технической революции», а это значит, и в руководстве районной экономикой надо «с лошади пересесть на трактор, на автомобиль». А «окрик да кнут трактор и автомобиль не понимают. Их маминым словом с места не сдвинешь...» И когда Зарудный «своим молодым, звонким голосом» говорит «об отставании от требований времени руководства, о необходимости нового, более смелого и широкого взгляда на жизнь», Подрезову нечего ему возразить.

Его спор с Зарудным, как и собственные сомнения и чаяния об «установлении правильных отношений с деревней», в конечном счете, — явления одного порядка, предвестники и провозвестники перемен, которые зрели в глубинах народной жизни и которые несли с собой в Пинегу не только сытость и зажиточность, но и новый характер труда, новый быт, новые методы хозяйствования и руководства экономикой, новые взаимоотношения между людьми.

Самое начало этого драматического и длительного исторического процесса, необходимость его и запечатлел в своем новом романе Ф. Абрамов. И сделал это резко, талантливо, зримо.

Впрочем, критики, поддержавшие роман, правы: писателю не все удалось в его новой книге. И главный, обоснованный упрек писателю — в том, что в его остро конфликтном, социальном романе несколько в тени остался полюбившийся нам Михаил Пряслин, бесспорно, центральный герой романов Ф. Абрамова о Пекашине. Правда, в финале романа Пряслин подымается в полный рост, и мы убеждаемся, что и для него это время мучительных раздумий, сомнений и споров не пропало даром. Его самосознание выросло, и когда пришел час испытаний, он вместе с коммунистом Ильей Нетесовым и другими пекашинцами бесстрашно включается в борьбу за несправедливо пострадавшего Лукашина.

Роман завершается убежденными словами Ильи Нетесова о том, что «жизнь теперь повернет к лучшему». Слова эти в полную силу звучат в душе Михаила Пряслина, к которому упрямо возвращается мысль автора:

«...Перед глазами его вставала родная страна. Громадная, вся в зеленой опуши зеленей.

И это он, он в эти тяжкие годы вместе с пекашинскими бабами поднимал ее из развалин, отстраивал, поил и кормил города. И новое, горделивое чувство хозяина росло и крепло в нем».

Для Ф. Абрамова эти строки, венчающие роман, не декларация, но естественный, органический итог повествования, а точнее, еще одной эпохи труда и борьбы пекашинцев. И одновременно — мост к следующей, заключительной книге его эпопеи. К той книге, которая, надо думать, введет нас в прекрасный и яростный мир труда, забот и преображений сегодняшнего, современного колхозного Пекашина.

2

В очерке «Сопричастный всему живому», напечатанном в «Нашем современнике» под рубрикой «О времени и о себе» (№ 8, 1973), Виктор Астафьев справедливо говорит о том, как опасно полагаться в литературе только на биографию, сколь бы богатой и многообразной она ни была. Он против того, чтобы делать скидку тем начинающим писателям, кто, так сказать, попашет, затем попишет. «Я тоже входил в литературу «из рабочих», — замечает писатель, — но как-то хватило у меня ума не клюнуть на удочку, наживленную искусственным, дешевеньким червячком. А ведь мог бы, мог, поощряемый одобрительными похлопываниями по плечу, застучать сапожищами в литературных коридорах, бия себя в грудь кулаком: «Пущайте, потому как работяга!..»

Виктора Астафъева раздражает и то «из статьи в статью кочующее сочувствие к трудностям», которые сам он прежде испытал в своей и в самом деле нелегкой трудовой жизни. За такого рода отношением к его писательской биографии Астафьев видит осознанное или неосознанное стремление критиков к тому, чтобы «читатель был ко мне как можно снисходительней и разделил бы вместе с критиками этакое удивление напополам с восхищением, каковое обыкновенно бытует в глухой российской провинции: «Гляди-ко! Рахитом был, а ходит!..»

Что скрывается за этим чувством столь неожиданной обиды писателя на критику?.. Глубоко личное, выстраданное убеждение в том, что литература — дело серьезное и ответственное и оно не терпит скидок по каким бы то ни было причинам. Слишком часто В. Астафьев видел «одаренных людей», которые сгорали только потому, что «больше занимались пробиванием себя в литературу в качестве «работяги» и забывали о главном — о самоусовершенствовании». Слишком легко, на его взгляд, «безответственные критики» раздают безответственные похвалы только за то, что «вот-де рабочий, а пишет, творит».

«В который-то раз приходится повторять вслед за взыскательными писателями нашего времени простую истину, что в русской литературе не должно быть никакого баловства, никакой самодеятельности. Что нет у нас на это права». Почему? Да потому, что «за нашей спиной стоит такая блистательная литература, возвышаются горами такие титаны, что каждый из нас, прежде чем отнять у них читателя хотя бы на день или час, обязан крепко подумать над тем, какие у него есть на это основания».

Всей жизненной и творческой биографией своей Виктор Астафьев завоевал право на это суровое предостережение.

Из его биографического очерка «Сопричастный всему живому» мы узнаем, что свой первый рассказ — «Гражданский человек» — В. Астафьев написал во время ночного дежурства на колбасном заводе, где он работал грузчиком и сторожем. За его плечами было к тому времени голодное, сиротское сибирское детство, детский дом в Игарке, ФЗО, фронт, ранения, тяжелый физический труд — и шесть классов образования. Таковы были «горьковские университеты» начинающего писателя.

Впоследствии, отвечая на читательский вопрос: «Как возникают сюжеты Ваших произведений — случайно или Вы их ищете в жизни?» — Астафьев ответит: «Сюжет — не грибы, искать его для меня, например, дело бесполезное. Чаще всего сюжет, если так можно выразиться, сам меня находит... Мои сюжеты чаще всего приходят из воспоминаний, то есть из тех времен, когда я писателем не был и не знал, что им буду, а следовательно, и «сюжетов» искать не мог».

А пока: «Учиться, не остаться литературным полудикарем: стать профессионально читающим, думающим и работающим — вот какую задачу должен был решить я, иначе мне, полуграмотному человеку, был бы конец как литератору». Эту задачу с особой жесткостью поставил он перед собой после первых шагов в литературе — книги рассказов «До будущей весны» (1953) и романа «Тают снега» (1958), которые были творческой неудачей молодого писателя.

Беспощадные — и живительные — эти слова В. Астафьев адресует не только себе, но и тем, кто идет в литературу из жизни. Слова, чрезвычайно важные и своевременные, потому что уж очень силен среди какой-то части молодых сегодня искус «нутра», непонимание того, что вне культуры, знания, мысли не было и нет подлинной литературы.

Биография и жизненная творческая позиция Астафьева, как и большинства других близких ему прозаиков, — впечатляющий урок для подрастающего поколения, который грешно в целях нравственного воспитания не использовать учителю. Это урок уважения к труду, как физическому, так и духовному, урок уважения к знаниям, культуре, как необходимому условию любого творчества, наконец, урок уважения к литературе. Подлинной литературе.

«Писательский труд — беспрестанный поиск, сложный, изнуряющий, доводящий порой до отчаяния». С таким подвижническим чувством входил Астафьев, как и другие близкие ему по духу писатели, в большую литературу, это вещее чувство ответственности перед литературой и читателем печатью легло на его лучшие произведения.

Литература для него — беспрестанный поиск истины. Нравственной истины, истинной человечности прежде всего. Писатель ведет его, опираясь на огромный собственный опыт, на могучие традиции русской и советской литературы, на работу ума и души, обогащенных ценностями современного человеческого знания.

Книги его отмечены крепнущим литературным мастерством, богатством и точностью живого, народного слова и, что особо стоит отметить, глубокой нравственной и философской культурой, культурой мысли и чувств.

Когда читаешь подряд книги В. Астафьева, начиная с тех, в которых он состоялся как писатель, — повести «Перевал», «Стародуб», «Звездопад», «Кража», «Последний поклон», «Пастух и пастушка», «Царь-рыба», сборники его рассказов, — воочию видишь, как бурно рос этот самобытный писатель, какими внутренними толчками развивался его талант.

В критике уже не раз отмечалось, что как писатель в истинном смысле этого слова Виктор Астафьев начался с повести «Перевал» (1959); критик А. Макаров пророчески писал, что

«Перевал» зачинает собою цикл повестей, к которым подошло бы название вроде «Истории моего современника». Об уважительном отношении Астафьева к критике свидетельствует хотя бы тот факт, что свой, в известной мере итоговый сборник, вышедший недавно в издательстве «Молодая гвардия», куда вошли повести «Стародуб», «Кража», «Последний поклон» и «Пастух и пастушка», писатель так и назвал: «Повести о моем современнике».

В движении от достаточно наивного «Перевала» и во многом противоречивого «Стародуба» к трагедийной повести «Кража», а потом — к лирическому «Последнему поклону», к экспериментальной «пасторали» «Пастух и пастушка» писатель набирал новые литературные качества и одновременно преодолевал самого себя, свои слабости, скажем, не только недостаток вкуса или литературную неопытность, но и некоторую инфантильность, ограниченность социального мышления, а также тот налет сентиментальности, на которой как на свойство своего характера Астафьев указывал и в очерке «Сопричастный всему живому». Помнится, еще В. Розанов писал, что сентиментальность не столько доброта души, сколько хорошо развитое воображение. В литературе же сентиментальность нередко оборачивается выспренностью слога, а порой и откровенной мелодраматичностью.

Опасность сентиментальности возрастает многократно, когда писатель имеет дело с предельно драматическим материалом, таким, который лежит в основе большинства произведений Астафьева. Сиротство и беды, несчастья покинутого родителями ребенка («Перевал»), обокраденное детство вообще (повесть «Кража»), любовь в госпитале или на войне, в окружении человеческой смерти («Звездопад» или «Пастух и Пастушка») — как легко нарушить здесь знаменитое «чуть-чуть» и оступиться в мелодраму!

Успех решает нравственно-философская позиция писателя, уровень его вкуса и культуры, мастерство и талант.

Если в «Перевале» Астафьев преодолевает трудности, органически таящиеся в жизненном материале повести, за счет некоторого упрощения художественных решений, — повесть эта скорее «детская», «для среднего и старшего возраста», — то в «Краже» он идет иным, крайне сложным для художника путем. От прозы, глубоко правдивой, но в известном смысле дидактической, Астафьев все смелее и решительнее обращается к прозе не только реалистической, но и нравственно-философской. В повести «Кража», пожалуй, впервые в полной мере выявились незаурядные возможности и особенности таланта Астафьева.

Самобытность дарования Виктора Астафьева, на мой взгляд, проявляет себя в сочетании, казалось бы, несоединимого: щедрого и искусного бытописания, внимания к быту, детали, подробности и глубокой одухотворенности, философичности; сурового, подчас жесточайшего реализма, — и лиричности, поэтичности манеры письма, в особенности страниц, посвященных любви, природе, где поэзия вырастает порой до романтической патетики. Но это не только не противоречит правде жизни, но углубляет, обостряет ее. То, что мы вполне условно определяем как романтическое начало в творчестве этого ярко выраженного писателя-реалиста, на наш взгляд, не что иное, как напряженность и мощь поэтического чувства, свойственного самой природе его дарования, его душе художника:

Направленность этого чувства очевидна, предмет его любви определен и строг: это — Родина, Россия, ее природа и люди, их предназначение на этой земле. А если точнее — Советская земля, Советская Россия, ибо для него, начавшего жить, как он пишет «в год смерти Ленина», иной России не существует.

Виктор Астафьев незамутненно чист, высок и нравствен в своем патриотическом чувстве, в этой своей любви. Он развивается в традиции того социального, демократического понимания народности, которое всегда составляло славу великой русской и советской литературы, в современности равняясь на Шолохова и Леонова, наследуя, если говорить о ближайших предшественниках, Твардовскому, Овечкину, Яшину.

Характерна особенность, впервые подмеченная А. Макаровым: уже в первом сборнике повестей «Листопад», изданном в 1962 году, Астафьев расположит их не в порядке появления, а первой поставит «Стародуб». «Стародубом» открывается и последний сборник писателя — «Повести о моем современнике».

Повесть эта при некоторых недостатках, о которых уже много сказано в критике, беспощадно реалистична и убедительна в изображении древнего патриархального кержацкого быта со всей бесчеловечностью его «древлеотческих устоев». Как справедливо заметил критик А. Михайлов в предисловии к сборнику В. Астафьева «Ясным ли днем» (Вологда, 1972), «забывать об этом нельзя, тем более, что ныне порой проявляется склонность к идеализации патриархальной старины, к сглаживанию противоречий общественного развития».

С глубокой и страстной неприязнью относится Астафьев к собственничеству, к бесчеловечью и дикости, которых, на его взгляд, было немало в прежней деревенской жизни. Именно в них, да в духовном рабстве религии усматривает он истоки многих нравственных бед прошлого.

Органично и сильно звучит в книгах Астафьева и тема интернационализма — как естественного, будто воздух или вода, постоянного, глубинного свойства народной жизни. Объединение, а не разъединение людей утверждается писателем и в повести «Стародуб», и в «Перевале», и в повести «Кража», где писатель нарисовал трогательный образ старшего друга Толи Мазова, осетина Ибрагима. И повесть «Последний поклон» открывается новеллой о Васе-поляке, слепнущем музыканте-скрипаче. Автор повести вновь услышал его музыку, музыку далекого, почти забытого детства, когда стоял последней военной осенью на посту в небольшом польском разбитом городе: «Музыка властвовала над оцепеневшими развалинами, та самая музыка, какую хранил в сердце, словно вздох родной земли, человек, который всю жизнь не видел родины и всю жизнь тосковал о ней».

Творчество Астафьева пронизывают близкие его сердцу, излюбленные лейтмотивы, которым он хранит верность из повести в повесть, и один из них — музыка, таинство приобщения к ней прекрасной души деревенского мальчишки. За этим — своеобычность понимания Астафьевым деревни и ее людей, как открытого, а не замкнутого в себе, отгороженного от мировой цивилизации, динамично развивающегося мира. Замкнутость, закрытость, ориентация исключительно на «древлеотческие устои» ведет, как убедительно и неоднократно показано писателем, к выморочности и дикости, к тому именно, что именуется идиотизмом деревенской жизни.

Деревня в творчестве Астафьева приемлет все ветры и бури мира, она подвержена его влияниям, органически включена в жизнь общества, устремлена к свету, знанию, цивилизации. К интеллигентности и образованности в лучшей своей части деревня относится с уважением и почтением.

Чистота взгляда на народную жизнь с особой, на мой взгляд, резкостью проявилась в драматичнейшей повести Астафьева «Кража», в свое время блистательно проанализированной в книге «Идущим вослед» Александром Макаровым. Не претендуя на подробный разбор этой повести о детском доме в Заполярье в конце тридцатых годов, напомню лишь о его воспитателях и наставниках, готовых в любой момент «броситься и оборонить своих учеников, помочь им в беде, облегчить и улучшить людскую жизнь». Это заботы и хлопоты не только директора Репнина, но и «хозяина» строящегося в условиях вечной мерзлоты города, в прошлом красного комиссара Ступинского, они-то и составляют, пожалуй, основное содержание повести.

Та борьба, которую ведет за жизнь, за души детей бывший белый офицер, и тем не менее гуманный, добрый человек Валериан Иванович Репнин, как бы освещается внутренним спором его с комендантом города Ступинским. На свой страх и риск Ступинский назначил ссыльнопоселенца Репнина, человека грамотного и любящего детей, директором детского дома. Спор этот выигрывает большевик Ступинский; сама жизнь заставляет Репнина, как и Ступинского, понять, что революция, при всех подчас трагических трудностях строительства новой жизни, явилась величайшим гуманистическим актом в истории. Ее нравственность вбирала в себя не только общечеловеческие ценности, которые стремится укреплять в душах детей Репнин, но и революционные, подлинно гуманистические принципы, прежде недоступные ему. «Многие борются за счастье всех людей, но у них есть противники, которые хотят счастья только для себя, — разъясняет воспитанникам эти принципы Ступинский. — И с ними приходится бороться. Боролись мы. Может быть, и вам придется. Наверное придется».

В повести «Кража» воссозданы колоритнейшие детские характеры, поставленные в обстоятельства трагедии, — открытого поначалу и добру и злу деревенского мальчишки Толи Мазова, тяжко обиженной жизнью, но доброй и светлой Зины Кондаковой, отпетого, до крови измордованного инвалида Паралитика, хитрована Попика и других. Пафос повести — в художническом исследовании трепетного, неимоверно трудного в этих условиях возвращения детей к человеческой совести, истинной человечности.

Мальчишка, деревенский подросток, в обстоятельствах горя и беды — такова сквозная линия в творчестве Виктора Астафьева, в его повестях, посвященных в основном трудному и героическому времени военных и предвоенных лет. И в «Перевале», повести о мальчике-сироте Ильке и его жизни среди добрых людей, и в «Краже», и в «Последнем поклоне», и, наконец, в «Звездопаде» и «Пастухе и пастушке» — по сути, один развивающийся, детский, отроческий, юношеский характер, характер нашего современника, упрямо прорастающий сквозь все жизненные невзгоды и испытания голодом, холодом, сиротством и, наконец, войной — к свету, любви, добру. И столько трудного, а подчас и страшного, жестокого выпадает на долю этого столь любимого автором — и нами — героя астафьевских повестей, что, казалось бы, проза его должна дочерна выжигать душу. А между тем она просветляет ее, более того, высекает в твоей душе свет.

В чем тайна этого, как говорилось в древности, катарсиса, что в переводе с древнегреческого как раз и означает очищение души трагедией, просветление ее?! Ответ на этот вопрос в какой-то степени заключен в своеобразнейшей «Оде русскому огороду» — лирико-патетическом повествовании, во многом публицистически продолжающем ту же тему о том же мальчике в трудных жизненных обстоятельствах, — только не о горестях, а о счастье его. О счастье быть и ощущать себя сопричастным всему живому, о таинстве слияния его с этим живым — в людях ли, в природе, которая занимает в творчестве В. Астафьева огромное место, в тех токах жизни и труда, которые с ранних лет, не взирая на все препоны, питают его душу, учат главному предназначению человека — «творить добро».

«Память моя!.. — вновь обращается он к самому себе в этом патетическом повествовании (где в сравнении с «Кражей» или «Перевалом» намеренно изменены акценты), — ...воскреси, — слышишь! — воскреси во мне мальчика, дай успокоиться и очиститься возле него». Чем же так дорог этот мальчик далеких, ушедших и таких трудных лет сегодняшнему Виктору Астафьеву? Он дорог ему не просто как пленительное воспоминание детства, он ведет за собой писателя (а следовательно, и читателя) «туда, где на истинной земле жили воистину родные люди, умевшие тебя любить просто так, просто за то, что ты есть ты, и знающие одну-единственную плату — ответную любовь».

«Озаренный солнцем» астафьевский мальчик своего рода волшебный поводырь в творчество писателя, в тот самый мир природы и труда, где в трудных, подчас трагических житейских обстоятельствах (вспомним «Перевал», «Кражу», «Последний поклон») он жил тем не менее на «истинной» земле, в окружении истинных, родных людей, руководствовавшихся в отношении к нему естественным нравственным законом жизни — человеческой совестью.

Труд и природа — в нерасторжимом одухотворенном единстве, труд и природа как образ Родины, как воплощение человечности, — вот конечный герой большинства книг Виктора Астафьева. Его проза — и в этом ее философское значение — есть исполненное любви и верности, но при всем том и глубокой объективности художественное исследование трудовой народной жизни, народной нравственности, подымающейся порой, в особенности на страницах, посвященных испытанию войной, до высот подлинного апофеоза.

В спорах, утверждающих и отвергающих патриархальность, забывается иногда главное: нравственность народа, формировавшаяся тысячелетиями труда, борьбы и преобразования земли, была в первую очередь трудовой нравственностью. Она ни в коей мере не сводится к патриархальности и является прежде всего общечеловеческой нравственностью. Наше принципиальное отношение к ней с предельной точностью выражено в Программе КПСС.

Общечеловеческие моральные нормы вырабатывались и утверждались в народном сознании — проза В. Астафьева еще одно тому подтверждение — в борьбе и противоречиях. На народную, крестьянскую, трудовую в основе своей нравственность накладывали свою печать и патриархальные, то есть добуржуазные, и мелкособственнические общественные отношения. К нравственному самосознанию народа нельзя подходить однолинейно, упрощенно, метафизически. Это мир сложный, противоречивый, а главное — непрестанно развивающийся вместе с изменением условий социального существования народа.

Для верного понимания творчества писателей, о которых идет речь, чрезвычайно важно, чтобы юные читатели, изучающие литературу, отчетливо понимали эту диалектику, чтобы они не уравнивали народность с патриархальностью, не впадали здесь в ту или другую крайность, видели жизнь в развитии и движении.

В развитии и изменениях, в реальных противоречиях движения в будущее и предстает в лучших произведениях В. Астафьева народная трудовая сибирская жизнь. Вот почему крутая, обжигающая ненависть писателя к социальному и нравственному злу, в том числе к язве собственничества, патриархальной дикости, которые подтачивали в прошлом трудовые нравственные устои деревни, органически соединяется в его творчестве с пламенным чувством любви к труженикам, в чьих душах — свет подлинной человечности, сплав общечеловеческой и новой гражданской нравственности. Это такие люди, как рабочий человек, бригадир сплавщиков коммунист Трифон Летяга из повести «Перевал», открывший в творчестве Астафьева целую галерею трудовых, народных характеров, колоритных, чистых в своей нравственной основе. Хотелось бы на будущее пожелать героям Астафьева одного: большей социальной, гражданской активности, но думается, это придет с последующим философским возмужанием писателя. Последние произведения писателя, в особенности «Пастух и пастушка», «Последний поклон», свидетельствуют, что его творчество развивается именно этим путем.

Пафос «Пастуха и пастушки» не только в том, что автор проклинает здесь бесчеловечность фашизма, но и в страстном утверждении: даже страшное испытание войной не исказило, не сломило, не порушило в советских людях человеческое.

Бесспорны нравственная чистота, богатство и подлинность многих характеров, воспроизведенных в повести В. Астафьевым. С полной художественной достоверностью автор показывает, что именно социалистические основы народной жизни выработали эти характеры — Бориса Костяева, Корнея Аркадьевича Ланцова, земляков-алтайцев, Малышева и Карышева, — в любых наитруднейших обстоятельствах сохраняющие «в человеке человеческое». Юный Борис Костяев идейной, нравственной плотью своей принадлежит к тому поколению «мальчиков невиданной революции», которое в 41-м ушло на фронт. Сын сельского учителя, он, возможно, оплакан в той самой учительской семье, о которой с такой любовью и уважением рассказано В. Астафьевым в его повести «Последний поклон».

«Последний поклон» — книга новелл и рассказов автобиографического характера, складывавшаяся постепенно и объединенная, наконец, в единое повествование, в обширную панораму народной, крестьянской жизни тридцатых и сороковых годов. Кровное, биографическое знание мира деревни, зоркая к деталям и подробностям память предопределили успех автора, превратили книгу «Последний поклон» в незаурядное событие нашей современной прозы. Так же как «Пастух и пастушка», «Последний поклон» — книга долгой и надежной судьбы, что определяется не только очевидной талантливостью, незаемным знанием жизни, но и идейной нравственной позицией автора, тем серьезным, вдумчивым и цельным взглядом на народную жизнь, который, исключая всякую идеализацию и патоку, исполнен уважения к колхозной деревне, любви к людям труда.

В «Последнем поклоне» идейным, нравственным центром повествования о всей обширнейшей крестьянской семье Потылиных является бабушка героя Катерина Петровна — характер подлинно народный, крупный, достоверный, живой. Страница за страницей перелистывается детство писателя — и перед нашим внутренним взором разворачивается лирическая летопись огромного чалдонского семейства, да и всей деревни. И не просто летопись, но еще и страстное признание в любви к России и обнаженная исповедь, позволяющая прикоснуться к тайная тайных — внутреннему миру героев этой автобиографической и, следовательно, документальной повести, тем нравственным уставам, по которым они правят жизнь. Мы соприкасаемся с миром широким и светлым, исполненным добра, любви и уважения к людям. Не некоего абстрактного, но социально активного, деятельного добра. Автор стремится воссоздать на страницах повести истинный облик дорогой его сердцу родины.

Принципиально важна для книги новелла «Фотография, на которой меня нет» — о сельской школе, о деревенских учителях. Глубокой и безукоризненной правдой дышат строки, рассказывающие о подвижничестве сельских учителей 20 — 30-х годов, о всеобщем и молчаливом уважении деревни к своим наставникам, о трогательной и ласковой заботе, которую проявляли крестьяне к ним. «Прошли годы, — пишет В. Астафьев, — многие годы минули. А я таким и помню деревенского учителя, с чуть виноватой улыбкой, вежливого, застенчивого, но всегда готового броситься вперед и оборонить своих учеников, помочь им в беде, облегчить и улучшить людскую жизнь».

В. Астафьев опирается на те чистые начала в народной нравственности, формировавшиеся трудом человека на земле, которые противостояли духу собственничества, социального эгоизма, внутренней заскорузлости, также проявлявшим себя в противоречивой крестьянской душе. Он показывает, что нравственность того же Бориса Костяева или внутренний мир героя автобиографической повести возникали не на пустом месте. Напротив, духовная прочность Бориса Костяева определяется также и тем, что он унаследовал могучую нравственную традицию, что он вырос на почве народной культуры, формировавшейся тысячелетиями труда и преображения земли. Сила и прочность советского характера, столь безусловно проявившего себя в годы войны, — в его глубинных исторических корнях, в органической слитности социалистического мировоззрения с многовековыми чаяниями людей труда, с лучшими, высокими традициями родной земли. Именно в этом — советском, народном характере, воплощенном ли в Катерине Петровне и ее многочисленных детях или в Борисе Костяеве и бойцах его взвода, в героях «Царь-рыбы», и олицетворяется в книгах Виктора Астафьева его родина, вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя Россия.

Не будет преувеличением сказать, что, пожалуй, за всю историю отечественной словесности не наблюдалось столь широкого и многообразного социально-психологического постижения литературой самых глубин трудовой народной жизни, как теперь.

И все-таки при всем богатстве — географическом и социальном — современного литературного процесса «Царь-рыба» Виктора Астафьева поражает воображение, как, по всей вероятности, поразили бы воображение современного путешественника описываемые в книге места — отдаленная, глубиннейшая, енисейская Сибирь.

Впечатление такое, будто кусок жизни — странной, дикой, тяжкой и прекрасной — заговорил о себе, разверз свои тайны, приоткрыл завесу, изначально отделявшую его от других. Это ощущение самораскрытия мира, изображенного в «Царь-рыбе», проистекает не только из манеры повествования, лишенного жесткой сюжетной организации. Главное здесь — облик и образ автора, его внутреннее состояние, авторская позиция, проявляющаяся в почти полном слиянии, растворении в том мире, о котором повествуется в книге, в чувстве кровной принадлежности к этому миру, в ощущении себя полномочным представителем его.

Впрочем, подобное впечатление вместе с тем и обманчиво: оно плод не только действительно кровной сопричастности автора к изображаемой им действительности, но и следствие и художественного мастерства В. Астафьева. Ибо за неприхотливостью и мнимой бессюжетностью этого «повествования в рассказах» при, казалось бы, почти полном слиянии, самоотождествлении автора с жизнью и характерами, им описываемыми, тем не менее твердо ощущается осознанная, выношенная и выстраданная, причем глубоко современная гуманистическая позиция. Позиция человека, перестрадавшего, не только чувством, но и мыслью коренные, главенствующие духовно-нравственные проблемы века, пропустившего через себя немалое количество непосредственного и опосредованного человеческого опыта. Позиция отнюдь не тождественная жизненным позициям героев, хотя и растущая из глубин жизни народной, вобравшая в себя многовековую мудрость родного народа и обогащенная работой отечественной и мировой мысли, пропущенной через чувство и мысль собственные.

В этом непростом единстве богатейшего собственного жизненного опыта, опыта народного, дающих писателю незаурядное, редкое по объему непосредственное знание жизни, и опыта опосредованного, именуемого знанием, культурой, мыслью, особенность творчества В. Астафьева в целом, а его «Царь-рыбы» в особенности. Особенность неповторимая, ибо неповторим личностный человеческий опыт. А он совершенно особенный у Астафьева. Помните: «Мои сюжеты чаще всего приходят из воспоминаний, то есть из тех времен, когда я писателем не был и не знал, что им буду, а следовательно, и «сюжетов» искать не мог», — утверждал писатель. Эти астафьевские слова дают нам лишь внешнюю канву его движения к «Царь-рыбе», повествованию, воспроизводящему ту природную и социальную среду, в которой и которой жил В. Астафьев, когда «писателем не был» и не знал, что «им будет». Среду и жизнь, которая, если не считать своеобразно сибирского «чалдонского» колорита, была, да еще в значительной степени и теперь есть, народная жизнь, как говорили в старину — жизнь простого народа.

В движении к профессионализму, к которому столь трудно шел В. Астафьев, формировалась личность писателя. Масштаб этой личности и своеобразие ее в первую очередь и определили своеобразие прозы В. Астафьева, литературный, общественный масштаб его «Царь-рыбы». Эта книга философской, вернее (если допустимо переосмысление и осовременивание старинных терминов), натурфилософской, прозы, однозначное, однолинейное истолкование которой обедняет и по сути дела убивает ее. Книга, за которой не просто своеобразнейший индивидуальный жизненный опыт, но страдание духа ее автора. Два могучих человеческих чувства составляют основу книги, суть авторского отношения к жизни, им изображаемой: любовь и боль. Боль временами переходящую в стыд или гнев по отношению к тому, что насилует эту жизнь, искажает и уродует ее.

Сам предмет художественного исследования — первозданная сибирская природа, люди, труженики, населяющие Сибирь, своеобразие писательского дарования и писательской человеческой: судьбы автора определили эпическое дыхание книги — отзвуки его слышны даже в названии: «Царь-рыба». Писатель обладает не только знанием постигаемого им жизненного материала, но и незаурядным даром изображения: стоят перед глазами картины сибирской природы с ее почти неземными богатствами со всей щедростью, однако подчас и бесчеловечностью тайги... Не уходят из души и памяти открытые нам писателем населяющие тайгу сформированные ею характеры, и прежде всего «сельдюк» Аким, бесспорно, главный герой книги, его бесчастная, беззаботная, непутевая и такая счастливая девочка-мать, охотники и рыбаки с берегов Енисея.

Читая рассказ за рассказом — «Бойе», «У золотой карги» «Рыбак Грохотало», «Царь-рыба», «Уха на Боганиде», «Поминки», «Сон о белых горах» и др., ты погружаешься в жизнь, ни на что не похожую, о которой не прочитаешь в книгах, потому что некому было допрежь написать о ней, путем творческих командировок ее не узнаешь, да и невозможны командировки даже в недальнее прошлое. Жизнь в чем-то дикую, многотрудную и опасную, исполненную высокого и низкого, прекрасного и ужасного, ибо редко где человеку противостоит природа столь же суровая и неприступная, как в тех местах. Ты встречаешься здесь со своеобразными человеческими характерами и чрезвычайными, исключительными жизненными обстоятельствами, требующими от человека немалого мужества и жизненной силы, умения выкладываться до конца.

В этих характерах — того же Акимки, его матери, народившей в поселке Боганиде дюжину ребят от заезжих рыбаков, рыбоприемщика Киряги-деревяги, потерявшего на фронте не только ногу, но и возможность иметь детей, местных рыбаков — Командора или его брата Игнатьича, едва не ушедшего ко дну вместе с «Царь-рыбой», огромным осетром, попавшим к нему на крючок, — есть что-то природно-библейское, мифологическое, идущее от глубиннейших, первородных связей с матушкой-землей. С тяжким, но благодетельным рыбацким, охотничьим, земледельческим трудом на ней.

И столь же крупно, масштабно, трогая за живое, выявляет писатель то высокое и подлинно человеческое, что живет в душах этих людей, в каких бы тяжких жизненных обстоятельствах они ни находились. А герои его, как правило, далеки от идеальных. «Простодушные северные люди» здесь живут и сосуществуют рядом с ‹«арестантами», которые прошли через таежный огонь и воды и медные трубы, однако хранят тем не менее в основании души своей груз человечности, который мучает их совесть и заставляет поступать по-людски. Даже самые отпетые из них, пишет В. Астафьев, способны на «сердечное высветление, приходящее к человеку, который делает добро и удовлетворяется сознанием, что он еще способен его делать. И не потерян, значит, для семьи, для дома, для той, другой, утраченной жизни».

Эта способность «делать добро» и отличает в первую, пожалуй, очередь героев В. Астафьева, подымая их порой, как то случилось с охотником и рыбаком Акимкой, до подвига самопожертвования в тайге. Их человеческие качества и определяют ту нравственную стойкость, устойчивость, которые с такой силой проявились в годы войны, — вспомним дивизии сибиряков, намертво стоявшие под Москвой; в них, наверное, были, могли во всяком случае быть многие из героев В. Астафьева.

Черно-белом контрастом рисует писатель характеры иные, утратившие эту нравственную остойчивость и устойчивость, в хищническом своем эгоизме утратившие связь с народом и землей. В страстном неприятии такого рода характеров, — скажем, бессердечного индивидуалиста Гоги Герцева или браконьеров — отпускников, приехавших грабить Енисей из далеких столиц, — писатель утрачивает подчас даже чувство художественной меры, переходит на фельетонный стиль.

Философия человека и его ценностей, которую утверждает автор «Царь-рыбы», обнаженно полемична и пристрастна. В основе ценностей человеческой личности, по убеждению В. Астафьева, лежит человеческий труд. «Душевная связь» людей, главное, что их объединяет в жизни, — «работа».

Совместный труд и природа — вот первые факторы подлинно нравственного бытия героев В. Астафьева. Природа — это духовный, а не только экономический фактор человеческого общежития, обязательное условие, без чего человек не может быть человеком. Его книга — своеобразный апофеоз сибирской природе, воспринимаемой автором и героями книги как часть мироздания: в своем отношении к ней люди чувствуют себя порой песчинками... Могуществом и красотой природы как бы выверяется, проверяется в тех местах человек и далеко не всегда им соответствует.

Книга В. Астафьева не только апофеоз природе, но и грозное предупреждение, предостережение, особенно важное и многозначительное в наш век научно-технической революции.

«Царь-рыба» В. Астафьева полна боли и негодования против браконьерства по отношению к природе во всех видах и формах его проявления. Об этом — такие публицистически гневные новеллы книги, как «Летит черное перо», «Туруханская лилия». С болью пишет В. Астафьев о том, что в течение веков деды и прадеды привыкли жить по «самондравному» закону: что хочу, то в тайге и ворочу! Кто, как искоренит эту давнюю страшную привычку хозяйствовать в лесу, как в чужом дворе?» Привычку, оборачивающуюся подчас массовым браконьерством, а точнее — мародерством в глубинных, а потому беззащитных недрах тайги. Но, пожалуй, еще больший ущерб природе наносит бездумное хозяйничание на ней, стремление «заарканить» природу во что бы то ни стало.

Общественное значение «Царь-рыбы» В. Астафьева еще и в том, что она, говоря словами Ч. Айтматова из диалога «Неизбежность гармонии», который он вел с Л. Новиченко в «Литературной газете» (1 января 1973 г.), помогает учиться «пользоваться преимуществами нашей общественной системы».

Впрочем, было бы непростительной узостью трактовать «Царь-рыбу» В. Астафьева в чисто экологическом плане, лишь как произведение, ратующее за сохранение окружающей человека природной среды. Природа важна для В. Астафьева постольку, поскольку она необходима для человека, для его тела и души. Его главная забота и тревога, главная проблема — человек. Тот человек, который ему дорог и близок, которого он знал по годам детства и отрочества, которого он вновь встретил в своей недавней поездке по родным местам. «Переменилась моя родная Сибирь, и все переменилось, — заключает свое повествование писатель. — Все течет, все изменяется! Так было. Так есть. Так будет». Выдержит ли испытание этими переменами не только сибирская природа, но и возросший на ее лоне простодушный северный человек?..

Вопрос этот оставлен в книге без ответа, он — открыт, ибо ответ на него в силах дать только жизнь. Но он поставлен, сформулирован, потому что тревожит писателя. Слишком уж круты перемены, причем, как непрестанно подчеркивается в книге, материально — в лучшую, несоизмеримо лучшую сторону. Достаточно сравнить голодное, страшное, нищее детство Акимки и нашу сегодняшнюю благополучную, сытую жизнь. Цивилизованную — от транзисторов и телевизоров до мощных лодочных моторов «Вихрь» — жизнь, которая пришла и на берега Енисея.

Так в чем же тревоги, беспокойство, вопрос?... «...Что же я ищу? Отчего мучаюсь? Почему? Зачем?» — завершает книгу писатель.

Он мучается тем, как сохранить в этой новой, цивилизованной, благополучной жизни те общечеловеческие, гуманистические ценности трудовой народной нравственности, которые, несмотря ни на какие испытания, делали Акимок людьми. Как, приобретя новое, не растратить старое. Как сделать так, чтобы человек и внутренне соответствовал этим внешним переменам, чтобы его нравственность не поддавалась духовному браконьерству, чтобы человеческую совесть не оттеснил дух собственничества и стяжательства, умело использующий в своих целях даже технический прогресс.

Тревогой своей, своим пониманием жизни, природы, народного характера проза Виктора Астафьева органически близка не только романам и повестям Федора Абрамова, но и рассказам еще одного талантливого современного прозаика — Евгения Носова.

3

Прозе Евгения Носова в высшей степени присуще качество, приметное в современной литературе вообще, — чувство истории, ощущение движения народной жизни, постоянных ее перемен. Писатель, крайне чуткий и внимательный к глубинным течениям жизни, биографией своей близкий к народному бытию, он стремится исследовать жизнь в реальных противоречиях ее развития, в непростой диалектике естественного течения действительности. Носов всматривается в жизнь не с холодным любопытством аналитика, но с той страстностью, с тем глубоко личным, печальным или радостным гражданским чувством, которые и отличают его как подлинного художника. История родной страны, ее народа, родных курских мест и населяющих эти места людей для Евгения Носова не абстракция, но его личная судьба; вот почему все, что он пишет об этих людях, тех, кто живет и трудится рядом, с кем он рос, воевал, поднимал родной край из пожарищ, войны, пропущено в его творчестве через «душу живу» (Белинский).

«И уплывают пароходы, и остаются берега» — назвал Носов один из своих рассказов. Такими личными и творческими, нравственными его «берегами» стали для Носова деревенское детство, завод и война. Это не просто факты его биографии, но для Носова, для его творчества факторы нравственные, идейные, духовные.

И тут в самую пору сказать, сколь ограниченно поступаем мы, заключая и этого крупного, самобытного и масштабного художника в узкие рамки деревенской прозы. А между тем это прокрустово ложе стало настолько само собой разумеющимся, когда речь заходит о Носове, что даже аннотации к его книгам рекомендуют писателя только так: Евгений Носов «хорошо знает и любит русскую деревню, пристально всматривается в ее людей» (сборник «За долами, за лесами»); «Е. Носов широко известен своими рассказами о современной деревне» (сборник «Красное вино победы»).

Все это справедливо. И убедительным подтверждением тому, что Носов хорошо знает и любит русскую деревню, ее людей, хотя и не страдает сентиментально-идиллическим отношением к ней, служат его рассказы и повести — «Объездчик», «Шумит луговая овсяница», «Течет речка», «В чистом поле за проселком» и многие другие, где утверждается поэзия земледельческого труда, красота и истинность трудовой народной нравственности. Писатель не проходит и мимо ограниченности, противоречивости нравственных устоев прежней крестьянской жизни, убедительно показывает их хотя бы в рассказе «Объездчик».

Вернувшись с фронта — «о четырех медалях на правой груди» — и отгуляв положенное отпускнику время, Игнат Заваров, щеголеватый старшина казачьего эскадрона, так и не приткнулся к колхозной работе в своем родном Сапрыкине. Унылые ряды соломенных крыш, не перекрывавшихся еще с довоенных лет, пустые стойла на прогнившей конюшне, где ютилась вся небогатая колхозная живность, бедность и запустение вызывали в нем мутную тоску и раздражение. Он чувствовал себя в родном колхозе, сообщает автор, «не просто демобилизованным, а выбитым из седла, несправедливо разжалованным, как-то сразу потерявшим свою старшинскую власть, чин и все привычные привилегии».

«Объездчик» — это рассказ о древнем инстинкте собственника, который колобродит в душе Игната и который заставляет его искать обходных путей в жизни, чтобы сохранить иллюзию власти над своими ближними. Служба объездчика, чьей обязанностью было охранять травы в заповеднике от покосов местных крестьян, дала ему возможность срубить крепкую дубовую избу в глухом лесистом логу и зажить полной чашей.

«— Я не бег... Я с колхозом жил. Хорошо ли, плохо, а жил... А ты убег... Укрылся... В овраг спрятался, — кричит ему в горе и ненависти застигнутый на месте преступления в ночной степи Яшка, сапрыкинский колхозник, которого считают дурачком. — Разве ты степь стерегешь. Ты себя стерегешь... Свое житье... Логово свое в овраге ружьем оберегаешь...»

Именно эти слова — «волк ты овражный» — стоили незадачливому косарю жизни. Конец рассказа (как уходил, убегал Игнат от Яшкиного тела, сваленного замертво чугунным кулаком, как уходил он, убегая от себя, от слов Якова: «А где мне косить, Где... А у меня их пятеро, окромя самого да бабы») глубоко символичен.

«Он бежал, пробиваясь к дороге, но ее все не было, и, поняв, что сбился, он стал забирать правее. Но трава показалась ему выше, чем была, ноги, ощущая внезапную пустоту, сами побежали в какую-то низину, трава спутанными петлями охватывала ноги, и он, тяжело ломясь сквозь заросли, продирал их коленками... Первый раз за все пятнадцать лет объездов Игнат не узнавал мест, не знал, куда ему идти. И, не решаясь больше шагнуть дальше, боясь, что в любое мгновение может наступить на лежащего в траве дурачка, загнанно, по-волчьи ощерясь, он повел по сторонам втянутой шеей.

— Если что — ничего не знаю... А то — конец... Отказаковался. — И он вдруг явственно осознал, что все эти годы ждал каких-то неприятностей от Сапрыковки».

Сапрыковка, ее суд, ее правда, незримо присутствуют в рассказе; мы чувствуем ее властную силу и в промелькнувшем где-то на заднем плане председателе сапрыкинского колхоза Васюхине («Сгорел мужик. Не поест, не поспит вовремя. Все мотается по полям. Думал поскорее сладить дело»); и в характере отца Игната, в пустой, безлошадной конюшне латавшего хомуты («Для чего хомут-то, — спрашивал отца Игнат... — Лошадей-то нет!» — «Жив живое думает. Про запас»); и в хилом Яшке, прослывшем за детскость и безропотность в деревне дурачком («Я с колхозом жил... Все делил. Моего поту там полито...»). Сапрыковка, ее труд, ее судьба правят всей атмосферой рассказа, — это она, Сапрыковка, вершит над отщепенцем Игнатом нравственный суд.

В. Чалмаев в своей в целом интересной и полезной книжке «Евгений Носов» (издательство «Советская Россия», 1974 г.) возражал против подобной трактовки рассказа. Критик, мне думается, в рассказе не понял до конца характера Игната Заварова, в животной и бессмысленной ярости забивающего насмерть неповинного и беззащитного сапрыковского мужичка Яшку, не увидел истоков этой звериной жестокости Игната в самой Сапрыковке, в ее исторической судьбе. По его мнению, преступление Заварова — «итог давнего бегства Игната: от земли, утраты им представлений о своем месте в жизни, утраты власти над собой трудовых моральных традиций... Образ главного героя «Объездчика», — заявляет критик, — отражает всю глубину нравственной тревоги писателя за иных выходцев из деревни, попавших или в город, или в научную среду...» Для критика неприемлема сама мысль о том, что этот характер в конечном счете воплощает инстинкт собственничества. Он приводит слова из моей статьи «К зрелости» «о древнем инстинкте собственности, который колобродит в душе Игната и который заставляет его искать обходных путей в жизни, чтобы сохранить иллюзию власти над своими ближними», комментируя их следующим образом: «Не власть испортила Игната, а он, своим моральным несоответствием, выросшим в нем хамством, способен испортить, извратить и дело, и родственные чувства». Но это возражение не по существу, потому что суть, конечно же, не во «власти», не об этом речь, а в том, каковы реальные истоки этого «морального несоответствия» Игната Заварова: было ли оно «итогом давнего бегства от земли» или же современным проявлением «инстинкта собственничества», отягченным, так сказать, новейшими напластованиями»?

Этот спор не только о характере Игната Заварова, но шире — о нравственном идеале писателя, о верности его правде жизни. Проза Евгения Носова, тот же рассказ «Объездчик», рассказ «Домой за матерью», повесть «Шумит луговая овсяница», другие произведения писателя, думается, заключают в себе решение этого спора. Прежде всего, наивно говорить, будто Игнат «убежал от земли» в город или «в научную среду», устроившись объездчиком в соседний заповедник. Он «между городом и деревней обосновался», по сути дела — «вернулся» к земле, точнее — к стародедовским привычкам мелкособственнического хозяйствования на земле, помните: «Для жительства Игнат облюбовал глухой лесистый лог на краю степи, поросший дубняком, дикими грушами и лещиной. Когда ходил выбирать место, спугнул волчий выводок и выстрелом из ружья уложил матерого.

— Хватит, пожил. Теперь я тут жить буду, — посмеялся Игнат, подняв за хвост взъерошенного зверя.

Срубил крепкую дубовую избу, выложил камнем погреб, на вольные хлеба завел корову, поставил во двор казенную лошадь, купил батарейный приемник, индюков расплодил...» Вот тебе и «город» или «научная среда».

Если уж и говорить о «городе» и «научной среде», то полезно вспомнить другой рассказ Носова — «Домой за матерью», о близком по духу Игнату, Васюкееве. «В новом касторовом пиджаке, нейлоновой сорочке и рыжих собачьих унтах он лежал навзничь, сцепив на животе толстопалые руки в синих крапинах подкожного угля». Таким, пьяным, грубым, отвратительным, рисует нам Носов этого Васюкеева, из Воркуты через Москву направляющегося в родную деревню на Орловщину, чтобы забрать свою мать, которая в голоде и холоде тяжких послевоенных лет, одна-одинешенька растила «четверых голопятых, вечно нестриженых Васюкеевых». Недоучившись, кое-как проходив по пять-шесть зим в школу, они, подрастая, покидали деревню и по вербовке разлетались кто куда. «Лишь младший Алешка дотерпел до десятого класса и по всем правилам поступил в Московский университет».

В свое время много споров в критике вызвал рассказ Е. Носова «Шуба» — о том, как колхозница Пелагея вместе с дочерью Дуняшкой ездила в город покупать пальто. Как застенчиво, с радостным трепетом примеряла Дуняшка обнову, а потом, не остывшие от возбуждения, мать и дочь еще долго толкались по разным отделам, пока не увидели «даму, примерявшую шубу... Она свисала с плеч волнистыми складками, рукава были широкие, с большими отворотами, а воротник разлегся от плеча до плеча». В рассказе переданы и потрясение Дуняши и Пелагеи красотой этой шубы, и их удивление непрактичностью дамы, на которой было еще «очень хорошее, совсем новое — и материал и лисий воротник» — пальто, и, наконец, их оторопь, когда муж этой дамы «расстегнул портфель и положил на кассовую тарелочку два кирпичика сотенных, перехваченных бумажной лентой».

Критик И. Ростовцева увидела в этом рассказе «торжество внешнего превосходства мещанина и неизбежное его отчуждение от народа» (Ростовцева. И. Современное в человеке. «Москва», 1969, № 11). Думается, что эта формулировка применительно к рассказу «Шуба» чрезмерно резкая — рассказ написан в совершенно иных, мягких, пластичных тонах. Если и проявляется такого рода «торжество», то разве в вопросе: «Вот мы с тобой и с обновками?»— улыбнулась дама, заметив Дуняшу, и ласково потрепала ее по щеке».

В рассказе «Домой за матерью» в принципе — та же «шуба», только вывернутая наизнанку. И уже не Дуняша, юная колхозница из курской деревни, но студент Московского университета Алеша Васюкеев с недоуменным удивлением наблюдает своего старшего брата, с чисто купеческим гонором раскидывающего заработанные в Воркуте деньги в столичных магазинах и ресторанах. Казалось бы, оба брата Васюкеевых оторвались от «земли», переместились, говоря словами В. Чалмаева, «в город или научную среду». Так почему же один из них не только остался прежним, внимательным к людям, щедрым душевно, но и поднялся до новых высот человеческой культуры, знаний, другой же сохранил и приумножил свое бескультурье, душевную и нравственную заскорузлость, хамство и животный, собственнический инстинкт? Нет, не соотношение «города» и «деревни», но какие-то иные, не по горизонталям, но по вертикалям, нравственные водоразделы жизни волнуют Е. Носова.

Это наблюдение ни в малой степени не отменяет того бесспорного факта, что Евгений Носов действительно отменно знает и любит деревню и ее людей. С чувством уважения он относится к истинным ценностям деревенской жизни и труда, к труженикам земли, таким, как Пелагея и Дуняша из рассказа «Шуба» или председатель сапрыковского колхоза Васюхин из рассказа «Объездчик», «душевный» человек, который «сгорел», налаживая жизнь в Сапрыковке, — «думал поскорее наладить дело, а выходит, одной-то жизни и не хватило». Эти ценности деревенской, колхозной, народной жизни, с точки зрения писателя, — вполне реальная и немалая нравственная сила.

О бережном отношении к духовным и нравственным ценностям сельщины, ее поэзии и красоте, ее трудовой нравственности — повесть «Шумит луговая овсяница», рассказы «За долами, за лесами», «И уплывают пароходы, и остаются берега», «В чистом поле за проселком», «Пятый день осенней выставки» и многое другое, написанное Носовым. Писателем созданы поэтические народные характеры — «соломенной» вдовы Анфиски, волшебницы и ворожеи, влюбленной в природу, и председателя колхоза коммуниста Чепурина, о котором Анфиса говорит: «вот и городской, а какой-то ты наш...» («Шумит луговая овсяница»); онежского крестьянина Савони с его неизбывной красотой и расположением к людям («И уплывают пароходы, и остаются берега»); деда Михайлы, бабки Евдокии, Верушки-сорожки с братцем Митькой, населяющих сказочный мир лесной вологодской деревни, «мир полузабытых сказок детства» (новелла «За долами, за лесами»).

Природа у Е. Носова, как и у В. Астафьева или В. Белова, помогает глубже постигать людей, живущих с ней в мире и согласии, ощутить всю природность, естественность их быта, и отсюда — чистоту жизни и нравственности. Так, старый Савоня в рассказе «И уплывают пароходы, и остаются берега», как и Иван Африканович в «Привычном деле» В. Белова, «не умел отделять себя от бытия земли и воды, дождей и лесов, туманов и солнца, не ставил себя около и не возвышал над, а жил в простом, естественном и нераздельном слиянии с этим миром». Мотив этот — причастности ко всему живому, слияния с естеством природы как основы цельности народной нравственности, чистоты, незамутненности человеческой души принадлежит не только Носову, он сегодня общий для многих писателей.

Мотив этот истинен при условии, если, поэтизируя природу, красоту сельщины, мы будем помнить слова Белинского: «Симпатия к природе есть первый момент духа, начинающего развиваться» (курсив мой. — Ф. К.). Вот почему «естественно, что поэт видит поэзию прежде всего в природе и что природа прежде всего пробуждает поэтические силы в юном таланте». Противоестественно, на взгляд Белинского, когда внутреннее развитие поэта на этом и останавливается.

То, что Белинский говорил о поэзии, вдвойне применимо к прозе, искусству, как известно, аналитическому, в том числе и к прозе современных наших прозаиков, пишущих о деревне, сколь бы ни было поэтичным их творчество.

Да это понимают и сами прозаики, Носов в первую очередь. Даже его Савоня, один из самых «природных» носовских характеров, ни в чем не отделяющий себя «от бытия земли и воды», мучается достаточно широкими социальными, гражданскими вопросами. «Онега теперь не наша, — говорит он своим гостям, баламутной стайке туристов, прощая им и их стрекозлиное легкомыслие и изрядную толику пошлости. — Теперь вам ею владеть. Какие дела вы тут на ей будете делать, с вас спрос. А мы свое уже все поделали на этом свете. И топором помахали, и государство сынами снабдили. Вон разъехались мои сыны, не схотели остаться дома. Как скворухи из скворешни. Они сами по себе, а я сам по себе...»

По природной своей скромности Савоня не сказал туристам главного: не только топором помахали и сынами снабдили, но еще и Отечество отстояли сверстники его. Лишь в конце знакомства попутчики Савони случайно увидели и поразились, что вместо ноги у этого шустрого мужичка — протез.

И уже потому, что прошел Савоня весь фронт, не уместиться ему в узких границах «природного» человека.

Война так или иначе присутствует чуть ли не во всех рассказах Носова, как и в произведениях многих других современных прозаиков, пишущих о деревне, — того же Астафьева или Абрамова. И это понятно: посвятив себя теме народной жизни, в первую очередь жизни деревни, писатели, естественно, не в силах пройти мимо самой героической и трагической эпохи в жизни народа, эпохи Великой Отечественной войны. Особенность эта важна и для преподавания литературы в школе. Проза о деревне — не некий обособленный ручеек в общем потоке нашей литературы и жизни, но органическая часть литературного процесса и, более того, потока истории страны. Вот почему, решая методически для урока литературы, скажем, тему победы нашего народа в Великой Отечественной войне, не обойдешь молчанием произведения Ф. Абрамова, В. Астафьева, Е. Носова о подвиге народа в тылу, на фронтах войны.

Носов прошел фронт, был ранен, однако о фронте, о сражениях и атаках, о поведении человека в бою пока не пишет.

Тема Носова — память войны. Он осмысляет войну как такое всеобъемлющее потрясение, после которого никто не в силах, не в праве оставаться прежним. По убеждению Носова, это закон, обязательный не только для воевавших, но и для поколений, вступающих в жизнь после войны. Потому что «по всей России было так... Переполовиненные города и деревни». Потому что, говорит Савоня, «самый кряж, основа всему, мужики, остался в большинстве своем лежать на обширных и безвестных военных полях»... Потому что — «вот кому ордена носить — женщинам нашим... Одну половину нам, а другую им. Нам за то, что воевали, а им за то, что тыловали. А это уже ничуть не слаще войны...»

Эти слова из торжественного и печального рассказа Евгения Носова «Шопен, соната номер два». Рассказ этот, по моему убеждению, один из лучших в советской литературе о войне. Его восприятие будет неполным, если этот рассказ читать вне контекста всего творчества Носова, если не знать, как осмысляется в его прозе в целом тема войны.

В рассказе «Красное вино победы» в день победы умирает солдат Копешкин, все бредивший своей пензенской деревней Сухой Житень.

И хоть много видел смертей тот молодой солдат, от чьего имени ведется рассказ, — смерть Копешкина, возможно, впервые, как-то по-особому заставила задуматься его. «И это все? — спрашивал я себя, покрываясь холодной испариной. — Больше для него ничего не будет? Тогда зачем же он был? Для чего столь долго ожидал своей очереди родиться на земле?»

Так нравственное потрясение, вызванное смертью, чужой смертью, испытанием войной, ставит перед писателем и его героем коренной вопрос человечества — вопрос о предназначении человека, о смысле бытия, о долге живущих перед Копешкиным.

Этот же вопрос — о долге живущих перед погибшими — и высек из души писателя рассказ «Шопен, соната номер два» как страстный реквием погибшим и одновременно — как властное требование хранить о них память в назидание живым. И шире — выношенную писателем идею-чувство о непреходящем нравственном значении этой памяти, подымающей и очищающей человеческую душу.

Как и все у Носова, рассказ «Шопен, соната номер два» начинается подчеркнуто скромным, чисто бытовым рисунком, начисто лишенным патетики: «сахарозаводской грузовик» везет куда-то в своем кузове развеселый самодеятельный оркестр. И лишь резкий ответ дяди Саши, старшого в оркестре, на предложение оркестрантов выпить «за компанию!»: «Мне Гимн сегодня играть» — да молчаливое согласие с ним большинства ребят заставляют нас задуматься о том, что оркестр и в самом деле, видимо, едет «не на свадьбу».

Одновременно с бурной, внешней жизнью веселых, юных оркестрантов звучит в рассказе, нарастая в душе старшого, жизнь внутренняя, жизнь памяти, воспоминаний, которые столь естественны для него на этом пути «по той самой великой русской равнине, где без малого тридцать лет разгорелась небывалая битва», воспоминаний, возвращающих лейтенанта в его прошлое.

«Дядя Саша курил на ветру, оглядывая высоты, ныне дремлющие под мирными нивами, а сзади его ребята шумно обсуждали какую-то поселковую новость».

Все тот же, любимый Носовым, прием контраста: резкое, но вместе с тем и строго достоверное сближение противоречивых, казалось бы, взаимоисключающих жизненных пластов и человеческих состояний: высокого и низкого, вечного и суетного, одухотворенного и бездуховно-пошлого... Разговор в кабине: «Я же с ней первый гулял. — Ты первый? Ну, трепач!..» И одновременно — непрекращающийся внутренний монолог старшого: «Теперь этого танкового кладбища нет. Оно распахано и засеяно, а железный лом войны давно поглотили мартены...» И его мысль о «нетронутых рыжих плешинах среди пашен», и воспоминание, как он сам, бывало, набредал на такой островок могильной травы и «сидел здесь, усталый... и казалось ему, будто зарытые в землю кости все прорастают то тут, то там белыми обелисками и будто сам он, лишь чудом не полегший тогда во рву, прорастает одним из них...»

На открытие такого вот белого обелиска на братской могиле военных лет и едут самодеятельные музыканты с сахарного завода, возглавляемые дядей Сашей, старшим лейтенантом запаса, когда-то мальчишкой воевавшим в этих местах.

Несоответствие настроений, несопряженность чувств, вообще-то объяснимые и понятные, если соотнести жизненный опыт старшого и его молодых воспитанников, возрастают в рассказе и достигают почти трагического звучания в самый важный, патетический момент — в момент митинга и начавшихся речей. С предельным напряжением написана эта сцена, когда ораторы выходят один за другим — военком и председатель здешнего колхоза Осинкин, пионервожатая и заведующая местным клубом, учитель истории и, наконец, женщина-колхозница с побледневшим лицом: «— Я вам так скажу, товарищи: моих полегло двое. А я хоть и живая, а тоже поранетая на всю жизнь...

И вдруг закрылась руками, грубыми, негнущимися пальцами, какие бывают только от бурака и стылой осенней земли.

Постояв так в сдавленной немоте перед притихшим народом, она, наконец, отняла руки, ожесточенно оглядела толпу, ища внутри себя те слова, которыми хотела выразить свою старую боль, и, не сумев найти слов, вдруг подхватила мальчика, подняла подмышки и, повернув его к обелиску, выкрикнула в полуплаче:

— Смотри, Витька! И запомни! Вот она, какая, война».

Все слова, какие говорились на открытии обелиска, включая и речь председателя райисполкома Засекина, начавшего ее со взгляда на часы, были «далекими и бессильными», ни в малой степени не передающими того, что было на сердце у дяди Саши и других фронтовиков, надевших старые военные фуражки и боевые свои ордена на этот печальный и торжественный случай. Но ни автор, ни его герой не судят за это людей. Люди сами в большинстве своем мучаются тем, что «среди пустынного поля, под необозримым осенним небом» их слова кажутся «далекими и бессильными», они мучаются под бременем и перед величием вечного собственной немотой.

Память войны, горе ее настолько велики и необъятны, что лишь музыка, в ощущении героя и автора рассказа, в состоянии адекватно передать и выразить ее: «Он не услышал своего корнета, а только почувствовал пальцами напряженную дрожь инструмента. Сотни раз на своем веку играл он Гимн с тех самых пор, как впервые разучил его на фронте. Но когда снова и снова брался он за трубу, какой-то озноб охватывал его. Он поднял взгляд на парней, уже отрешенно-сдержанных, враз посерьезневших, и одобрительно прикрыл глаза».

Музыка Гимна и музыка души героев постепенно и грозно сливаются в рассказе в единый — торжественный и печальный — строй. Это рассказ о том, как, пусть медленно, трудно, но неуклонно вечное, истинное, высокое, одерживает верх в душах людей над временным, низким, как с помощью великой силы искусства и могущества человеческой памяти, бездонности человеческих сердец все суетное и пошлое отступает перед правдой, добром и красотой.

Каждым нервом мы ощущаем, читая рассказ, как прорастает высокое и подлинное сквозь человеческую немоту. Мы чувствуем это, когда выверяем — фамилию за фамилией — глазами дяди Саши список павших и похороненных под обелиском и размышляем вместе с ним. Когда слушаем председателя соседнего колхоза, а в прошлом командира полка — Селиванова о том, что через его полк прошло за войну двадцать две тысячи человек. «Двадцать две! Вы спросите, куда они девались? А вот они! — Иван Кузьмич указал на обелиск. — Тут!»

Мы соприкасаемся с великим, когда присутствуем волей автора на импровизированной мужской пирушке — прямо у обелиска, где с молчаливого разрешения жен, не сговариваясь, остались после митинга фронтовики: «Какую-никакую, а поминку справим. По-старому, по нашему обычаю». Писатель, чуткий к живой народной речи, с удивительной точностью сумел передать и торжественность минуты, и неизбывную любовь людей к шутке, всю необычную атмосферу этих поминок. «И пошло, и пошло... Заговорили мужики, закраснелись лицами, заблестели глазами — не от водки, нет! Что там водка, если вспомнить нечего! А уж вспомнить им было чего — и геройского, и горше горького...» А желать? Разве что одного: «Молодняк вон подрос, должон видеть и знать, во что обошлось. А то уж подзарастать начало. Долго ли; плугом прошелся — и все. Ровно, гладко, как ничего и не было».

Так растет и ширится, набирая постепенно мощь, тема реквиема, памяти и долга, пока не достигнет своего апогея в завершающей части рассказа. Она ширится, до конца преодолевая непонимание юных оркестрантов, разрушая их душевную, духовную глухоту.

Глухота эта проявилась, скажем, в их обиде на старшого, отдавшего машину, чтобы развезти по домам пьяненьких фронтовиков, в их недоумении, когда, почувствовав эту обиду и непонимание, старшой вдруг, как когда-то, дал команду: «Стать в строй! — голос дяди Саши звучал непривычно чужим и непреклонным». В их растерянности, наконец, когда он повел мальцов под дождем, по грязи, за десяток километров, к прежнему большаку. «В этой беспорядочной толчее ног старшой улавливал скрытое недовольство самолюбивых, ничего еще не видевших мальчишек, почитавших себя на этом пути мучениками и жертвами несправедливости и произвола».

И как перед началом пути, «на фоне белого неба, загроможденного тучами, пронзительно, как вспышка, высветилась кинжально-острая грань обелиска», так и завершение его увенчано в рассказе пронзительно ярким, правдивым, воистину музыкальным аккордом.

При всем напряжении патетического финала рассказа, движение к нему буднично и естественно. Усталые, измочаленные, измокшие, дотопав до большака, наши музыканты в первой же встречной избе запросились на постой.

Вновь привычная для Носова деревенская изба, дочка хозяйки, вполне современная девушка, с подружками-студентками, приехавшими в деревню на уборку свеклы, ее мать, вдова-солдатка Пелагея и совсем древняя старуха бабка...

И вновь в этом первом же, случайно попавшемся на пути доме — тяжкая память войны, ее зарубцевавшиеся, но не зажившие шрамы, фотографии погибших — двух сыновей и зятя. «Только папы нашего здесь нет. До войны как-то не успел сняться, а потом просили-просили, чтобы с фронта прислал, так и не дождались. Все есть, а его нету...»

Этот дом, фотографии, особенно древняя старуха — хозяйка, написанная Носовым предельно лаконично, с какой-то жесткой скульптурной резкостью, заставили меня вспомнить известное стихотворение Николая Рубцова «Русский огонек» — о такой же старухе, о такой же избе:

Как много желтых снимков на Руси

В такой простой и бережной оправе!

И вдруг открылся мне

И поразил

Сиротский смысл семейных фотографий:

Огнем, враждой

Земля полным-полна,

И близких всех душа не позабудет...

— Скажи, родимый,

Будет ли война?

И я сказал:

— Наверное, не будет...

Копится и зреет в сердце героя рассказа и в сердце читателя чувство, которое все мучительнее требует выхода, — то самое чувство, которое толкнуло ту колхозницу на трибуну, которое осталось невысказанным военкомом и учителем, которое томит не только дядю Сашу, но и старую мать и вдовую жену, вспомнивших своих любимых за разговором о фотографиях.

А жизнь идет своим чередом и требует прав:

«— Шейк? Босса-нова? — небрежно кивнул Ромка.

— А играете? — обрадовались девушки.

— Спрашиваете!

— Ой, шейк, мальчики! Шейк!..»

«Сыграй, милый, сыграй... Лексей музыку любил. Он и гармошку на фронт забрал...» — поддерживает молодежь старуха. И дядя Саша, как сказано в рассказе, «услышал ее».

Вслушайтесь и вы, дорогие читатели, в это описание таинства музыки, власти ее стихии. Не описание — взрыв, взрыв человеческих эмоций и чувств, столь необходимый, столь неожиданный, хотя и ожидаемый всеми, — его в рассказе также «услышать» надо:

«Дядя Саша постучал ногтем по корнету.

Трубы замерли в изготовке.

И, глядя вниз, на свои пальцы, что уже лежали на клапанах, выждав паузу, он объявил, разделяя слова:

Шопен... Соната... номер... два.

Какое-то время оркестранты смятенно смотрели на старшого, глазами, немотой своей как бы спрашивая: какая соната? при чем тут соната? Кто-то удивленно шепнул: «Чего это он?»

Но вот Пелагея, для которой слова «соната», «Шопен» означали просто музыку, «при первых звуках вздрогнула, как от удара», и «басовые вздохи меди» начали отбивать «тяжелую медленную поступь траурного марша... Звуки страдания тяжко бились, стонали в тесной комнате, ударялись о стены, в оконные, испуганно подрагивающие стекла... Принаряженные девчата, потупив глаза, уставились на свои туфли, обмякла плечами и Пелагея, и только старуха, держа большие темные руки на коленях, сидела недвижно и прямо. Серое лицо ее, изрытое морщинами, оставалось спокойным, и можно было подумать, что уснула под музыку и вовсе не слышит этого плача труб в ее бревенчатом вдовьем дому. Но она слышала все и теперь, уйдя, отрешась от других и от самой себя, затаенно и благостно вбирала эту скорбь и эту печаль раненой души неизвестного ей Шопена таким же израненным сердцем матери...»

А потом дядя Саша один «повел мелодию на своем кларнете в тихом сопутствии только теноров: без литавр, басов и барабанов.

Это было то высокое серебряное соло, что, успокаивая, звучало и нежно, и трепетно, и выплаканно, и просветленно.

Освободившиеся от игры ребята — басы, баритоны — в немой завороженности следили за этим необыкновенным девичьи чистым пеньем дяди Сашиного кларнета, звучавшего все тише, умиротвореннее. Печаль как бы истаивала, иссякала, и, когда она истончилась совсем, завершившись как бы легким вздохом и обратясь в тишину, дядя Саша отнял от губ мундштук».

Я привел столь большую выписку из рассказа «Шопен, соната номер два» ради того, чтобы убедить читателя: художнический талант в силах разорвать человеческую немоту и высказать почти невыразимое, выразить душу с мощью полифонии, созвучной музыке. В рассказе Носова эта сложнейшая творческая задача выполнена руками мастера.

Когда оркестранты продолжали путь — все тем же непроглядным ночным бездорожьем, — они «шли молча, сосредоточенно перебрасываясь редкими словами, и старшой слышал близко, сразу же за собой, тяжелое, упрямое дыхание строя. Как тогда, в сорок третьем...»

Рассказ, принципиально важный для современной школы, для подрастающего поколения, — мимо него не имеет права пройти учитель.

В последние годы наша критика много и справедливо пишет об уважении к истории, о нравственной роли прошлого в фор-мировании человека будущего. Но ведь для юных оркестрантов, совершающих этот свой поход под руководством старшого, дяди Саши, сорок третий год — история. История для них — и время предвоенных, тридцатых годов, которые возникают на страницах повести Евгения Носова «Не имей десять рублей...».

Этой историей, ее «идейностью» — слово, отнюдь не случайное для Носова, прозвучавшее в рассказе «Шопен, соната номер два», — меряет писатель сегодняшнюю жизнь. В верности ее заветам, революционным заветам отцов видит он суть современного нравственного идеала.

В измене, предательстве этих заветов, обмене их на псевдоценности обывательской мещанской морали — причины нравственного краха героя повести «Не имей десять рублей...», когда-то рабочего, токаря, потом директора завода, а ныне персонального пенсионера Федора Андреевича Толкунова.

Носов последовательно поворачивает его к читателю и так и этак, беспощадно обнажая никчемную, отвратительную, низкую суть.

Мы знакомимся с Федором Андреевичем в тот драматический для него момент, когда он только что расстался с руководящим креслом и не успел еще освоиться с новым, как оказалось, трагическим и стыдным для него положением. Знакомимся в обстоятельствах подчеркнуто бытовых: после долгого уединения на собственной даче, где вышедший на пенсию директор, отгородившись от людей, в одиночестве переживал свой стыд, он, наконец, отправляется на уединенную зимнюю рыбалку.

Носов не жалеет красок и не выбирает полутонов для обрисовки несимпатичного ему героя. Чего стоит эпизод прощания директора со своим руководящим кабинетом, из которого он взял с собой только один предмет: большой красный «директорский» карандаш, свой «царственный скипетр», росчерком которого он долгие годы решал судьбы людей, — им-то, на прощание, в минутном порыве, Федор Андреевич расписался на оборотной стороне портрета, остававшегося висеть в бывшем его кабинете. «Теперь этот карандаш хранится на домашнем письменном столе под картиной Айвазовского. Федор Андреевич поместил его в просторную карандашницу, отлитую из чугуна на манер заводской башни — градирни, предварительно выбросив оттуда все, и карандаш покоится в этой башне один — в почетной ненадобности, как персональный пенсионер».

Мы узнаем немало такого же рода убийственных для героя подробностей, настежь распахивающих перед нашими глазами пустую душу Федора Андреевича. Это — и обширная его библиотека, собранная усилиями и хлопотами заводской библиотекарши, в которой он ничего не читал; и любовь его к прежней директорской — «генеральской» форме, напоминавшей «времена, когда знали цену авторитетам»; и высокомерие, с которым он относился к «простым» людям — домработнице Агафье или старому хлопотуну Степану Фомичу, ненароком, против желания бывшего директора, оказавшегося вместе с ним на рыбалке.

Образ современного обывателя, которого не столько проводили на пенсию, сколько «выставили за дверь» за «недоверие к подчиненным, единовластие и прочую чепуху, даже перерожденцем окрестили», обрисован в повести с полной, даже порой чрезмерной, несколько навязчивой убедительностью. И если бы дело было только в этом характере, — вряд ли стоило ради этого писать целую повесть.

Но особенностью творческой манеры Носова является тот подчас неброский, но всегда напряженный психологический драматизм, его умение сквозь быт и повседневность нащупать тот пик внутреннего существования личности, которые и определяют глубину его писательского проникновения в суть непростых явлений жизни и человеческих характеров. Причем Носов умеет делать это с поразительной, певучей легкостью и естественностью.

Вот и драма, которая легла в основу повести «Не имей десять рублей...», пробиваясь сквозь быт, необязательные, казалось бы, случайные разговоры, которые ведут старые рыбаки, вдруг поднимается до большой, высокой, нравственно важной для всех людей проблемы. В конечном счете это все та же проблема, все тот же вопрос о нравственном идеале, духовном и нравственном фундаменте личности в современном мире.

Я уже говорил, сколь наивно и неправильно сводить этот идеал в творчестве Носова только к деревне, а уж тем более — к патриархальной старине. Здесь я полностью согласен с автором книжки о Носове Виктором Чалмаевым, который пишет: «Художник ищет Россию, ищет человечность и красоту не в глуши, не вдали от города, — хотя многие его рассказы и дают внешнее основание предположить, что она, Россия, для него где-то или «за долами, за лесами», или в «чистом поле за поселком», или там, где «шумит луговая овсяница»... Но это ошибочное мнение. Писатель не ищет оазисов не затронутой ничем чистоты и тишины, патриархальной души. Нелепые и тупиковые противопоставления города и деревни глубоко чужды Носову».

Да и может ли быть иначе, если Носов биографией своей наглядно опровергает реальную возможность такого противопоставления, если он родился и вырос в крестьянской семье, глава которой в годы Советской власти стал мастеровым, рабочим, овладев профессиями слесаря, молотобойца, кузнеца, котельщика, если с раннего детства своего Носов равно любит и уважает не только крестьянский, но и фабричный, заводской труд.

«Мы, мальчишки с нашей улицы, — вспоминает писатель свое босоногое детство, — часто бегали на завод и сквозь пыльные, закопченные окна наблюдали, как работают наши отцы. Это было время первых тракторов... Неуклюжие, с огромными широкими колесами, унизанными зубьями, с железным дырчатым сиденьем для тракториста, они тогда казались нам чудом техники... Мы бежали за медленно колесившими из ворот завода тракторами — полуголодные (шел 33-й год), плохо одетые, не знавшие, что такое крепкие ботинки, но были полны счастья бежать за этими машинами хоть на край света».

Слова, свидетельствующие о зыбкости, условности тематических границ в литературе, о широте и объемности душевного, духовного опыта и творческих интересов писателя, что важно подчеркивать и преподавателю литературы в его работе с юными читателями.

Не только многовековой нравственный опыт народа в высших его проявлениях, не только испытания войны, но и революционные традиции рабочего класса для Евгения Носова — мера человека, обоснование нравственности. Забвение этих традиций, как и обрыв связей с народной жизнью или утрата памяти войны, ведут, по убеждению писателя, к бездуховности и безнравственности. И заметим для самих себя: только в абстрактно-логическом мышлении, возможна столь резкая дифференциация этих фундаментальных, с точки зрения писателя, нравственных основ современной личности и общества. В творчестве же писателя они живут естественной жизнью, а потому слиты в нерасторжимое единство, в основе которого лежит конечный исток нравственности — социальная сущность человека, его деятельность по преобразованию мира и себя, труд человеческий: в поле, в кузнице, в цеху или в космической лаборатории.

Ибо «никогда не привыкнет человек смотреть с мертвым сердцем на то, как калится, краснеет металл в жарком нутре горнила, на самое изначальное ремесло свое, прошагавшее с ним всю людскую историю, начиная от бронзы, и породившее все прочие хитроумные обращения с металлом», — говорит писатель в рассказе «В чистом поле за проселком». Рассказ этот — об азарте «живой и горячей кузнецкой работы, ее древней и дивной затягивающей силе», без которой писатель не мыслит поэзии земледельческого труда, о старой кузнице и построенной рядом с ней новой школе, полыхавшей «широкими и ясными окнами». Кузница же, сообщает писатель, была выстроена в стародавние времена «каким-то разбитным серпилковским мужиком, надумавшим, как паучок, поохотиться за всяким проезжим людом». Сказывают, будто, сколотив деньгу на придорожном ковальном дельце, мужик тот впоследствии поставил рядом с кузницей еще и «заезжий двор с самоваром и винным обогревом» и брал за постой не только деньгами, но «не брезговал ни овсом, ни нательным крестом».

Не удивительно, что «в революцию серпилковцы сожгли этот заезжий двор начисто», а вместе с ним подпалили и кузню. И лишь потом смекнули, что кузницу палили зря. С тех пор «кузница бессменно и справно служила сначала серпилковской коммуне, а потом уже и колхозу».

История кузни и колхозного кузнеца, «тонкого мастера» Захара Панкова («борода смоляная на полфартука, точь-в-точь как старый оружейник, но в современной технике толк вот как знал!») — лишь экспозиция к случившемуся. Вскоре после смерти незаменимого Захара Панкова, в ночь под праздник, будто в ночь под Рождество, кузница ожила. На этой гоголевской ассоциации, которая в памяти каждого, и построен веселый, как бы сказочный рассказ о том, как «зазвонило, затюкало глухим темным вечером в канун Октябрьских праздников», как подвыпивший Доня Синявкин, «сухонький, беспорядочно волосатый дедок», всерьез уверял председателя колхоза Дениса Ивановича, будто «восстал Захар с погоста за незаконченным делом», как, отправившись бесстрашно в ночную кузницу, председатель и упирающийся дед обнаружили там школьника, подростка Аполошку с братом, кующим и «паровоз». К удивлению председателя, неуклюже длинный, вислоплечий Аполошка, с малых лет отиравшийся в кузне и очень любивший Захара Панкова, работал настолько искусно, что Денис Иванович сам встал к горну, чтобы и дальше экзаменовать его. «Красный, летучий отсвет озарил Аполошкин подбородок, мослатые скулы, бугристый лоб, все, что было упрямого в этом нескладном подростке, оставив в тени лишь его раздумчиво-синие, широко распахнутые глаза. И от этого озарения, а может, и от чего иного невидимого, загоревшегося в самом Аполошке, он враз как-то повзрослел, сурово построжал, будто заказанное ему дело прибавило целый десяток лет. Оно и всегда так: серьезная работа старого мастера молодит, юнца — мужает».

Умеет Носов выразить высокую и вдохновенную поэзию и нравственность труда. Не только крестьянского, земледельческого, но, как показывает его повесть «Не имей десять рублей...», и фабричного, заводского труда. Я потому вспомнил здесь сравнительно давний рассказ Носова о колхозной кузне («Вот и ракеты теперь пошли и все прочее... А все ж таки кузня — всему голова», — говорит в этом рассказе дедок Доня), что убежден: повесть эта — о заводе тридцатых годов, глубоко органична для Носова. Органична и для его биографии, и для его современной нравственной позиции. И так же как для Носова не случайно, что «непонятная всенощная» в селе Малые Серпилки открылась именно «перед самым Октябрем», закономерна, на мой взгляд, и та органическая, нерасторжимая связь, которая в его повести «Не имей десять рублей...» воссоединила «великий трудовой порыв, сплоченность рабочего класса» и его высокие революционные традиции.

Именно эти ценности — революционную трудовую нравственность рабочего класса — противопоставляет писатель бездуховности и безнравственности обывателя Федора Толкунова в повести «Не имей десять рублей...». В растрате этих непреходящих ценностей, в измене им видит он драму этого характера, драму низкую, пошлую, осмысляемую им как фарс. Писатель нашел точное, безошибочное художественное решение, убедительно раскрыв перед читателем всю степень перерождения и вырождения человеческой личности, воочию показав, что потерял в жизни Федор Андреевич и к чему пришел.

Воспоминания Фомича в долгих беседах на зимней рыбалке, где он нечаянно столкнулся с Федькой Толкуновым, когда-то его товарищем по цеху, а ныне — персональным пенсионером, — память самого писателя о заводе его детства, где работал его отец, многие детали его автобиографии, которую мы уже цитировали выше, как бы ожили в повести.

Это и картины праздничных демонстраций, после которых люди не расходились, а возвращались в цеха, где стояли праздничные столы. И совершенно особый энтузиазм двадцатых — тридцатых годов, когда не девчушки, а матери, вспоминает Степан Фомич, «ситопробойщицы, мойщицы», выходили на демонстрацию в Октябрьскую под дождем пополам со снегом, «все в одинаковых майках, в сатиновых трусах... Во, как себя понимали: и голодновато, и нарядов никаких таких особенно, но ни одна из строя не выскочит и лозунга другой не отдаст». Это и жалкая по нынешним временам, но так волновавшая заводских мальцов техника тридцатых годов. Это и голод, когда, как в тридцать третьем, по двести пятьдесят граммов хлеба на рабочего; и неустроенность жизни; и такая любовь к родному заводу, что: «Вот ты говоришь, гудок... Я утром, бывало, услышу, и что-то шевельнется такое, сродственное: наш зовет!.. И мать моя тоже: «Что ж ты, — скажет, — Степа, мешкаешь, еще и не умывался, наш вон прогудел. Да и детишки заводской гудок узнавали. От горшка два вершка, а уже знает: папкин гудит. Верно тогда Лыкин сказал: «Завод — это рабочая школа».

В повести Е. Носова правдиво воссоздан образ не только завода тридцатых годов, но и красного директора его, лихого кавалериста в гражданскую, а потом — умного, душевного и рачительного хозяина Лыкина. «Мы сейчас работаем полукустарно, нету у нас техники, надежных станков нет, плохие у нас инструменты, — вспоминает его речи Степан Фомич. — Но это, говорит, не позор! Пока будем на этом, на чем есть, учиться, делать из себя сознательных рабочих. Конечно, говорит, спору нет, в больших, хороших цехах да с хорошей техникой работать лучше, и все это будет у нас. Но нам в данный момент важнее всего — не какой есть завод, а кому он принадлежит».

Прекрасно начатая, глубоко и интересно развернутая повесть «Не имей десять рублей...» с какого-то момента, к сожалению, начинает утрачивать напряжение, перестает держать читателя в состоянии, как говорится, мобилизационной готовности. Писателю изменило, казалось бы, всегда присущее ему чувство меры. Толкунов уже давно тебе не интересен: все, что он сделает и скажет, ты знаешь наперед.

Интересен тебе другой характер, лишь эскизно промелькнувший в повести: новый директор, а в недавнем прошлом — технолог завода, Петряев, сменивший Толкунова на его посту. Это человек, который, по информации автора, читает «книжки на иностранном языке» («— Романы почитываешь?» — спрашивает Толкунов. — «Физика пространства — времени» называется. «Частная теория относительности», — отвечает ему Петряев) и носит альпинистский значок на пиджаке.

При полной условности этого образа, он тем не менее чем-то неуловимо напоминает молодого и прогрессивного директора леспромхоза Зарудного, из романа Федора Абрамова «Пути-перепутья», так же воплощающего собой современность, прогресс. Чем? Возможно, сухопарой, «мальчишеской» фигурой, возможно, склонностью к альпинизму, правда, у Зарудного, живущего в более раннем времени, спортивные склонности проявляются в другом: он без конца крутит «солнце» на турнике.

А если говорить всерьез, оба эти характера родственны тем, что и тот и другой — скорей символы, символы современного технического прогресса, чем полнокровные, реалистические художественные образы. Они являют собой в творчестве того и другого писателя своего рода порог. Порог того, столь необходимого художнику досконального знания жизни действительной, за которым даже талант не спасает. И тогда реальная жизнь, реальные характеры, подменяются пусть вполне благородной, высокой, исторически перспективной, но чисто символической схемой. За такого рода характерами-функциями, появляющимися вдруг у талантливых и честных художников, лежит понимание ими действительных путей развития нашей жизни. Понимание того, что именно Зарудные и Петряевы в первую очередь, люди высокообразованные, грамотные, современные, по отношению к делу, труду, продолжат сегодня высокие трудовые традиции народной жизни, революционные традиции Луковых и Подрезовых. И это уже немало, если иметь в виду тенденции развития их творчества. Но одного понимания, сколь бы ни было оно важным, еще недостаточно для создания полнокровных, реалистических характеров, потому что проза не умозрение, тут, как говорил В. И. Ленин, весь гвоздь в индивидуальной обстановке, в анализе характеров и психики данных типов. Для такого анализа эти новые типические характеры, выражающие как раз сегодняшнее наше время, то самое время, о котором мечтал носовский Лыков, надо знать. Если же такого рода характеры — за пределами личного, биографического опыта писателя, его жизненной судьбы, их придется, как говорится, изучать. Ибо без этих современных, нынешних характеров, без постижения судьбы и психологии того самого Аполошки «с задумчиво-синими, широко распахнутыми глазами», уже давно окончившего серпилковскую школу, а вслед за ней и университет, читающего книжки о теории относительности и воюющего в жизни за современные, научные, рациональные методы организации промышленного и сельскохозяйственного производства, без таких, повторяю, характеров, современную народную нравственность в сегодняшних формах существования — уверен — постичь нельзя.

4

«Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово, свою мысль, но какое это слово, какая мысль— об этом пока еще рано нам хлопотать, — писал в 1847 году В. Г. Белинский. — Наши внуки или правнуки узнают это без всяких усилий напряженного разгадывания, потому что это слово, эта мысль будет сказана ими...»

Сегодня невозможно чувство национальной гордости, сама мысль о «национальной жизни», судьбах отечества вне великих свершений советского народа, построившего социализм, поднявшего нашу страну на небывалые в ее истории вершины автори-тета, славы и могущества, как невозможно в литературе выразить «сокровенную думу всего общества», «не частное и случайное, но общее и необходимое, которое дает колорит и смысл всей его эпохе» (Белинский), вне этих основных, определяющих социальных констант времени.

Русская литература всегда была не только человековедением, но и обществоведением. Вне чувства гражданской ответственности перед обществом и родной страной, вне патриотической думы о благе отчизны и ее народа, о наиболее прямых и верных путях движения к всеобщему благу, вне современного социального знания и труда, напряженнейшей работы мысли, ума и совести художника никогда не было и не будет подлинного большого искусства. Этот закон творчества, выведенный еще Белинским, полностью относится и к современной литературе. Успех и ныне сопутствует тем талантам, для которых литература «есть выражение, осуществление в изящных образах современного сознания, современной думы о значении и цели жизни. О путях человечества, о вечных истинах бытия...»

Это не значит, что наше «современное сознание» равнодушно к отечественной истории, национальному прошлому. Напротив, ему-то именно и присущ подлинный историзм! Есть глубокий смысл в том, что наша литература снова и снова «вопрошает и допрашивает прошедшее», чтобы, говоря словами Белинского, оно «объяснило нам наше настоящее и намекнуло нам о нашем будущем», помогало находить ответы на коренные вопросы современности, и прежде всего на вопрос о духовных и нравственных ценностях жизни современного человека. Исторический и философский подход к изображаемой действительности, стремление осмыслить самые сложные проблемы жизни и человеческого духа все в большей степени отличают наиболее заметные произведения нашей отечественной прозы.

И мы имеем в виду не только произведения исторической темы — скажем, «Нетерпение» Ю. Трифонова или роман-исследование «Личность Достоевского» Б. Бурсова, исторические романы «Господин Великий Новгород» и «Марфа-посадница» Д. Балашова или недооцененные критикой работы знатока отечественного прошлого С. Маркова; мы имеем в виду сами принципы подхода к жизни, утверждающиеся в прозе, в книгах не только о вчерашнем, но и о сегодняшнем дне нашей жизни.

Обратимся ли мы к произведениям Ф. Абрамова, его «Пряслиным», составившим трилогию о жизни северной, архангельской деревни, спектаклю «Деревянные кони», вобравшему в себя повести «Пелагея», «Алька», «Деревянные кони», с таким блеском поставленному в Театре на Таганке, или к рассказам и повестям В. Белова — «Привычное дело», «Плотницкие рассказы», «За тремя волоками»; к произведениям В. Астафьева — «Последний поклон», «Пастух и пастушка», «Царь-рыба» или Е. Носова — «Объездчик», «Шопен, соната номер два», «Шуба» и др.; к «Живому» Б. Можаева или «Последнему сроку» и «Живи и помни...» В. Распутина — в каждом из этих произведений мы ощутим, почувствуем опору на прочный, незыблемый фундамент народной жизни, осмысляемой писателями исторически. Это та самая, говоря щедринским языком, «чудище рыба кит», на которой спокон веку стоит русская земля, та «главная устроительная сила истории», в которой, писал Салтыков-Щедрин, «заключается начало и конец всякой индивидуальной деятельности». Взгляд на народ как воплотителя идеи демократизма, свойственный современной нашей прозе, в том числе и прозе, посвященной деревне, обращен к великим демократическим традициям русской литературы.

Проза, проникнутая уважением к духовным и нравственным ценностям народной жизни, помогает и критике вырабатывать правильную методологию подхода к историческому прошлому. Критика должна видеть две крайности, две опасности: опасность негативизма по отношению к отечественному прошлому, а с другой стороны, опасность внесоциального, внеклассового взгляда на историю страны, что ведет к идеализации прошлого.

Иногда прозу о деревне упрекают в идеализации патриархальности, как уже подчеркивалось выше. Основания для таких упреков есть там, где невысок уровень осмысления социальных процессов действительности.

К счастью, лучшие произведения такой прозы принадлежат к литературе подлинного реализма, и мысль их не в утверждении и защите старины ради старины, а в убеждении, что духовные ценности современного советского человека возникли отнюдь не на пустом месте.

Наследуя традиции великой русской литературы, современная советская проза в своих духовно-нравственных исканиях опирается на те чистые начала народной нравственности, которые формировались трудом человека и которые противостояли духу собственничества, социального эгоизма, всему тому, что было следствием социальных условий, неравноправных общественных отношений. Она доказывает, что наша новая, социалистическая нравственность уходит корнями в то лучшее, что было накоплено трудящимся народом на протяжении тысячелетий. Наша литература настойчиво утверждает, что прочность духовных основ советского человека определяется тем, что он унаследовал могучую нравственную традицию, вырос на почве богатейшей народной культуры, формировавшейся трудом, борьбой, преображением земли. Стойкость советского характера, проявившего себя в годы войны, — в органической слитности социалистической идейности с лучшими вековыми традициями народной нравственности. Именно в таком советском, народном характере (вспомним Пряслиных из трилогии Ф. Абрамова, бабушку Катерину Петровну и ее детей из «Последнего поклона» В. Астафьева) и олицетворяется в книгах о нашей деревне родина — вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя Россия.

Забота о гуманистических ценностях, их наследование и развитие революцией и социализмом — одна из главных забот советской литературы. В подтверждение тому сошлемся хотя бы на творческий опыт Леонида Леонова, который с самых первых шагов в литературе мучился этим комплексом вопросов.

«Вберет ли в себя этот новый завет также и «неосуществленные скорби и горести дедов наших», ту «память рода человеческого о былом», в которой и «плач от развалин знаменитейших храмов», и «христианского мученика кровинка и пепла щепотка из еретицкого костра»? Вот вопрос, который ставит Леонов в «Воре», пишет в книге «Проблемы века — проблемы художника» Е. Сурков. Вот побудительный мотив, заставляющий Фирсова сказать Дмитрию Векшину при первом же свидании с ним: «В судьбе вашей заключена для меня весьма острая и злободневная темка: овладения культурой... без чего весьма многое может у нас обернуться в высшей степени наоборот».

Уже тогда, отмечает Е. Сурков, волновал Л. Леонова вопрос: в каком отношении находится победившая революция к старым концепциям гуманизма? «Означает ли она только разрыв с ними, как в ту пору казалось разного рода «левым радикалам», мелкобуржуазным упростителям, вульгарным социологам, или она и есть живое осуществление и революционно действенное развитие тех лучших нравственных, истинно гуманистических ценностей, какие были накоплены человечеством в прошлом. Овладение культурой, о котором говорит Фирсов Векшину, расшифровывается поэтому в романе как овладение нравственными ценностями, составляющими неразменный капитал человечества, как необходимость проверки свершающегося еще и при свете вечных гуманистических идеалов».

Вне этого мировоззренческого, методологического ключа нам не понять, не объяснить такое значительное явление нашей духовной культуры, как Василий Шукшин. То общественное признание, которое столь сильно проявилось после безвременной и потому особенно трагической смерти писателя, как бы высветило истинный масштаб и значение его разностороннего, сильного дарования. В уста одному из своих героев Василий Шукшин вложил такие слова: «Есенин мало прожил. Ровно — с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает».

О чем же такая короткая и такая щемящая песня Василия Шукшина, актера, режиссера, но, конечно же, прежде всего писателя? Помнится, после выхода на экраны фильма «Калина красная» и присуждения ему премии Международного кинофестиваля некоторые зарубежные кинокритики недоумевали: фильм, утверждали они, проповедующий христианские, православные начала крестьянской души, не только вышел на экраны в этом таинственном СССР, но и получил официальную поддержку!

Какое поразительное непонимание как природы дарования Василия Шукшина, так и природы русского крестьянина! Еще в 1847 году Белинский писал Гоголю: «По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь!.. Приглядитесь попристальнее, и вы увидите, что это по натуре глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности... мистическая экзальтация не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме, и вот в этом-то, может быть, огромность исторических судеб его в будущем».

Есть у Шукшина рассказ «Верую!». В рассказе этом звучит коренная, первостепенная для Шукшина тревожная, мучительная тема: «Душа болит...» Она, эта тема, слышна и в рассказе «Мастер», где «непревзойденный столяр» и неудачник Семка Рысь пил потому, что для него «так — хоть какой-то смысл есть», и стремился к красоте, потому что «так просила душа»; и в рассказе «Билетик на второй сеанс», где кладовщик Тимофей Худяков юродствует потому, что «жалко себя, жалко свою прожитую (без смысла прожитую. — Ф. К.) жизнь. Не вышло жизни»; и в рассказе «Бессовестные», где старики пенсионеры Глухов и Малышева спорят все о том же: «Прожить можно и сто лет... А смысл-то был? Слоны по двести лет живут, а какой смысл?» И разве не над высочайшими вопросами мироздания бьется совхозный механик Роман Звягин в рассказе «Забуксовал», обнаружив вдруг, что в знаменитой гоголевской тройке («Не так ли и ты Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?») едет... Чичиков! Таковы они, нелепые, смешные, полуобразованные, так сказать, дети полукультуры, но от этого не менее даровитые и неожиданные герои Шукшина. Писатель часто до жестокости правдив в жизнеописании этих открываемых им современных, вполне типических характеров. Характеров, принадлежащих времени, когда, как говорит один из его героев, все куда-то устремились... Характеров, выразивших целую эпоху переселения деревни в город, постепенного, но неуклонного приобщения ее к городской культуре.

Чего-чего, а уж ни благолепия, ни идилличности не встретишь в творчестве Шукшина. И как тут не согласиться с критиками И. Соловьевой и В. Шитовой: «Если бы по коренной своей природе Василий Шукшин не был так внетенденциозен, не был бы так сердечно и юмористически объективен, можно было бы прочесть его «Характеры» как выступление полемическое, как «свое слово» в диспуте о типологии и судьбе народного характера. Его рассказы антиидилличны, они могут походя раздразнить и обидеть тех, кто верует в сохранность золотого фонда психологических генотипов в дальних бревенчатых заповедниках. Но Шукшин не полемизирует. Он просто знает, что никаких заповедников нет, что течет жизнь, которой принадлежат все» (Соловьева И., Шитова В. Свои люди — сочтемся. — «Новый мир», 1974, № 3).

Но сказать о Шукшине, что он, «свой среди своих», отнюдь «никого не идеализирует», еще не значит сказать все об этом своеобычном, ни на кого не похожем художнике. Не идеализирует — да. Видит все, как говорится, теневые стороны народной жизни и бесстрашно их рисует. Но не в этом суть нравственно-эстетического идеала художника, его «современной думы» о мире, о народе, о родной стране. Она, эта дума, не всегда легко уловима, но по-шукшински щедра в его творчестве, и это не просто дума, но кровное убеждение, цельное и высокое миросозерцание, сообщающее творчеству Шукшина живую страсть, пафос, в котором проявлялась вся полнота и целостность его нравственного бытия, «ту субъективность, которая не допускает его с апатическим равнодушием быть чуждым миру, им рисуемому, но заставляет его проводить через свою душу живу явления внешнего мира, а через то и в них вдыхать душу живу...» (Белинский).

Мы прикоснемся к этой «субъективности» Шукшина в каждом его творении, но далеко не каждый его рассказ или киноновелла дает возможность понять то сокровенное, заветное, во имя чего художник жил и творил. Таким сокровенным и заветным были для него коренные ценности народной нравственности в современных формах ее проявления, так же как для большинства его героев таким сокровенным и заветным были поиски высокого смысла существования, осмысленности бытия.

В рассказе «Верую!» герой, колхозник Максим Яриков, у которого «болит душа», идет к приехавшему в деревню на лечение попу, чтобы узнать: «у верующих душа болит или нет?» Максим узнает за банкой спирта, что «душа болит» и у попа, потому что «бога нет». И вместе с тем, утверждает поп, «бог — есть. Имя ему — Жизнь. В этого бога я верую. Это — суровый, могучий бог... Поэтому, в соответствии с этим моим богом, я говорю: «Душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился, ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевным... Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верующих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь».

Это один из немногих рассказов Шукшина, где он высказывает важные, исповедальные для себя мысли «своим голосом», потому что, конечно же, за размышлениями этого по-шукшински парадоксального и комического пьяного попа слышатся размышления самого Шукшина. Финал рассказа чисто шукшинский:

«Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поставил рядом с собой.

— Повторяй за мной: верую!

— Верую! — сказал Максим.

— Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у.

— Ве-ру-ю-у! — заблажили вместе.

Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил:

— В авиацию, в химизацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию-у. В космос и невесомость — ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..

...Когда Илюха Лапшин продрал глаза, он увидел: громадина поп бросал с маху вприсядку могучее тело свое и орал, нахлопывая себя по бокам и по груди:

— Эх, верую, верую...»

Но иногда Шукшин прибегал к испытанному приему лирического публицистического отступления, и тогда мы, читатели, соприкасались с тревожной работой его мысли и души. Именно так заканчивается у Шукшина «Дядя Ермолай», автобиографический рассказ о деревенском бригадире, в далеком детстве поразившем его обостренным правдолюбием, мучительным стремлением к честности: «Стою над могилой, думаю. И дума моя о нем — простая: вечный был труженик, добрый, честный человек. Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая дума. Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книжками. Например: что — был в этом, в их жизни, какой-то большой смысл? В том именно, как они ее прожили. Или — не было никакого смысла, а была одна работа, работа... Работали да детей рожали. Видел же я потом других людей... Вовсе не лодырей, нет, но... свою жизнь они понимают иначе. Да сам я ее понимаю иначе! Но только когда смотрю на их холмики, я не знаю; кто из нас прав, кто умнее?»

Вот какие вопросы мучили Шукшина. Приехав в столицу из алтайской деревни, он с неутомимой жадностью впитывал в себя воздух культуры и современного знания, он смог подняться до самых высот культуры, сохранив в неприкосновенности память, верность родной алтайской земле. Это-то сочетание и позволило ему избежать односторонности и узости взгляда на жизнь, тех затеняющих истину шор, которые мешают видеть мир во всей его целостности и объеме, многоцветье и глубине. Культура и знания, то есть повседневный неустанный труд ума и души, помогли раскрыться в полную мощь его природному таланту.

Шукшин не спел до конца свою песню и, хотя очень многое успел сказать, недосказал многого.

Его фильм «Калина красная» редкостным сплавом актерского, режиссерского и писательского дарования, быть может, больше сказал нам о Шукшине, чем все другое, им до того созданное.

Бунт Егора Прокудина против самого себя, против тягостных обстоятельств своей непутевой жизни, против «блатного» мира, его сердечное влечение к Любе (образ, столь глубоко и точно воссозданный в кино Л. Федосеевой) — это бунт против бессмысленности прежнего существования, тяга к подлинной человечности.

В этой же связи мне хочется поговорить еще об одном произведении нашей литературы — романе Григория Коновалова «Предел», художника крупного и самобытного, опубликованном в журнале «Москва».

Роману «Предел» была посвящена короткая дискуссия в журнале «Литературное обозрение», где шла речь и о его художественном своеобразии, и о его сильных и слабых сторонах.

У меня более локальная задача: всмотреться в роман «Предел» под углом зрения тех идейно-нравственных исканий, которые идут в советской прозе.

Приведу оценку романа, принадлежащую критику В. Лукьянину: «Давняя и, видимо, очень дорогая писателю мысль о преемственности народной жизни, о решающем значении исторической памяти народа («Народ, теряющий историческую память, перестает быть великим», — писал в одной из своих статей Г. Коновалов) стала смысловым стержнем романа. Именно неразрывная связь с родной землей, ее заботами и судьбами, с духовным наследием трудящихся на ней поколений отличает героев, которым отдает свои симпатии автор, — отца и сына Сауровых, Филиппа Сынкова... Все лучшее, что есть в Иване и Ольге, тоже дано этой связью. Возвратившись из дальних скитаний в родные края, к истокам, обретает достоинство и нравственную силу Терентий Толмачев, и брат его Андриян, ощутив близость неминуемого конца, устремился к родному пределу...»

Историческая память народа, как мы уже убедились, очень важна в общей сумме духовных ценностей нашего времени. Времени, которое, по справедливому мнению Г. Коновалова, далеко ушло от тех трудных лет, когда «добродетели работающих измерялись процентами выполнения плана». Сегодня даже Елисей Кулаткин, воплощающий в романе суету и тщету бездуховности, начинает подумывать о совести («Что это? С чем едят?»), о душе. «Только стыдишься ее, — говорит ему Филипп Сынков, — скотиной прикидываешься или топором зазубренным. А ведь побаиваешься вечной-то пустоты? Улетит, и дырка будет зиять?»

Об этом роман — о человеческой душе, о духовном обеспечении человеческой деятельности. И историческая память в романе — не закрытая в себе ценность, а важный залог одухотворенности человеческого существования.

Роман «Предел» современен и важен постановкой вопроса о духовности. Читая его, мы как бы физически ощущаем всю напряженность, непривычность и новизну для писателя этой его сегодняшней «мысли о мире», к постижению которой он идет порой ощупью и которая развивается подчас в неразрешимых для писателя противоречиях. Критик верно уловил четкую, несколько даже риторичную антитезу в романе между духовностью и бездуховностью (Толмачевы, Сынковы и Сауровы, с одной стороны, и Кулаткины, это суетное воплощение зла вместе с «исчадием ада» Узюкиной — с другой). Но критика прошла мимо того, что в «Пределе» дано два различных решения поставленной проблемы, две взаимоисключающих концепции духовности. А в соответствии с этим и два круга характеров, как бы сосуществующих один с другим.

«Что составляет в человеке его высшую, но благороднейшую действительность? — спрашивал Белинский. И отвечал: — Конечно, то, что мы называем его духовностию, то есть чувство, разум, воля, в которых выражается его вечная, непреходящая необходимая сущность». Осознание человеком своей необходимой человеческой сущности, своего предназначения в мире может быть различным. Духовные сферы в романе как раз и разграничены этим неодинаковым пониманием духовности.

Мы встречаемся в романе с Андрияном Толмачевым, который продолжает дело отца, Ерофея Толмачева, основателя Советской власти в округе. Характеры эти близки внутренне Крупновым, героям романа Г. Коновалова «Истоки». Ерофей Толмачев «ставил правду на ноги» в родном краю. Младший сын его Андриян вернулся домой после гражданской войны «прокаленный туркестанскими знойными ветрами». «Машинным маслом пахла гимнастерка, кожаная тужурка. Тяжел был сундучок со слесарными инструментами, раздулся вещевой мешок от книг». Душой не принял он страсти к стяжательству, развившейся у старшего брата Терентия после гражданской. «Все-таки не для того воевал он, чтобы красное знамя держать над хлевами брата, чтобы село плодило богатых и бедных, подавленных и нахрапистых». Ушел Андриян от брата в город, получил образование, вернулся на родину, поднимал индустрию в родном краю.

Директор огромного металлургического завода, инженер, строитель, созидатель, он в деле, в деянии во имя людей, в продолжении заветов отца обрел высший смысл жизни. И предъявил брату Терентию суровый счет: «Не вяжутся у тебя слова с делами: человек должен жить в миру и с миром, говоришь ты, а сам вложился в свой хомут, жену, детей захомутал, рвешься изо всех сил и жил... повыше всех норовишь стать. И бога своего придумал наособицу, неспроста, а чтобы с ним как с работником обращаться, мол, ты хоть и бог, а я хитрее тебя... сам создал».

Терентий Толмачев, которого критик В. Лукьянин, поверяя характеры отношением к «родному пределу», как вы помните, уравнял с Андрияном Толмачевым, на самом-то деле антипод младшему брату. Пройдя после раскулачивания, как говорится, огонь, воды и медные трубы, он из собственника превратился в богоискателя, укрепился в своей придуманной в молодости вере — она-то и придает, по своеобразной логике автора, осмысленность его бытию. Именно этот характер находится как бы в центре духовной проблематики романа: к Терентию тянутся и Агния, несчастливая жена Мефодия Кулаткина, которая обрела счастье и душевный покой в религии, и племянница Терентия странница Палага, также нашедшая себя в обращении к богу, и сын Агнии Иван Сынков — характер, очень важный в идейной структуре романа. Все это люди, лишенные земного, житейского счастья, но зато высоко одухотворенные, убеждает нас автор. И одухотворенность они обрели на путях, качественно отличных от пути Ерофея и Андрияна Толмачевых.

По-своему, вроде бы отлично от Терентия и Агнии, ищет осмысленность существования Иван Сынков. «Простота его хуже воровства, откровенность на грани малолетнего при какой-то странной загадочности душевной», — сообщает нам автор. Кончил техникум, «экзамены по машиноведению сдал с какой-то четкой злостью, мол, знаю механизмы, но не удивляют они меня. Завел трактор, довольно лихо взрыхлил плугом первые борозды, а потом, глуша мотор, откидываясь назад, будто вожжи натянул, заорал «тпру!». Потом бросил трактор («железную дуру»), ушел в пастухи — «не просто, как иные, а со значением, вроде укоряя кого-то, и одновременно чаял услышать что-то от звездного безлюдия в степи».

В. Чалмаев («Литературное обозрение») увидел в этом характере противопоставление «природного и машинного». В. Лукьянин возражал ему: «Соблазнительная, повторяю, версия, к тому же тренированное воображение сразу начинает подсказывать многочисленные литературные параллели, рассуждение надежно утверждается на накатанной колее... Но беда в том, что Иван Сынков, который действительно в начале романа трактор бросил... потом все-таки возвратился к машине, сел на экскаватор, и это воспринимается при чтении не как отречение его от прежних идеалов, а как признак достижения им духовной зрелости».

Все правильно: Иван Сынков и в самом деле достигает «духовной зрелости», но не ценой отрицания своих «прежних идеалов» и «философских соображений», а скорее — развития их. Что это за «соображения»? Читаем в романе: «Чает он найти какое-то слово, не то какой-то свет увидать меж двух зорь. Ради того, говорит, готов идти хоть за смертью... Вспоминает будущее... Говорит, что душа его посылает лучи в далекое будущее, они отражаются и возвращаются к нему с образами того далекого...»

В этой наивной метафизической мешанине, в этих мечтаниях О «неведомых пределах», о каких-то «высотах души» много самых разных влияний — от фильма «Воспоминание о будущем» до наивного руссоизма и пантеизма. Все это можно было бы объяснить молодостью героя, но какова же здесь позиция автора? Какое из двух возможных решений проблемы духовных ценностей он сам считает истинным? Ответа на этот вопрос в романе нет. Терентий и Андриян Толмачевы, начавшие с непримиримого спора и борьбы, приходят чуть ли не к полному примирению, в чем я вижу насилие над правдой жизни.

Достоверность же характеров Терентия Толмачева и Ивана Сынкова в том, что они выражают реальные черты современного богоискательства. Смысл его как раз в этическом обосновании религии и, с другой стороны, в религиозном обосновании нравственности. Но это, как известно, иллюзия духовности.

Подлинная духовность, неподдельная одухотворенность отличают, конечно же, Ерофея и Андрияна Толмачевых. Она — в заботе о людях, о судьбе народа, в гражданском взгляде на жизнь. «Перед тобой, — говорит Андриян брату, — земля бескрайняя, народ молодой и смекалистый, а пашут мелко, урожаи сиротские, заводы устарели, да и тех маловато. Работа на земле и на заводах тяжелая, а жизнь небогатая. Со всех сторон недружелюбные взгляды... Что будешь делать? Какой хочешь видеть свою Державу? Наверно, образованной, сильной, умной».

Вот где должно бы пролегать, где пролегает в реальной жизни направление истинного поиска духовности!

Характеры Ерофея и Андрияна Толмачевых в романе «Предел» принципиально важны тем, что в них живет новая человеческая духовность, народная по своей основе, которую вырабатывали в людях революция и социализм. Этим новым было расширение и обогащение гражданских, общественных интересов личности, активизация социальных ее забот, приобщение человека к сознательному творчеству истории, осмысленному выбору своего места в ней.

Новое качество человеческой одухотворенности имело истоком несравнимое с прежней жизнью богатство действительных отношений, вооружавшее человека высокими социальными нравственными целями.

Неверно думать, будто социальное, гражданское решение проблемы ценностей не имело традиций в нашем отечественном прошлом. Напротив, именно такое понимание ценностей в противовес религиозному обоснованию нравственности отстаивала демократическая мысль, оно лежало в основе этической концепции русской демократической интеллигенции.

Вспомним Белинского: «Живой человек носит в своем духе, в своем сердце, в своей крови жизнь общества: он болеет его недугами, мучится его страданиями, цветет его здоровьем, блаженствует его счастьем, вне своих собственных, своих личных обстоятельств... Любить свою родину — значит пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому».

Белинский, революционные демократы мечтали о том, чтобы поднять крестьянство, народ до такого уровня понимая патриотизма и любви к родине, до осознания своих кровных нужд и чаяний; они стремились поднять, расширить горизонты социального сознания, социальной активности тружеников.

Наша литература все глубже исследует процесс духовного пробуждения крестьянства, приобщения его к историческому творчеству. В лучших произведениях современной прозы показано, как зарождалось в народе общественное, гражданское самосознание, та активная любовь к людям, которая и составляет фундамент социалистических духовных и нравственных ценностей. В выступлении на XXII съезде КПСС А. Т. Твардовский, вспоминая одно из высказываний Н. К. Крупской, сказал:

«Как бы отвечая на вопрос о том, что побудило Владимира Ильича вступить на путь революционной борьбы, она просто говорит: он очень любил рабочих людей. Действительно, только обладая чувством большой человеческой любви к людям труда, можно было постигнуть всю меру их страданий и унижений под гнетом эксплуататоров и не ограничиться сочувствием, как это делали многие почтенные либеральные интеллигентные люди, а обратить чувство в действие, избрать тернистый путь профессионального революционера. Любовь к людям! Не та христианская, евангелическая любовь, которая призывает людей к смирению и послушанию, а та коммунистическая любовь, которая пробуждает в людях чувство человеческого достоинства, попранного угнетателями, веру в свои силы и готовность на борьбу во имя справедливости».

Такая любовь к людям — основа ленинской, коммунистической нравственности не в бытовом ее понимании, а в высшем, духовном, гражданском смысле, в том именно смысле, в каком всегда понимали нравственность русские демократы, как она формировалась в душах интеллигенции русским освободительным движением.

Глава четвертая

Народное и патриархальное

1

Творчество А. Яшина, Ф. Абрамова, В. Астафьева, М. Алексеева, В. Белова, С. Крутилина, Е. Носова, В. Шукшина с большой художественной силой и убедительностью утверждает ценности народного характера в неразрывной связи с традициями трудовой народной жизни и завоеваниями революции и социализма. В произведениях этих писателей деревня, как правило, не только не противопоставляется городу, но осмысляется в контексте социального развития всего нашего общества в соотношении с коренными процессами жизни города. В этом же русле развиваются и многие наши молодые прозаики, по крайней мере лучшие их них; однако они не всегда избегают внутренних противоречий, правда, успешно преодолевая их.

Пожалуй, один из самых талантливых наших прозаиков, в самые последние годы заявивших о себе, — Валентин Распутин.

Вглядимся внимательней в его повесть «Последний срок», повесть о жизни и смерти старухи Анны, крестьянки Анны.

За свою жизнь старуха рожала много и любила рожать, рассказывается в повести, но теперь в живых у нее осталось пятеро: три дочери и два сына. У младшего, Михаила, который один из всех не уехал из деревни, старуха и доживала свой век.

Она не боялась умереть. «Больше тратить в себе ей нечего, все истратила — пусто. Изжилась до самого донышка, выкипела до последней капельки. А что, спрашивается, видела она в своей жизни?.. Всегда одно и то же: теребили с чем-нибудь ребятишки, кричала скотина, ждал огород, а еще работа в поле, в лесу, в колхозе — вечная круговерть, в которой ей некогда было вздохнуть и оглядеться по сторонам, задержать в глазах и душе красоту земли и неба».

Скромный и вовсе не новый сюжет, обыденный материал, — так откуда же ощущение радости, которое оставляет эта повесть?..

В свое время уже «Деньги для Марии» В. Распутина обратили внимание читателя и критики на молодого сибирского прозаика. Он входил в литературу вместе с В. Колыхаловым, В. Потаниным, А. Якубовским, Г. Машкиным — талантливыми представителями молодой сибирской прозы.

«Последний срок» — свидетельство того, что из В. Распутина вырабатывается серьезный прозаик, со своей темой, знанием народной жизни, чувством языка.

Характер старухи Анны не открытие в литературе. Он принадлежит к тому социальному типу, который исследован и В. Беловым в его «Привычном деле», и Ф. Абрамовым в «Пряслиных», в ряде произведений В. Астафьева и Е. Носова. Это — типический народный характер, образ деревенской женщины, вынесшей на своих плечах, выдюжившей терпением и трудом и голодное детство, и страшное испытание войной, и неустроенность послевоенных лет, выстоявшей на всех ветрах и не загрубевшей, не очерствевшей душой.

Эта внутренняя безмерная доброта и деликатность старухи Анны, почти детская незащищенность ее, незамутненность нравственной чистоты и человечности, сохранивших себя и в самых трудных жизненных условиях, с большой художественной правдой и без тени сентиментальности переданы в повести.

Мы совершаем ошибку, когда пытаемся приравнять этот социально-психологический тип — того же Ивана Африкановича и Катерину из «Привычного дела» В. Белова или старуху Анну из «Последнего срока» В. Распутина — к неким стандартам патриархального русского характера. В действительности это — народный, крестьянский характер, нравственные ценности которого выработаны многовековым трудом на земле и в полную меру проявились в годы войны, когда внутренняя нравственная сила крестьянской женщины обернулась подвигом, которому немного найдешь равных в истории. Бабка Анна — родная сестра старой Толганай из повести киргизского писателя Чингиза Айтматова «Материнское поле».

Великое благо и справедливость заключены в том, что современная наша проза с таким вниманием исследует глубинные залоги народной нравственности, закономерности внутренней жизни души народа, этой мерой поверяет человеческую ценность своих героев.

Талант молодого писателя развивается в русле демократической традиции русской и советской прозы, столь полно выявившей себя в последние годы. Но это именно развитие, а не повторение пройденного. Писатель стремится к самостоятельным художественным решениям. В основу и этой его повести положена ситуация предельно простая и ясная, под талантливым пером художника вырастающая до символического значения, ситуация трагедийная, а потому открывшая души героев сполна.

Старуха Анна с ясной душой и чистой совестью встретила, выдержала проверку смертью. Но смертью старухи, а вернее, жизнью ее поверяются в повести не только она, но и ее дети. Для них смерть матери — трагедия, высокая трагедия, потому что мать уходит из жизни, отдав ей, людям, все, что могла. Для автора же трагедией, точнее, драмой является то, что дети ее — Люся, Варвара, Илья и Михаил — не выдержали этой проверки на человеческое. Суровым приговором по самому большому счету завершается столь скромная по жизненному материалу повесть. Суть ее в предельном сокращении такова. Слетевшись с разных концов света по телеграмме Михаила, чтобы проводить в последний путь родную мать, они нечаянно, нежданно даруют ей последний срок: радость матери, обнаружившей у своей постели столь далеких от нее и по-прежнему дорогих ее сердцу детей, такова, что она никак не может умереть. И, тихо радуясь последнему своему счастью, совестится того, что держит детей всех тут, у себя, отрывает от важных дел, как будто есть у них дело более важное...

С мудрым юмором, добротой, человечностью, а главное, с полной психологической точностью описывает В. Распутин эти последние дни своей старухи, пребывающей в несколько трагикомическом положении в самом точном смысле этих слов. И столь же естествен, художнически полнокровен второй пласт повествования — переживания, поведение старухиных детей, в кои веки собравшихся вместе, чтобы — по извечной человеческой традиции — отдать матери последний сыновний и дочерний долг Здесь В. Распутин столь же человечен и правдив. Без тени фальши, без натяжек показывает он их естественное горе, к которому они уже заранее подготовили себя, и неожиданную радость, и тщательно скрываемую друг от друга наступившую растерянность от неожиданного поворота дел. Блестящи страницы повести, посвященные ящику с водкой, заблаговременно купленному на похороны, который помогает выйти из неясного положения мужчинам — Михаилу и Илье, в бане (не в доме же, где лежит умирающая мать!) коротающим эти дни. Исполненные комизма сцены эти незаметно, неосознанно рождают тревогу, которая растет и ширится по мере плавного, спокойного движения повести к концу. В повести как бы копится нечто мелкое, недостойное, стыдное человека, в той ситуации, в которой пребывают эти люди, имя которому — суета. Суета, оборачивающаяся не просто пошлостью, но нравственным преступлением, потому что ее мелкотравчатость превращает последние часы и минуты их умирающей матери, расстающегося с жизнью человека, в мучение. И дело даже не в пьяном веселье и не в скандале, который в какой-то момент разыгрался у ее постели, и не в мелких дрязгах, побороть которые не в силах ни Варвара, ни Михаил ни Люся. Самое страшное — в тех наигранных, лживых словах, с которыми прощаются они с матерью, в глубине души отлично зная, что это последние слова: «И не обижайся на нас. Так надо». Надо — не по закону человечности, но по закону суеты. По душевной тупости, а проще — недостатку доброты.

«— Выздоравливай, мама. И не думай ни о какой смерти.

Ночью старуха умерла».

Итак, нравственный суд завершен. Вопрос поставлен. Не малой важности вопрос: об угрозе бездуховности, обесчеловечивающей людей. И в этом — ценность повести В. Распутина. Мой спор с ним начинается там, где, не довольствуясь постановкой вопроса, он пытается дать ответ.

Один из лучших эпизодов в повести — тот, где рассказывается, как на другой же день после приезда Люся отправилась в лес. Эта прогулка по окрестным, таким знакомым и уже забытым местам была для нее и путешествием в прошлое, и мучительно больным и сладостным воспоминанием. Прогулка эта описана В. Распутиным с редкой пронзительностью и волнует, как немногие страницы в книге. Вглядываясь сквозь увеличительное стекло искусства в смятенную душу Люси, для которой это путешествие в прошлое одновременно и праздник, и мука, и кара, писатель намеренно гиперболизирует ее переживания. «Бежать, бежать, — твердила она. — Зачем, ну зачем она вылезла из деревни? Кто ее сюда гнал? Что она здесь забыла? «Забыла?!» Мысль вдруг задержалась на этом слове и придвинула его к Люсе ближе. Забыла... Вот оно, наконец-то, что, не открываясь, почти с самого начала изводило ее какой-то молчаливой давней виной, за которую придется держать ответ. В самом деле, там, в городе, в своей новой жизни, Люся все забыла — и воскресники по весне, когда заготавливали дрова, и поля, где работала, и завалившегося Игреньку, и случай у черемухового куста, и многое-многое другое, что бывало еще раньше, — забыла совсем, до пустоты...»

Размышление это — ключевое для идейной структуры повести. И — бесспорное, если иметь в виду мысль о Родине, Отчизне, кровной связи с землей, где ты родился и вырос, как духовном истоке человеческой личности.

Оно становится спорным, поставленное в иной, куда более обширный и абсолютный контекст.

У читателя может возникнуть впечатление, будто объяснение внутренней ущербности героев, которых он судит образом матери, автор видит в их оторванности от той естественной почвы, из которой взросла и окрепла душа Анны. От почвы крестьянской.

Но ведь почва народной, трудовой жизни не исчерпывается деревней, и крестьянский труд в такой же мере обусловливает нравственность, как и любой другой, — сельский или городской, фабричный или заводской или сугубо интеллектуальный. И душевная скудость той же Люси определяется вовсе не тем, что, став горожанкой, она «до пустоты» забыла деревню, но всем образом жизни ее души как в городе, так и в деревне. По сути дела, зависимость тут, скорей, обратная, не потому ли Люся и забыла тайну своего детства, что выросла с пустой душой?..

Неточности осмысления воспроизводимой действительности не могут не сказываться и на истинности повествования. Жертвой оказалась в данном случае Таньчора — любимица матери, которая росла человечком редкой душевности и доброты. И вот она-то вовсе не приехала из своего-далекого Киева к умирающей матери, нанесла ей самую тягостную обиду. Писателя не занимает вопрос, почему не приехала Татьяна, могла ли она — такая, какая есть, — не вырваться в родную деревню, чтобы похоронить мать. Не приехала — и все тут. Это нужно автору для сюжета и конструкции мысли, но характер, даже намеченный и действующий «за сценой повествования», рушит эту конструкцию, потому что в равнодушие и душевную холодность Таньчоры не веришь, как не веришь вместе с матерью и в то, что она не могла не приехать к ней. И удивительно ведь: именно в Таньчоре, вопреки желанию и намерениям автора, по тому немногому, что сказано о ней в повести, угадываешь натуру родную, близкую и родственную старухе Анне, в ней видишь воспреемницу света ее души.

В повести В. Распутина «Живи и помни» народные характеры, столь любимые писателем, поставлены в испытание крайнее, испытание войной. И в этом Распутин близок, верен Абрамову, Астафьеву, Носову.

Если «Последний срок» — повесть о драматической судьбе старой крестьянки, бабки Анны, то повесть «Живи и помни» — о трагической судьбе молодой крестьянской женщины Настены.

В литературе последних лет создана своеобразная галерея истинно героических характеров, характеров русских женщин. Эти своеобычные и резкие характеры, открытые современной прозой, проявляют себя, как правило, в тяжкую пору войны, в трудные предвоенные, военные и послевоенные годы.

И вот, к Катерине из «Привычного дела» В. Белова, Василисе Мелентьевне, Пелагее и Лизке Пряслиной из романов и повестей Ф. Абрамова, Фене из романа «Ивушка неплакучая» М. Алексеева, бабке Анне из повести «Последний срок» В. Распутина прибавился еще один характер, раскрывающийся в обстоятельствах исключительных, особенно тяжелых и трагических — Настена, главная героиня повести «Живи и помни».

Трудную художественную задачу поставил перед собой писатель: Настена ощупью находит, а вернее, так и не находит достойного выхода, потому что смерть человеческая, самоубийство на которое она пошла, ни решением, ни выходом быть не могут. Самоубийство Настены — это суд, высший суд над дезертиром Андреем Гуськовым, ее мужем и любимым, предавшим ее и самого себя. А впрочем, это суд и над самой собой, над своей бабьей, женской слабостью и жалостью, над своей любовью к недостойному человеку, которая оказалась в какой-то момент сильнее ее.

Удивительно сложный и притягательный женский образ создан В. Распутиным в повести «Живи и помни». Он воплощает стихию и власть добра и любви как ту всепоглощающую, бездонную силу, которая из века лежит в основе народных характеров, подобных Настене или бабке из «Последнего срока» В. Распутина или Катерине из «Привычного дела» В. Белова, Лизке Пряслиной из трилогии. «Пряслины» Ф. Абрамова. Всю свою жизнь Настена «мечтала отдавать больше, чем принимать, — на то и дана ей эта удивительная сила, которая тем удивительней, нежней и богаче, чем чаще ею пользуются». С глубоким проникновением в психологию и внутренний мир женщины рассказывается в повести об исполненной неразрешимых противоречий любви Настены к своему оборотню-мужу, о борении противоположных чувств к нему: жалости и отвращения, нежности и брезгливости, наконец, той всепоглощающей доброты, которая, казалось бы, на грани всепрощения.

Но умом своим Настена понимает, что прощения дезертиру-мужу нет и быть не может, вот почему в ее сердце зарождается своеобразное чувство вины, ее собственной вины за содеянное им. «Без вины, а повинна». Значит, чересчур сильно любила, для себя любила, чересчур сильно ждала и звала. «Раз ты сам виноват, то и я с тобой виноватая. Вместе будем отвечать. Если бы не я — этого, может, и не случилось бы. И ты на себя одного вину не бери... Плохо, значит, я тебя остерегала. Или не говорил ты мне, раз не выдержал, или не хватило на тебя моей заботы, или еще что. Ты от моей вины не отказывайся, я ее все равно вижу», — втолковывает она Андрею, который не в силах даже понять ее, не в силах понять всю меру и степень ее подвижничества, самоотречения и любви, которые для нее-то и не самоотречение вовсе, но порыв души, естественный, как дыхание. Повесть В. Распутина как раз и передает всю степень подвижничества в любви русской женщины, способной, как когда-то героини Достоевского, взять на себя вину другого, разделить ее с любимым, сколько бы страшной ни была эта вина и расплата за нее.

Это внутреннее чувство вины, которое все острей овладевает Настеной и достигает трагической остроты, когда она уже не может скрывать беременность — результат тайной своей любви, быть может, как ничто другое, обостряет противоречие, изначально заложенное в той жизненной ситуации, в которую она попала. Противоречие между таким высоким и неоспоримым человеческим чувством, как любовь, и той особой социальной ситуацией, в которой это чувство, как оказывается, не имеет права на существование, становится и бедой, и виной.

Повесть «Живи и помни» не только и, пожалуй, не столько о любви, сколько о войне, Великой Отечественной войне, о том, что значила эта война для народа и каждого человека. Страницы, рассказывающие о подвиге сибирской деревни в годы войны, о том, как работали на колхозных полях и на лесозаготовках оставшиеся без мужиков женщины и дети, как приходили похоронки, как возвращались с войны редкие, оставшиеся в живых покалеченные солдаты; страницы о том, как пришла в деревню весть о конце войны, о праздновании нищей и голодной деревней долгожданного Дня Победы, пожалуй, лучшие в повести. Такая суровая и неподдельная правда жизни встает с этих страниц, что она с неумолимостью заставляет и нас, читателей и Настену по-новому взглянуть и на ее любовь, и на ее беду.

Однако понимание этой высокой и суровой правды, когда сама Настена жестоко судит себя за свою любовь, и читателям и Настене, да, похоже, и самому автору дается не сразу. Ибо поначалу кажется, что любовь, как высокое и святое человеческое чувство, всегда права, права, несмотря ни на что, а следовательно, на взгляд автора, права и Настена в своей мечте о счастье, которого она не по своей вине была полностью лишена. Читая повесть, явственно ощущаешь, видишь воочию, как непрост был путь автора к точному нравственному решению поставленной им перед собой и читателем проблемы, через какие сложные внутренние противоречия пробивался он. В тексте, в художественной плоти произведения заметны следы этих противоречивых исканий, его непростого пути к истине. Они заметны и в некоторых длиннотах, интонационных неточностях, преувеличениях, в чрезмерности иных акцентов, размытости других. Но, быть может, как раз эта недосказанность, представляемая читателю свобода размышления над прочитанным, составляет дополнительную прелесть повести, ибо, пускай в ней не все до конца додумано, зато многое с удивительной прозорливостью таланта угадано. А это позволяет читателю додумывать самому.

И ты начинаешь вместе с Настеной и автором все в большей степени убеждаться и понимать, что бывают в жизни такие исторические эпохи, когда любое естественное чувство человека может и должно в той или иной мере уступить дорогу общественному долгу, когда может оказаться преступной сама любовь. Настена скоро понимает, что она преступила черту и оказалась одна против всех, оказалась в своей родной деревне «чужой, посторонней, не смеющей отзываться на их слезы и радости и не решающей внимать им в разговорах и песнях». Она не жила, а «скрадывала» жизнь, и даже праздник Победы, «этот великой радости и муки праздник людской», она отмечала, стесняясь и совестясь людей. «Стыдно... Почему так истошно стыдно и перед людьми, и перед собой? Где набрала она вины для такого стыда? Что теперь с ним делать?..»

Безмерность, бездонность ее любви и вины, готовность пойти на все, даже на то, чтобы в таких страшных для нее обстоятельствах родить ребенка, — это и мера испепеляющего, животного эгоизма, и бессердечности дезертира Гуськова. Ведь и ребенок-то ему нужен не ради любви к ней или к нему, но лишь ради одного: самооправдания. Значит, будет продолжение рода, значит, не зря бежал!..

Нравственная позиция автора в отношении дезертира Гуськова недвусмысленно определена, — да и странно думать, что она могла бы быть иной. Иногда кажется, что она подчеркнута даже с излишней навязчивостью, чем нарушается порой художественная цельность этой повести. Гуськова судит не только смерть и вся судьба Настены. Его судит мучительной болью и недоуменным презрением старик отец. Его судит жизнь деревни военных лет, ее бесконечный труд, голод, неустроенность и военное лихо — бессчастье, похоронки и вернувшиеся с фронта безрукие мужики, судит весь дух, вся нравственная атмосфера, атмосфера всенародного подвига, освободительной народной войны, столь характерная для тех лет и столь точно воспроизведенная в повести. Его судит автор. Чего стоит хотя бы уже приводившийся в критике символический эпизод, когда затаившийся в лесной заимке дезертир от одиночества, заброшенности и злобы на весь мир начинает подражать волкам — учиться — похоже и страшно — выть по-волчьи!

Но вот вопрос, не поставленный, правда, прямо в повести, однако неотвратимо возникающий у читателя: почему Гуськов стал дезертиром? Так же как в «Сотникове» В. Быкова, мы не можем не спрашивать автора и себя: почему Рыбак предал?.. Почему Рыбак предал, а Сотников, больной, физически слабый, измученный Сотников выстоял?..

Повести эти утверждают, что истоки предательства Рыбака и дезертирства Гуськова в данном случае одни. Ни тот ни другой, отправляясь на фронт, не собирались становиться ни предателями, ни дезертирами. Более того, и тот и другой были когда-то не только отличными работниками каждый в своем колхозе, но и хорошими солдатами. Они храбро воевали, выдержали испытание и пулей, и опасностью, и трудностями фронтовой жизни. Но в какой-то момент тот и другой стали на ту скользящую наклонную плоскость, которая и привела одного к фашистам, другого к волкам в сибирской тайге. Почему?.. Каковы истоки этой их преступной слабости?

Да потому, что и в том и в другом не был выработан внутренний, зрелый, общественный человек, человек проснувшегося, высоко развитого гражданского, патриотического самосознания. Мы видим, что у Гуськова, не в пример другим, даже фронт, Отечественная война, явившаяся для людей огромным нравственным духовным потрясением, способствовавшая пробуждению самых высоких мыслей и чувств, так и не вызвала ничего, кроме стремления во что бы то ни стало остаться в живых. Андрей Гуськов являет собой крайнее выражение того, что можно назвать «природным» человеком, то есть человеком, выключенным из общественного самосознания. С страхом своим и животным эгоизмом самоотчуждения он отключен от общего патриотического порыва народа военных лет.

Повесть «Живи и помни» — в этом ее, может, главный философский смысл — показывает нам, сколь ущербен, беден нравственно, а иногда и опасен человек, поставленный или поставивший себя вне общественных связей и отношений, исключивший себя из общества, ограничивший свой жизненный круг, внутренние интересы и потребности только биологическими помыслами. Не таков ли Андрей Гуськов, это «дитя природы», каким мы знаем его еще до войны по тем немногим деталям и подробностям, содержащимся в повести? Его нравственное развитие было достаточным, пока он оказывался в ряду других, пока он руководствовался внутренне «стадным» чувством, и его решительно не хватило, когда перед Гуськовым встала серьезнейшая проблема нравственного выбора. Он и сам не заметил, как, скользя по наклонной плоскости, совершая одну за другой незначительные, казалось бы, уступки себе, он превратился в дезертира преступника. Как из человека «природного», и только «природного», то есть далекого от интересов общества, он превратился в человека, полностью опустошенного, антиобщественного.

Именно этот философский, социально-философский взгляд на жизнь, на столь разные, но одним чувством, одной веревочкой связанные характеры дезертира Андрея Гуськова и трагически погибшей жены его Настены, и сообщает повести художественную цельность и единство. Талант и точность внутреннего нравственного прицела, при всей сложности творческой задачи, при и колебаниях на нелегком авторском пути, привели в итоге писателя к созданию высокохудожественного произведения.

Так, в творчестве писателя, еще совсем молодого, написавшего всего несколько повестей и рассказов, мы явственно ощущаем отзвуки спора, который, как уже отмечалось выше, идет в нашей литературе. Это спор о понимании такого коренного для литературы социалистического реализма качества, как народность. Спор с попытками отождествить народность и патриархальность.

Неточность понимания и осмысления в литературе качества народности — вещь отнюдь не безобидная, напротив, такого рода неточности ограничивают подчас даже самых талантливых наших художников, что не может не сказаться на их творчестве.

Повесть Иона Друцэ «Запах спелой айвы» — все о том же: о чувстве Родины, о «священной земле наших предков, земле наших родителей, земле наших детей», о том, как «выразить чувство трепета, охватывающее человека каждый раз при встрече со своей малой родиной». Главы повести, где описываются жизнь и характеры жителей древнего молдавского села Каприяны близки по духу таким его произведениям, как «Последний месяц осени», «Каса маре», «Птицы нашей молодости», многим его замечательным рассказам.

«Запах спелой айвы» — поэтическая повесть об уважении к героическому прошлому предков, о поклонении трудовым героическим народным традициям, о чувствах высоких и светлых, обязательных для каждого нравственно воспитанного человека.

Символом такого прошлого для Каприяны стала в повести история древней Звонницы, которая была сооружена, гласит предание, на месте лачуги нищего отшельника, дерзнувшего отказать в ночлеге воеводе, господарю, верховному владыке Штефану Великому: «Отдых воина, потерпевшего поражение, — на том же поле, где была разгромлена его армия». И воевода, собрав остатки своего воинства, сумел победить захватчиков.

Вокруг судьбы Звонницы, памятника свободолюбию народа, и развивается действие этой сложной по своей архитектонике и, как мне представляется, противоречивой по художественным решениям повести И. Друцэ.

«История, дорогие мои мальчики и девочки, — говорит своим ученикам учитель Хория Холбан, — есть великая наука, рассказывающая, какими путями двигалась жизнь с начала начал до наших дней. А что такое жизнь? Это и мы с вами, и дождь, который льет на улице, и те сто гектаров кукурузы, которые мокнут в поле, и наша двухэтажная школа, и древняя Звонница на горе... И кто знает, может, старый топорик, ржавеющий за вашим домом в куче мусора, был свидетелем крестьянских восстаний 1907 года, и была минута в его жизни, когда он уже не колол дрова, а, поднятый над головой восставшего, требовал правды и хлеба».

Развитое и социально воспитанное чувство историзма обусловливает, как известно, реальный взгляд на мир. И на прошлое. И на настоящее. И когда Друцэ с присущим ему своеобычным, подлинно народным юмором изображает реальные обстоятельства жизни, описывая, скажем, деревенское празднество, столь поэтичное и достоверное, что воспринимается как быль и как сказка, он верен себе. Верен той реалистической традиции, которая и сформировала его как художника. Об этой стороне повести, как и о стихии лиризма, музыкальности ритмов, исповедальности прозы Друцэ, много сказано в критике. Сказано и о другом — что автор повести «не особенно затрудняет себя мотивировками и объяснениями».

Но давайте задумаемся: небрежение «мотивировками» в прозе — благо или беда? Это небрежение отсутствует у Друцэ там, где речь идет о привычной для него музыке жизни молдавской деревни, хотя и здесь, повторяю, стихия лиризма, эмоциональности, поэзии, как всегда у этого своеобразного писателя, не знает берегов.

Небрежение мотивировками в повести «Запах спелой айвы» дает себя знать там, где автор вводит в действие в чем-то новые для него характеры, действующие в новых обстоятельствах. Насколько глубоко исследованы в повести «Запах спелой айвы» эти новые характеры и обстоятельства, связанные, в частности, с жизнью не только деревни, но и города, с заботами сельской и городской интеллигенции?

Новая повесть И. Друцэ во многом полемична. Полемическая патетика прорезает ткань повествования буквально на первых же страницах, где описывается как «самая крупная победа», которой Кишиневский университет будто бы добивался в течение «многих лет», учреждение местного отделения общества охраны памятников культуры: «В актовом зале горели все три люстры, на сцене царствовал огромный букет тюльпанов, а в зале чинно сидели подстриженные и отутюженные студенты... у них тоже сияли глаза, и актовый зал гремел от ликования».

И дело даже не в том, что гремящее ликование «отутюженных студентов» по этому поводу, на мой взгляд, малодостоверно. Непонятна, не объяснена прежде всего напряженность столь страстной полемики: о чем, собственно, спор? Кто в наши дни посягнет на историю как позитивный опыт народа и нравственный фактор воспитания юношества, если прошлое осмысляется с социальных позиций! Разве что только такой неумный и необразованный человек, «сам толком никогда ничему не учившийся», как местный директор школы Николай Трофимович Балта. Такой ответ в соответствии с правдой жизни и содержится в повести И. Друцэ. Нелепая, гротесковая личность Николая Трофимовича Балты по справедливости заклеймена в повести негодующим смехом. Он жалок и ни у кого не находит поддержки в своих нелепых попытках «закрыть» Звонницу. «Его машина кидалась во все страны света, во все мыслимые и немыслимые инстанции, и кто только не приезжал в Каприяну по этому делу!» — рассказывается в повести. Приезжали, а «потом молча уезжали в район, решив про себя, что у директора не все дома...»

Вот почему немотивирован, думается мне, набат, который звучит в душе учителя Хория, когда он узнает об этих комических происках Балты: «Если бы он был воинским начальником, он поднял бы своих солдат по тревоге. Если бы у него было пять-шесть взрослых сыновей, он окликнул бы их по именам, и они стали бы рядом, чтобы поделить с отцом его участь. Если бы он был неграмотным крестьянином начала этого века, он взял бы вилы и с этими вилами пошел бы туда, на гору, где стояла Звонница...»

Читать эти гневные филиппики в адрес ничтожного Балты странно потому именно, что в повести не показано никаких хоть сколько-нибудь серьезных обстоятельств, объясняющих столь патетический накал гражданского гнева героя: «Все, что он ненавидел в своей жизни, собралось теперь в одном обличье, в одной человеческой индивидуальности, и кулаки стали наливаться свинцом... Он шел выяснить раз и навсегда, чего хочет тот человек от жизни и чего хочет от жизни он сам».

Право же, есть какая-то нарочитость в этой нервной патетике по очевидно комедийному поводу, явное несоответствие между событиями, которые происходят в повести, и такой завышенной интонацией, с которой автор и его герой комментируют эти обстоятельства.

Видимо, почувствовав это, Друцэ резко и опять-таки недостаточно мотивированно, на мой взгляд, по своей авторской воле драматизирует развитие событий в повести. Ее действие приобретает прихотливый и неожиданный поворот. На смену обличительному смеху приходят обличительные декларации, бытовая комедия без видимых к тому причин и оснований перерастает в чуть ли не трагедию. Результат этот достигается вполне испытанным, так сказать, романтическим путем: в древнюю Звонницу, уже много веков спокойно стоявшую на своем месте, внезапно попадает молния. А воспитанники Хории совершают в этот миг черное предательство: вполне современные десятиклассники, да еще деревенские ребята, которых, как известно, даже когда баня горит, в доме не удержишь, из страха перед директором не решаются тушить легендарную Звонницу.

И дело опять-таки не только в ненатуральности такого рода ситуации, но еще и в том, что ребята, их реальная психология и человечное поведение словно и неинтересны автору. Ситуация эта лишь повод для романтической тенденции: «Такая тишина, такая пустыня легла между учителем и его учениками, что трудно было себе представить, как они могут находиться под одной крышей, дышать одним воздухом. Они не были родственниками, они не были односельчанами, ему даже показалось, что они не являются детьми одного и того же народа...»

Учитель Хория, образ поначалу живой и реальный, постепенно, именно из-за ненатуральности переживаний, связанных с судьбой Звонницы, а затем еще и с изменой (мнимой или действительной — неясно) жены, все в большей степени начинает превращаться в искусственно романтизированный рупор авторских идей.

Такого рода противоречие между реалистической и, условно говоря, сентиментально-романтической тенденциями в искусстве становится характерным для какой-то части современной прозы. И в первую очередь — той лирической, поэтической прозы, которая утверждает нравственные ценности истории, духовные ценности многовековой народной, крестьянской жизни на материале ли русском, молдавском, украинском или армянском. Обоснованна и гуманистична забота о преемственности всего лучшего в духовных традициях прошлого, о сохранении этих ценностей в современных условиях социального и научно-технического прогресса. Но при недостаточной четкости социальных позиций такого рода эмоциональная тревога может порой обернуться тоской по прошлому вообще, сентиментальным, элегическим романтизмом по отношению к нему. А, как известно, нравственный идеал органически сопряжен с идеалом эстетическим.

Суть этой проблемы применительно к повести «Запах спелой айвы» состоит, думается, в противоречии между исходными реалистическими началами поэтичной прозы И. Друцэ и его полемическим проповедничеством, оборачивающимся чисто романтической тенденциозностью, небрежением к психологическим мотивировкам, устремленностью к прямому лирико-публицистическому выражению определенного комплекса нравственных идей. В той степени, в какой лирико-патриотическое чувство, составляющее пафос повести «Запах спелой айвы», возникает как естественный результат художнического исследования народной жизни, повесть эта достоверна и правдива. Но там, где поэзия реальности подменяется декларативной проповедью, где главным для художника становится не постигаемая им действительность и не характеры, вырабатываемые ею, но субъективная патетика, проза как рупор авторских идей, — достоверность уходит. Уходит подлинно реалистическое искусство.

И тогда даже такому талантливому и тонкому художнику, как Друцэ, вдруг изменяет вкус: пожилые, и молодые, и совсем юные женщины, официантки и студентки, и просто «падшие создания» без конца объясняются в любви его герою только потому, что у него «высокий рост». «Ну что за напасть, — размышляет про себя герой, — вторую таблетку валидола приходится глотать, а эти идиотки прут навалом!»

Ненатуральна во многом, как мне представляется, и история любви героя и «смуглой красавицы Жанет». Прежде всего неясна до конца сама Жанет, эта «красивая... хмельная зараза», для которой поцелуи были «любимым видом спорта». Непонятно, как она выросла такой в деревне, которая описана в повести «Запах спелой айвы». И потом: как можно эффектно ввести в действие «смуглую красавицу Жанет» и, выдав ее замуж за героя, с середины повествования начисто забыть о ней, пока ее не вспомнит по необходимости, в качестве предмета сплетни, проходимец Балта и не представит эту романтическую красавицу ни более ни менее, как своей возлюбленной? И при этом ни автора, ни (самое странное!) героя нимало не занимает вопрос: виновата ли в действительности перед мужем смуглая красавица Жанет? Хотя если она виновата, то по законам реализма от эдакого соприкосновения с пошляком Балтой мгновенно рушится образ Хории. Он реагирует на сплетню Балты так, что вполне уравнивает себя в нравственном отношении с ненавистным своим антиподом. Но для автора в данном случае такие «мелочи» не имеют значения, он и здесь не особенно затрудняет себя мотивировками и объяснениями.

А это и есть приметы прозы на романтических пуантах. Воспринимать ли эти приметы как достоинство? Думается, вопрос риторический. Понимает ли сам писатель ограниченность такого «романтизма»? Как показывают некоторые художественные решения в повести «Запах спелой айвы», — не всегда. Но для будущего И. Друцэ важно то, что «романтические» эти решения противоречат всему духу его творчества, где высокая правда жизни соединена с лиризмом и поэтичностью, равно как и лучшим страницам повести «Запах спелой айвы». Залог успеха и секрет очарования прозы И. Друцэ — в верности самому себе, писателю-реалисту.

2

Эти непростые процессы в современной прозе дают куда более гулкие и определенные отзвуки в критике. А может, зависимость тут обратная? Неточные движения в сфере теоретической мысли рождают ограниченность и мысли художественной?..

Во всяком случае, именно в критике последних лет ясно выявила себя «доктрина», по которой мир патриархальной деревни — единственный «исток» красоты и нравственности, духовных и нравственных ценностей современности. Преподаватель литературы о спорах этих должен знать.

Иные критики отстаивают крестьянскую мораль как некую вечную и неизменную ценность, как «вечный источник нравственного, а следовательно, творческого развития личности», как «вечную этику и эстетику». В согласии с этим убеждением они поддерживают в современной литературе о деревне те тенденции ее, которые утверждают в качестве нравственного идеала патриархальные характеры, не приемлют социальную прозу о колхозной действительности, овечкинскую традицию в ней. В книге «Мужество человечности» М. Лобанов писал: «Одно время наша литература о деревне была активна, так сказать, организационно-хозяйственными предложениями, рекомендациями, что ли. В какой мере такие рекомендации мало подходят для целей литературы, показал опыт работы В, Овечкина, в свое время писавшего страстные, убежденные очерки, которые, однако, вскоре угасли в своей практической актуальности именно из-за узкопрактической своей проблематики». «Инерцию очерко-хозяйственной характеристики колхозной жизни» видит он и в «Липягах» С. Крутилина. Что же поддерживает критик в литературе? Что считает важным в ней? «Современную литературу наши потомки, — утверждает М. Лобанов, — будут судить по глубине отношения к судьбе русской деревни... Истинные ценности, прежде всего нравственные, всегда дождутся своего времени. И хорошо, что наша деревенская литература все более насыщается этими ценностями, которые излучаются из недр крестьянской жизни».

Мысль М. Лобанова развили до логического конца Л. Аннинский и В. Кожинов в своем критическом диалоге «Мода на простонародность», опубликованном в журнале «Кодры» (Молдавия). «От Троепольского и Овечкина, от Жестева, и Калинина, от тогдашнего Тендрякова и тогдашнего Залыгина, — писал здесь Л. Аннинский, — был деревенской прозе завещан, так сказать, «экономический» анализ человека... Были написаны повести и романы В. Фоменко и Е. Мальцева, С. Крутилина и В. Семина, Ф. Абрамова, П. Проскурина, Е. Дороша... Но событие произошло не здесь. Рядом. Событием стали лиричные сельские рассказы и философские эссе молодых деревенских писателей... На смену трезвому хозяйственнику пришел деревенский мечтатель, лукавый мужичонка, балагур, чудак, мудрец, древний деревенский дед, хранитель деревенских традиций...»

Как видите, позиция жесткая и определенная: В. Овечкин и С. Крутилин, М. Жестев и А. Калинин, В. Тендряков и С. Залыгин, В. Фоменко и Е. Мальцев, Ф. Абрамов и Е. Дорош — вся социальная проза о деревне, по сути дела, выводится за скобки. А. Яшин вообще не упоминается. В чем-в чем, а в логике авторам этой схемы отказать нельзя.

В полном соответствии с указанной шкалой ценностей литература призывается к «освоению простонародности», а Вл. Солоухин объявляется ее «своеобразным апостолом», ибо у него «этот пафос становится осознанной философской программой», «Письма из Русского музея» — вот этот манифест и эта программа, и, конечно, эти письма куда более значимая веха в нашем духовном развитии, нежели «Владимирские проселки» или «Капля росы», с уверенностью заявляет Л. Аннинский. Почему? Да все потому же: в движении от «Владимирских проселков» к «Письмам из Русского музея» критик усматривает благодетельный отход от социально-экономического анализа деревенской жизни к «поискам позитивных духовных ценностей».

Круг замкнулся! «Диалог» В. Солоухина, начатый в первой половине 60-х годов, завершился диалогом В. Кожинова и Л. Аннинского в самом начале 70-х, приобретя черты «осознанной философской программы».

Идеализация патриархального уклада жизни русской деревни — одно из распространенных сегодня отступлений от принципов историзма, марсистско-ленинского, социально-классового подхода к проблеме духовных и нравственных ценностей.

Но что такое патриархальность, которой придают столь серьезное значение иные наши публицисты и критики?

Вопрос этот может возникнуть и на уроке и вне его, преподаватель литературы должен иметь ясный и определенный, а главное, научный ответ на него. В этом случае полезно обратиться к марсистско-ленинской науке, к трудам В. И. Ленина.

С точки зрения научной патриархальность — это не что иное, как такой экономический, бытовой и нравственный уклад жизни в деревне — добуржуазный ее уклад, ничего иного тут не придумаешь. Судьба его была решена еще сто лет назад — крестьянской реформой 1861 года. В работах 90-х годов прошлого века В. И. Ленин с неопровержимостью доказал, что на смену патриархальным устоям в жизни русской деревни во второй половине века пришли устои мелкособственнические, мелкотоварные, буржуазные, что после реформы 1861 года началось «раскрестьянивание» деревни, классовое расслоение ее. В таких его работах, как «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», «К характеристике экономического романтизма», «Развитие капитализма в России», мы находим убедительнейшую критику реакционного романтизма поздних народников, не желавших считаться с очевидными историческими фактами, игнорировавших реальные процессы жизни деревни, идеализировавших патриархальную, крестьянскую Русь.

Воюя с «предрассудками старого русского самобытничества»[4], Ленин предостерегал, прежде всего, от ошибочности и нелепости «представления о крестьянстве, как каком-то солидарном внутри себя и однородном целом» (1, 262), на огромном фактическом материале демонстрируя «разложение некогда равных, патриархальных непосредственных производителей на богатеев и бедноту» (1, 240).

Он отмечал, в связи с этим, и глубинные изменения в крестьянской психологии и нравственности: «Раз крестьянин становится товарным производителем (а таковыми стали уже все крестьяне), — то «нравственность» его неизбежно уже будет «основана на рубле», и винить его за это не приходится, так как самые условия жизни заставляют ловить этот рубль всяческими торговыми ухищрениями». (1, 393). Тут Ленин делает сноску: «Ср. Успенского», имея в виду такие произведения проницательнейшего бытописателя и исследователя мира русской деревни Г. И. Успенского, как «Книжка чеков», «Письма с дороги», «Непорванные связи», «Живые цифры» и т. д. В этих произведениях писателя-народника, отдавшего свой талант русскому крестьянству, мы находим убедительные художественные и документальные свидетельства капитализации дореволюционной русской деревни, беспощадно рассеивающие тот розовый флер патриархальности, которым окутывали деревню сентиментальные романтики.

«Сентиментальные романтики» — термин ленинский. Так определял он в 90-х годах прошлого века тех, кто не видел качественно новых, товарных отношений в русской деревне и продолжал считать ее патриархальной, кто противился естественным процессам развития деревенской жизни и ориентировал деревню не вперед, а назад в старину. Называя такого рода позицию «реакционным романтизмом», В. И. Ленин писал: «...Под этим термином разумеется не желание восстановить просто-напросто средневековые учреждения, а именно попытка мерить новое общество на старый патриархальный аршин, именно желание искать образца в старых, совершенно не соответствующих изменившимся экономическим условиям порядках и традициях» (2, 236).

Заметьте: Ленин называл «реакционными романтиками» народников 90-х годов ХХ века за то, что они пытались «новое», то есть буржуазное (!) общество мерить на старый, патриархальный аршин, искать образцы в старых, патриархальных порядках и традициях, не соответствующих буржуазным, капиталистическим условиям жизни деревни.

Нет спору, многовековой труд крестьянина на земле, когда, как говорит Ленин, «культура была в руках крестьян» (1, 452), вырабатывал свою, крестьянскую цивилизацию, свою нравственность и красоту. Но поэзия крестьянского труда уживалась, как известно, с безграмотностью, темнотой и приниженностью русского крестьянина.

3

Ленинские принципы историзма, при всех противоречиях и недочетах социального мышления иных писателей и критиков, торжествуют в прозе, посвященной деревне. Продолжая традиции русской и советской классики, она, как мы это уже видели на примере творчества многих прозаиков, утверждает активные социальные характеры и избегает идеализации мира старой деревни.

Существует закон художественной правды, по которому подлинно талантливая проза, если она будет истинно художественной, то есть правдивой, с неизбежностью опровергает ложные доктрины. Если же она поддается предвзятости и доктринерству и уступает очередной лжи, она обрекает себя на риторику и фальшь. Как бы ни хотели ревнители патриархальности опереться на живую практику литературы, выдать за положительного героя времени некоего «деревенского мечтателя», «лукавого мужичонку» или «древнего деревенского деда, хранителя деревенских традиций», — по сути дела, им опереться не на что. Даже характеры, наиболее близкие, казалось бы, им — Иван Африканович из «Привычного дела» В. Белова, старуха Анна из «Последнего срока» В. Распутина, старики Брянские из одноименного рассказа В. Лихоносова, все они, пусть и люди преклонного возраста, прежде всего — честные труженики и «трезвые хозяйственники», труду отдали всю свою жизнь. Как раз это-то, главное в их характерах, критиков не интересует и не устраивает. Они хотели бы превратить их, если не в «деревенских мечтателей», «чудаков» и «балагуров», то хотя бы в хранителей древних традиций. И только.

Что же касается других героев, открытых деревенской прозой, — Михаила Пряслина и председательши Анфисы из романов Ф. Абрамова, Журавушки из одноименной повести М. Алексеева, Егора Дымшакова из романа «Войди в каждый дом» Е. Мальцева, предсельсовета Конкина из романа «Память Земли» В. Фоменко. (Об этих характерах речь пойдет впереди), — то это в полном смысле русские советские характеры. Они представляют ту качественно новую историческую общность людей, которая зовется советским народом.

Наша критика не исследовала пока всерьез, как противостоит современная проза о деревне идеализации патриархальной, равно как и мелкособственнической крестьянской Руси. А такое исследование может дать неожиданные результаты. Я уже не говорю о романах М. Шолохова. Возьмем ли мы, к примеру, «Пряслиных» и «Пелагею» Ф. Абрамова или рассказ «Объездчик» Е. Носова, «Вологодскую свадьбу» и «Сироту» А. Яшина или «Память земли» В. Фоменко, повести «Не ко двору» и «Поденка — век короткий» В. Тендрякова и «Повитель» и «Вечный зов» А. Иванова (намеренно беру самых разных авторов), везде мы встретим неприятие собственнической ограниченности деревни при глубочайшем уважении к крестьянскому труду, народным характерам, преображению земли.

Мы уже вели речь в связи с этим о «Вологодской свадьбе» А. Яшина, о его споре с В. Солоухиным.

Вспомним еще одно произведение, раскрывающее ограниченность патриархального сознания, «Суд» В. Тендрякова, образ старого медвежатника Семена Тетерина в нем.

... Во время ночной охоты на медведя, стреляя в косолапого, убили человека. Их трое охотников: Семен Тетерин, известный в округе медвежатник, начальник строительства Дударев, всемогущая личность в этих местах, и, наконец, пожилой фельдшер Митягин, безответный, добрый человек, отец пятерых детей. Стреляли двое. И следователь Дитятичев все делает для того, чтобы в тюрьму пошел Митягин, хотя прямых улик ни против него, ни против Дударева нет.

Ситуация меняется, когда Семен Тетерин, разделывая дома медвежью тушу, находит пулю — расплющенный медвежий жакан. Раскатав ее на сковородке и примерив к калибру ружья, охотник неожиданно для себя обнаруживает: парня убил не Митягин, а Дударев!..

Однако следователь, воспользовавшись тем, что Тетерин раскатал пулю, отказывается верить охотнику. Боясь поставить под удар влиятельного Дударева, следователь возводит на охотника напраслину: будто ради того чтобы выгородить Митягина, неумелого стрелка, которого он необдуманно взял на охоту, медвежатник выдумал историю с пулей. Следователь пугает старого охотника судом за ложные показания, и Семену Тетерину уже мерещится скамья подсудимых, тюрьма. Он честный человек, и найденная пуля буквально жжет ему руки, мучает и изводит его. В ней — правда, спасение невинного Митягина, и в ней же — неясная, глухая, темная и потому особенно страшная опасность для Семена. Угроза следователя много значит для этого бесхитростного, храброго, но социально пассивного человека. Жизнь ставит его перед выбором: пойти против совести или подвергнуть риску самого себя. И — странное дело — этот бесстрашный человек, убивший шесть десятков медведей, не знает на этот раз, как вести себя.

Оказывается, для борьбы за правду с тем злом, которое представлено в повести в образе карьериста Дитятичева, нужны мужество и внутренняя сила не меньшие, чем в бою. Иные, чем в схватке со зверем. Оказывается, жизнь наша — это суровый, трудный бой за человечность, правду, истину с социальных, гражданских позиций, к которому Семен Тетерин никак не готов.

В минуту слабости Семен Тетерин выбрасывает пулю в болото, на суде, путаясь и заикаясь, отрекается от истины и предает не только Митягина, но и самого себя. И уж потом, когда правда восторжествовала, судит себя самым беспощадным судом: «Он сидел, сжав лицо широкими ладонями. Как случилось?.. Сколько себя помнит — не приходилось краснеть перед людьми, знал себе цену. До чего дошло: последние месяцы, считай, заячьей жизнью жил. Это он-то!.. Вперед наука. Наука?.. Ежели б в семнадцать лет такая наука выпала, а он уже не мальчишка — старик, через четыре года за шестой десяток перевалит. Не поздно ль учиться...

Нет более тяжкого суда, чем суд своей совести».

Еще более сурово судит самого себя — и автор вместе с ним — герой повести Георгия Семенова «Дней череда», также охотник, «природный» человек Рыжов.

Проза Георгия Семенова, в особенности когда он пишет о природе, воспринимается не глазами, но — всеми органами чувств. Она яркая, звонкая, запашистая даже тогда, когда речь идет, к примеру, об озере. «Озеро в белых берегах словно бы залили прозрачным льдом». Это сказано мастерски. И туманный, таинственный подводный мир подо льдом, и звучание устанавливающегося льда, когда каждая трещина, «зарождаясь где-то, пела и выла, гудела, скрежетала и гнусавила, и все эти звуки гулом разносились по озеру», — все это можно увидеть и услышать только крайне внимательным, острым, знающим природу ухом и глазом.

Так видит природу герой повести «Дней череда» Рыжов.

И хоть живет Рыжов в городе, вернее, в маленьком городке, душа его, чувства и помыслы — там, в лесу, который его кормит и дает осмысленность существованию. Когда и куда уходил Рыжов из города, никто не знал. В городе он тоже появлялся вдруг. «Торговал грибами, березовыми и дубовыми вениками, мочалками или корзинами, предлагая свой товар с таким мраком в глазах, что мало кто осмеливался торговаться с ним. А Рыжов никогда и не уступал в цене.

Стоял он на учете в районной милиции как человек без определенных занятий», — сообщает нам автор о своем герое, всем последующим повествованием своим доказывая, что это еще ровно ничего не значит. Ибо «мрак в глазах» и отсутствие «определенных занятий» объяснялись и натурой, и судьбой Рыжова: добрый человек, он любил лес, лесные занятия, природу и на вопрос: «Мужское ли это дело корзинки плести?» — резонно отвечал: «...Никто их не умеет делать. А вот я, Рыжов, я умею. Дед умел, отец умел, и я тоже. И работа приятная: что корзинка, что мочалка или грибы сухие лесом пахнут». А когда ушла, сбежала от Рыжова красивая, без памяти им любимая жена, оставив сына на его руках, и появился у него вот этот «мрак в глазах», — только лес и выручил, вылечил его. Помог не только в живых остаться, но и сохранить, утвердить в душе свои человеческие уставы.

Это — столь же естественные, как природа, и столь же простые и ясные нравственные уставы. «Да ты не волнуйся за меня, — говорил он участковому. — Я живу честно... Рыжовы всегда жили честно... Не первый год меня знаешь... нешто я хорошим людям делал когда плохое».

И «мрак» в его глазах полыхает навстречу не людям вообще, но таким, как его сосед Сердюков, как обманувшая его Харечкина, считающим Рыжова, с его простыми нравственными нормами честности и добра, «дураком», «чудаком». Без договора, без задатка рубит Рыжов, по протекции Сердюкова, терраску к дому Харечкиной. «Работа по душе, конечно: лесом пахнет... Но ведь кроме уговору ничего нет», — сомневается Рыжов: «Ну, ты чудак! Лесом пахнет! Разве работа, окромя работы, чем-нибудь пахнет?.. Моя работа, считай, ржавчиной да окалиной пахнет, если принюхаться... — похохатывает в ответ Сердюков... — Это когда за столом жареным мясом...»

Не понять Сердюкову Рыжова, его томлений, его вопросов, его ненависти. Ненависти, испепеляющей Рыжова, ибо в Сердюкове видит он человека, который виноват во всех его несчастиях, виноват в том, что жена от него ушла. В сердюковых и харечкиных, их жадности и сальности, обволакивающих, убивающих все человеческое в них, живущих и поступающих бесчестно, видит Рыжов воплощение зла мира, пугающего его своей неуязвимостью. Тем ужаснее у него на душе, что, как оказывается, Рыжов не просто беззащитен перед Сердюковым и Харечкиным, как «рыбешка в длинных, косматых подледных водорослях», — хуже того: он боится Сердюкова, с его пьяной бешеной силищей, его бесшабашностью хулигана, с его жаждой драки и мести. Весь его нравственный суд разбивался об эту грубую, физическую силу Сердюкова, и в столкновении с ним он чувствовал себя «маленьким и перепуганным зверьком», и «в слабости своей, в подступившей тошной трусливости ему хотелось от обиды заплакать».

С необыкновенной дотошностью, с проникновением в тончайшую диалектику души анализирует писатель эти трудные и муторные внутренние переживания своего героя — «природного» человека, с крепкими патриархальными нравственными уставами, поставленного жизнью и судьбой в состояние единоборства с миром собственничества и наживы в современных его проявлениях. И, вольно или невольно, ведет спор с той ставшей модной ныне в критике тенденцией, которая утверждает социально-психологический тип, к которому принадлежит Рыжов, необходимым и достаточным для современности.

Отношение Г. Семенова к своему герою, во многом близкому, кстати сказать, герою повести В. Тендрякова «Суд», вовсе неоднолинейно. Совершенно очевидно, что писатель жалеет Рыжова и одновременно с трезвостью и неопровержимостью художественной правды показывает всю недостаточность этого характера для современной жизни, всю ограниченность его с точки зрения подлинного нравственного идеала.

Если Сердюков и Харечкина — характеры антиобщественные, то Рыжов как раз и представляет хорошо знакомый нам по современной литературе и идеализируемый некоторыми критиками тип «деревенского мечтателя, лукавого мужичонки, балагура, чудака, мудреца», то есть «хранителя древних традиций», который пытается жить вне общества. Он находится вне современного социального общества не только и не столько потому, что является человеком «без определенных занятий», сколько по внутренней своей сути, шкале ценностей, кругу своих интересов. Но вот жизнь ставит нашего отшельника в ординарнейшую бытовую ситуацию — Сердюков и Харечкина нагло обманывают его, используют его труд, его мастерство столяра-краснодеревщика, искуснейшего резчика по дереву, и не платят деньги. И эта бытовая ситуация для него тут же оборачивается острейшей социальной ситуацией — оказывается, он беззащитен и беспомощен перед прохиндейством. Прежде всего, потому, что, как объясняет ему участковый уполномоченный Бехтин, «тут, Рыжов, волчьи законы! Ты сам на это шел, сам теперь и расхлебывай. Случись с тобой такое на производстве, тебе бы и местком, и... Да такого там и не могло бы случиться!» Но дело не только в этом, в том, что без официально оформленного договора ничего «не докажешь». Дело еще и в том, что в своей внутренней позиции Рыжов беспомощен перед Сердюковым. Ему нечего Сердюкову и Харечкиной противопоставить, кроме абстрактной нравственной проповеди или той же «сердюковщины» в мыслях и действиях. Но в таком случае Рыжов встает на одну доску с сердюковыми и харечкиными.

«Всех спалю... Ни одна пожарная команда не спасет! Так и передай!» — кричит он в бешенстве соседям Харечкиной, обнаружив ее обман. Привязать «к доске, к длинной такой, толстой доске», — поднять и бросить, поднять и бросить, пока потроха не отобьет, грозится он в ярости Сердюкову, мучаясь невозможностью это сделать. Да и в драматическом финале повести, требуя от Сердюкова покаяния («Просил ли ты прощения у кого-нибудь или так живешь непрощенный?»), Рыжов соединяет это нравственное увещевание с самой настоящей «сердюковщиной». Ибо, разговаривая так, перемежает увещевания с угрозой, угрозой ружьем, направленным как бы нечаянно на человека, злорадно представляя свое преимущество, — преимущество силы! — сосущую Сердюкова тоску, страх. И когда Сердюков в жестокости, мраке, бесстрашии нечеловеческом выхватывает у Рыжова ружье и в ярости бьет им об лед, тут же, падая от нечаянного выстрела, «крик отчаяния, крик униженного человека», все последовавшее за тем поведение Рыжова уже полностью разоблачает его. При всей правильности принципа «не делать хорошим людям плохое», всего этого оказывается недостаточно, чтобы в данной ситуации быть и остаться человеком. Рыжов слаб, слаб той слабостью, которая вызывает жалость, но не вызывает уважения. Он унижен. Кем? Сердюковым! Во всяком случае, жалеть Сердюкова не приходится, но в уважении к тому, как он вел себя в последние минуты жизни, хочешь — не хочешь, не откажешь. Почему же Рыжов столь жалок?

Дело в том, что при всей человечности тех личных нравственных норм, по которым он живет, Рыжов лишен гражданской позиции, гражданской основы в своем поединке с Сердюковым. Он против Сердюкова один. Но на этих основах, где все решают и в самом деле «волчьи законы», Рыжов по этим законам силы и в самом деле не более, чем «маленький и перепуганный зверек» в окружении щук, та самая, маленькая рыбешка подо льдом, которая «выплыла к нему из зеленых окаменелостей и посмотрела круглым и грустным глазом». Вот откуда истеричность его вражды к Сердюкову, столь точно переданной автором, — от слабости. Это не личная слабость Рыжова, нет! Такова извечная слабость патриархального, далекого от социальных, активных начал, а потому и в чем-то рабьего самосознания.

Самое важное в повести для судьбы Рыжова— то, что он сам свою беду, свою вину, т. е. ущербность, ограниченность своей жизненной, нравственной позиции, чувствует, ощущает, начинает осознавать. Иначе зачем бы ему на всем протяжении повести мучиться от сознания по началу неясной, а потом все более очевидной и глубокой вины? Тема вины, расплаты, покаяния — одна из главных тем этой повести. Покаяния («Хочу, чтобы ты попросил прощения») требует от Сердюкова Рыжов. «А зачем тебе?» — спрашивает тот у Рыжова. «Это тебе нужно. Если ты человек, конечно, а не скот», — отвечает ему Рыжов. И об этом же говорит он своей Наташе, с которой после бегства жены делит «похожесть на счастье»: «Самое страшное — себя вдруг услышать и слушать всю жизнь... Непонятное говорю?»

Непонятное ей, но понятное читателю, поскольку он знает жизнь Рыжова. И согласен с тем, что в минуту душевного прозрения думает про себя с отчаянием Рыжов: «...Как ни крути, как ни ищи вину Сердюкова во всех его, Рыжова, жизненных бедах — не найти ее...» Да, началось с того, что этот «похотливый скот» пристал к его Варе. Варя сама пожаловалась мужу. А далее — в Рыжове проснулся все тот же Сердюков. Он бросился с топором на обидчика, но не смог отомстить ему. И тогда, «неожиданно для себя», но в полном соответствии с внутренними законами его психологии, он «замахнулся и ударил ее по затылку...», — Варя упала вместе с ребенком на руках. А потом с жестким спокойствием сказала: «Я тебе, миленький, этого не прощу». На том все и кончилось».

Так кто же виноват во всем — «мерзавец бесчувственный» Сердюков или он сам, Растоптай Егорыч, как в минуту отчаяния называет себя Рыжов? «Ох-хо-хо! Случаи все в жизни-то!.. Не сломайся утюг... Вся жизнь из случаев, и живешь в этой жизни, как в очереди стоишь за случаем. Так и надо тебе, Растоптай Егорыч!» — подводит итог своим размышлениям герой повести «Дней череда». Однако автор всем содержанием повести спорит с героем, доказывая, что роковую роль в его судьбе сыграл вовсе не случай, но жизненная позиция героя, неразвитость его нравственного сознания, позволяющая при всей его природной доброте легко рушить достоинство другой личности и не умеющая уберечь от поругания свое, включающая в себя простые нормы морали, но не подымающаяся до куда более сложных норм гражданской, подлинной человеческой нравственности.

Но кто такие Дитятичев, Сердюков, Харечкина, воплощающие в повестях В. Тендрякова и Г. Семенова активные силы зла? Если уж поведение медвежатника Семена Тетерина, лесовика Рыжова, в конечном счете, социально детерминировано, то мы не можем удовлетвориться в отношении сердюковых и харечкиных, что это некие абстрактные силы зла.

Последовательно социальный подход литературы к жизни деревни в ее историческом развитии неминуемо подводит писателей к теме собственничества и его страшных ликов, к черному дыханию его, доносящемуся к нам из прошлого. И тогда жизнь деревни предстает в литературе не как некий идиллический, безоблачный мир, но как мир, полный борьбы и противоречий, данный в реальной диалектике социального движения.

Обратимся к той же «Вологодской свадьбе», к другим произведениям А. Яшина — и мы увидим, что тема собственничества остро волновала и его, что, по убеждению писателя, этот второй, собственнический лик крестьянина еще не исчез полностью, и нет-нет и дает себя знать в современной, давно колхозной деревне.

Когда свадьба по северному бездорожью перебралась на том же самосвале в дом жениха, «бросилось в глаза кое-что иное». Что же? Гостей уже начали угощать по-иному — быстро перешли с хлебного, густого, бархатистого пива на мутную жидкую брагу. «Брага тоже пьянит, но после нее дико болит голова, из-за чего и прозвали брагу «головоломкой». Зато обходится она гораздо дешевле пива».

Табакуры попросили спичек. Мать жениха подала коробку и предупредила:

— Останется что — верните!

«Сначала подумали — примета на счастье. Вроде битья посуды. Нет, оказывается, дело вовсе не в приметах», но в скупости хозяев.

У Александра Яшина есть стихотворение «Гость», о том, как в родное село из столицы наведался «знатный земляк»:

Вот жил паренек пухлогубый,

Как все,

На подножном корму.

А ныне — что шляпа, что шуба,

И все будто в пору ему.

В растерянности и испуге стоит у печурки оробевшая мать, взирая на важного сына:

Метнуться б к сынку, прослезиться

С открытой, как раньше, душой,

А вот не посметь,

Не решиться:

Начальник, поди-ко, большой!..

Эту ситуацию мы предчувствуем, читая яшинскую повесть «Сирота», беспощадную в авторском отношении к мелкобуржуазному, собственническому сознанию, дотошную в исследовании сугубо современных путей удовлетворения социального эгоизма, по которым столь успешно шествует в повести ее герой «сирота» Павел Мамыкин. «Этот своего не упустит, цепкий», — определяет его председатель колхоза Прокофий Кузьмич, с малых лет готовя его для «руководства».

«Руководить? К этому Павел готов был приобщиться хоть сейчас. Только почему в деревне? Ведь это значит — так и не выбиться в люди. Для чего же тогда учиться?..»

И вот здоровый, сильный и честный младший брат его Шурка постепенно втягивается в колхозную работу на положении взрослого и становится как бы главой семьи, а «Павла зимой дома нет, а летом он хоть и живет дома, но вроде как на курорте».

Так растет, эксплуатируя все и всех вокруг себя, кого только можно, современный «деловой» человек, по внутреннему строю — доподлинный стяжатель и кулак, искусно вписываясь в нашу жизнь, умело используя в своих личных, корыстных целях всевозможные блага и преимущества социализма. Только не надо его приписывать социализму. Социализм он умело использует для максимального удовлетворения могучего и древнего инстинкта собственности. В своей сатирической повести «Сирота» А. Яшин досконально исследует жизненные обстоятельства вызревания жестокого и бессердечного стяжателя, человека без сердца, чести и совести, которого в конце концов настигает заслуженное возмездие: «Шурка не мог... не ударить его, просто от одного отвращения. И он ударил его по лицу — раз, и два, и три. Бил его и приговаривал:

— У, гнида! Сирота казанская!.. Иждевенец!

Бил, пока Павел Иванович не заревел в голос».

Деревенская жизнь, древние традиции ее и по сей день формируют характеры разные, — с одной стороны Шурку Мамыкина, очень близкого по духу Михаилу Пряслину из романов Ф. Абрамова, а с другой стороны, Павла Мамыкина, этого «иждевенца» и «сироту казанскую». Параллель этому характеру мы также найдем в творчестве Ф. Абрамова. Как об этом говорилось выше, социальным духом своим книги Ф. Абрамова также спорят с односторонним, сентиментально-романтическим взглядом на старую крестьянскую жизнь.

4

Тема ограниченности собственнического и патриархального сознания звучит и во многих произведениях литературы народов СССР — в «Потерянном крове» И. Авижюса и «Жажде» М. Слуцкиса, но, пожалуй, с особой силой и проникновенностью — в повести «Белый пароход» Ч. Айтматова. Повесть эта чрезвычайно популярна среди наших юных читателей, вот почему в книге, рассчитанной на учителей-словесников, нам представляется полезным дать ее подробный разбор.

Повесть эта сложна для восприятия, для постижения той диалектики социального и общечеловеческого, которая характерна для Ч. Айтматова.

О том, как непросто понять суть этой повести, можно судить хотя бы по Той дискуссии о«Белом пароходе», которую вела «Литературная газета». Дискуссия началась полемическими статьями Вл. Солоухина и Д. Старикова («Литературная газета», 1 июля 1970 г.)

Как отмечал позднее в статье «Пристрастность» критик Вл. Воронов («Юность», № 12, 1970), и Вл. Солоухин, и Д. Стариков в этом своем диалоге в равной мере свели «Белый пароход» Ч. Айтматова к «противоборству абстрактных сил». Оба они увидели в повести общечеловеческое вне социального, только Вл. Солоухин на этом основании оценил «Белый пароход» восторженно, а Д. Стариков полностью не принял его. Кто из них прав?.. Вопрос этот, как и спор вокруг «Белого парохода», не ограничившийся диалогом Вл. Солоухина и Д. Старикова и активно продолжающийся сегодня, имеет сугубо современное звучание. По сути дела, этот вопрос и этот спор — о нашем отношении к духовным и нравственным ценностям, о принципиальном различии в их толковании. Вчитаемся еще раз в статью Вл. Солоухина «Сказки пишут для храбрых». По его мнению, повесть «Белый пароход» — о водоразделе, который пропастью отделяет старого Момуна и мальчика, его внука, живущих на далеком и глухом лесном кордоне, от объездчика Орозкула и других. «В чем же заключается то главное, что есть у старика и мальчика и чего нет у других людей, живущих рядом с ними, и что в конечном счете определяет характер и поведение, слова и поступки как тех, так и других?» — спрашивает Вл. Солоухин.

«Берем быка за рога и отвечаем: да у Момуна и мальчика есть нечто, чего нет у других. Это нечто есть элемент духовности в жизни. Постепенно мы будем подыскивать название этому

элементу и найдем несколько названий (хотя, может быть, и не все)», — предупреждает Вл. Солоухин. «Названия» этого «элемента духовности» выстраиваются Вл. Солоухиным в такой ряд: «Мечта», далее, поскольку мечты бывают разные, «Сказка», «Красота». «Именно так — с большой буквы», — поясняет Вл. Солоухин. И наконец, полный ряд: «мечта, сказка, красота, вера...». Вера в Рогатую Мать-олениху, как прародительницу сущего. Духовность у старого Момуна и его внука, на взгляд Вл. Солоухина, «приняла несколько уродливую форму». Но «какова же власть и сила истинной красоты как элемента духовной жизни человека, если даже в такой форме она сразу же выделила обоих героев, облагородила их, приподняла и в конечном счете сделала людьми?» — спрашивает Вл. Солоухин.

Ход мысли, понятный, ясный и прозрачный, заставил оппонента Вл. Солоухина, критика Д. Старикова, внутренне согласившегося с таким подходом к повести, заявить, что Ч. Айтматов в своей повести не заметил «границы, переступив которую точно бы выбываешь из человечества. Я имею в виду такое рассмотрение «элемента духовности в жизни», которое делает этот «элемент», по сути, безжизненным, ибо оно оторвано от исторических и социальных корней, а потому лишено адресата».

Именно обвинение в абстрактности такого понимания добра и зла, в абстрактности гуманизма, оторванного от «исторических и социальных корней» и возведенного в степень «мечты, сказки, красоты, веры», адресованное вслед за статьей Вл. Солоухина Ч. Айтматову, и составляет суть упрека Д. Старикова: Упрека несправедливого прежде всего потому, что на самом-то деле Д. Стариков спорил здесь не с «Белым пароходом» Ч. Айтматова, но с истолкованием этой повести Вл. Солоухиным, с тем «Белым пароходрм», который отразился в восторженном, но тем не менее субъективном восприятии произведения Вл. Солоухиным.

Постановка вопроса об угрозе бездуховности для человека и общества, содержащаяся в повести Ч. Айтматова, была, видимо, настолько близка и созвучна Вл. Солоухину, что он полностью принял ее. И на материале той же повести предложил, по сути дела, свое решение этого вопроса. Решение, отличное от айтматовского. Вникнуть в это отличие важно, хотя и не просто. Важно потому, что в этом внутреннем и не проявленном в ту пору разноречии как в капле воды отразились наши споры о понимании проблемы духовных ценностей в жизни и литературе.

Разница подходов к этой проблеме у Ч. Айтматова и Вл. Солоухина проявилась уже в отношении к старому Момуну. В повести оно вовсе не столь безоблачное, как показалось Вл. Солоухину. Одним из первых это подметил Р. Бикмухаметов, который в своем выступлении в дискуссии «Закономерности развития советских литератур» в журнале «Вопросы литературы» (1971, № 9) выразил свое несогласие с Вл. Солоухиным, подменившим повесть Ч. Айтматова рассказом об «абстрактной борьбе добра со злом», и попытался дать социальное толкование конфликту повести: «Момун у Ч. Айтматова — воплощение патриархальных устоев... Образом Момуна Ч. Айтматов беспощадно разоблачает прекраснодушную, национально ограниченную веру в силу патриархальных начал. Он зорко увидел их компромиссный характер. А он всегда выступал врагом компромисса — и в «Прощай, Гульсары!», и в «Верблюжьем глазе». Именно потому, что Ч. Айтматов так непреклонен не только в отношении к Орозкулу, до конца обнажив в нем темное, таящее жажду хищной власти, жестокое начало, но и к Момуну, он и пишет небывалую сказку о решающей роли начала светлого, гуманистического не только в судьбе отдельного человека, но и в судьбе народа».

Наметившийся социальный подход критики к повести «Белый пароход», ее попытки так истолковать философскую притчу писателя тут же вызвали резкое несогласие. Литературовед Т. Наполова в статье «Национальная самобытность литературы и духовный облик героя» (журнал «Волга», 1972, № 10) вновь вернулась к «Белому пароходу», чтобы высказать свою убежденность в том, что пафос повести — именно и как раз «в утверждении национальных начал, национальных традиций, в поэтизации духовного опыта наций». Причем опыт этот критиком берется вне какой бы то ни было социальной дифференциации, как целостный и неизменный. Т. Наполова не согласна с критиками, которые видят в этой повести неприятие «метафизически-неизменной национальной сущности, безразличной к ходу времени и истории». Более того, будто бы при переиздании повести «Белый пароход» автор, внеся некоторые изменения в журнальный вариант, усилил национальный пафос и звучащую в ней и прежде идею «преемственности высших духовных и нравственных ценностей киргизского народа». Он сделал это будто бы за счет усиления звучания образа шофера Кулубека в повести, а также подчеркнув тему злого «рока» в судьбе старика Момуна, то есть, по мнению Т. Наполовой, полностью защитив его, — ибо прежде «критики уничижительно отзывались о Момуне, тем самым субъективистски истолковывая идею повести». В чем суть этого «субъективизма», понятно, — в утверждении, будто в повести «Белый пароход» Ч. Айтматов показал «бессилие патриархальности».

Но обратимся к повести. Для каждого внимательного читателя повести очевидно, что автор ее относится к старому Момуну вовсе не однолинейно, что Ч. Айтматов всем сердцем любит и жалеет расторопного Момуна. «Прозвище такое Момун заслужил неизменной приветливостью ко всем, кого он хоть мало-мальски знал, своей готовностью всегда что-то сделать для любого, любому услужить», — сообщает писатель. При всей мягкой ироничности, с которой он ведет рассказ об этом своем герое, Ч. Айтматов настойчиво стремится передать всю меру тепла, грусти и нежности, с которой относится не только к мальчику, но и к деду, олицетворяющему для мальчика свет добрых человеческих начал.

Нет сомнения, что, по глубочайшему убеждению писателя, ценности нравственного опыта и устремлений народа, которые брезжат, светятся в поэтической легенде о Рогатой Матери-оленихе, завещавшей людям «дружбу и в жизни и в памяти», — общечеловеческие, а следовательно, и наши ценности. Эти естественные ценности реально живут в сердце старого Момуна, «добряка» Момуна, и в душе мальчика, в их любви друг к другу, в их отношении к природе и к людям, в их противостоянии быкоподобному Орозкулу с «красным, низко заросшим лбом».

Орозкул порвал с традициями трудовой народной морали. Он относится к жизни с полнейшим нигилизмом и цинизмом: «... Какая там, к черту, олениха, когда за копейку готовы друг другу в горло впиться или в тюрьму засадить! Это в прежние времена люди верили в олениху. До чего же глупые и темные были тогдашние люди, смешно! А теперь все культурные, все грамотные! Кому нужны они, эти сказки для малых детей», — спорит Орозкул с Момуном. Казалось бы, он, в отличие от Момуна, современен.

«Современен» — по формам проявления своей потребительской сущности. Современен его комплекс: «Вот там, в городе, жизнь, так жизнь! Туда бы двинуться, там бы где пристроиться. Там умеют уважать человека по должности... Эх, взыграл бы я, как сытый конь на овсе!» Об этой неудовлетворенной страсти Орозкула знает и старый Момун: «Только бы ему было хорошо. Все вокруг должны угождать ему... Хорошо еще, когда сидит такой вот в горах, в лесу и под рукой у него народа — раз-два и обчелся. А ну, окажись он у власти повыше? Не приведи, боже...»

Но нет, не современен Орозкул по внутренней сути своей. Он — потомок тех, кто оскорбил, по легенде, когда-то Рогатую Мать-олениху, обрек на несчастья и раздоры род бугинцев. А оскорбили, обидев ее, говорится в легенде, сыновья богатого бая, решившие убить марала, чтобы водрузить оленьи рога на могиле своего усопшего отца.

«Старики возмутились:

— По какому праву убили марала? Кто посмел поднять руку на потомство Рогатой Матери-оленихи?

И им отвечают наследники богача:

— Марал убит на нашей земле. И все, что ходит, ползает, летает в наших владениях, от мухи до верблюда, — это наше. Мы сами знаем, как нам поступить с тем, что наше. Убирайтесь».

Дух собственничества — вот что, по легенде, убило совесть и человечность в таких людях, как Орозкул, что заставило Рогатую Мать-олениху увести последних детей своих, а с ними добро, правду и красоту за далекий перевал...

Не лишена социальных начал старинная легенда, которая в назидание современникам приводится в повести «Белый пароход»!

Уже в этом, в толковании зла жизни, воплощенного в повести в образе Орозкула, Ч. Айтматов расходится с Вл. Солоухиным, с тем пониманием повести, которое высказано Т. Наполовой. По идее Вл. Солоухина, отсутствие красоты и веры в душе Орозкула делает его таким, каков он есть. По мысли Ч. Айтматова, зависимость тут иная! Вчитайтесь еще раз в текст легенды, на которой основана повесть: дух собственности и наживы, то есть социальная действительность, — вот что заставило бугинцев когда-то забыть заповеди Рогатой Матери-оленихи, заповеди добра и красоты. «...Там, где деньги, слову доброму не место, красоте не место».

Разница подходов немалая!

Ибо если прав Вл. Солоухин и элемент духовности в жизни зависит от «мечты, сказки, красоты, веры», если бездуховность возникает не в силу реальных, земных, социальных начал, но потому, что люди утратили красоту, веру, то есть — бога в душе, то где выход?.. В обретении людьми новой «мечты»?.. На путях старого Момуна? Нет. Вл. Солоухин сам ясно определил один из идейных мотивов повести: «Непротивленческая философия жизненного поведения (Момуна. — Ф. К.) терпит крах, — пишет он, — поскольку приводит к чудовищному результату. Мальчик со своим цветком в душе остается один».

Но если прочно стоять на почве реальной действительности, реальных отношений между людьми, на почве социальной и классовой, то будут очевидны действительные, а не фантастические истоки бездуховности Орозкула и ему подобных, обозначенные, повторяю, в сказке, в легенде. Власть денег, наживы, собственности, то есть реальных общественных отношений, убивала в людях красоту и духовность. Эта власть порабощает душу Орозкула — в полном противоречии с традициями трудовой народной морали и основами нашей жизни.

Вспомним, с каким остервенением рубит Орозкул рога убитой старым Момуном белой маралицы, той самой Рогатой Матери-оленихи, которая, по глубочайшему убеждению мальчика, вернулась к бугинцам:

«...Орозкул с пьяным упорством продолжал четвертовать за сараем голову Рогатой Матери-оленихи. Можно было подумать, что он совершал долгожданную месть.

— Ах ты, сволочь! — с пеной у рта пинал он голову сапогом, точно мертвая голова могла его слышать: — Ну, ты врешь! — налетал он с топором снова и снова. — Не я буду, если не доконаю тебя. На тебе! На тебе! — крушил он топором».

Когда человек весь уходит в пьянящую жажду приобретательства, животного эгоизма, все, что несет на себе отблески человечности, высоких нравственных чувств, — непереносимый для него укор. Вот откуда эта неукротимая жажда мести. Такого рода активности Орозкулу не занимать стать!.. Силы добра в столкновении с таким вот Орозкулом потерпели поражение; старый Момун потерял самого себя; мальчик погиб.

Так, может быть, утешиться тем, чем утешился Вл. Солоухин? «Красота не победила этих лишенных какой бы то ни было одухотворенности людей, но зато она покидает их, — и в этом, может быть, ее победа». Какой холод таится в этих строках!..

И как резко рознятся они со словами Ч. Айтматова, венчающими повесть и на внешний, поверхностный взгляд в чем-то даже совпадающими столько что процитированными выше:

«Ты уплыл. Не дождался ты Кулубека... Ты уплыл. Одно лишь могу сказать теперь — ты отверг то, с чем не мирилась твоя детская душа. И в этом мое утешение. Ты прожил, как молния, однажды сверкнувшая и угасшая. А молнии высекаются небом. А небо вечное. И в этом мое утешение. И в том еще, что детская совесть в человеке как зародыш в зерне, — без зародыша зерно не прорастает. И что бы ни ждало нас на свете, правда пребудет вовеки, пока рождаются и умирают люди...»

Небо Чингиза Айтматова — да простится мне этот парадокс — на земле. И финал повести «Белый пароход», та самая гибель мальчика, за которую его столь сурово осудил Д. Стариков, — это трагедия высочайшей силы, трагедия, исполненная веры в человека и зовущая нас к социальной активности.

Именно этот мотив социальной активности, связанный с большим, современным миром, усилил Ч. Айтматов при переиздании повести. В финале ее, об этом как раз и пишет Т. Наполова, вновь появляется шофер Кулубек. В развязке повести мальчик тормошит сраженного горем и позором старика: «Ата, а Кулубек приедет?.. Скажи, Кулубек приедет?..» И далее автор от себя добавляет: «Как жаль, что не дождался ты Кулубека. Почему ты не побежал на дорогу... ты непременно встретил бы его. Ты бы узнал его машину издали. И стоило бы тебе поднять руку, как он тотчас бы остановился. —Ты откуда? — спросил бы Кулубек. — Я к тебе! — ответил бы ты. И он взял бы тебя в кабину. И вы поехали бы. Ты и Кулубек. А впереди по дороге скакала б никому не видимая Рогатая мать-олениха. Но ты бы видел ее».

Т. Наполова в этом видит усиление Ч. Айтматовым «национального пафоса» звучания повести, ссылаясь на то, что мальчик и Кулубек принадлежат к «роду бугинцев», что в основе отношений мальчика и Кулубека лежит будто бы «идея кровного родства». Но кровное родство связывает между собой и мальчика, и старого Момуна, и Орозкула! Что-то не очень прочно оно их связывает. Что же касается Кулубека, то с первой минуты знакомства, когда мимо кордона проезжала «целая колонна машин» и вели их «молодые джигиты» — «красивые, бравые, веселые», и среди них «молодой парень в солдатской одежде — в бушлате, но только без погон и военной фуражки», — именно он олицетворял для мальчика большой современный мир. Тот самый мир, воплощением которого был для мальчика и «белый пароход» на рейде — сказка его мечты. Та самая сказка, куда он и уплыл в минуту отчаяния, обернувшись рыбой... Мальчик ушел из жизни, потому что не мог примириться со злом. Его смерть зовет нас к социальной, гражданской активности в борьбе.

Сам Чингиз Айтматов в статье «Необходимые уточнения», которой завершал дискуссию о «Белом пароходе» в «Литературной газете» (1970, 29 июля), именно так объяснял финал своей повести:

«Показывая гибель мальчика в «Белом пароходе», я отнюдь не возвышаю зло над добром, а преследую цель жизнеутверждающую — через неприятие зла в его самой непримиримой форме, через смерть героя... Д. Стариков в своей статье доказывает, что были реальные условия и реальные силы, которые могли бы оградить мальчика. Было бы более чем прискорбно отсутствие таких условий и сил. Именно поэтому смерть мальчика кажется чудовищной и невыносимой. Некоторые читатели сетуют: разве не властен был автор иначе распорядиться судьбой героя? Нет, не волен я был. Такова логика художественного замысла, имеющего свои, неподвластные автору принципы. Не мог я поступить так, как посоветовал в письме ко мне один читатель: Орозкула арестовать, деда Момуна отправить на пенсию, мальчика — в город, в школу-интернат. Это мило, но это означало бы амнистию злу... Трагический финал «Белого парохода» оказался неизбежным... Потому, что добро в лице мальчика оказалось несовместимым со злом в лице Орозкула. А мальчик был мальчиком, и противопоставить грубой силе Орозкула он мог только непримиримость. Пассивная доброта Момуна терпит крах, а непримиримость мальчика к злу остается с ним. С этой непримиримостью он «уплывает»... И если он найдет пристанище в сердцах читателей, то в этом его сила, а не «безысходность». Откровенно говоря, я горжусь своим мальчиком».

Трагическая смерть мальчика — это еще и суд над Момуном, его пассивностью, отсутствием чувства личности, чувства собственного достоинства, неспособностью противостоять злу.

В отношении к Момуну — главное разногласие Ч. Айтматова с Вл. Солоухиным и Т. Наполовой. Если Вл. Солоухину он видится в мученическом венке, то авторская задача Ч. Айтматова в том состоит, чтобы, при всей жалости и любви к своему герою, снять с него этот не по праву носимый им венок.

Вспомним немой вопрос мальчика, на который ему трудно найти ответ: «Бекей, тетка Бекей! Сколько раз избивал ее муж до полусмерти, а она все прощает ему. И дед Момун тоже прощает ему всегда. А зачем прощать? Не надо прощать таким людям...»

Собственно, эта нота в отношении к Момуну звучит в повести с первых ее страниц.

Вчитаемся в то, как представляет нам, вводит в действие автор своего старого и столь дорогого его сердцу Момуна: «Никто не относился к Момуну с тем уважением, каким пользуются люди его возраста. С ним обходились запросто... И старый и малый были с ним на «ты», над ним можно было подшутить — старик безобидный; с ним можно было и не считаться — старик безответный. Не зря, говорят, люди не прощают тому, кто не умеет заставить уважать себя. А он не умел... Пожалуй, единственное преимущество его состояло в том, что он не боялся уронить себя в чьих-то глазах. (Не так сел, не то сказал, не так ответил, не так улыбнулся, не так, не то...) В этом смысле Момун, сам того не подозревая, был на редкость счастливым человеком...»

Безответный, добрый, человечный человек, сохранивший в душе своей вечные ценности? При большом желании и некотором насилии над текстом образ старого Момуна можно понимать и так. Но сам-то Ч. Айтматов не считает Момуна своим нравственным идеалом. Да, добродетели Момуна неоспоримы и святы для Ч. Айтматова, как добродетели общечеловеческой нравственности. Но Момун непоследователен даже и в них.

По Вл. Солоухину, Момун не только добр, но и благороден.

По повести Ч. Айтматова он добр и жалок. И даже попытка бунта против Орозкула, на который подвигнула Момуна безмерная любовь к мальчику, обернулась для него еще более глубоким пароксизмом рабства:

«Так-то, — ехидно посмеивался Орозкул про себя. — Приполз, упал мне в ноги. Ух, нет у меня большей власти, не таких бы крутил в бараний рог. Не таких заставил бы ползать в пыли. Дали бы мне хотя бы колхоз или совхоз. Я бы уж порядок навел. Распустили народ...»

О беде старого Момуна убедительно писал и критик Н. Джусойты: «По-моему, одной из причин жестокого поражения Момуна, героя повести Ч. Айтматова «Белый пароход», явилась как раз узость его патриархальных представлений о добре и зле, о реальном соотношении их в большом мире, узость, обернувшаяся своеобразной нравственной и психологической недостаточностью. Узколобый эгоизм Орозкула потому и одержал верх над щедрой и бескорыстной, жертвенной любовью Момуна к людям, что он — Момун — живет пока представлениями патриархального мира о доброте и достоинстве человека. Новый мир, сложный, противоречивый, требующий от каждой личности самостоятельной ориентации и инициативы, ему почти неведом...

Момун терпит поражение, но в повести есть другой характер — авторский образ, который вобрал в себя всю доброту и любовь Момуна к людям и помножил их на тонкое знание психики, нравственности, культуры, идеалов современного мира. Повесть о поражении Момуна стала художнической победой автора».

В жанре философской притчи Ч. Айтматов написал остросоциальное произведение, ни в малой степени не оторванное «от исторических и социальных корней», полемически утверждающее неразрывность их связи с духовными и нравственными ценностями.

Глубокая современность и столь же глубокая социальность «Белого парохода» Ч. Айтматова — не только в споре с ограниченностью патриархального сознания, но в постановке и решении целого круга духовно-нравственных, или, как говорили в старину, философических, проблем. При кажущейся отвлеченности и всеобщности, вопросы эти имеют актуальнейшее и весьма практическое звучание для человека в век научно-технической революции и резких социальных перемен.

Это повесть не только о судьбе патриархального сознания, но и о противоречии между человеком и природой, о бережном отношении человека к природе как величайшей материальной и духовной ценности. В своих «Необходимых уточнениях» («Литературная газета», 29 июля 1970 г.) Ч. Айтматов так объяснял свое обращение к древнему народному сказанию о Рогатой матери-оленихе: легенды и сказки, как известно, есть «память народа, сгусток его жизненного опыта, его философии и истории, выраженных в сказочно-фантастической форме; наконец, это его заветы будущим поколениям. Человек формировал свой духовный мир через познание внешней природы и осознавал себя как часть этой природы. Меня поразило, — подчеркивает писатель, — что проблемы, поставленные в древней притче о матери-оленихе, не утратили своего нравственного смысла и для наших дней. Извечная неустанная устремленность человека к добру, к разумному господству над природой нашла в легенде не просто беспристрастное выражение, но и свое критическое осмысление. Критерий гуманности — отношение человека к природе. И отсюда закономерно вытекает проблема нравственная — проблема совести как одна из важнейших функций сознания, как одно из качеств, отличающих человека от всего остального в мире».

В повести поставлен вопрос о гармоническом взаимоотношении человека и природы — важный вопрос современной человеческой цивилизации, вопрос настолько животрепещущий для человека, что еще «люди древности, пишет он, облекая его в форму драмы и трагедии, сочли нужным подвергнуть «самокритике» собственное отношение к природе, высказать укор своей совести» и, добавим, назидание потомкам.

В повести поставлен еще один, столь же всеобщий вопрос — об утверждении общечеловеческих нравственных ценностей. Вопрос первостепенной важности для нашего общества, ибо, как говорил на XVII съезде ВЛКСМ Л. И. Брежнев, «наша коммунистическая мораль по праву, наследует и развивает гуманистические нормы нравственности, выработанные человечеством».

В «Необходимых уточнениях», отталкиваясь все от той же древней легенды, Ч. Айтматов пишет:

«Совесть и долг человечности возведены в легенде в высший нравственный принцип, пренебрежение которым оборачивается служением злу. Уже тогда люди ощущали значение этой моральной проблемы настолько остро, что не побоялись выразить ее для себя и для потомков в форме столь грозного и «мрачного» предостережения. И в этом, если хотите, жизненная сиюминутность долговременных нравственных ценностей».

Сиюминутность эта — в стремлении жить на земле и быть человеком, быть верным совести и общественному долгу и мучиться душой, когда нарушается нравственный закон.

Вот какие вопросы, если брать повесть в полном ее масштабе, вынес на общественное обсуждение в «Белом пароходе» Ч. Айтматов. Не масштабность ли, не сложность ли, предерзостность этих проблем уготовили для этой повести судьбу, как писал А. Бочаров, быть «выломившейся» в нашей критике» (см. «Вопросы литературы», 1972, № 2). «Выломившейся», то есть выпадающей из привычного ряда литературно-критических восприятий. Велико и привычно искушение —Д. Стариков оказался бессилен преодолеть его — отнести весь этот круг проблем к «абстрактному гуманизму».

Но нет! Значение повести «Белый пароход» еще и в том, что она яростно спорит с пренебрежительным отношением к такого рода проблематике в литературе, к нравственным ценностям.

Ч. Айтматов доказывает, что все это — наше, и только наше, что на самом-то деле в мире нет иных реальных социальных сил, которые были бы столь заинтересованы в действительном, а не в иллюзорном решении общечеловеческих проблем. Такая уверенность писателя зреет из его убеждения, что именно мы наследники подлинно гуманистических традиций, выработанных трудовым человечеством за его долгую историю, что роль и значение гуманистических нравственных ценностей для советского человека и общества по мере движения к коммунизму будут возрастать.

Однако Ч. Айтматов не ограничивается в своем творчестве лишь наследованием традиций, наследованием тех духовных и нравственных ценностей, которые таит в себе прошлое, — он за активное развитие этих традиций, за обогащение ценностей прошлого новым, революционным содержанием. Отсюда — его пафос спора, полемики с ограниченностью патриархального самосознания, воплощенный, в частности, в образе старого Момуна.

В представлении писателя, подлинный гуманизм, любовь к человеку невозможны без преодоления пассивности, свойственной старому патриархальному крестьянскому сознанию. Его идеал — личность, воплощающая в себе ценности трудовой народной нравственности и обогащенная социальной активностью, личность, поднявшаяся в своем самосознании до уровня гражданина своего времени, гражданина своей эпохи. А этот путь развития личности неотделим в представлении писателя от движения истории, от борьбы за революцию и социализм.

Глава пятая

Пафос историзма

1

Чувство истории, интерес к истории, взрывом возникшие в последние годы в самих недрах жизни, — признак все углубляющегося самосознания общества, стремления людей лучше понять, осмыслить жизнь и самих себя. Литература не могла не отозваться на этот зов, не могла не ответить на эту потребность читателя, с такой жадностью набрасывающегося на любую документальную историческую прозу, как, впрочем, на любую документальную прозу вообще.

Историзм, обостренное чувство связи времен, — характернейшая черта современной литературы, с особой резкостью проявившаяся в прозе и критике последних лет. Происходит интенсификация, всемерное углубление литературно-познавательного процесса, причем особенно напряженные поиски идут по двум взаимосвязанным направлениям: философия человека и философия истории.

Вот почему столь важны сегодня не просто чувство истории, ее ощущение, интерес к ней, но и историзм как методологический принцип научного и художественного подхода критики и литературы к постижению действительности, нравственных проблем времени, эстетическому и философскому освоению жизни, места человека в ней. Такой подход отвечает глубинным потребностям эпохи.

Не будет преувеличением сказать, что споры об истории и народности были едва ли не самыми страстными в нашей общественно-литературной жизни конца 60-х — начала 70-х годов. Начавшись на страницах журнала «Молодая гвардия», споры эти разрослись, распространились вширь и вглубь и, затронув ряд новых аспектов, переросли в итоге в серьезнейший разговор о правильном понимании нами социальных, духовных и нравственных ценностей нашей эпохи, о правильном отношении к наследию минувших эпох.

Спор этот не закончен и по сей день. Он ушел вглубь, все больше перемещаясь в сферу исследования, теории, на страницы книг. И тем не менее можно подвести ему хотя бы некоторый предварительный поучительный итог.

В процессе спора верную методологическую оценку получили обе крайности: и небрежение к высоким и истинным, живым традициям прошлого, к гуманистическим богатствам народной культуры и нравственности, лежащим в основании фундамента культуры и нравственности социализма; и внеклассовый, внесоциальный подход к прошлому, внесоциальное и вневременное толкование его ценностей.

Забота об истинных ценностях отечественной культуры, о нравственной, облагораживающей, воспитательной роли родной истории, об уважении к земле своих предков всегда имела и имеет первостепенное значение для литературы, для всей духовной жизни общества.

Внимание и бережность ко всем истинным ценностям минувшего завещал нам Ленин, отстоявший принцип преемственности всего лучшего в мировой и национальной культуре в борьбе с нигилизмом пролеткультовских и прочих «ультрареволюционных», а на самом деле — мелкобуржуазных теоретиков.

Но что считать лучшим, высоким и истинным в наших национальных традициях? В поисках ответа на этот жизненный и важный вопрос нам следует руководствоваться ленинским принципом историзма: рассматривать каждое явление прошлого только исторически и только в связи с другими явлениями, то есть принципом социально-классового, историко-диалектического подхода к прошлому.

Важность серьезной и основательной постановки вопроса о преемственности всего лучшего в традициях национальной культуры — применительно ли к России или любой другой из наших республик — не подлежит сомнению. Сомнения возникают тогда, когда начинаешь вдумываться в некоторые конкретные решения этой жизненно важной проблемы, предлагаемые критикой в полемике с опасностью национального нигилизма.

Как известно, всякая полемика чревата крайностями. В особенности, если эмоции, в силу тех или иных причин, возобладают над разумом, полузнание над знанием. И даже столь высокое чувство, как любовь к Родине, будучи слепым и неосознанным, может приобрести отрицательное значение, не споспешествовать процветанию и развитию, но тормозить их. История вообще, история России в частности содержит немало примеров ложно понятого патриотизма.

Уважение к истории не означает слепой любви к минувшему. Оно с необходимостью включает в себя еще и уважительное отношение к правде фактов, к истине исторического процесса, предполагает то самое качество, которое в высшей степени всегда было присуще нашей науке, нашей литературе, нашему миросозерцанию в целом и которое именуется историзмом. Еще Пушкин безо всякого одобрения отзывался о тех, кого «любовь к родине часто увлекает... за пределы строгой справедливости». Когда это случается, диалектика истории подменяется однолинейной метафизикой, твердое историческое знание — зыбким полузнанием, история подлинная — историей мнимой.

За последние годы в нашей литературе утвердилось — в дискуссиях, спорах, теоретических боях — методологически зрелое современное понимание истории и народности.

Историзм современной литературы проявляется не только, а может быть, и не столько в спорах об истории и народности, но и в непосредственном творческом процессе, в книгах, в устремленности нашей прозы к эпическому постижению судеб народа, совершившего революцию и построившего социализм. И в этом заключено опять-таки убедительнейшее опровержение иных спекулятивных, умозрительных построений, в которых принцип народности, серьезная концепция исторических судеб отечества подменяется гальванизацией реакционно-романтических иллюзий далекого прошлого.

Пожалуй, с самой большой силой и убедительностью зрелое, развитое чувство истории и народности в нашей литературе проявилось в книгах о революции и Великой Отечественной войне.

За этим потребность глубоко современная и гуманистическая: вглядеться в духовные и нравственные ценности советского человека и общества, выявившие себя в час крайнего, смертного испытания.

Потребность эта выражает, как мне представляется, все ту же глубинную закономерность жизни, аккумулируемую литературой, наиглавнейшую особенность современной нашей жизни и литературы, заключающуюся в обостренном внимании к проблеме ценностей, внутренних человеческих, гуманистических ценностей, осмысляемых в нашей литературе конкретно, социально-исторически.

Вспомните время пятидесятых — начала шестидесятых годов. Тогда эти качества литературного процесса — историзм и обостренный интерес к ценностям национальной культуры, философский подход к человеку — еще не были на первом плане. Литература в значительной своей части страстно решала другие задачи, так сказать, ближнего боя. Не решив их, она не подошла бы вплотную к задачам сегодняшнего дня. По общему тогда признанию, ведущим жанром прозы в ту пору были повесть или рассказ.

Повесть сохранила свое значение и поныне, в лучших своих проявлениях, скажем, в творчестве Айтматова, Битова, Белова, Быкова, Распутина, Друцэ, Матевосяна, резко углубив свое нравственно-философское наполнение. Тем же путем развивается в лучших его проявлениях и рассказ.

Но характерно, что с конца 60-х годов все большее значение в литературе приобретает роман. Причем роман в первую очередь социально-эпический. Этот жанр, постигающий в единстве философию человека и философию истории, требует от художника особой зрелости мысли и таит в себе значительные трудности. Взыскательный и требовательный разговор критики о достижениях и просчетах современной литературы в этом наитруднейшем и вместе наиважнейшем жанре еще впереди. А пока огласим хотя бы далеко не полный перечень книг последнего времени, принадлежащих к этому жанру, просто для справки, для сведения, для размышления (некоторые из них начаты в предшествующее десятилетие и завершены сейчас):

«Открытие мира» В. Смирнова, дилогия «Семья Ульяновых» М. Шагинян, «Сибирь» Г. Маркова, «Кровь и пот» А. Нурпеисова, «Берег ветров» А. Хинта, «Соленая Падь» С. Залыгина, «Полесская хроника» М. Мележа, «Пряслины» Ф. Абрамова, «Вечный зов» А. Иванова, «Судьба» П. Проскурина, «Юность в Железнодольске» В. Воронова, «Предел» Г. Коновалова, «Циклон» О. Гончара.

Разумеется, художественный уровень перечисленных романов далеко не одинаков. Но ведь какая-то, видимо, неотложная потребность времени вызвала к жизни и развернула по фронту литературы этот жанр?! Жанр, в котором особенно резко выразилось обострившееся в народе чувство истории, его интерес к своему великому и трудному историческому пути.

Что это за потребность? Она выражает духовные нужды нашего времени, времени развитого социализма, когда столь явственно обозначилась внутренняя потребность людей прикоснуться к первоосновам, осмыслить жизнь и свое место в ней, соотнести современную нам действительность с идеалами дедов и отцов, понять исторические судьбы народа в соотношении с личной судьбой и судьбой человечества. Этим, думается, продиктован возрождающийся интерес к социальному роману, к жанрам эпическим. Движение жанров всегда выражает в литературе движение идей. Заметный рост интереса в нашей литературе к жанрам романно-эпическим, мне представляется, неразрывно связан с тем углублением историзма и народности, которое характерно для советской литературы последних лет.

Как справедливо указывает современный исследователь эпоса М. Шолохова Л. Якименко, эпический жанр в русской классической литературе рос из жгучего, непрекращающегося интереса к жизни, думам, чаяниям, борьбе трудового народа, в познании которого русские писатели всегда видели одну из величайших социальных, нравственных целей искусства. «В эпопее, то есть в произведении, повествующем о жизни народа в поворотные моменты исторического развития, выражались достижения художественной мысли целой эпохи» (Якименко Л. Творчество М. А. Шолохова. М., 1970) — утверждает он.

Такое понимание эпоса, в основе которого — великие традиции русской классики, могучий творческий опыт М. А. Шолохова, дает основание исследователю поставить вопрос о дифференциации романных жанров, поскольку далеко не всякий роман может претендовать на то, чтобы называться эпическим.

Лишь обращение романа к важнейшим историческим событиям народной жизни, изображение народа как решающей силы общественного развития, наличие в романе философии истории, глубокого художественного постижения закономерностей ее развития, выраженного в характерах типических, поднимает этот жанр до уровня эпического.

Помнить об этом сегодня необходимо потому, что при том внимании литературы к жанру романа, когда появляются все новые и новые крупномасштабные художественные полотна, когда жанр романа становится даже модным, злоупотребление понятием «эпопея» ведет к снижению критериев. Между тем именно в жанрах эпических, заключающих в себе не просто описание событий и воспроизведение характеров, но — философию, мировоззрение эпохи, успехи наши, в сравнении со «снежными вершинами» прошлого, особенно скромны. Сегодня мы можем говорить пока что лишь о начале процесса, о начале поворота современной прозы к созданию крупных, масштабных произведений о жизни народа в эпическом плане.

Да, литература наша смелее, чем десять — двадцать лет назад, обращается к жанру романа, все с большим интересом и глубиной исследует диалектику философии истории и философии человека.

Однако эпос — не в количественной широте охвата жизни, не в объеме произведения. А то опять, как когда-то, скажем в пятидесятых годах, возникает мода на «кирпичи»: «книга первая», «книга вторая», «книга третья» и т. д. Когда романы пишут и те, кому полностью чуждо романное, то есть обобщенное, концептуальное, социально-философское мышление. Тогда-то и появляются произведения, страдающие мнимой эпичностью, где подлинный эпос подменяется в той или иной степени иллюстративностью и описательностью.

Критика в таких случаях далеко не всегда задумывается, что нет эпоса вне философии и истории, вне судьбы народа, вмещающих в себя и судьбы человеческие. Как не существует эпоса без типических социальных характеров, без таких индивидуальностей, которые поднимались бы до уровня социальных типов времени. В этом случае повесть «На Иртыше» С. Залыгина или рассказ «Судьба человека» М. Шолохова таят в себе куда больше эпического, чем растянутые на много томов иллюстративные повествования, лишенные главной приметы эпоса: обобщающей, пытливой социально-философской, нравственно-философской, исторической мысли.

Одна примечательная особенность: судьбы страны пока что постигаются нашей прозой (исключая пору войны) прежде всего и главным образом через судьбы крестьянства, что обнажает генетическую связь современного эпоса с самой великой книгой советской литературы — «Тихим Доном». И не только связь, но и влияние Шолохова на самых разных наших писателей, — следы этого влияния мы найдем и у В. Смирнова, и у А. Нурпеисова, и у И. Мележа, и у Ф. Абрамова.

Если выстроить роман за романом о судьбах крестьянства в революции, о его пути в социализм, получится некий ряд, более или менее полно представляющий, по сути дела, целую галерею народных характеров, народной психологии и нравственности на величайшем переломе не только в отечественной, но и в мировой истории.

Роман «Сибирь» переносит нас в предреволюционную эпоху, на просторы таежной Сибири, в самые глубины народной и в первую очередь крестьянской жизни. Георгий Марков отлично, изнутри, знает жизненный материал. Автор романов «Строговы», «Соль земли», «Отец и сын», посвященных тому легендарному краю, где он родился и вырос, Г. Марков все дальше, в пространстве и времени, расширяет сферу художнического исследования родной сибирской земли.

«Российское могущество прирастать будет Сибирью». Только гений мог сказать слова, мудрость которых рассчитана на века...

Улавливаю в сих словах о Сибири прежде всего патриотическую гордость Ломоносова за свой народ...

Все больше и больше задумываюсь: кто, какой общественный слой в состоянии поднять производительные силы Сибири, вдохнуть в ее просторы жизнь и действие, на деле осуществить гениальный завет Михайлы Ломоносова?!» — размышляет в романе «Сибирь» русский ученый-демократ Венедикт Петрович Лихачев, отдавший жизнь исследованию этого края.

Убедителен вывод, к которому приходит в романе этот человек, повторивший в своем духовном развитии путь Ильи Мечникова или профессора Тимирязева:

«Мечусь и терзаюсь в раздумьях и, как ни прикидываю, вижу одну лишь силу, способную взять на себя эту титаническую работу, — партию эсдеков-большевиков. Есть у нее для этого и ум, и отвага, и смелость, и корни ее уходят глубоко в народ, и потому за ней будущее».

Вывод этот подтвержден не только действием романа, но и всем последующим развитием жизни, и в нем — глубокая современность книги, посвященной, казалось бы, столь далеким предреволюционным временам, поре 1916 — 1917 годов. Современность «Сибири» Г. Маркова прежде всего — в авторском подходе к объекту своего изображения, в масштабности и глубине писательской мысли о судьбах этого легендарного края и его трудящихся людей в канун Великого Октября.

Тема Сибири в нашей литературе огромна и значительна. Значение ее особенно возрастает в наши дни, когда взоры мира буквально прикованы к этой, как сказано в романе, кладовой гигантских размеров, поражающей колоссальным запасом природных богатств.

И вот пришел срок их освоения.

Сибирь, утверждает своим романом Георгий Марков, ее просторы и масштабы, ее прошлое, настоящее и будущее заключают в себе такие возможности и человеческие деяния, такие уникальные человеческие характеры и могучие человеческие страсти, что литература при всем том, что уже ею сделано, может считать себя в огромном долгу перед этой землей.

Его собственный роман, на взгляд писателя, лишь одна из первых сегодняшних попыток нашей литературы вернуть народу этот долг. В романе содержится масштабная и глубоко современная постановка темы Сибири на историческом материале. Исчерпывающее же решение столь грандиозной и многообразной темы, громадного исторического вопроса о судьбах Сибири в ее прошлом, настоящем и будущем сподручно лишь литературе в целом, в поступательном развитии ее.

Следует отдать должное Г. Маркову: в предложенном им художественном решении поставленных проблем он счастливо избежал многих опасностей, которые подстерегают художника на этом пути. Речь идет прежде всего о ложно понимаемой романтизации Сибири, когда на первый план выходит тема русского Клондайка, оборачивающаяся живописанием не столько социальных, сколько биологических страстей и «нутряных» характеров, поставленных в исключительные, будто бы чисто «сибирские» обстоятельства. Печать такого рода «романтики» и «нутряного» биологизма, без должных оснований приписываемого русскому сибирскому мужику, лежит на некоторых романах, посвященных Сибири, затемняя и затеняя социальную суть исследуемых характеров и обстоятельств.

Георгий Марков — глубокий знаток и пристальный исследователь веками складывавшегося колоритнейшего уклада сибирской народной жизни. При этом он умеет передать не только исторически обусловленное своеобразие этой и в самом деле совершенно особенной и неповторимой жизни, но и глубочайшие социальные контрасты и противоречия ее.

Страницы, рисующие жизнь и быт старой сибирской деревни, ее людей, могучие кержацкие характеры, которые выкованы на этой суровой земле веками бесстрашного и неизбывного труда, — лучшие в книге. Писатель знает эту жизнь, ее труд и быт биографически. «Когда меня спрашивают, в какой школе я получил художественное воспитание, я отвечаю, что начальной школой жизни и искусства были для меня среда охотников, промысловый труд, таежный костер и охотничий стан», — говорит он.

Глубоко народная школа жизни писателя определила в истоках своих и своеобразие замысла романа «Сибирь». Замысел этот неоднозначен. Он высекался, мне представляется, на пересечении биографического опыта художника и тех наисовременнейших токов и потребностей жизни, которые определяют сегодня будущее Сибири. Наивно было бы ограничивать авторский замысел лишь утверждением природных богатств и возможностей этой и в самом деле сказочно богатой земли.

Тема природы, ее богатств, ее значения для человека и человечества звучит в романе исключительно современно. Богатейшая сибирская природа в представлении писателя фактор не только экономический, обуславливающий могущество страны, но и нравственный, очеловечивающий людские души. Хозяйское, рачительное отношение к природе, столь характерное в романе для охотника Степана Лукьянова или поселенца Федота Федотовича, с одной стороны, для профессора Лихачева и его племянника, ссыльного большевика Ивана Акимова — с другой, осмысляется автором как естественное проявление трудовой нравственности, неотъемлемой от души народной. Оно самым решительным образом противостоит тому хищничеству по отношению к природе и человеку, которое свойственно миру собственничества, представленному в романе в первую очередь семейством Епифана Криворукова, беззастенчиво рвущимся к богатству, даже если это богатство добыто на костях людей.

Роман «Сибирь» принципиально важен для современности авторским убеждением в том, что коммунистическая мораль и нравственность, пролетарская культура в целом, говоря ленинскими словами, «не является выскочившей неизвестно откуда», что коммунисты пришли в мир как достойные наследники и продолжатели тех гуманистических начал в отношении к природе и человеку, которые были выработаны трудом и борьбой народных масс на протяжении тысячелетий.

Гуманизм и человечность трудовой народной нравственности олицетворены в романе в таких характерах, как старая Мамика, сохранившая в своей древности ясный ум и чистую совесть, правившая непререкаемый нравственный суд над жителями своего села. «Человека бедного и униженного она всегда защитит», — говорит охотник Лукьянов; потому-то и недолюбливают, но одновременно и боятся Мамику лукьяновские богачи. В центре романа — такие ясные и чистые по своим нравственным устоям и потому могучие и сильные народные характеры, как охотник Степан Лукьянов, натура талантливая и одухотворенная, социально активная, естественно и органично тянущаяся к культуре, знаниям, что и определяет меру его неукоснительного авторитета среди жителей Лукьяновки.

Сила таких характеров, как Степан Лукьянов или старая Мамика, нравственная. Характеры эти воплощают в представлении Г. Маркова душу трудового народа, его разум, а не предрассудок. За ними — гуманистические, истинно человеческие ценности жизни, а потому и будущее.

В романе «Сибирь», духом своим спорящим с сентиментально-романтическим флером в отношении к старой сибирской деревне, правдиво показана вся сложность процессов классовой дифференциации жизни той поры. Такие персонажи, как Епифан Криворуков или староста Филимон Селезнев, подпевающий лукьяновским богатеям, — это ведь характеры также исконно сибирские, но не им принадлежит будущее. В романе выделяется силой и страстностью первая часть второй книги — «Поля», рассказывающая о драматической судьбе дочери фельдшера Горбякова, вышедшей замуж за сына Епифана Криворукова, о ее поездке с тестем в Васюганскую тайгу, к сопкам и остякам, куда тот направился «деньгу загребать». Поездка эта, характеры упырей-скопцов, безжалостно обманывающих остяков, испепеленная наживой душа Епифана обрисованы в романе мастерски. Перед внутренним взором Поли открывается такое человеческое падение, такая бессовестность, что она приходит к бесповоротному решению — порвать с «криворуковским миром», «миром несправедливости и обмана».

«Мне всегда, конечно, казалось, что собственность со всеми вытекающими из ее природы последствиями не может увлечь тебя, стать делом твоей жизни», — говорит в ответ на это решение отец Поли, фельдшер Горбяков, посвятивший жизнь свою борьбе за то, чтобы рухнул «этот мир собственничества, жестокости и несправедливости».

Так обозначается в романе водораздел борьбы — не только классовой, но и духовной, нравственной, гуманистической. Водораздел, по одну сторону которого — мир «криворуковский», мир стяжательства и хищничества, жестокости, бессовестности и несправедливости, а по другую — мир правды и добра, труда и борьбы, истины и справедливости. Внутренняя, художественно доказанная в романе закономерность состоит в том, что этот мир, мир истинной человечности, объединяет в себе все лучшее и человечное: старую Мамику и Степана Лукьянова, Полю и юную революционерку Катю Ксенофонтову, фельдшера-большевика Горбякова и бегущего из ссылки коммуниста Ивана Акимова и его учителя, крупнейшего исследователя Сибири профессора Лихачева.

Фельдшер Горбяков, конспиративно организующий побег Ивана Акимова, не какой-то пришлый, чуждый Сибири и ее людям человек. Пробыв здесь в свое время положенных три года ссылки, он здесь и остался, чтобы лечить ссыльных, охотников, рыбаков, крестьян, а главное, — в глубокой конспирации выполнять ответственнейшие поручения партии. Его нравственный авторитет в округе, как и авторитет Мамики или Степана Лукьянова в своей деревне, непререкаем. Никто не знал о тайная тайных жизни Федора Терентьевича, не догадывался о связях фельдшера с революционерами и «государственными преступниками», но все ощущали незаурядность личности Горбякова, чистоту и совестливость его души, силу ума и характера этого человека, безусловность добра, с которым он шел в народ. Будучи подлинным интеллигентом-демократом, большевик Горбяков плотью своей души неотрывен от народа, от его дум и чаяний, лучших традиций, трудовой нравственной основы.

В полном соответствии с правдой жизни писатель показывает, что самые яркие и самые совестливые, богатые душой и сильные умом личности в народе тянутся к большевикам, находятся в их рядах или же к ним идут. Ибо мировоззрение ленинской партии выражает самые заветные чаяния трудящегося народа, самые светлые его черты, оно аккумулирует социальный, нравственный, духовный опыт народных масс и поэтому близко, понятно, дорого им.

Гуманистическая суть этих идеалов, говорит своим романом Г. Марков, убеждала умы и сердца и таких честных русских интеллигентов, как профессор Лихачев.

«Не вздумай, любезный отрок Ванька, вообразить, — пишет он своему племяннику Ивану Акимову, — что ты обратил меня в свою веру. Дошел до нее сам, дотумкал собственным умом».

Собственным умом понял подлинный русский интеллигент, профессор Лихачев, что без революции «родная земля не очистится от скверны», что «иначе бесталанные люди — всякого рода мерзавцы и самозванцы — будут продолжать топтать мой народ, изгаляться над его великой и прекрасной душой, взнуздывать его в пору благородных порывов, глушить его высокие стремления».

Роман Георгия Маркова «Сибирь» — глубоко патриотическая книга. И патриотизм ее — в утверждении социальной и нравственной неизбежности революции на просторах России, в утверждении социализма как той главной и определяющей силы, которая на деле осуществляет гениальный завет Михайлы Ломоносова: «Российское могущество прирастать будет Сибирью».

Когда обращаешься к таким произведениям современной прозы, как «Сибирь» Г. Маркова, вновь видишь: постижение литературой судеб деревни неотторжимо от революции и социализма, от судеб страны, ее прошлого, настоящего и будущего, от революционной преобразующей роли партии и народа, строящих социализм.

А рядом — еще одна книга, проникнутая тем же пафосом, отмеченная эпическим размахом, но построенная на совершенно ином жизненном материале, — трилогия Абдижамила Нурпеисова «Кровь и пот». Достойный продолжатель традиции Мухтара Ауэзова, А. Нурпеисов ввел нас в мир прежде почти неизвестный — сложный, исполненный драматических противоречий, мир казахского народа. Читая его щедрую на бытоописание прозу, точную и правдивую по многим деталям и национальному колориту, въяве ощущаешь то, что стало для нас далеким прошлым, — классовое разделение народа в дореволюционную эпоху, разделение на нищету и богатство, на совесть и бессовестность. И вот каково нравственное убеждение художника, сформированное жизнью, преданиями, углубленным изучением прошлого: только трудовой казахский люд, при всей нужде и уничтожающей человеческое достоинство бедности, унижающем человека бесправии, — только он — носитель высокого, одухотворенного, подлинно человечного. Мы убеждаемся в этом, когда знакомимся с такими крупными, ярко очерченными народными характерами, как Еламан — образ, возникший как бы на пересечении современной реалистической прозы и героического восточного эпоса, или — Кален, характер определенно романтический, но при всем том вполне достоверный и подлинно народный. Именно эти характеры и персонажи, им близкие, — носители нравственных начал народной казахской жизни, начал совести, чести и добра.

В романе исследуется нелегкий путь пробуждения общественного самосознания в этих людях, путь от патриархальной задавленности и пассивности к осознанию себя личностью, к общественному протесту, а потом — и к трудной, поначалу неравной драматической борьбе. Путь, который по естественным и неумолимым законам жизни, выявленным в трилогии с подлинной художественностью, приводит Еламана и Калена к большевикам. И пусть не все в равной мере удалось автору трилогии — заметно слабее главы, повествующие о пребывании Еламана в белой армии, куда он был направлен «со специальным заданием», — впечатляет та глубина постижения жизни казахского народа в его историческом движении к интернациональным идеалам социалистической революции, которую утверждали на этих дальних окраинах царской России большевики.

Мы убеждаемся, что истоки этого движения социальные и одновременно нравственные. Трилогия А. Нурпеисова современна именно нравственно-философским взглядом своим на закономерный путь казахского народа в революцию и социализм, художественным утверждением той высокой истины, что революция и люди ее привлекали сердца трудовых казахов идейной убежденностью, подкрепленной подлинно гуманистическим пафосом.

Роман «Кровь и пот» убеждает нас: эксплуататоры, как местные (в романе создан удивительный по силе и точности характер молодого казахского бая Танирбергена), так и пришлые (русский купец Федоров, сын купца, Федоров-младший, жестокосердный белый офицер), не имеют ничего общего ни с человечностью, ни с гуманизмом, ни с нравственностью. Они живут по совершенно иным, нечеловеческим, волчьим законам, которые невозможно принять трудовому народу, — вот почему Федоров и Танирберген, невзирая на всю силу характеров, незаурядный ум и лисью хитрость последнего, обречены на поражение, вот почему, невзирая на все их ухищрения, угрозы и хитрости, не идет за ними народ.

Трилогия А. Нурпеисова покоряет щедростью этнографич»ского бытописания, точностью наблюдений, относящихся к национальному характеру казахов и их национальному быту. Но истоки силы произведения далеко не только в этом. Они — в глубинном интернационализме авторской позиции, выверенной социально-классовой точке зрения на прошлое родного народа, исключающей, при глубокой любви к нему, какую бы то ни было идеализацию патриархальной старины. Трилогия покоряет тем главным, без чего нет, не может быть эпоса, — глубокой философией истории, сопряженной с реальным историческим прогрессом, а следовательно, ориентирующейся на правду исторических судеб родного народа, всей нашей интернациональной страны.

«... Что знали, например, о русских его деды и отцы? — размышляет в романе Еламан. — Всегда говорили одно и то же, что — кафыры, иноверцы. Недоверие и даже ненависть были у казахов к русским. Но понимали ли они душу этого народа, знали ли его тревоги и беды? А вот, оказывается, и у русских были свои бедняки и свои баи, и у русских были свои богатыри... которые в час великих испытаний бросали гордый клич и звали свой народ на борьбу. А сколько, оказывается, было у русских храбрых бунтарей, всю жизнь проведших в неволе, в кандалах... Нет, видно, народы познают друг друга и объединяются только в борьбе, только на пути к свободе.

Вчера на похоронах двадцати восьми зарубленных плакали все — русские и казахи. Не плакал только один человек — старик Ознобин. Старый коммунист, большевик Ознобин, у которого белые зарубили сына...»

Читая эту трилогию, глубоко национальную по форме, по жизненному материалу, языку, деталям и подробностям, по всему аромату такой незнакомой нам жизни, постоянно ощущаешь в итоге глубинное ее родство с другими книгами о времени революции, скажем такими, как «Соленая Падь» С. Залыгина, «Берег ветров» А. Хинта или «Первый учитель» Ч. Айтматова.

2

Тема деревни в современной советской литературе, ее исторических судеб, прошлого, настоящего и будущего, неотделима от темы социалистической революции, исторических судеб нашего общества, всей нашей страны. [5]

Художественные постижения величественных идей и завоеваний Октябрьской революции, судеб народа и, соответственно, крестьянства, одухотворенных характеров, ковавшихся в борьбе за новое общество, новый строй, — одна из главенствующих тем литературы социалистического реализма с самого начала ее существования. Традиция эта не прерывалась никогда.

В последние годы в советской прозе появились новые произведения, рисующие революционную историю нашей страны, раскрывающие историческую неизбежность, глубинные народные корни социалистической революции.

В ряду произведений историко-революционной темы последних лет важное место занимает роман Сергея Залыгина «Соленая Падь». Роман этот, посвященный гражданской войне в Сибири, не просто возвращение к теме. Продолжая своих предшественников, С. Залыгин с позиций сегодняшнего дня исследует и осмысляет революционную эпоху, под современным углом зрения художнически осваивает новые, неразведанные пласты народной жизни.

Пафосом книги, ее художественной идеей, отнюдь не заданной, но выпытанной у жизни, естественно выросшей из материала и воплощенной в характеры, в ткань повествования, является мысль, знание, убеждение автора в том, что Октябрьская революция и Советская власть были единственно возможной исторической дорогой и судьбой для самых глубинных масс трудящихся, в данном случае — сибирского крестьянства; что революционная идея, аккумулированная ленинской партией, не была чем-то внешним, извне навязанным исконной, народной жизни, но, наоборот, встречно зрела в глубинах действительности и обернулась в революционные годы всенародным порывом в будущее.

В постижении народного характера Октябрьской социалистической революции, гражданского характера гражданской войны — пафос, художественный смысл романа.

Со страниц произведения встает облик революционного народа, образ времени, ощущаемые С. Залыгиным с большой художественной чуткостью и полнотой. От документов и фактов истории, от вполне реальных жизненных прототипов шел С. Залыгин к художественному обобщению, к ярким, жизненным характерам своих героев, к его, залыгинской партизанской, крестьянской республике Соленая Падь. Он шел путем подлинного художника, стремясь сохранить и воплотить в слове историческую правду времени во всем ее аромате, буйном колорите красок и одновременно — во всех драматических, а порой и трагических противоречиях.

Внимательно исследован в романе конфликт между главкомом Мещеряковым и начальником главного штаба республики Соленая Падь Брусенковым. Истоки этого конфликта — в ограниченности, ущербности мелкобуржуазной революционности, которую и представляет в романе Брусенков. Проблема ущербной ограниченности мелкобуржуазного революционного сознания, чрезвычайно важная для понимания противоречий той эпохи, уже ставилась С. Залыгиным в повести «На Иртыше».

Помимо объемного, крупно, зримо нарисованного характера Степана Чаузова, крестьянина-середняка, того русского мужика, на котором, доказывает С. Залыгин, мог бы держаться создаваемый в тех местах колхоз, впечатляют в повести и характеры, психология тех, кто вершил несправедливость над Чаузовым.

А творили эту несправедливость, казалось бы, вполне убежденные и субъективно честные люди, свято верившие, что вершат свое черное дело ради «чистоты» идеологии: «И ни что-то ее не замутит, ни сориночки в ней нету! Будто слеза ребячья... Вот какую мы нынче создаем идеологию!»

Люди эти не понимали, что чистота подобной «идеологии» искусственно дистиллирована, что, будучи очищена от человечности, справедливости, правды, она перестанет быть ленинской идеологией.

Митя-уполномоченный знает, что Чаузов — «кулак не настоящий». Но искренне верит, что, нарушая справедливость в отношении него, он ведет борьбу «за светлое будущее»: «Ваши слезы — последние слезы. Может быть, еще пройдет лет пять — потом классовой борьбы у нас не будет, установится полная справедливость. И слез не будет уже. Никогда!»

Революция и классовая борьба, по убеждению субъективно честного человека Мити, оправдывают несправедливость, творимую им по отношению к Чаузову. Повесть «На Иртыше» свидетельствовала, чем оборачивалось для людей и революции ультрареволюционное, а на самом деле — мелкобуржуазное противопоставление революционности и нравственности, отчуждение человечности и справедливости от революционной идейности.

В романе «Соленая Падь» С. Залыгин продолжает исследовать антигуманную природу того узколобого мелкобуржуазного революционера, который принес столько бед Степану Чаузову и грозит бедой, недоверием, арестом Ефрему Мещерякову.

Иван Брусенков, начальник главного штаба краснопартизанской республики Соленая Падь искренне предан революции. Но его понимание революционного долга (и в этом проявляется ограниченность мелкобуржуазного сознания) отмечено сектантской узостью и прямолинейным примитивизмом, бездушием и человеконенавистничеством. «Почему это — не можешь ты без врагов, нужны они тебе, как воздух? — спрашивает его Мещеряков. — И что бы ты делал посреди одних только друзей — угадать невозможно!». По сути дела, Брусенков с его жестокостью и подозрительностью, с его жаждой власти и нетерпимостью, который «и на своих тоже кровавыми глазами глядит», — такой Брусенков отрицает ленинский, гуманистический идеал революции и компрометирует его в глазах народа.

Ибо «исстрадался народ за века по человеческому, — размышляет Мещеряков. — Ныне — человеческое учуяли, хотим его все больше и больше, все сильнее и сильнее!» Ибо «народ восстал. Он же за справедливость восстал!» — говорит Брусенкову несправедливо осужденный им на смерть и освобожденный Мещеряковым крестьянин Власихин.

Потому-то и встают на защиту Советской власти не только мужики, но и старики и дети, что она, по словам того же Власихина, «от справедливости происходила», «человеческое» в мир несла. И даже, говорит один из героев романа, «когда бы Советская власть падала под ударом темной силы не только в Сибири, но по всей России, она и тогда восстановилась бы повсюду, потому что люди уже видели ее однажды и поняли ее!»

Современность звучания романа С. Залыгина прежде всего в этом — в выявлении высокого гуманизма и человечности идеалов революции и народной войны: «... Она сама по себе чистая и благородная, такой не бывало еще. Она за окончательную справедливость, и не для кого-нибудь, а именно для народа», — снова и снова в споре с Брусенковым и «брусенковщиной» отстаивает свое понимание революции Мещеряков.

То, что в крестьянском вожаке Ефреме Мещерякове живет как стихийный порыв, нравственный поиск, выражающий душу народа, в характерах партийцев-большевиков Петровиче и Кондратьеве отгранено в цельное, последовательное мировоззрение. Вот почему, несмотря на срывы Мещерякова, проистекающие из стихийности его крестьянской натуры, именно Петрович и Кондратьев — его союзники в неприятии Брусенкова, они ведут борьбу с «брусенковщиной» куда последовательнее, чем сам Мещеряков. «Ты власти хочешь, больше ничего, — говорит большевик Кондратьев Брусенкову. — Я... подобно тебе, Брусенков, из нее, из революции, одну только власть делать не буду. Не для этого она».

Революция совершалась ради торжества правды и справедливости на земле.

Революция вызвала к жизни характер нового человека — коммуниста, ленинца. Она разбудила высокую романтику подвига, революционный энтузиазм в душах наших отцов.

Новая жизнь возникала в грохоте залпов «Авроры» и канонаде гражданской войны. Она запечатлена в нашей Лениниане, в образе Павки Корчагина, в фурмановском Чапаеве, в фадеевском Левинсоне, в Кожухе из «Железного потока» Серафимовича, в Давыдове из «Поднятой целины».

Правда революции — это покоряющая умы и сердца людей сила, которая сделала Павку Корчагина и Чапаева, Давыдова и Нагульнова одними из популярнейших героев в современной мировой литературе.

«Ты! Вражеский голос! Мне мало крови пустили!.. Но, если понадобится, я за партию... Я за свою партию, за дело рабочих всю кровь отдам! Слышишь ты, кулацкая гадина! Всю, до последней капли!» — бросает в напряженной тишине в лицо врагу в «Поднятой целине» Давыдов.

Характер Давыдова в полном смысле слова типический характер, глубоко и полно выражающий свою эпоху, время перелома двадцатых — тридцатых годов.

— Я, товарищ, сам — рабочий Краснопутиловского завода. Меня послала к вам наша Коммунистическая партия и рабочий класс, чтобы помочь вам организовать колхоз и уничтожить кулака, как общего нашего кровососа, — представляется Давыдов казакам. И далее, во всей полной драматизма истории борьбы за колхоз в хуторе Гремячий Лог, раскрывается героический характер Давыдова как посланца партии, убежденного коммуниста-ленинца.

Он раскрывается в непримиримости, с которой Давыдов относится к врагу, и в безмерной любви к людям, к трудовому народу, пусть темному, забитому, не понимающему его иногда. Вспомним сцену, когда женщины безжалостно избивают Давыдова, требуя от него ключей от амбаров с семенным хлебом, а он водит их по селу в почти бессознательном от боли и унижения состоянии, но не отдает ключей.

«— Иди, су-ки-ин ты сын!.. — Игнатенкова старуха топала ногами.

— За вас же, сволочей! — неожиданно звонко сказал Давыдов и повел по сторонам неожиданно посветлевшими глазами. — Для вас же делаем! А вы меня же убиваете. Ах, сво-лочи! Не дам ключей. Понятно? Факт, не дам! Ну?!..»

В этой сцене — весь Давыдов, с его мужеством и любовью к людям, ради счастья которых он готов на все. И сколько благородства, доброго юмора, понимания людей и жизни сквозило в словах Давыдова, когда он несколько дней спустя на общем собрании в присутствии краснеющих до слез женщин рассказывал, как его избивали за то, что он хотел сберечь для них же семенной хлеб, как сердитая Настенка гвоздила его по спине руками и даже плакала от злости: «Бью, бью его, а он, гад, как каменный».

— «Ей хотелось бы, чтобы я на колени стал, пощады попросил, ключи от амбаров ей отдал! Но, граждане, не из такого мы — большевики — теста, чтобы из нас кто-нибудь мог фигуры делать! Меня в гражданскую войну юнкера били, да и то ничего не выбили! На коленях большевики ни перед кем не стояли и никогда стоять не будут, факт!»

Эта неуступчивая, бескомпромиссная революционная твердость характера, сочетающаяся с мягкостью, подлинным благородством в отношении к людям, и делает Давыдова рыцарем революции, завоевывающим сердца людей.

Давыдов полностью отдает себя делу. Это человек, для которого дело — жизнь. Его идеалы, его коммунистические убеждения неотрывны от труда, от его жизни. При всем том это вполне реальный, в живой, сочной и яркой плоти выписанный характер.

Главное, что притягивает к себе в Давыдове, — тот несгибаемый идейный стержень внутри, та романтика и красота революционной убежденности, которые и делают его человеком полета, человеком, который, по меткому слову деда Аржанова, всю жизнь «вскачь живет». В его поступках явственно ощущается четкая цель, высокий революционный смысл. «Хорошую жизнь им построим. Факт! Бегает сейчас Федотка в отцовском картузе казачьего фасона, а лет через двадцать будет электроплугом наворачивать вот эту землю. Ему-то уже не придется так, как мне пришлось после смерти матери: и белье сестренкам стирать, и штопать, и обед готовить, и на завод бегать... Счастливые будут Федотки, факт!..» — в этом видит новый человек Давыдов цель и смысл своей жизни.

Близкой по жизненному материалу, по внутреннему пафосу шолоховской «Поднятой целине» видится мне «Полесская хроника» белорусского писателя Ивана Мележа, состоящая из двух книг: «Люди на болоте» и «Дыхание грозы».

«Полесская хроника» И. Мележа — правдивый, художественный документ, воссоздающий действительность тех лет. Из самой жизни взяты автором характеры — такие, как угрюмый, но честный, внутренне незащищенный крестьянский парень Василь Дятлик, как вернувшийся из Красной Армии в родную деревню комсомолец Миканор, как кулак Глушак («Корч проклятый», — зовут его в деревне) или его сын Евхим. Этими характерами, всей достоверностью картин полесской жизни автор нас убеждает: та идиллия, какая видится иным нашим литераторам в жизни прежней деревни, мало соответствует истине.

«Полесская хроника» раскрыла нам с неопровержимостью всю тягостность условий, в которых находился белорусский крестьянин в единоличную пору, когда жирели такие вот Корчи, а Дятлики жили впроголодь, бились на болоте на своем крошечном наделе бедной земли. Но романы Ивана Мележа показали нам правдиво и всю заскорузлость, консервативность крестьянской психологии, чурающейся всего нового, неизвестного, всю реальную трудность поворота деревни к новой жизни, за которую ратовали такие люди, как сельский коммунист учитель Апейка.

Это характер, близкий по духу таким революционерам-подвижникам, как учитель Дюйшен у Чингиза Айтматова, только живет и действует он в иную эпоху — коллективизации деревни. Вместе с Миканором, а потом и Василием Дятликом он ведет настоящий классовый бой, причем главное поле боя — людские души. Он ведет борьбу не только с кулаком Глушаком и его сыном Евхимом, но и с теми перегибами в отношении крестьянства, которые в свое время имели место и о которых не столь давно мы читали в прекрасной повести С. Залыгина «На Иртыше».

Современная эпическая проза не регистратор исторических событий, она исследует историческую действительность, народные судьбы с позиций социалистических идеалов. Этот современный взгляд на прошлое и дает ей силу и право утверждать гуманизм и человечность таких ведущих характеров нашей жизни, как Апейка, гуманизм и человечность идеалов революции и социализма.

Образ Апейки — один из самых ярких образов коммуниста в советской литературе. Его сила — в глубоких и органических связях с народом. И вместе с тем время выковало в нем чувство гражданской, подлинно коммунистической ответственности за судьбы не только своей родной деревни, родных полесских мест, но и за судьбы всех людей. Коммунистические убеждения, к которым подвела Апейку его трудовая жизнь, необыкновенно раздвинули его жизненные горизонты, укрупнили его как личность, сделали подлинным вожаком масс. Он стремится вывести людей из болота прежней жизни, воюя с перегибами и неправильностями, которые совершались, и отстаивая подлинно ленинский подход к деревне.

Именно такие Апейки и были ведущими фигурами в борьбе за новую жизнь. Писатель правдиво показывает, до какой степени нелегко его герою в этом небывалом повороте истории, когда ломался тысячелетний уклад народной жизни, уходило в Лету старое, привычное, ставшее родным, свыкшимся, несмотря на всю свою замшелость, старокрестьянское бытие. Но как бы ни было Апейке трудно, «вместе с беспокойством, с вопросами, вставшими перед ним, — пишет писатель, — неизменно жило в Апейке ощущение большого простора, который начал видеться шире и глубже, который волновал обещанием необыкновенных, чрезвычайных событий... Понимая, что путь непрост и что нелегко будет ему и всем, кто двинулся по этому пути, Апейка в то же время знал, что путь этот единственно верен, что другого нет и не будет, что в труде, хлопотах его родится прекрасное — иная, новая деревня, ее завтрашний день».

Глава шестая

Чувство хозяина

Гуманизм и человечность идеалов ленинской партии, выражавших вековечные чаяния всех трудящихся людей, сделали революцию воистину народной, разбудили души и умы, вызвали к жизни небывалую по мощности и силе творческую энергию народных масс.

В центре многих произведений о современной колхозной деревне — социально активный человек, борец за дело партии и народа, герой воинствующего характера. Именно так характеризует своего героя, колхозного конюха, коммуниста Егора Дымшакова, автор дилогии «Войди в каждый дом» Елизар Мальцев.

«... На колени стать перед паразитами?.. В обнимку жить с теми, кто людей тут топчет и дышать не дает?.. Вр-ре-ешь! Я им живой не дамся! Мне с ними по одной дороге не ходить! Дай срок — я под ними огонь разведу, они у меня запляшут!..» — таков Егор Дымшаков.

Роман Е. Мальцева не без заметных художественных слабостей. О них писала критика. Есть в нем элементы описательности, некоторым характерам свойствен схематизм, риторичность. Но роман тем не менее подкупает страстностью, активной гражданственностью авторской позиции, современным звучанием тех острейших социальных и нравственных коллизий, которые лежат в основе его.

Прежде всего — это борьба колхозного конюха коммуниста Егора Дымшакова с грязной сворой стяжателей, захвативших в свои руки руководство колхозом. Председатель Аникей Лузгин и его присные: брательник Никита Ворожнев, кладовщик Сыроваткин, бухгалтер Шалымов, парторг Мрыхин — довели колхоз до разорения и буквально терроризируют колхозников. Главное в том, что они изломали души людей, убили у очень многих веру в колхоз. Даже такие, как Корней Яранцев — один из основателей колхоза, который первым когда-то привел трактор в артель, — не выдержали, ушли из колхоза, подались в город.

И сколько ни писали колхозники о самоуправстве Аникея Лузгина в район, в область — ничего не помогало. Выходило так, что ему одному верили больше, чем всем колхозникам, потому что в районе и в области Аникей Лузгин слыл за хорошего председателя: он вовремя и даже раньше, чем другие, выполнял все планы, рапортовал одним из первых, имя его почти не сходило со страниц районной газеты.

Очень точно показана в романе прямая, закономерная связь удручающего положения, которое сложилось в колхозе по вине Аникея Лузгина, с неверными методами руководства сельским хозяйством. Этот роман — убедительное художественное свидетельство того, какой огромный вред нанесли сельскому хозяйству устарелые, бездушные, бюрократические методы руководства. Вместе с тем это и правдивый рассказ о борьбе, которую повели партия и народ за подъем сельского хозяйства. Зоркий наблюдатель жизни, Е. Мальцев уловил один из интереснейших конфликтов времени: столкновение и борьбу вожаков нового, ленинского типа с теми устаревшими, закосневшими, оторвавшимися от народа руководителями, которые оказались бессильными воспринять новое в жизни, преодолеть косность.

Один из интереснейших героев романа — Ксения Яранцева, дочь Корнея Яранцева, инструктор райкома партии. Ее никак нельзя причислить к разряду карьеристов, это — внутренне честный, принципиальный человек. В момент трудного испытания, когда общее собрание колхозников единодушно выступило против Аникея Лузгина, она находит в себе силу, переступив бюрократические установки секретаря райкома Коробина, поддержать колхозников. Но каким трудным путем она пришла к этому единственно верному, истинно партийному решению! Сколько сил ей стоило преодолеть все то ложное, косное, неправильное, что воспитали в ней Коробин и ему подобные, насаждавшие чуждые партии, антиленинские принципы руководства людьми!

«Живут для людей, а на людей походить боятся...» — так характеризует Егор Дымшаков свою свояченицу, инструктора райкома Ксению Яранцеву, которая приезжала в колхоз и боялась хоть в чем-то проявить себя, свою личность, свою самостоятельность, свою индивидуальность. Отказ от всякой инициативы был принципом ее работы.

«Ксения была непоколебимо убеждена в одной истине — вышестоящим организациям и возглавляющим их работникам всегда известно все, и плохое и хорошее; что происходит в каждом районе, и если почему-либо в обкоме не находят нужным менять то, что на месте кажется уже отжившим, значит, не назрели еще условия для таких перемен. И не ее дело сомневаться в разумности того, что исходит свыше! Придет время — скажут! Она слишком маленький человек, чтобы рассуждать о достоинствах и недостатках тех, кто доверием ЦК поставлен ею руководить и кто, конечно, видит и дальше и лучше».

В своем поведении, своей работе Ксения следовала примеру своего непосредственного руководителя — второго секретаря райкома Коробина.

Коробин — энергичный, напористый работник, организатор с крепкой хваткой. Поэтому первый секретарь райкома, тяжело больной Бахолдин — старый коммунист-ленинец вначале не может понять, почему народ не принимает второго секретаря райкома. Даже нянечка, которая ухаживает за больным Бахолдиным, всем сердцем не любит Коробина. За что?

Люди чувствуют в Коробине за внешней правильностью и подчеркнутой, показной идейностью холодную черствость души. Великое слово «гуманист» для него по меньшей мере сомнительно. «Лежал бы лучше и не ввязывался не в свое дело, старый гуманист!» — раздраженно думает он о Бахолдине, когда тот пытается защитить Дымшакова. Коробину чужды запросы и интересы людей, он стремится руководить ими окриком, приказом, грубым администрированием.

«— Вот ты вроде стараешься, разъезжаешь по колхозам, сидишь на собраниях, проверяешь наши протоколы, что-то там советуешь секретарям..., — говорит Егор Дымшаков Еранцевой. — Ну, а скажи, что ты сделала для людей такое, чтобы они тебе спасибо сказали? Может, ты где какой колхоз из ямы вытащила или хотя бы на одной ферме порядок навела? Или на другое какое доброе дело коммунистов и всех других подняла?.. И получается странно даже, что ты ни за что не воюешь, а только со стороны за жизнью наблюдаешь и голую идейность разводишь. А вот вывести на чистую воду нашего Аникея или хоть присмотреть нам хорошего парторга вместо Мрыхина — на это у тебя гайка слаба! Ты — как печка, которую не в избе топят, а на улице, — вот она и дымит на ветер!.. Ты хоть раз со мной говорила по душам? Знаешь, что меня мучает, днем и ночью покоя не дает? А я ведь тебе какой ни на есть родственник! Что же тогда о других наших коммунистах говорить! Давай по списку любого — голову даю на отруб, что по анкете, может, и знаешь кое-кого, а по жизни — нет! Вот после этого и решай, какой ты работник и можешь ли ты меня учить и агитировать, как мне надо работать, по какой мне правде жить!..»

«Звонарей и указчиков у нас в колхозе хоть отбавляй», — такой приговор выносит рядовой коммунист Дымшаков методам руководства Коробина и Ксении Яранцевой. И где-то в глубине души, как ни сопротивляется внутренне этому Ксения, она чувствует правоту Дымшакова. Да, он в меньшинстве пока, он озлоблен и неуемно горяч, но живет в нем упрямая вера в свою правоту, и глубокой убежденностью дышат его слова, брошенные в лицо Ксении: «Партия мою сторону держит, а не твою...»

Роман проникнут атмосферой крутого, принципиального перелома в нашей жизни:

«Ты в каком годе живешь — в прошлом или нынешнем? Хватит жить с оглядкой да с опаской... Если уж сейчас всю правду не говорить, тогда во что верить и зачем жить?» — требовательно спрашивает Корнея Яранцева Егор Дымшаков.

Этот свежий, очистительный ветер перемен пронизывает роман. То новое, что вошло в нашу жизнь, представлено в романе отнюдь не декларативно, но в реальных типических характерах, выражающих прогрессивную тенденцию времени.

Это не только Егор Дымшаков, воплощающий в себе то лучшее, передовое, высоко идейное в народе, на что опирается партия в своей борьбе. Это и молодой партийный работник Константин Мажаров, и тяжело больной секретарь райкома Бахолдин — носители истинно ленинских принципов партийности, подлинные руководители и вожаки масс.

В романе, наполненном публицистическими раздумьями о жизни, широко раскрыты те принципы партийного руководства, которые сегодня столь смело и последовательно внедряет в жизнь наша партия.

Для Константина Мажарова, его учителя Бахолдина страстная любовь к людям, активное вмешательство в жизнь не отвлеченные моральные принципы, а выстраданные жизнью убеждения, подлинный жар души. Это гуманисты в самом высоком значении этого слова. Смысл жизни для них — в повседневной борьбе за человека, за счастье людей.

«У нас долгое время существовало мнение, да и сейчас мы от него еще не избавились, что для партийной работы вроде годится любой человек. Мы обычно отдаем предпочтение специалистам — агрономам, зоотехникам, если речь идет о сельском районе, или инженерам, если нужен работник в промышленный район, а вот разбирается ли такой человек в людях, любит ли он их, тянет ли его к ним, нас почему-то меньше всего тревожит, а это ведь корень всего!.. Черствый, глухой к человеческим нуждам и запросам работник может походя разрушить то, что мы воспитываем в людях годами!..» — говорит Константину Мажарову, благословляя его на партийную работу, мудрый, опытный коммунист секретарь райкома Бахолдин.

2

А разве не те же жизненные принципы исповедует председатель сельсовета коммунист Конкин в романе Владимира Фоменко «Память земли»?

Чем-то этот характер близок Егору Дымшакову, по-видимому, своей высокой, неуступчивой идейностью и искренним правдоискательством, подвижничеством в борьбе за правду, за торжество убеждений. Это характер ленинца в самом высоком и точном значении этого слова.

Было в Конкине «что-то от человека, который в девятнадцатом году — позавчерашний батрак, вчерашний красногвардеец — вдруг получил в свои руки державу и не переставал по-ребячьи радоваться: «Как же это здорово, когда труженики сами решают свою судьбу!..»

Характер у него был не из легких: азартный, резкий, угловатый, неуживчивый, из тех, чья чересчур уж принципиальная прямота приносит немало хлопот и огорчений, но Конкин притягивал к себе, заставлял уважать себя потому, что эта его колючесть, неуживчивость была следствием непримиримой, глубокой коммунистической убежденности и неиссякаемой любви к людям.

Домохозяйке какой-нибудь, утонувшей в пережитках Фрянчихе, готов он говорить о коммунизме, «как в стихах, излагать про всю высоту» — и убежден, что Фрянчиха поймет, поверит.

Высокая, убежденная вера в будущее отнюдь не закрывает для него реальных, сегодняшних, конкретных людей настоящего, чья жизнь соткана из маленьких, незаметных нужд, забот, радостей и горестей.

Тем и привлекает Конкин сердца, что коммунизм для него не далекая абстракция, но живая практика жизни, повседневное отношение к каждому человеку, плоть его характера, сущность его души.

И на том крутом повороте, в той сложнейшей обстановке, которую переживает хутор Кореновский, коммунист Конкин первым находит единственно верную, истинно партийную линию поведения — приходит к ней естественно и непринужденно, как к чему-то само собой разумеющемуся.

В. Фоменко показывает нам казачий хутор Кореновский в труднейший момент его многовековой истории: хутор должны сносить. Получен приказ о затоплении округи водами строящегося Цимлянского моря и переселении жителей его в дальние степные районы. Богатейшие, столетней давности, виноградники и тучные земли, родные хаты, в которых жили деды и прадеды, все, к чему за много веков прикипело сердце крестьянина, должно уйти на дно. Ситуация драматичнейшая. Вот он — конфликт общественного и личного в крайне резком проявлении его: колхозникам предстояло отказаться от самого дорогого, близкого, родного ради интересов общества, ради того, чтобы страна получила дополнительную электроэнергию, массивы орошаемых земель. Выгоды, которые они получат от переселения, представлялись им неясными и отдаленными, жертвы же были реальными и вполне ощутимыми. Все это раскрыло душу каждого до дна. За несколько дней жителей Кореновского словно подменили. Одни стали еще крепче, будто вчерашнее железо зазвенело сталью от белого огня и воды; другие сникли; третьи, как ненужную одежонку, сбросили годами накопленную сознательность. Точно в войну или коллективизацию люди душевно расслоились, выявили свою настоящую суть.

Суровое испытание это показало, что годы Советской власти выковали воистину новых людей, высоких своей идейностью и сознанием общественного долга, таких, как председатель колхоза Настасья Щепеткова, Голубов, Люба Фрянскова, Сережка Абалченко. Но немало в колхозе нашлось и таких, которые не перебороли еще в себе мелкого собственника-хуторянина. Были и такие, как, например, бригадир Живов, в которых переселение всколыхнуло все то черное, злое, что, запрятав в самую глубину души, носили они в себе еще с двадцатых — тридцатых годов.

В. Фоменко раскрывает все драматическое переплетение событий на хуторе Кореновском в связи с переселением. Он показывает, что переселение явилось испытанием не только для жителей хутора Кореновского, но и для руководителей, которые были призваны в это трудное время организовать и повести за собой народ.

Принципиально важным оказалось вроде бы и незначительное столкновение Конкина с работником комиссии по описи колхоза Петровым, который заявил, что основное внимание надо уделять описи общественного сектора. В ответ на возражение Конкина, по мнению которого сложность заключалась как раз в описи не общественного, а частного сектора, Петров заявил: «Дискутировать не будем!»

«— То есть, как не будем? — спросил Конкин, оправляя ладонями пробор таким жестом, каким перед дракой натягивают шапку. — Будем. И как раз здесь! А там, на описи, не допустим мутить колхозников. Понятно?

Он повернулся к Голикову.

— Вы, как секретарь райкома, объясните, пожалуйста, это товарищам. И Петрову, инженеру, в отдельности, раз до него не доходит.

— Чего вы хотите? Конкретно, — спросил Голиков.

— Чтобы каждый понял: домохозяйке даже паршивенький, источенный червем подоконник в ее хате — как воздух. Она родилась — подоконник был, и замуж выходила — был, и сыновей на фронт провожала — тоже был; а теперь его долой. Надо же, товарищ Петров, хоть чуть соображать это и все внимание при описи как раз им уделять, колхозникам!»

Убеждение «Поймет Фрянчиха про планету!» сочеталось в Конкине с чисто ленинским качеством самого детального, конкретного, заботливого внимания к человеку: «Ей богу, товарищ Голиков, подскажите товарищам, чтобы думали. К примеру, не очень бы официально разговаривали с жителями. Зайдут во двор, пускай сперва пошутят с хозяйкой, поболтают о жизни, о детишках, а потом уж и насчет описи...»

Недаром, оценивая качества Голикова как секретаря райкома и имея в виду его молодость, неопытность, Конкин говорит: «У вас, кроме глупостей, уйма людского. Его секретарю прежде всего надо».

У Конкина также «уйма людского», и он умеет в самую трудную минуту убедить, повести за собой народ.

Председатель райисполкома Орлов в романе «Память земли» — это антитеза Конкину и брат по духу мальцевскому Коробину. Хотя эти два человека — Конкин и Орлов — почти не сталкиваются в романе, они ведут между собой безмолвный, но принципиальный, жестокий спор.

«Мелкий скандалист, великий демагог» — так отзывается о Конкине Орлов. Орлов — очень непростой характер, точно выражающий некоторые особенности того сложного времени.

По своей деловой хватке, по складу воли он был работником широких, по крайней мере, областных масштабов и попал в район на незначительную для него должность случайно, споткнувшись на пустяке. Смысл его жизни теперь заключался в том, чтобы, показав себя на этой низовой работе, вновь вернуться в область, получить работу, соответствующую его дарованиям.

При всем том этот человек не считал себя карьеристом и имел немало заслуг. Он любил работать смолоду и до сих пор отдавал себя делу целиком. Долгие годы он провел на освобожденной комсомольской, потом партийной работе, дал за свою жизнь стране тысячи тонн угля, сталепроката, передал свой стиль работы не одному десятку людей.

Что это был за стиль?

Молодой секретарь райкома Голиков вначале был покорен деловой хваткой, уверенностью, твердостью Орлова, тем, как он управлял народом — четко, по-генеральски.

Когда во время поездки по колхозам одна старая колхозница стала выговаривать Орлову: «Ты лучше скажи, чем нам годувать коров? Они достижения не кушают», — Голиков растерялся, спасовал перед ястребиными глазами старухи. Но Орлов подошел к ней, в упор спросил:

«— Вредите, тетенька?

Колхозницы перестали копать, кто со спрятанным, кто с открытым вызовом подняли головы. Они были явно на стороне бабки, злобно разглядывали Орлова, но Борис Никитич каждой своей фразой изолировал, отделяя от них бабку, уверенно говорил:

— Пытаетесь, тетенька, сагитировать этих честных тружениц, втянуть их в неприятность? Не получится. Не поссорите вы их с Советской властью. Они собственными руками строят народное хозяйство. А вы среди них человек случайный, нетрудовой.

И крепко, словно клин вбил в дерево, заключил:

— Чужачка вы!»

Действительно, по справкам, наведенным в колхозе, выяснилось, что старуху уже судили за самогонный аппарат, и Голиков убедился, что Орлов был прав в своей резкости. Однако, как оказалось, у старухи в войну погиб сын — и это томило Голикова. Кроме того, было непонятно, почему Орлова не знала в лицо ни эта бабка, ни остальные рядовые люди ни в этом, ни в других колхозах. «А может, действительно тратить время на показную демократичность, вроде личных знакомств — это расточительство? Время, как боеприпасы, надо беречь для большего, — размышлял Голиков. — Борис Никитич это умел. Он всегда целился в главное — в общее направление района... Орлов напоминал Сергею генерала в бою, который не замечает и не должен замечать ни убитого миной шофера, ни девчонки-телефонистки с переломленной ногой, а следит через их головы за основным продвижением войск».

Сергей Голиков, с теплой усмешкой повествует автор, вопреки своему положению партийного вожака района, не был сильным человеком. Но у него были твердые принципы: жить надо честно.

У него не было столь большого опыта жизни и партийной работы, но он прошел школу войны, сердцем своим был близок к людям и при всей неопытности и молодости был убежденным, принципиальным коммунистом. И хотя война давно кончилась, все значительное в своей жизни он мерил высокой меркой фронтового товарищества.

В наступлении, в цепи боец совершает перебежки, падает за бугорками, стреляет. Делает это со всеми одинаково и вместе с тем по-своему. Можно больше стараться бить в цель, а можно больше укрываться за бугорком. И сами перебежки одни делают для того, чтобы быстрее приблизиться к рубежу атаки, а другие — чтобы скорее упасть за спасительный бугорок. Как ты поступаешь — по первому или второму способу, — со стороны не видно. Тут дело твоей высокой солдатской совести или, наоборот, подлости.

Так как Голиков всегда старался жить по первому, а не по второму, «бугорковому» способу, он не мог не прийти в противоречие с Орловым, хотя первое время смотрел на него с глубочайшим уважением, как на своего учителя, а тот искренне считал его своим учеником.

И причиной столкновения было именно это — глубокое и полное равнодушие Орлова, при безукоризненной правильности его общих деклараций и слов, к нуждам и запросам, к жизни тех людей, которыми он призван был руководить. Чем пристальнее всматривался Голиков в Орлова, тем с большей уверенностью убеждался: главным, определяющим стимулом деятельности Орлова как руководителя были не истинные интересы живого, непосредственного дела, не реальная, повседневная жизнь колхозов, но стремление к тому, чтобы район был на хорошем счету.

И хотя половина колхозов, попав в жесточайший суховей, осталась на зиму без хлеба и без кормов, Орлов со спокойной совестью не попросил ссуду у государства, — ведь иначе его район из «благополучных» сразу попал бы в «неблагополучные»!

Глубокое равнодушие к людям и к делу, в конечном счете — притупление или полная атрофия чувства гражданского, общественного долга, забота только о себе, о своей карьере, о своей персоне, — вот они истоки очковтирательства, обмана партии и государства.

Молодой, неопытный руководитель, но предельно честный и принципиальный коммунист, Голиков пошел на резкий конфликт с Орловым, с большинством членов бюро и добился от обкома правильного, партийного решения вопроса. Животноводство в степных колхозах было спасено.

Образ Голикова, интересно намеченный в первой книге романа, — молодого партийного руководителя, который начинает свою деятельность в районе борьбой за ленинское отношение к делу, к людям, сутью своей близок Конкину, Бахолдину из романа Е. Мальцева. Это убежденные, идейные коммунисты, сильные своей близостью к людям, доверием и любовью к ним.

Что стоит за резким конфликтом, отделившим резкой чертой Орлова от Конкина и Голикова, да и от всего коллектива колхоза? Неправильные методы руководства?.. А что за ними?

В корне неверное представление о социализме и путях созидания нового общества: Орлов мог согласиться с тем, что колхозники — хозяева своей земли; но хозяев, на его взгляд, «будь они в заводских комбинезонах или в деревенских ватниках, надо вести!..» Он признавал «боевое звучание» слов «о народе — хозяине своей судьбы» в старых комсомольских песнях и в «книгах о народе — полновластном хозяине; считал верным, что за такие книги дают премии, но в служебной практике идеи этих книг не применял, считая, что излишняя демократия вредит практике, как вредит излишний сахар организму человека».

Вот почему, встретив внутреннее сопротивление колхозников, не желавших менять свои веками обжитые, придонские земли на бесплодную пустошь, Орлов был убежден, что единственно правильное в этих обстоятельствах, отвечающее интересам дела решение — скомандовать: «Шагом марш!» Употребить власть. «А что касается недовольства станичников, которых до срока попросим сдвинуться, — то скажем не для протокола — чихать. Важно не настроение ихнее, а то, что они станут маяком для соседних переселяемых районов», — втолковывал Орлов Голикову. И объяснял: «Мы политики».

Но они были, как оказалось, принципиально разными политиками. Голиков, так же как и Конкин, убежден, что люди в заводских комбинезонах и деревенских ватниках должны быть — и ощущать себя — действительными, подлинными хозяевами жизни, что от этого зависит их «духовный потенциал», что это — «позиция самого Ленина, потому что ничего, кроме интереса людей, строящих коммунизм, Голиков перед собой не ставил...»

Это столкновение диаметрально противоположных политических концепций, явившееся ведущей идейной коллизией романа «Память земли», разворачивается в обстоятельствах драматичнейших. Перед жителями донских хуторов и станиц, хуторянами и станичниками, встало духовное и нравственное испытание, какого, пожалуй, не было за всю их многовековую историю. Голиков и Конкин хотят, казалось бы, невозможного, чтобы станичники и хуторяне во имя интересов «дальних» степных станиц, сел и деревень, населенных, вдобавок, большей частью не казаками, а инородними, сознательно, а не по приказу и принуждению отказались от своих наиближайших, личных интересов, чтобы они поняли и приняли душой, как бы это ни было трудно, необходимость затопления их, пращурами, прадедами возделанных, родных пойменных земель, поняли необходимость, продиктованную общенародной заботой о плодородии огромных степных массивов, извека страдавших от засухи и суховея. Но ведь степные-то колхозы далеки от границ артели имени Матвея Щепеткова, и жертвовать родной землей, своей малой родиной, к которой прикипело сердце, ради никому не известных, далеких степных сел и деревень для них подвиг почти что непосильный, требующий необыкновенной высоты духа, или, как мы говорим, сознательности. Каких-то два десятилетия назад хуторские кулаки подняли на вилы красного командира, организатора колхоза в Куреновском, Матвея Щепеткова, — не пожелали виноградники колхозу отдавать. А теперь хутор переживал ломку большую, чем за все времена его основания. «Революция, коллективизация — они, конечно, сменили жизнь людей, но займище, но кровно-родительские берега оставались теми же... Теперь ликвидировалось все...»

И тем не менее, несмотря на эти огромные психологические трудности, Голиков и Конкин считают, что надо разбудить в людях подлинно хозяйское чувство к земле, к судьбе страны, к судьбе родного колхоза, добиться того, чтобы именно они стали хозяевами в трудном деле переселения и прежде всего в выборе места для переселения. Голиков и Конкин убеждены, что нельзя «не считаться с их активностью, их творчеством, идущим от пупка, от земли», «с кровью их сердца». Более того, только этим путем можно поднять уровень их сознания, повысить их «духовный потенциал»: «Именно теперь, когда люди выбирают землю для новой родины, — рассуждает Конкин, — надо на практике, на переезде, напомнить им, что имя власти — Советская, то есть все сообща советуйтесь, что имя хозяев — колхозы, то есть и хозяйствуйте и думайте коллективом. Только коллективом!.. И прекратится на собраниях сонность, худшая, чем дезертирство, ликвидируются на новых землях предательские разговоры о чужом дяде, который «нехай за нас отвечает».

Роман Владимира Фоменко — о том, как вырабатывается в душах колхозников это хозяйское чувство, чувство самостоятельности и ответственности за дела колхоза, как сообща решают свою судьбу, как организуются бригады разведчиков, ищущие земли, на которые кореновцы добровольно согласятся переезжать, как уходит из людских душ самое страшное — равнодушие.

Ибо требовал секретарь райкома партии Голиков «выбирать участки лишь коллективно. Дескать, ваша земля — значит, подчиняйтесь только собственному хозяйскому уму, собственным сердцам!..» Но и это еще не все: «Плюс к тому райком — сам Голиков! — уведомил, что на перевыборах правлений кандидатур свыше не ждать, котов в мешке вам не повезут. Кого не желаете для новых земель, того снимайте. Чтобы все как в уставе: «Высшая власть колхоза — общее собрание колхозников».

В. Фоменко чутко исследует, как прорастают в этом новом районном климате, сменившем ту атмосферу, которую в течение долгих лет насаждал в районе Орлов, ростки нового отношения людей к коллективному труду, коллективному хозяйству. Как меняется, к примеру, взгляд на жизнь у молоденькой помощницы Конкина, Любы Фрянсковой, которая хоть и не рассуждала никогда с Орловым «о духовном потенциале хуторян, но ее убеждения, — замечает автор, — полностью сходились со взглядами Орлова. Лишь слова были разными. То, что Борис Никитич именовал современностью масс, их высокой дисциплиной, Люба называла кугутским равнодушием, знала, что не нужны переселенцам ни поливы, ни переливы, им бы ровной, спокойной жизни...» Она не верила, что можно расшевелить чувства хуторян, что кому-то что-то требуется, «кроме двух коров и двух кабанов в сарае», что можно докричаться до них, если, как предлагал Конкин, «использовать начавшийся астраханец, ткнуть его в глаза людям: дескать, доколе, товарищи, можно терпеть произвол стихии?»

Но вот она встречается с парнем из далеких степных, пострадавших от засухи мест, где голод, где «за шесть дней сорок один колхоз — нищий. Картошка на огородах и та поварилась». И как-то само собой получается — она говорит ему, что «хутор Кореновский — рай и курорт — для того и уходит под воду, чтобы шла эта вода в степь, устремилась бы к корням пшеницы, к лесополосам, которые навеки остановят астраханца... Раззе мы целиком Кореновский и Червленов не отдаем свое благополучие, чтоб спасать степные колхозы, которые мы даже в глаза не видели?» И что самое важное, оказалось, что «перенавязшие в зубах официальные фразы, если их произносишь сама, оказывались не такой уж выдумкой. Вообще не выдумкой! И значит, Люда не зря корпит в Совете! И это не корпение канцеляристки, а действительно всенародные дела!..»

Так открывала для себя Люба Фрянскова «смысл Волго-Дона, тот смысл, что превращал ее, канцелярскую крысу, в человека», — замечает автор. Он раскрывает этот процесс воочию, показывая, как стремительно формируется гражданское самосознание Любы Фрянсковой, как поднимает она молодежь колхоза на борьбу за новое, как агитирует колхозников за разведку подходящих участков для переезда. Как радуется душа Любы, когда она слышит от своих земляков: «— Двинем, куда сами назначим. Люди гордились своей самостоятельностью, — поясняет автор, — и даже которые, как знала Люба от Конкина, были из богатеньких, испытали продналог, продразверстку, под вопли домочадцев писались в колхоз, сейчас бодро толковали:

— Родину выбрать — не козу купить. Решим — все. Не решим — ничего. Наше дело — не дядино!»

Удивительно ли, что когда Орлов требует от Голикова снять Конкина, сорвавшего переселение хутора Кореновского, когда, по мнению Орлова, «переселенцев — вначале равнодушных, безнадежно глухих, потом, наконец, поверивших честному слову Сергея, загоревшихся, — следовало в шею. Всех! Вместе с их верой, их разведками, с Любой Фрянсковой, еще робеющей...», — удивительно ли, что такое решение вопроса кажется Голикову «хуже убийства».

Ибо «убитый фашистской пулей, павший за свою родину, — объясняет он Орлову, — мертв, окружен славой. А выгнанный по вашей, Борис Никитич, методе взашей — он душевно опроституирован. Нет, он не станет врагом, он будет завтра голосовать за любое решение, будет говорить с трибуны правильные слова, но он — уже порченый! — будет делать это неискренне, жить со вторым дном».

Ответом на эти страстные, пронизанные болью вопросы молодого секретаря райкома было спокойное, холодное, взвешенное решение Орлова: «Желаешь — не желаешь — придется любым путем дискредитировать Голикова, в интересах района».

Дискредитация Орловым не только Голикова, но и его единомышленников — Конкина, Любы Фрянсковой, Голубева — приобретает формы, типичные для того времени, вплоть до создания «дела» против Конкина. Только смерть спасла его от несправедливого ареста по навету Орлова. Писатель правдиво показывает, сколь нелегка была в ту пору борьба с такими людьми, как Орлов или его «человек» в хуторе Кореновский циник и стяжатель Ивахненко. Конкин их сравнивает с «осотом, злейшим врагом пшеницы». И они плодились в ту «обильную свершениями эпоху, как после дождей в тепле плодится комарье».

Такова острота конфликтов в этом романе о строительстве Волго-Дона и переселении станичников в начале 50-х годов. Автор раскрывает и истоки этих конфликтов, все время подчеркивая, что, на взгляд Орлова, Конкин, Голиков, Голубев «не современны», что они представляют собой канувшие в Лету двадцатые годы.

Конкин в самом деле вызывает порой улыбку своей верой в то, что противоречия и конфликты современной ему действительности можно решить методами двадцатых годов. Это порой даже раздражает Голикова, но тем не менее секретарь райкома партии в глубине души понимает, что в комсомольском задоре старика Конкина, нерушимо сохранившего себя таким, каким его сформировало время революции и гражданской войны, нравственная основа — непреходяща. Это — ленинская основа, та нравственная струя, которая могучими токами пронизывала жизнь и в пору тридцатых, и в пору пятидесятых годов. Вот почему в споре Конкина и Орлова Голиков без колебаний принимает сторону первого, считая, что «действия председателя Кореновского Совета глубоко партийны и что райком будет во всех затопляемых колхозах поддерживать его линию». Иногда Голиков смотрит на Конкина как на «загибщика», на беспочвенного фантазера и мечтателя, Дон Кихота революции. Да и в самом деле, разве не донкихотством было в ту пору, к примеру, мечтать о встрече со Сталиным, чтобы сказать ему: «Я давно рвусь открыть вам глаза на тех, кто губит в землеробе веру, да ваши адъютанты не пускают». Конкина окорачивала жена — и бесила его. «Вождям не нужно замазывание. Да и чего страшиться черных фактов, если над ними, как лучезарное солнце над свалкой, торжествует идея! Надо сказать Марксу: «Здорово разработали вы закон исторической неизбежности. Как социализм ни тормози, сколько ни сыпь песок в подшипники, — движется!» — «Так вы только и делаете, что швыряете песок в подшипники?!» — спросит Маркс.

— Нет, — отвечу я, — мы управляем машиной. А песок сыплют враги».

У Конкина, так же каки у Голикова, отчетливое понимание, что «песок в машину» сыплют люди типа Орлова, — недаром, когда Голиков узнал, что Орлов стараниями высокопоставленных дружков получил высокое назначение в Москву, он, ясно представляя, как появится в столице энергичный Борис Никитич, хотел кричать во все репродукторы, на всю Москву: «Товарищи! К вам направлен Орлов. Я виноват, что не одолел его, выпустил. Но вас много, вы — столица. Не верьте его обаятельности, его словам, распознайте его!»

Орлову же казалось, что социализм губят именно такие люди, как «демагог» Конкин и «безответственный» партийный работник, идущий «на поводу у масс», Голиков. Его бесило, когда «этот Голиков молол об активностях, кровинах, сердцевинах... Да откуда в нем, современном парне, такие древности?! Разве вдолбишь ему, что точно так же, как изжили себя лошади, остались в нашем мире техники лишь для призовых скачек и киносъемок, также эта активность колхозников с хватаниями за грудки, с басовыми выкриками о правдах-матках осталась лишь для книг и опять же для киносъемок...»

Колхозники, на его взгляд, уже давно, со времен коллективизации, полагаются только «на указание». Его жизненная программа была ясной и определенной: «Голиков, этот школяр со спичками, скачущий по сеновалу, должен быть выгнан. Колхозы должны из орущих толп снова превратиться в колхозы, немедленно ехать, куда им рекомендуют. Он, Орлов, должен наладить переселение и возвратиться в областной центр, где принесет настоящую пользу».

Последняя формула в этой стройной программе как раз и выдавала Орлова с головой: директивное переселение должно было послужить трамплином для возвращения наверх — конечный смысл всей жизнедеятельности Орлова. Смысл глубоко эгоистический.

Для Голикова колхозник был человеком, которому он «служил»: в его душе, так же как и в душе его жены, молодого врача Шуры эти люди «были Народом, умереть за который — самое высокое счастье, о чем с юношеских литературных вечеров знала Шура. Не только знала, а чувствовала в обжигающих душу словах: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы...» Но в современной мирной действительности требовалось не умирать за народ, а всемерно улучшать его жизнь»; вот почему Голиков — на партийной работе, а его жена «избрала медицину — реальное служение людям».

А разве не та же судьба, не то же миросозерцание у Конкина и его жены, которая «сама до старости прожила вечной комсомолкой в душе», «активисткой двадцатых годов», которая, бросив отца, сестер, теток, всю нескончаемую гомельскую родню, щуплая девочка, узкоплечая, большеглазая, «уехала по комсомольскому призыву в Кулунду, в первый создающийся там колхоз, где и познакомилась со Степаном, навсегда приняла его жизнь как собственную». Принципом этой жизни было: «или вовсе не путаться под ногами, или отдавать людям все!..»

Вот из какой глубины, из высочайших демократических и революционных традиций прошлого и нынешнего веков растет одухотворенность Конкина и Голикова, их воистину ленинское миросозерцание. Его-то Орлов и объявляет «несовременным» для начала пятидесятых годов, противопоставляя ему другие жизненные принципы. Качественно иные принципы отношения к народу, именем которого он клянется, именем которого пытается отторгнуть от партии Конкина и Голикова: «Орлов понимал, — объясняет эти принципы его поклонница и ученица Дарья Черненкова, — на быков влияй кнутом, а не лекциями: дескать, «пожалуйста да распожалуйста». Без кнута бык так пахать будет, что не только заморит хозяев, а и сам с голоду сдохнет... Может, через мильон пятилеток, когда мозг у него под рогами достигнет извилистостей,.. поймет бык это «пожалуйста».

В действительности, орловское, по сути своей казарменное понимание социализма, решительно противоречит принципам партийности, марксистско-ленинской идее. Оно глубоко несовременно, с особой отчетливостью это мы понимаем в наши дни. Такого рода воззрения были порождены неверием в творческие созидательные силы народных трудящихся масс, они низводили трудящегося человека до положения бездушного винтика, вели к обезличиванию людей, их бездуховности. С такого рода несовременными, антиленинскими взглядами на пути и методы созидания нового общества наша партия и наша литература вели и ведут последовательную борьбу.

Воспитание в советских людях социальной активности и сознательности, чувства хозяина — не своего, индивидуального участка, но своего предприятия, колхоза, а в конечном счете страны — коренная задача коммунистической партии. «Нужно добиваться, — говорил Л. И. Брежнев на XXIV съезде КПСС, — чтобы каждый сознательный трудящийся, каждый сознательный рабочий, как подчеркивал В. И. Ленин, «чувствовал себя не только хозяином на своем заводе, а представителем страны» (36, 369).

Такова политическая задача, которую ставит сегодня партия. «Смысл и содержание социалистической демократии, — говорил на XXIV съезде КПСС Л. И. Брежнев, — мы видим в участии все более широких масс в управлении страной, общественными делами... Партия проявляет неустанную заботу о том, чтобы... каждый чувствовал себя гражданином в полном смысле этого слова, заинтересованным в общенародном деле и несущим за него свою долю ответственности».

Однако эта, на первый взгляд, чисто политическая задача неразрывно связана и с экономикой, и с нравственностью, от успешного ее решения во многом зависит интенсификация производства и, более того, строительство нового духовного мира советского человека.

Именно в формировании социально активных, гражданских качеств человеческой личности и заключено то новое, что обогащает те ценности народного характера, трудовой народной нравственности, которые мы наследуем из прошлого. Здесь — фокус наследуемого и приобретаемого человеком в творчестве новой жизни.

Одухотворенность личности советского человека и определяется прежде всего мерой его причастности к обществу, объемом общественных интересов, которые он включает в свою душу, богатством и разнообразием его социальных связей и отношений с людьми, активных, трудовых, революционно преобразующих отношений с миром, обществом, подобными себе. Отношений, в которых с наибольшей полнотой проявляется общественная, творческая, преобразовательная природа человека.

Смысл социалистической революции Маркс видел «в возвращении человека к самому себе как человеку общественному, то есть человечному». Человек обретает подлинный смысл своего бытия лишь через развитие общественного, гражданского самосознания, через социальную, гражданскую активность личности, через одухотворенность своих трудов по преобразованию земли и самого себя на этой земле.

Социализм с его общественными отношениями, социальной плотью своей формирует людей, свободных от рабства, наживы, эгоизма и чувства собственничества, социально активных и общественно сознательных, органически включающих в круг своих жизненных интересов не только личные, семейные, но интересы общества в целом. Только социализм в состоянии решить извечную проблему человечества — проблему личности и общества, и решить ее не за счет поглощения личности обществом, но за счет гармонического единства между личностью и обществом, создать основу гармонического человека.

Именно активные общественные интересы предопределяют и разнообразие духовных запросов личности. Духовные запросы человека — следствие не только роста образовательного ценза, но упрочения и развития в нем социальной гражданской общественной активности. Об этой закономерности писал в свое время Ленин: пока трудящиеся России, говорил он, не пришли к власти, не стали хозяевами общественной жизни, им «знания были недоступны и ненужны» (37, 461), а после революции, после того и в той степени, в какой они стали хозяевами общественной жизни. «Трудящиеся тянутся к знанию, потому что оно необходимо им для победы» (37, 77). По мере того как человек становится развитой, внутренне активной и общественно сознательной личностью, у него пробуждается все более глубокий и полный общественный, то есть духовный, интерес к действительности, который удовлетворяется в какой-то мере и через искусство, литературу, книгу, кино.

Такой подход к проблеме человеческих ценностей пронизывает все лучшие произведения о социалистической действительности. Герой советской литературы — человек высочайших духовных и нравственных качеств именно потому, что он в любых условиях жизни — в годы революции и гражданской войны, в пору первых пятилеток и войны Отечественной, в период послевоенного восстановления и в современных условиях — каждый раз в новых формах и в новом качестве, был гражданином в полном смысле этого слова, сознательным борцом за интересы партии и народа, возлагающим на себя максимальную долю ответственности. Такова коренная забота современной советской литературы, пафос творчества многих современных наших писателей. Для доказательства этой мысли обратимся хотя бы к книгам В. Тендрякова и Б. Можаева.

Владимир Тендряков — писатель обнаженно гражданской социальной тенденции, и в этом качестве он — традиционно русский писатель, потому что «чистая» художественность всегда была чужда нашей литературе в наиболее значительных ее образцах. Тендряков — писатель напряженной, ищущей мысли, и это качество так же традиционно для нашей литературы, которая, как известно, никогда не поддавалась соблазну «нутра», не грешила небрежением к социально-философскому осмыслению постигаемой ею действительности.

В. Тендряков входил в литературу бок о бок с такими крупными и самобытными писателями, как Валентин Овечкин и Александр Яшин, и уже самые первые работы его — «Падение Ивана Чупрова» (1953), «Ненастье», «Не ко двору» (1954), «Ухабы», «Тугой узел» (1956) — стали событием в литературной и общественной жизни тех лет, поставили его в ряд с учителями. Эти повести, посвященные в основном трудным процессам и противоречиям жизни колхозной деревни начала пятидесятых годов, утвердили Тендрякова в нашем общественном сознании как писателя обостренной социальной зоркости, высоконравственного отношения к жизни, гражданской совестливости, как художника со своим самобытным видением мира, своеобразной палитрой изобразительных средств, с чистым и точным языком.

Конфликты ранних произведений В. Тендрякова несут на себе, как правило, зримую печать места и времени, того трудного времени, когда с особой резкостью давали о себе знать беды волюнтаризма и администрирования, порождавшие многие экономические и нравственные трудности жизни деревни той поры. И тем не менее повести эти живут, потому что, помимо правды момента, в них заключена и большая человеческая правда времени. Она — в авторской позиции, в стремлении В. Тендрякова утвердить новое в жизни, воспринимать и исследовать действительность в непрестанном движении, в противоречиях, борьбе, в умении разглядеть и опереться в жизни на те реальные силы и тенденции, на те человеческие характеры, за которыми — правда, истина, а потому — и будущее.

Проза В. Тендрякова остроконфликтна и бескомпромиссна ко злу. Это проза сурового реализма и вместе с тем — выработанной внутренне, убежденной положительной позиции, проза бойцовских качеств. В ней никогда нет отрицания ради отрицания, отрицания, как следствия растерянности писателя перед трудностями и сложностями жизни, но всегда — отрицание ради утверждения в открытом бою со злом жизни высоких гуманистических, коммунистических идеалов.

Тендряков одним из первых ввел нас в тайная тайных жизни деревни, воссоздал целую галерею колоритнейших характеров, выражающих реальные противоречия крестьянской, колхозной жизни, показал глубину и сложность ее. Надо отдать должное писателю-реалисту: он никогда не опускался в жизнеописании деревни до пейзанской идилличности, но в традициях русской и советской классики писал правду — и тогда, когда утверждал красоту и подлинность трудовых народных характеров (Андрей Малютин в «Ненастье», Игнат Гмызин в повести «Тугой узел», Андриан Фомич в повести «Три мешка сорной пшеницы»), и когда с беспощадностью раскрывал бесчеловечье собственничества в повести «Не ко двору».

В повести «Суд» писатель, как мы убедились, показал нравственное величие характера старого медвежатника, крестьянина Семена Тетерина — и бессилие его во многом патриархальных жизненных принципов в борьбе со злом. Это не нигилизм по отношению к прошлому, нет! Напротив, писателю дороги подлинные ценности многовековой народной нравственности. Для него это общечеловеческие и вечные ценности. Но он стремится к обогащению их социальной активностью, сознательностью, высокоразвитыми гражданскими началами, всем тем, что привнес в нравственную жизнь народа социализм.

Центральная тема творчества В. Тендрякова, фокус, ось всего написанного им, — человеческая, личная и гражданская совесть. Об этом, по сути дела, все, что он написал, от «Падения Ивана Чупрова» и «Ухабов» до «Весенних перевертышей» и «Трех мешков сорной пшеницы». «Нет более тяжкого суда, чем суд своей совести», — размышляет в повести «Суд» Семен Тетерин. В повести «Поденка — век короткий» чувство вины и расплаты человека за сделку с собственной совестью, как и в «Суде», «Ухабах», «Падении Ивана Чупрова», так же составляет ее нравственную суть. Эта повесть о цене нравственной уступки самой себе, на которую вынудил колхозную свинарку Настю Сыроегину председатель колхоза, решивший таким путем сделать из нее «гордое знамя» артели. «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет» — такова любимая поговорка, точнее, жизненное правило Артемия Захаровича, оправдывающая как маленькие, так и большие хитрости председателя в его непростых взаимоотношениях с миром. Совесть Артемия Захаровича давно притупилась вследствие столь частой амортизации. А вот жесткая жизненная ситуация, в которой оказалась Настя Сыроегина, попытавшаяся жить по правилам Артемия Захаровича, едва не сломила эту в принципе здоровую в своей нравственной основе женщину. Тяжкой ценой — муками совести, человеческим позором, гибелью свинофермы, которую она подожгла, чтобы скрыть очковтирательство и приписки, — заплатила Настя Сыроегина за нравственное прозрение, за возвращение к самой себе.

Для творческой манеры В. Тендрякова свойственно стремление всматриваться в человеческие характеры на крутом жизненном переломе, в драматических ситуациях, когда суровые испытания высветляют душу, когда каждый человек с очевидностью демонстрирует, чего он в конечном счете стоит. Не случайно во многих произведениях Тендрякова — «Ухабы», «Суд», «Короткое замыкание», «Три мешка сорной пшеницы» — человек и человеческое в нем проверяются последней, конечной проверкой — смертью. Чужой смертью.

Эти критические ситуации, в которых человек не может не обнажить свою душу предельно, могут быть социально-хозяйственными («Падение Ивана Чупрова», «Ненастье», «Тугой узел», «Кончина», «Поденка — век короткий»), бытовыми («Ухабы», «Не ко двору», «Находка», «Суд»), но в конечном счете это всегда ситуация нравственного выбора. При всем многообразии сюжетов и фабул прозу В. Тендрякова отличает удивительная цельность. Эта цельность — в единстве социально-нравственного отношения писателя к жизни. Сводом, объединяющим все, что написал Тендряков, нервом, в «тугой узел» завязывающим все его творчество, является в конечном итоге тревога и забота писателя о реальном обеспечении духовных и нравственных ценностей в нашей жизни.

Когда вчитываешься в эту прозу, когда вдумываешься в нее как в неровный по качеству, но единый, целостный по духу творческий организм, невозможно пройти мимо этой целеустремленности, последовательности его писательского интереса. И не просто интереса, но — боли, тревоги, одержимости, пробивающихся сквозь самый разный жизненный материал, различные сюжеты, ситуации и характеры к единому и конечному: закономерностям нравственной жизни современного человека и общества.

Этими чертами своего творчества В. Тендряков органически принадлежит современному литературному процессу, выделяясь в ряду других писателей, быть может, обостренной полемичностью в постановке данного круга проблем и подчеркнутой социальностью в подходе к их разрешению. Он жаждет решить их немедленно и концептуально; он идет от изначального, проламываясь сквозь сферу художества, как то случилось, скажем, в его повести «Апостольская командировка», в прямой философский диспут, мировоззренческий спор.

В чем смысл жизни?.. Достаточно ли человеку сытости и материального благополучия, чтобы быть счастливым? Для чего, для какой цели я живу?.. В отсутствии сколько-нибудь убедительных ответов на эти вечные вопросы суть духовного кризиса героя «Апостольской командировки» Рыльникова, вполне благополучного молодого человека наших дней, ударившегося в богоискательство. «Апостольская командировка» как бы продолжает тендряковскую «Чудотворную», «Чрезвычайное» — повести, в которых писатель одним из первых поставил на общественное обсуждение проблему духовного вакуума и его последствий. Повести эти не отнесешь к жанру так называемой антирелигиозной литературы. Они отмечены в первую очередь нравственно-философским подходом к сложным явлениям нашей действительности. Их пафос — в утверждении реальных, «земных», то есть социалистических духовных и нравственных ценностей.

При заостренной, полемической постановке вопроса о человеческих ценностях творчество В. Тендрякова отличает столь же заостренный, я бы сказал воинствующе социальный подход к решению его. Социальная чуткость писателя проявилась и в том, с какой точностью В. Тендряков уловил в образе Рыльникова некоторые типические черты современного, нынешнего «богостроителя» и «богоискателя». Для него бог, как правило, не столько вера сама по себе, сколько бегство от самого себя, от своего бездуховного существования в освященную тысячелетиями иллюзию духовности. Современный «богоискатель», как правило, человек неверующий, но стремящийся «уверовать», миссионер по отношению к самому себе. В нем куда больше неудовлетворенности собой, бессмысленностью собственного существования, чем действительной веры в бога. А потому и спор с ним приходится вести вовсе не теологический, но нравственно-философский.

В «Апостольской командировке» этот нравственно-философский спор ведет Густерин, председатель Красноглинского колхоза, куда в поисках «бога» сбежал из города Рыльников. Надо сказать, что в сравнении с заоблачными исканиями Рыльникова, его (а по сути дела, тендряковский) ответ о путях к осмысленному, одухотворенному и нравственному существованию подчеркнуто прозаичен и обескураживающе прост: богу Рыльникова Густерин противопоставляет... коллективное распределение красноглинцами колхозного дохода, его коллективный учет и контроль. А если говорить шире, — хозяйское отношение людей к общему делу, колхозу, коллективному труду. Всего-то?!

В спор Густерина с Рыльниковым вдуматься надо. При кажущейся элементарности в нем таится глубокий подтекст, немаловажный для творчества писателя в целом. Густерин вспоминает (а мы вспоминаем многие прежние повести Тендрякова), когда его односельчане в родном колхозе «людьми себя не чувствовали», потому что красноглинца «много лет учили: не лезь с суконным рылом в калашный ряд. Он видел, — продолжает Густерин, — что в наших снежных местах кукуруза не растет, ему приказывали: сей, не смей перечить! Он понимал, что резать стельных коров на мясо преступно, его заставляли: режь, не возражай лишка!» А в результате, подводит итог Густерин, у людей пропадало желание думать об артельном, о «мирском»: красноглинец «перестал возражать, заодно соображать и чем-либо интересоваться». Он утрачивал чувство хозяина жизни, а вместе с тем и высший смысл существования, тот смысл, который соответствует человеческой природе, общественно-преобразовательной сущности человека.

«Мы хозяева своей жизни» — вот за что боролся еще герой повести «Ненастье» (1954), колхозный председатель Андрей Малюгин. В неравном, трудном бою с секретарем райкома Глухаревым, больше всего ценившим в людях исполнительность, Малюгин отстаивал право колхозников на самостоятельность и инициативу, хотя бы право решать, что и когда сеять на родной колхозной земле. Жизненные принципы Глухарева, которые обручем сковывали инициативу и самостоятельность колхозников, их гражданское, общественное самосознание, с первых книг находили в Тендрякове яростного, неуступчивого противника. Противника принципиального, потому что, по глубочайшему убеждению писателя, неоднократно им высказываемому, именно чувство хозяина родного колхоза, родной земли, именно развитое гражданское, общественное самосознание и есть то принципиально новое, что несет с собой в качестве фундамента духовных и нравственных ценностей социализм.

Партийная позиция писателя как раз и проявлялась в утверждении этого нравственного закона социализма, в той последовательности, непримиримости и мужестве, с которыми В. Тендряков выступал в своем творчестве против всего, что сковывало инициативу, самостоятельность, гражданское, хозяйское чувство тружеников, посягало на их рабочее и человеческое достоинство. В. Тендряков воочию показывал, что такого рода посягательства на социалистическое чувство хозяина, на гражданские права личности всегда приносят не только хозяйственный, но и серьезнейший нравственный ущерб. Об этом, в частности, повести «Ненастье», «Тугой узел», «Кончина». Об этом же в значительной степени и последние произведения писателя — очерк «Новый час древнего Самарканда», повесть «Три мешка сорной пшеницы».

Эта повесть и этот очерк по тональности стоят как бы на разных полюсах, с предельной резкостью обозначая как ту крайнюю точку отсчета, от которой пришлось двигаться и развиваться нашей деревне после войны, так и ту экономическую и нравственную вершину, которая взята передовыми земледельцами сейчас.

«Три мешка сорной пшеницы» — повесть трагедийная, близкая по духу романам о войне и послевоенных испытаниях в деревне — известной трилогии Ф. Абрамова, повести «Последний поклон» В. Астафьева. Это повесть о подвиге колхозного крестьянства в лютую пору войны, она исполнена глубочайшего уважения, боли и сочувствия к людям, выдержавшим испытание голодом, холодом и непосильным трудом и при этом сохранившим, как говорит в повести председатель сельсовета Кистерев, совесть живой. Потому-то они и отдавали весь выращенный в колхозе хлеб фронту.

Писатель рассказывает, что и в эту трудную пору люди, в первую очередь коммунисты, такие, как тот же Кистерев, секретарь райкома Бахтьяров, вернувшийся по ранению с фронта, совсем юный Тулупов, вели споры о жизни, о совести, о принципах, на которых строить грядущую, послевоенную жизнь, не желая принимать той выморочности, которую пытался навязать им уполномоченный по хлебозаготовкам Божеумов. Он не знал иных методов руководства, кроме угроз, окрика, запугивания людей, диктата и насилия над личностью тружеников и экономикой села, прикрытых разглагольствованием о мнимой государственной пользе.

Конфликт этот выписан в повести с большой художественной силой. За ним — все та же проблема, давно и страстно волнующая В. Тендрякова: преодоление в жизни всех скреп и пут, мешавших и мешающих еще проявлению и развитию в людях подлинно социалистических, одухотворенных и высоконравственных начал. Начал гражданственности.

Пути и методы пробуждения социально активной, гражданской, общественной личности, воспитание в людях, тружениках чувства социальной ответственности, высокоразвитого общественного самосознания — вопрос, к которому писатель обращается не только в прозе, но и в публицистике, благо здесь — простор для прямых размышлений и выводов. Этот вопрос — в центре его очерка «Новый час древнего Самарканда», опубликованного в 1975 году в журнале «Дружба народов». В. Тендряков поехал в древний Самарканд не ради экзотики, но ради того, чтобы на передовом, современном опыте организации труда хлопкоробов «еще раз пристальней вглядеться во взаимосвязь — человек и труд». И хоть разговоры там он ведет в первую очередь о хлопке, но — «хлопок хлопком, а в голову лезут извечные вопросы человеческого бытия».

Его интересует здесь именно то, что противопоставлял в качестве реальной основы духовных ценностей человеческой личности председатель колхоза Густерин «богоискателю» Рыльникову: как в этой области, в условиях сложнейшего современного производства, удалось наладить повсеместный, всенародный, по ленинским заветам, учет и контроль коллективного труда. Он видит в этом достижение не только экономическое, но — социальное и нравственное, достижение, выражающее суть человеческих отношений в условиях развитого социализма. «Если рядовой труженик сумеет освоить учет и контроль над своим производством в целом, — утверждает писатель, — значит, он перестанет смотреть на коллективный труд сквозь узкую щель рабочего места, охватит его целиком, поймет его нужды и возможности, то есть обретет хозяйскую сознательность. Свершится величайший в истории переворот». Переворот, крайне важный для экономики, но не менее важный и для нравственности. Ибо именно «хозяйская сознательность» и превращает труд в творчество, в «школу понимания человека человеком, уважения человека человеком». «Общая заинтересованность тружеников в деле» не только убивает равнодушие к жизни и труду, но еще и учит «самой необходимой в жизни науке — общению», «взаимопониманию», а «нельзя мечтать о взаимопонимании всех членов общества, если основные человеческие отношения — трудовые — будут строиться по принципу: приказываю — исполни, знать и думать тебе необязательно...»

Владимир Тендряков интересен и значителен сегодня как художник, который не просто изображает жизнь, но напряженно думает над ней, стремится к социальному осмыслению кардинальных закономерностей и тенденций ее развития, постоянно наращивает свою философскую, теоретическую вооруженность. Его творчество — урок для тех молодых писателей, которые пока что не в силах противостоять новомодному «соблазну нутра» (выражение М. С. Шагинян), резко ограничивающему их творческие возможности, ибо невозможна большая, подлинная проза вне сферы мощной гражданской, социально-философской мысли. Проза В. Тендрякова лишний раз показывает, как растут в цене в современной нашей литературе качества таланта, честности, ума, глубокого и точного социально-философского мышления, социально-экономического анализа.

Этими своими чертами творчества В. Тендряков близок, на мой взгляд, творчеству еще одного ярко талантливого писателя, всем сердцем преданного нашей деревне, ее радостям и горестям, ее победам и бедам, — Бориса Можаева.

..Бережно храню очерк Б. Можаева «Старые земли», опубликованный в одном из номеров газеты «Труд». «Пора нам, давно пора засучив рукава браться за строительство деревни средней полосы и северо-запада России, поднимать целину, оказавшуюся в центре Отечества нашего», — писал в нем Б. Можаев, выражая общественную потребность времени, которая с таким размахом реализована партией в постановлении «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР».

В очерке «Старые земли» писатель со знанием дела и кровной заинтересованностью размышлял о землях русского нечерноземья, о судьбах древнего русского поля, отвоеванного у природы в тысячелетней упорной борьбе. «Неужели она глуха к затратам, неподатлива, неблагодарна, не отдает того, что вложишь в нее? Неправда! Земля эта сумеет еще постоять за себя ничем не хуже прославленных южных черноземов». В доказательство столь оптимистического вывода писатель приводил факты — урожаи в лучших колхозах нечерноземной полосы, мнения ученых авторитетов, скажем, из 1924 года: «Предварительные, как бы рекогносцировочные исследования и опыты в России, а главное, данные Западной Европы говорят, что эти земли богатейшие, обладающие неисчерпаемым запасом всего, что нужно для самого их пышного роста и развития».

Какие условия необходимы для этого? Во-первых, капиталовложения, отвечает Можаев своим очерком, а во-вторых, хозяйское отношение тружеников к земле, говорит он своим творчеством.

Во второй половине 70-х годов русское нечерноземье получит 35 миллиардов рублей капитальных вложений.

Дело — за хозяйским отношением тружеников к земле.

Борис Можаев представляет в литературе социальную, деловую прозу о деревне. Он полемически защищает право и обязанность писателя заботиться в литературе не только о вечном, но и о гражданской злобе дня, полагая, что для истинного писателя забота «о так называемом общественном устроении» ничуть не менее важна и интересна, чем «тонкие интимные переживания, вызванные прикосновением к вечной теме любви или ненависти». Он доказывает эту мысль, ссылаясь на М. Е. Салтыкова-Щедрина.

«Олимпийское равнодушие к текущим (или, как обычно говорится, временным) интересам действительности понятно только тогда, когда интересы эти устраиваются сами собой, идут своим чередом, по раз заведенному порядку... Но когда действительность втягивает в себя человека усиленно, когда наступает сознание, что без нашего личного участия никто нашего дела не сделает, да и само собой оно ни под каким видом не устроится, тогда необходимость сознать себя гражданином, необходимость принимать участие в общем течении жизни, а следовательно, и иметь определенный взгляд на явления ее представляются настолько настоятельным, что едва ли кто-нибудь может уклониться от него».

Не будет преувеличением сказать, что в этой мысли М. Е. Салтыкова-Щедрина, приведенной Можаевым в своем вступлении к книге «Лесная дорога» («Современник», 1973), — ключ к пониманию его творчества, любимых его героев, руководящих для него идей.

Б. Можаев давно и прочно занял по праву принадлежащее ему место в той плеяде писателей, чье творчество кровно связано с миром русской деревни, ее чаяниями, заботами, надеждами и свершениями. Он близок им не только биографической сопричастностью к крестьянскому труду, но в значительной степени и своей самобытной творческой манерой и в особенности отношением к языку, как не просто первоэлементу литературы, но — непреходящей духовной ценности, условию национальной культуры. Его Федор Кузькин, герой повести «Живой», по жизненной достоверности, внутренней силе характера, речевому колориту, своеобычности духовного склада стоит в одном ряду с Иваном Африкановичем В. Белова и Михаилом Пряслиным Ф. Абрамова.

Стихия Можаева — диалог, насыщенный сочным народным юмором, комедийные сцены, начиненные ядреной шуткой, неунывающей злостью, художественный очерк с обилием метких жизненных наблюдений и гражданским публицистическим зарядом. Он любит в литературе ближний бой, но отнюдь не на короткой дистанции.

Борис Можаев — ярко выраженный социальный писатель. В ряду современных прозаиков ему ближе всего, думается, овечкинская, яшинская традиция. Традиция, которая нашла свое выражение и в сатирической новеллистике Г. Троепольского «Вокруг да около» и «Пелагее» Ф. Абрамова, деревенских повестях В. Тендрякова, «Деревенском дневнике» Е. Дороша, «Липягах» С. Крутилина, многих рассказах и повестях В. Белова, Е. Носова, В. Шукшина... Очевидна внутренняя, генетическая связь большинства этих произведений с реальной жизнью деревни, сложными социально-экономическими процессами развития и становления ее. Произведения эти возникали в предощущении, а порой — в нетерпении перемен, в устремленности к тем благотворным изменениям в жизни деревни, которые совершаются в ней усилиями партии и народа. Это проза активной социальной позиции, написанная не созерцателями, но людьми, истово и глубоко болеющими за судьбы колхозной деревни, озабоченными поиском позитивных решений в ее судьбе, прозревающими эти решения на путях социально-экономического прогресса, современных форм хозяйствования на земле. Проза высоких художественных и гражданских достоинств, она скромно росла из очерка, из непосредственных наблюдений и размышлений над жизнью деревни, из стремления к прямому активному деловому вмешательству писателя в жизнь. При таких тугих и непосредственных связях с действительностью деревня в этой прозе не была некоей абстрактной, пейзанской сельщиной, но деревней колхозной, во всей реальности ее социально-экономических и социально-нравственных связей и опосредований, со своими часто трудными противоречиями социально-экономического и духовного развития. И населена эта проза не условно литературными «дедами, хранителями столетних традиций», но колхозниками, реальными людьми, которые нелегким трудом на земле кормят державу.

Вот и Бориса Можаева — в традициях социальной прозы о нашей деревне, и в очерке, и в прозе — волнуют вполне реальные заботы и печали, завоевания и свершения колхозной деревни. Он рассказывает о ее жизни, ни в чем не поступаясь правдой. В своем вступлении к книге «Лесная дорога» Б. Можаев пишет:

«Автору хотелось бы показать, что жизнь не топчется на месте, а упорно движется вперед. Все наши сегодняшние достижения в деревне значительно выигрывают от сопоставления с недалеким прошлым, когда некоторые колхозы, как говорится, «лежали на брюхе»... Скажем проще — такой подход к явлениям жизни работает на наше время».

Писатель прав: по повести «Живой» можно судить, как далеко мы ушли вперед благодаря экономической политике партии в деревне за последние полтора десятилетия.

Но смысл этой повести не исчерпывается изображением экономических трудностей деревни минувших лет. Как не сводится к формуле, выдвинутой самим писателем, говорившим, что повесть «Живой» — о том, как рядовой колхозник одолел в тяжбе председателя райисполкома известного «волюнтаристского толка».

Повесть «Живой» прежде всего — о потенциальных возможностях, внутренней творческой энергии, заложенных в незаурядной натуре Федора Фомича Кузькина, которые по вине Мотякова и Гузенкова, колхозных руководителей «волюнтаристского толка», пропадают втуне. Эти творческие возможности, активные социальные начала в личности Кузькина выработаны прежде всего колхозным строем, новой социальной действительностью. Они прорываются, когда Кузькин воюет, как умеет, с Мотяковым и Гузенковым, протестуя против их бесхозяйственности и равнодушия к делам колхоза и жизни колхозников, когда он проявляет смекалку и мужество, чтобы спасти государственное имущество — казенный лес.

Живой страдает в повести не только и не столько из-за экономической неурядицы, из-за пустого трудодня, сколько из-за мотяковских непорядков, которые лишают Кузькина возможности чувствовать себя в колхозе человеком, по-деловому хозяйствовать на земле. Пустой трудодень — это уже производное от мотяковских и гузенковских методов хозяйствования. В соседнем колхозе, у Пети Долгого, трудодень куда как «полон». Вот почему Живой и воюет с Мотяковым и Гузенковым, всей своей внутренней сутью воплощающими бескультурье, невежество, неумение работать и вдобавок дремучий социальный эгоизм. Неудивительно, что они руководят колхозниками только с помощью окрика да угроз.

«Пора отвыкать от старых методов», — говорит Мотякову представитель обкома, взявший сразу же сторону Кузькина в этой борьбе. Отвыкать от тех допотопных методов руководства, которые отчуждали, отстраняли колхозников от земли, от артели, убивали в них хозяйственное отношение к общему труду.

Повесть «Живой» при всей ее правдивой и горькой суровости, воспринимается как злое и веселое, точное по нравственным оценкам прощание с «мотяковщиной», как торжество сил света и добра, олицетворенных для Кузькина в партии, в Советской власти, к которым он и обратился за помощью; как беспощадный суд над равнодушием и невежеством, особенно вредоносными в такой тонкой и сложной сфере общественной жизнедеятельности, как сфера управления. И новое время в ней живет не только, скажем, в том, что «шутка ли, поставки, всякие налоги отменили», но и в торжестве смеха, которым автор нравственно уничтожает давно уже мертвых, хотя и притворяющихся живыми, Мотякова и Гузенкова; в той уверенности, с какой Кузькин заявляет в финале повести уже полностью поверженному Мотякову: «Образование положит конец неразумному усердию!»

Повесть «Живой» в сборнике «Лесная дорога» как бы высвечена такими соседствующими с ней произведениями, как очерки «В Солдатове у Лозового», «Лесная дорога», рассказ «Дождь будет», повесть «Полюшко-поле». Произведения эти взаимно дополняют друг друга, помогая нам глубже понять авторскую позицию, ведущую, основную, самую дорогую для Б. Можаева мысль книги.

Герой Социалистического Труда, председатель одного из алтайских колхозов Лозовой говорит в посвященном ему очерке Б. Можаева: «В конце концов все же в наших руках: и земля и техника. Мы сами хозяева. Так давайте же по-хозяйски распоряжаться своим богатством». Очерк «В Солдатове у Лозового», как и книжка Б. Можаева «Самостоятельность», которая вышла в серии «Письма из деревни» в издательстве «Советская Россия» — о том, как меняется жизнь в колхозе, если колхозники поставлены в разумные, экономически выгодные условия труда, если они чувствуют себя в колхозе «хозяевами, хозяевами в новом, современном, гражданском значении этого слова». «Весь смысл жизни изменился», — говорят они о жизни и труде в колхозе, которым руководит Лозовой. А это важно, утверждает Б. Можаев, и для колхозников, и для артельного хозяйства.

«Ни один руководитель, будь он семи пядей во лбу, не добьется заметных сдвигов, ежели колхозники останутся равнодушными... Эту мысль Лозовой развивает прекрасно, — пишет Б. Можаев. — Равнодушие есть следствие разрыва тех животворных связей человека с землей, которые давали радость и достаток ему, производителю, и выгоду в конечном счете обществу».

Эту же самую мысль в свое время последовательно отстаивал и В. Овечкин, и В. Тендряков. Об этом же, собственно, и очерк «Вокруг да около» Ф. Абрамова. Факт, что социальная проза о деревне на протяжении долгого ряда лет била и продолжает бить в эту болевую точку, свидетельствует о ее социальной зоркости.

Как добиться, чтобы сделать всех хозяевами? Как «устроить так, чтобы каждый человек выгоду видел, и хозяина своего дела был»? Чтобы человек и колхозная земля были связаны «и по любви и по расчету»? Таковы «проклятые вопросы» Бориса Можаева, ими мучаются герои его очерков и повестей. Они ищут ответы на них не в сфере абстракции, но на реальной земле, на пересечении моральных и материальных стимулов труда. Скажем, в той или иной системе организации колхозного труда, в системе звеньев, например когда коллектив тружеников берет на себя моральную и материальную ответственность за полный цикл сельскохозяйственных работ, ставит материальную оплату в прямую зависимость от результатов своего коллективного труда. В общей, коллективной заинтересованности в труде, в хозяйском, гражданском отношении тружеников к общему делу ищут и находят герои повестей и очерков Бориса Можаева одухотворенность бытия, осмысленность существования.

Нравственное требование — «чтобы каждый по-хозяйски распоряжался своим делом» — Б. Можаев распространяет на все области жизни и труда, справедливо считая его решающим для нашего времени. Он не склонен легко оправдывать людей, уклоняющихся от бремени личной, гражданской ответственности.

Об этом очерк «Лесная дорога», на мой взгляд, лучший очерк Б. Можаева. В нем писатель выступает против варварского отношения к природе, против бесхозяйственной вырубки кедра, когда из-за отсутствия дорог гниет лес, забиваются топляками реки, нерестилища, гибнет кета. «Вода красная от икры: отмель усеяна сдохшей рыбой». Очерк заражает гражданским гневом, направленным против бесхозяйственности, и одновременно заставляет задумываться о твоей личной гражданской ответственности за жизнь, за происходящее вокруг.

Через весь очерк проходит рефрен:

«— Отчего не исправляете дорогу?» — «Приказа нет». — «А почему снегозадержатели не поставят?» — «Не знаю, — пожал плечами ветврач. — Оно-то дело пустяковое, да сверху никто не распоряжается... видать, привыкли». И т. д.

За этими недоуменными вопросами корреспондента и схожими ответами, которые он получает, мы ощущаем глубокую тревогу писателя по поводу той безгражданственности, с которой он встретился на этом далеком таежном лесопункте, тревогу и неприятие писателем этого равнодушия людей к делу, к жизни, к интересам народа и государства.

«Черт возьми! — думал я. — Кто должен срезать эти гребни, заваливать ухабы, ставить снегозадержатели! Неужели и для этого нужно сметы составлять? «Оно-то дело пустяковое», — вспомнились мне слова ветврача. Но ежедневно на этих дорогах надрываются моторы... Пропадают дорогие минуты, часы, дни...» «Видать, привыкли», — слышатся мне слова ветврача. Но и он привык. И даже недовольный шорник с многозначительным выражением на лице привык критиковать для успокоения совести...»

Б. Можаев воюет своим творчеством против такой «привычки» к бездумью, равнодушию, бесхозяйственности, ко всему тому, что мы «привыкли» называть недостатками в нашей жизни. Он стремится будить в душах читателей нравственное отношение к делу, стремление сознавать себя гражданином, принимать участие в общем течении жизни, которая сама собой, без личного участия каждого из нас, не устроится.

Глава седьмая

Новь современной деревни

Время меняет не только социальный облик деревни, но и психологию крестьянина. Постепенное превращение сельскохозяйственного труда в разновидность труда индустриального, коренные изменения в культуре и быте деревни ведут к тому, что у крестьянина, колхозника появляется все больше общих черт с рабочим, формируется качественно новый тип крестьянина — человека социально и граждански активного, современного в лучшем значении этого слова, образованного и высокосознательного.

Эти воистину революционные для деревни социальные, психологические и нравственные процессы, затрагивающие самые глубины народной жизни, по сути дела еще ждут своего художественного освоения и осмысления. Пока что, как говорится, разведку боем ведет в этом направлении наша публицистика, в особенности те писатели, которые живут и работают в «глубинке», в глубинах жизни.

Широкую популярность завоевала, скажем, библиотечка, выпускаемая издательством «Советская Россия», которая так и называется: «Письма из деревни».

Эта разнообразная библиотека писательской публицистики, продолжающая горьковские традиции, наглядно показывает нам, как велик и осязателен вклад писателей в пятилетку, сколь реальна и вещественна связь литературы с жизнью народной.

Начавшись книгой деревенской публицистики Михаила Шолохова, «Письма из деревни» сплотили воедино писателей, болеющих за судьбы нашей деревни. Это известные наши прозаики М. Алексеев, С. Залыгин, В. Закруткин, А. Калинин, С. Крутилин, Б. Можаев, В. Росляков, А. Ткаченко, А. Бахарев, Г. Радов, В. Пальман и многие другие.

Широкие по географии, разнообразные по проблематике и жанрам, «Письма из деревни» привлекают внимание прежде всего нравственным своим зарядом, высокопатриотическим чувством. Это — чистое и высокое патриотическое чувство, лишенное и тени ненужных примесей. Своеобразную оду хлебу, земле, России написал М. Алексеев. Достоинство его книжки «Земля. Хлеб. Люди» в том, что писатель органически сопрягает тему патриотизма, любви к земле и Родине с революцией и социализмом, он видит Россию и деревню в динамике ее социального развития и современного становления.

«Письма из деревни» рассказывают и о героической битве за хлеб, которую из года в год ведут труженики села. Об этом — книжка «Алтайские миллионы», открывающаяся статьей первого секретаря Алтайского крайкома КПСС Героя Социалистического Труда А. В. Георгиева. Подвигу молодого рязанского механизатора Анатолия Мерзлова, погибшего в огне ради спасения народного добра, посвящен очерк Константина Симонова «В свои восемнадцать лет».

В поступке Мерзлова есть для Симонова нечто, ставящее его в один ряд с солдатами, заставляющее думать о нем как о человеке, готовом не только первым броситься в огонь, спасая трактор, но и первым подняться в атаку.

Бывают в жизни людей часы и минуты, размышляет писатель, когда родина становится до предела конкретным и точным понятием. Иногда это винтовка, которую, и теряя сознание, не выпускают из рук, иногда это человек, которому отдают свою кровь, а иногда это хлеб, который надо сохранить. Писатель уверен: <...в те секунды, когда Мерзлов бросился спасать свой трактор, этот трактор был для него какой-то частицей его отношения к своей стране. Были в его душе незримые нити, которые связывали одно с другим. И эти молчаливые и крепкие нити не порвались, не лопнули в душе этого человека в минуту одного из тех испытаний, когда нашу человеческую душу пробуют на разрыв».

Писатель приводит письма, которые получают родители Толи Мерзлова: «...Я даже слов не найду таких, как вас благодарить за то, что вы вырастили такого сына, верного Родине и себе», — «Верен Родине и себе», — пишет К. Симонов. — Да, пожалуй, именно эти слова выражают нравственную суть того, что сделал Анатолий Мерзлов».

Родина, земля и труд земледельца — главная тема многих книг серии. Она звучит прежде всего в тех письмах, которые, как например «В родном краю» В. Закруткина, написаны и отправлены читателю из родных писателям сел и деревень. Таких писем немало: «Не для себя» А. Калинина посвящены в основном его родному Придонью; «Слышит земля» В. Потанина — о родном его селе Утятском на Курганщине («...Ведь я тоже житель села Утятского, здесь моя Родина и моя колыбель», — сообщает писатель); «У дяди Тимохи» В. Рослякова — очерки, появившиеся после поездки писателя в родные ставропольские места.

Обостренное чувство историзма пронизывает многие книги серии, и это, как правило, историзм не ложный, но подлинный. Чувство историзма обостряется динамикой развития нашей жизни, очевидной общественной потребностью «оглядеться вокруг, назад оглянуться, осмыслить пройденное», как пишет в своей книжке В. Росляков. И если внимательно вчитаться в большинство документальных «Писем из деревни», в них явственно ощутим отблеск тех глубочайших социальных перемен, которые коренным образом меняют лик современной деревни. Авторы многих из них устремлены не только к социально-экономической, но и к «лирической» и философской публицистике, которая помогала бы читателю осмыслить и понять сложнейшие изменения в жизни деревни, в социальной и классовой структуре общества в целом. Этим «деревенская» публицистика торит путь нашей художественной прозе, ведет спор с антиисторизмом в отношении прошлого, настоящего и будущего деревни, помогает открытию социальных типов и характеров, выражающих сегодняшнюю народную жизнь.

Обратимся к скромной книжке молодого курганского прозаика Виктора Потанина «Слышит земля», близкой мне по авторской позиции. Учительский сын, чье детство и отрочество прошли в среде народных интеллигентов, каковыми всегда были на Руси сельские учителя-«наставники», он посвящает эту книжку прежде всего своей матери, заслуженной учительнице республики Анне Тимофеевне Потаниной и ее ближайшей подруге, своей, пишет он, «второй матери», у которой учился, Варваре Степановне Ивановой, — ее трудами и заботой создан в селе Утятском свой сельский музей.

В очерке «Колхозные летописцы», где В. Потанин рассказывает об этом музее, перед нами проходит живая история далекого села Утятского. История эта, увиденная глазами комсомолки двадцатых годов, сельской учительницы Вареньки, а потом Варвары Степановны Ивановой, начинается с тех времен, когда местный мужик «Сашка Миронов, привязав к столбу жену, драл ее трехметровым кнутом, а в промежутках, устав от порки, пил квас и крестился», когда «богатые злые люди» караулили учительницу-комсомолку в глухих переулках, а жители говорили жалостливо: «Отжила девка... отправит кулачье в Могилевское...» В программе Утятского музея, замечает В. Потанин, записано: «Будем знать прошлое, чтобы беречь настоящее и ценить будущее!» Настоящему села Утятского, сегодняшнему дню колхозной деревни посвящены и книжка В. Потанина и большинство других «Писем из деревни». История в них живет как дань уважения и любви к трудному и героическому прошлому народа, его славного пути к настоящему и будущему.

Писатель вообще, публицист в особенности, как известно, — помощник партии в решении самых насущных вопросов и проблем современности. А это значит: нам недостаточно просто информировать читателя об изменениях в деревне, в жизни вообще, а необходимо занимать в литературе, и особенно в публицистике, активную социальную позицию, позицию исследователя и борца.

Сегодня, как никогда, современно звучат ленинские слова о существе публицистики, сказанные им в 1905 году, но имеющие поистине универсальное значение:

«Мы должны делать постоянное дело публицистов — писать историю современности и стараться писать ее так, чтобы наше бытописание приносило посильную помощь непосредственным участникам движения и героям-пролетариям там, на месте действия, — писать так, чтобы способствовать расширению движения, сознательному выбору средств, приемов и методов борьбы, способных при наименьшей затрате сил дать наибольшие и наиболее прочные результаты».

Время требует от работников «большевистской непримиримости к недостаткам, к любому равнодушию в работе», — говорил в докладе «О пятидесятилетии Союза Советских Социалистических Республик» Л. И. Брежнев, глубокой партийной ответственности за то, чтобы получать «наибольший народнохозяйственный эффект, затрачивая наименьшие ресурсы». Для этого необходимо гражданское, нравственное отношение к делу, включающее в себя умение вести его с максимумом результативности и компетентности, обостренно видеть и осмыслять борьбу прогрессивного и консервативного в жизни, занимать в этой борьбе активную, целеустремленную, принципиальную позицию.

Знаменательно, что авторы многих «Писем из деревни», скажем Л. Иванов, Г. Радов, Ю. Черниченко, настойчиво возвращаются в своих очерках к имени Валентина Овечкина, к его гражданской личности, к его творческому наследию.

«Овечкинская традиция», если брать опять-таки ее общие, а не исторически преходящие стороны, заключается прежде всего в партийном, государственном подходе писателя-публициста и очеркиста к своему делу, в таком социально-экономическом анализе явлений и тенденций действительности, который отвечает самым передовым требованиям времени и поэтому опережает повседневное движение жизни. «Овечкинская традиция» далее — в граждански честной и социально активной личностной позиции писателя, в его стремлении — и умении — последовательно и целенаправленно вести борьбу за торжество государственных и общенародных интересов в сфере, являющейся объектом его публицистического исследования. Эта традиция, наконец, в художественности, а потому — долговременности публицистики, в ее способности своими, специфическими средствами создавать подлинно типические социальные характеры и через них выявлять коренные конфликты и противоречия действительности.

Не случайно в серии «Письма из деревни», составленной во многом из произведений лирической публицистики, нужных, важных, полезных, воспитывающих любовь к труду земледельца и родной земле, с особым интересом читаются именно те еще нечастые, к сожалению, книжки, которые продолжают традиции русского социально-аналитического очерка, традиции Г. Успенского и В. Короленко, традиции, развитые, обогащенные партийными публицистами и, наконец, плеядой деревенских публицистов 50-х — начала 60-х годов.

Обратимся, к примеру, к двум таким книжкам — «Зимнему Николе» Ю. Черниченко и «После Белгорода» Г. Радова, посвященным так называемому «белгородскому эксперименту». Суть этого эксперимента заключается, как известно, в создании животноводческих промышленных комплексов в селах, индустриальных фабрик мяса, птицы и молока. Ю. Черниченко стоял у истоков этого эксперимента, о начале которого и рассказал еще в 1970 году. Г. Радов же в книге «После Белгорода» писал уже о результатах и новых проблемах, которые встают перед тружениками деревень вслед за индустриализацией земледельческого и, в частности, животноводческого труда. Проблемах не только экономических, но и социальных, духовных.

Хотя бы об этой старой, но по-новому поворачивающейся проблеме — миграции сельской молодежи в города. «После Белгорода, — писал Г. Радов, — я совершеннейше убежден: по-настоящему прочно молодого крестьянина может «удержать» в селе только одно: индустрия! Да, индустрия... Именно он, комплекс, если выражаться высокопарно, стал твердыней, о которую разбиваются непослушные ветры миграции... Не первый раз я это замечаю: стоит колхозу начать, как говорится, индустриальное развитие, — миграция молодежи сокращается. Ждут, пока дома, в селе, откроются светлые цехи, зашумят умные механизмы... На ручную работу смотрят как на временную...» Вот и оказывается, что подлинная любовь к народу состоит сегодня прежде всего в том, чтобы максимально облегчить из века тяжелый труд земледельца, насытить сельское хозяйство разнообразнейшими комплексами машин, поднять до городского уровня культуру деревни и ее быт. «Человек с лопатой окончательно и навсегда ушел с хлебного поля... — подводит итог своим наблюдениям очеркист. — Теперь и под Белгородом, и в иных местах у нас на глазах из мясного «цеха» деревни уходит человек с лопатой, корзиной, вилами. В этом, кроме всего прочего, смысл деяний авторов специализации. Высший смысл!»

Современный социально-экономический очерк четко поддерживает в жизни современного села все прогрессивное, передовое: индустриализацию и специализацию животноводства — в очерках не только Ю. Черниченко или Г. Радова, но и А. Калинина, или, скажем, безнарядные звенья в книжке Б. Можаева «Самостоятельность». Очерк внимателен к тем «росткам нового» (В. И. Ленин), которые дает современная сельская жизнь. Но, к сожалению, нынешний «деревенский» художественный очерк, в отличие от овечкинских времен, как правило, избегает остро конфликтных ситуаций. Он чаще информирует нас о том, что уже свершилось или совершается в жизни, но редко опережает жизнь. Таких очерковых выступлений, которые можно было бы определить как «разведку боем» в современной нашей публицистике, наперечет: сошлюсь на уже упоминавшиеся книжки Г. Радова и Ю. Черниченко, на известный очерк В. Чивилихина «Земля в беде», на недавний очерк «Старые земли» Б. Можаева и его книгу «Самостоятельность», на книжку из серии «Письма из дервни» И. Винниченко «Это и есть жизнь». Книжку, где собраны выступления писателя, обосновывающего идею создания на новом, современном уровне «Колхозсоюза», системы выборного самоуправления, которая стала бы вместе с тем и «производственным объединением колхозов. Идея эта растет из жизни, диктуется ее потребностями и ждет дальнейшего разностороннего осмысления.

Но почему же книг и выступлений, подобных только что названным очеркам, произведений остропроблемной публицистики о селе — и не только о селе — сегодня так мало? Не утрачен ли иными писателями и публицистами вкус к деловой и принципиальной критике наших недостатков, не притупилось ли их внимание к конфликтам и противоречиям жизни действительной?

Причины определенного притупления социально-экономического анализа в публицистике наших дней, видимо, не только субъективные. Жизнь нынешней деревни усложнилась неимоверно. Научно-техническая революция проявляется в деревне в формах принципиально новых, динамичных и сложных. Для постижения этих процессов от писателя вообще, от публициста в особенности требуется сегодня качественно иной, чем раньше, уровень знания и понимания действительности. Жизнь выдвигает перед писателем новую, во многом неизвестную в «овечкинские» времена социальную проблематику, требует качественно иной остроты социального зрения, видения писателем тенденций и явлений действительности.

Когда-то Валентин Овечкин писал о новом типе публициста — «не дилетанта и не верхогляда в деревенских вопросах, человека, вооруженного солидной экономической и агрономической подготовкой», которая и помогает ему «глядеть в корень вопроса, добираться до первопричин». За последнее десятилетие требуемое качество и уровень такого рода «подготовки» очеркиста-«деревенщика» (и не только «деревенщика») возросли неоднократно. Публицисту, не являющемуся специалистом в том или ином чисто профессиональном деле, «добраться до первопричин» становится все труднее. Меняются, усложняются обстоятельства жизни, меняются и усложняются характеры.

Тот же Ю. Черниченко, которому приведенные выше слова В. Овечкина и были адресованы, так передает свое ощущение этих давно надвигавшихся перемен. «Его главная книга не кончена, а оборвана, — пишет он о «Районных буднях» В. Овечкина. — Еще в 1956 году, когда только очень проницательным были заметны тревожные симптомы в сельских делах, Мартынов уходит, уступая свой пост Долгушину. Уступает рационализму, культуре, промышленному опыту, выводящему на мировые просторы. Подходит иное, не Мартынова, время... Но проповедь прозвучала, и рыцаря Мартынова, его озонное дыхание, чистоту и веру люди не забудут»...

Рационализм, культура, промышленный опыт, выводящий на «мировые просторы», — все это требует от современного очеркиста нового качества знаний о деревне, нового философского уровня постижения и осмысления действительности.

Думается, что аналитический очерк, художественная публицистика в целом копят резервы, приглядываются, прицеливаются как раз к тем сегодняшним Мартыновым и Долгушиным, которые и вершат ныне в деревне новую, современную жизнь. Потому-то и крайне редки пока что в «Письмах из деревни» цельные, законченные характеры современных земледельцев, нынешних хозяев земли.

Жизнь нашей деревни, пожалуй, как никогда за ее многовековую историю, «переворотилась». Писатели не поспевают за этим все убыстряющимся революционным потоком жизни, они отзываются на него пока что чаще сентиментально-романтически, чем реалистически, не всегда добираются до социальной и нравственно-психологической сути только еще формирующихся жизнью новых современных характеров. Характеры в «Письмах из деревни» — колоритные народные характеры — мы встречаем, скажем, в ярко талантливой книжке очерков В. Рослякова «У дяди Тимохи». Но читатель ждет от нашей прозы, документальной в первую очередь, встречи не только с дядей Тимохой, но и с сыновьями его, современными механизаторами, комбайнерами и трактористами, нынешними устроителями крестьянской жизни. Он хочет проникнуться их тревогами, радостями и заботами, понять их сегодняшнюю психологию. Быть в курсе тех сложнейших наисовременнейших вопросов, которые ставит перед нами нынешняя деревенская жизнь.

Ответа на эти вопросы, нам думается, можно ждать, прежде всего, от молодых писателей, сверстников сыновей дяди Тимохи. А точнее, от тех писателей, которые сегодняшней биографией своей органически связаны с современной колхозной жизнью, заботами и свершениями ее.

2

Наша проза о деревне пополняется все новыми и новыми именами. Назовем хотя бы В. Личутина, В. Крупина, Е. Лазарева и других.

Каждый новый писатель, разумеется, если он талантлив, обязательно несет с собой свой собственный взгляд на мир, свое осознание жизненного материала.

В этом убеждаешься, когда читаешь книги, выпущенные в наших областных и центральных издательствах. Их авторы — литераторы, живущие, как правило, «на периферии», что называется, «во глубине России», и мало пока известные широкому читателю.

Это книги, объединенные одной темой, казалось бы, глубоко и всесторонне разработанной в современной прозе, — темой деревни, села. Что можно внести своего, нового в эту тему? Оказывается, можно.

Конечно же, большинство прочитанных мною книг находится в проторенном русле нашей так называемой «деревенской» прозы. Но вот что важно: книги эти одновременно и спорят с некоторыми расхожими тенденциями, наметившимися в какой-то части этой прозы! Они спорят, прежде всего, с легендой о русской деревне как некой патриархально-благостной и неизменной цельности, начисто отделенной от городской цивилизации и сохраняющей все свои ценности только в прошлом.

Легенда эта творилась не в деревне, но в городе. Людьми, вышедшими из деревни. Психологические ее корни, как уже подчеркивалось выше, понятны. «В своих воспоминаниях, смягченных и сглаженных временем, мы в порыве умиления невольно приукрашиваем прошлую деревенскую жизнь. А ведь она была наполнена и трудностями, и нуждой», свидетельствует в книжке очерков «Большое новоселье» писатель из города Кирова Владимир Ситников, а он имеет внутреннее право на это свидетельство.

В Волго-Вятском книжном издательстве вышла его книга, которая называется «Русская печь», в которую вошли повесть под тем же названием и рассказы писателя. А в издательстве «Советская Россия» в той же серии «Письмо из деревни» появилась книжка очерков «Большое новоселье». Книги эти убеждают, что писатель знает деревенскую жизнь отнюдь не понаслышке, не со стороны. Более того: профессия журналиста и по сей день тугими необрывными нитями связывает его с реальной, сегодняшней жизнью северной деревни.

Владимир Ситников вслед за В. Солоухиным и В. Астафьевым решил вернуться мысленно в своей лирической, документальной прозе в «дальнюю страну» собственного деревенского детства. Ею оказалась далекая, глухая деревушка Коробово времени трудных военных лет.

Мне трудно было без волнения читать повесть В. Ситникова «Русская печь»: мы, с ним ровесники, и мое детство пало на те же самые военные годы в точно такой же, глухой и маленькой деревушке. Могу быть свидетелем: жизнь и быт северной нашей деревни в тяжкую пору войны, подвиг ее, и, в первую очередь, подвиг ее женщин и детей, воспроизведены в лирической повести В. Ситникова с правдой полной и щепетильнейшей. В повести раскрывается подлинно народная, высоконравственная основа таких характеров, как погибший на фронте юный Андрюха и любившая его Галинка, крестьянка Ефросинья и колхозный председатель военных лет Александр Иванович, которого все звали Сан и который подростков, главных работников в военную пору, звал по имени и отчеству: «то ли делал это для собственного успокоения: вон еще сколько взрослого народа в деревне, то ли для того, что ребята и девчонки чувствовали себя взрослыми людьми». Война, как ничто другое, выявила всю степень бескорыстия и самоотверженности, нравственной прочности и неуступчивости этих характеров, воспитанных в деревне, обновленной социалистической жизнью.

Очевидна родственность этих книг лучшим произведениям социальной, реалистической прозы о сегодняшней деревне. Преданная, сыновья любовь к миру трудового крестьянства, к его заботам, к его работе по преобразованию жизни, глубочайшее уважение к тому подвигу, который совершил колхозник в годы войны и послевоенного восстановления, подкрепляется здесь аналитическим взглядом на народную жизнь. Взглядом часто полемическим, причем внутренняя полемика в этих книгах разворачивается в двух направлениях. Это спор одновременно с двумя крайними, равно неверными точками зрения на деревню: с фальшивым стремлением представлять крестьянина, колхозника собственником, которому ни до чего, кроме узкоэгоистического интереса, дела нет; и — со столь же фальшивой идеализацией «мужика», отвергающей реальные противоречия в психологии крестьянина и прежде всего то, что прежний крестьянин в силу своего социального положения был, с одной стороны, тружеником, а с другой — собственником. Противоречие это в драматической очевидностью обнажено в современной прозе.

Принципиальное неприятие собственнических начал в крестьянской жизни — при полной родственности авторского отношения к трудовым подлинно гуманным началам народной нравственности — характерно и для повести «Русская печь» В. Ситникова. Через всю повесть проходит внутренний конфликт юного рассказчика, мальчика Пашки, от лица которого ведется повествование, с хищным семейством Агаши Степихи, жены бывшего председателя коробовского колхоза Степана Коробова. Благодаря изворотливости и спекуляции семейство это сытно и привольно прожило всю войну, но ело хлеб из-под полы, выставляя для маскировки на стол (мало ли кто придет!) лепешки из травы, какие ела вся деревня.

Конфликт этот начался задолго до войны, когда Степан Коробов с его кулацким нутром «подсидел» деда Пашки Фаддея Авдеича, первого организатора колхоза, и водрузился на его место. И добился этого потому, что своим «практицким», как он говорил, умом понимал «свою выгоду». Всю жизнь ведет Фаддей Авдеич спор с этим сытым, уверенным в себе человеком, и споры эти, воспроизведенные в книге, — одни из самых лучших ее страниц.

«По-разному мы это разумеем, — говорит он Степану Коробову о жизни. — Для меня лишку взять — невозможное дело, для тебя — проявление похвальной оборотистости». А когда тот попрекает деда, что из-за такой своей позиции «многого ли достиг, хотя мечтал о многом»? — старик непримиримо отвечает ему: «Знаешь, Степан Силантьевич, не каждый в знаменитости производится судьбой. А честным может остаться каждый. Честно жизнь прожить, честных детей воспитать — великое дело, пусть и неприметное. Я так разумею, а больше никак».

«Вот теперь ты такой, Фаддей Авдеич, каким был, когда за коммуну агитировал», — уходит от прямого разговора Степан Коробов.

Образ Фаддея Авдеича, «доморощенного просветителя» и «книгочия» — большая и принципиальная удача Владимира Ситникова. За этим характером — высокие крестьянские традиции глубокого и трепетного уважения к книге, грамоте, науке, знанию.

Не в законсервированности, замкнутости деревни, но в открытости ее всем ветрам мира, высоким и добрым влияниям человеческой цивилизации, общечеловеческой культуры, прежде всего, видят писатели истоки народной нравственности и одухотворенности. Не случайно, думается мне, следом за повестью «Русская печь» в сборнике, изданном Волго-Вятским издательством, помещен трогательный рассказ В. Ситникова «У реки Гремячей» — о красноармейце Первакове, щуплом, белесеньком, невидном вятском пареньке, который «окал» и к каждому слову «то» прибавлял. Рассказ этот о неистовой мечте красноармейца, его стремлении научиться грамоте, «науке», о том, как он изнурял себя, отдавая половину пайки хлеба шустрому и оборотистому Алешке Знаменскому за то, что тот учил его грамоте.

Не случайно добрые начала, укрепившиеся в деревне, В. Ситников органически связывает с революцией, с характером Фаддея Авдеича, еще в двадцатые годы агитировавшего крестьян за «коммуну».

Историзм подхода к народной, крестьянской жизни проявился и в диалектике развития характеров в повести «Русская печь».

Это развитие и направление всей возрастающей социальной, общественной активности героев, все большей степени зрелости их «хозяйского» чувства по отношению к жизни и родному колхозу.

3

А теперь — не с помощью волшебной палочки, но силою художественного и публицистического слова — перенесемся из тех давних лет в наше, сегодняшнее время, окунемся в его труды и заботы. Нам помогут в этом книжка очерков того же Владимира Ситникова «Большое новоселье», книга рассказов и очерков Евгения Лазарева, сборник «Росные травы» Леонида Воробьева. Книги писателей, сочетающих «высокую прозу» с журнализмом и очеркизмом, а потому исходивших, судя по книгам, родные, вятские, куйбышевские, костромские места вдоль и поперек, отлично знающих, что происходит сегодня, сейчас на деревенских просторах северной и срединной России. В этом смысле их свидетельства — чаще всего документальные свидетельства очевидцев и участников событий — интересны еще и тем, что они — проверка делом тех или иных тенденций развития нашей «деревенской» прозы, тех или иных настроений и поветрий в нашей литературной жизни.

Есть в книге Е. Лазарева очерк, который называется «История села Максимкина». Автор провел кропотливую работу историка-исследователя, и его архивные изыскания дали неожиданные, неопровержимые результаты, объясняющие, пишет он, горькую крестьянскую поговорку: «Нужда вперед нас родилась», развеивавшие на протяжении долгих десятилетий «золотую мечту о безбедной жизни, о веселой избе с голубыми наличниками, о сапогах с медными подковами и праздничных хороводах в троицын день».

Писатель приводит отчеты двух ревизий села Старое Максимкино Самарской губернии, расположенного на богатейших тучных землях Поволжья, — за 1858 и 1891 годы. Но этой последней, удобной земли приходилось в селе всего по три с половиной десятины на душу, причем из 1142 обитателей села «душами» считалось только 299 человек. Так что если перевести всю землю с надельных душ на количество едоков, то на каждого придется куда меньше десятины.

Ревизия насчитывала в Старом Максимкине 266 лошадей и 146 коров, — по 0,8 коровы и полторы лошади на каждый двор.

Напомнить об этих цифрах вовсе не бесполезно, потому что кое-кто подзабыл знаменитый очерк Глеба Успенского «Четверть лошади». «Ревизия стыдливо умалчивает о том, — замечает писатель, — что львиная доля всей скотины приходилась на кулацкие подворья, большинство же крестьянских дворов были безлошадными и не имели коров»; «...бороздил мужик свои десятины деревянной сохой, да жал самодельным серпом, молотил деревянным цепом. Как же тут было выбиться из нужды, мало-мальски сколотить достаток! Старики вспоминают, что все крестьянские домишки топились по-черному, в редком имелось окно со стеклом. Ходил мужик в лаптях и домотканых портках».

Герои книги Е. Лазарева, как и герои других книг, не мыслят деревню вне коллективизации.

Как радуешься вместе с автором очерков «Душа земли» или «История села Максимкина» нарисованной им картине, когда двадцать с лишним комбайнов выходят на уборку: «С мощным натужным ревом они буквально на глазах пожирали поле. Чуть не по воздуху летающие грузовики едва поспевали к переполненным бункерам, золотые блестки половы и соломенной кострики носились в солнечном воздухе. Какой-то пир техники, мастерства и азарта чудился в этом последнем аккорде жатвы».

Писатель осваивает эстетику новой деревни, индустриализации сельскохозяйственного труда, он убежден, что техника, облегчающая тяжкий вековечный труд земледельца, не убивает, не может убить поэзию сельщины, мира русской деревни. Он верит и знает, что «священное отношение к хлебу, завещанное дедами, не угасло в новой генерации крестьянства. Оно стало чем-то вроде эмоциональной окраски сельской экономики, одним из моментов, одухотворяющих труд земледельца».

Евгений Лазарев пытается — пусть робко, эскизно пока, чаще в жанре зарисовки, портрета, чем рассказа или повести — нарисовать характеры, выражающие эту «новую генерацию крестьянства», характеры современных молодых хлеборобов и механизаторов, с восьмилетним, а то и десятилетним образованием, унаследовавших подлинно народное отношение к труду и обогативших свой труд новым социальным качеством — гражданственностью.

«Схватить» эти новые характеры нелегко. Легче, конечно, живописать характеры давно и прочно сформировавшиеся. Скажем, старика Андрея Егорыча, не желающего переезжать из деревни Заречной на центральную колхозную усадьбу в Сазоновку (очерк Е. Лазарева «Крестьянское гнездо»). Или возьмем книгу «Росные травы» Леонида Воробьева — опять же старика-пенсионера Щепова, весело и шумно, но с завидной точностью комментирующего новую современную деревенскую жизнь (повесть «В гости к Щепову»). В этом случае и Андрей Егорыч у Е. Лазарева и особенно Щепов у Л. Воробьева персонажи живые, в реальной плоти психологии и чувствований, со своим «нравом» и своим языком.

Куда труднее, оказывается, нарисовать «живым» со всеми «особинками» речи и характера, скажем, молодого механизатора Михаила Катунина («Крестьянский корень» Е. Лазарева) или молодых сегодняшних ребят, живущих и работающих в костромской деревушке с чудесным названием Марс (рассказ «Соколиха с Марса» Л. Воробьева). Любопытно, что оба писателя, не оговариваясь, не зная, по всей вероятности, об опыте друг друга, нашли схожее литературное решение, подсказанное, кстати сказать, рассказом «Колоколена» Василия Белова: они рассказывают о молодых героях своих произведений устами их матерей Татьяны Макаровны в очерке «Крестьянский корень», Соколихи в рассказе «Соколиха с Марса». Если Е. Лазарев был ограничен здесь жанром документального очерка, а потому несколько скован, недостаточно свободен, то Л. Воробьев написал отличный, на мой взгляд, блистательный рассказ «Соколиха с Марса». Но хотя колоритнейшую речь свою Соколиха с Марса ведет только и исключительно о своих детях, четырех сыновьях, и из этого пронизанного юмором рассказа возникает убедительнейшая картина и в самом деле качественно новой крестьянской жизни, — реальный, обрисованный художнически характер тут один. Это характер самой Соколихи, близкий внутренне характеру Василисы Милентьевны из рассказа Федора Абрамова «Деревянные кони».

Особенностью, так сказать, новейшей прозы о современной деревне и, в частности, книг, о которых мы сегодня ведем речь, является то, что эти характеры, выражающие высокие, лучшие начала прежней крестьянской Руси, исследуются не в привычном для них русле прежнего, дедовского уклада жизни, но в ситуациях качественно новых, необычных, неожиданных для них.

Вот какова деревня в рассказах и очерках Е. Лазарева:

«Когда въезжаешь на широкую улицу Старого Максимкина, первое, что бросается в глаза, — это, я бы сказал, веселое выражение села. Дело не только в том, что дома здесь почти все новы и добротны, они искусно изукрашены по фасадам резьбой, ярко и празднично расписаны».

Это деревня с качественно новыми проблемами, которые не вставали ранее перед старшим поколением. Кстати сказать, типический социальный характер, представляющий в жизни то старшее поколение, которое проходит перед нашими глазами в книгах Е. Лазарева, Л. Воробьева, В. Ситникова, — вовсе не «деревенский мечтатель, лукавый мужичонка, балагур, чудак, мудрец, древний деревенский дед, хранитель столетних традиций», как это представляется некоторым критикам. Вернее, он, конечно, может быть и мечтателем, как Фаддей Авдеич в повести «Русская печь» В. Ситникова, и мудрецом, как Андрей Егорович в очерке «Крестьянское гнездо» Е. Лазарева, и лукавым мужичонкой, чудаком и балагуром, как Щепов у Л. Воробьева. Но вот хранителей древних столетних традиций из этих характеров никак не получается. Куда чаще они воители за традиции новые! И удивительного в этом нет, — ведь всем тем, кому сегодня за семьдесят, в начале тридцатых годов было за двадцать. Это то самое поколение, которое создавало колхозы, боролось за коллективизацию, строило новую жизнь и получало нравственную закалку именно в то воистину революционное время.

В очерковой книжке «Большое новоселье» Владимир Ситников рассказывает о беседе с оставшимися в живых старушками из его родной деревни: «Разговор идет о жизни у нас в деревне до войны. В сенокос от мужиков и баб на лугу пестро было. В деревню всегда с песней. Артельная работа, хороший трудодень, полная новизны жизнь довоенных колхозов представляются Ене, Вере и Настасье ярким и счастливым временем...» Хотя, встревает от себя в разговор автор, если настроиться на другой лад и повспоминать, как работалось тогда, сами же женщины начнут удивляться: «Жили-то как! Ни радио, ни электричества. Воду в деревянных ведрах носили. Все вручную... А с умилением вспоминаются моим собеседницам довоенные колхозные годы оттого, что тогда действительно веселее, интереснее в сравнении с единоличной стала жизнь. Кроме того, на эти годы пала молодость нынешних моих собеседниц-старушек».

В очерке Е. Лазарева «Крестьянское гнездо» мы встречаемся еще с одним собеседником такого рода — Андреем Егоровичем Плетневым. Это один из тех деревенских стариков, которые при солидной размеренности поведения склонны к философствованию и которые были когда-то, замечает писатель, ходатаями по мирским делам, главными авторитетами на сходках и вообще представляли основную мыслительную силу деревни. «Ум у него цепок и обладает характерной крестьянской здравостью, которая ни с какими науками не приходит, а дается человеку от природы, как и талант».

А беседа автора очерка с Андреем Егоровичем касается самого что ни на есть нерва, боли его жизни: один он остался в деревне Заречной, которая исчезает с лица земли. И автору, а еще более его собеседнику жаль этого древнего пепелища, где лес, прекрасные заливные луга, речка прямо под окошками. А главное, объясняет старик своему собеседнику, здесь «каждый аршин земли потом окроплен да кровью полит. Вся история перед моими глазами прошла. Сколько товарищей моих тут жизни положили, здоровье потеряли, пока до сего дня дошли...» И живет он в такой позаброшенной людьми деревне, этот деревенский мечтатель, чудак, мудрец, обуянный одним зароком, одной мечтой: «Хочу я, видишь, всю нашу линию описать: как в Заречном революция сделалась, как колхоз сколачивался — всю бытность в общем». Записи из «Истории» Андрея Егоровича, сделанные корявым языком, но таящие в себе большую социальную правду, и составляют главную основу очерка «Крестьянское гнездо».

Еще три года назад оба сына старика поднялись и съехали на центральную колхозную усадьбу в Сазоновку. Он остался один.

«— Я не держал, — говорит Плетнев. — Зачем держать! Одни останутся — другие все равно уедут. Жизни я этим не поверну. Сейчас, парень, по всей державе переселение идет. Малые селения к большим прибиваются. У нас тут, в Заречном, тридцать дворов было, когда-то отдельный колхоз считался — по теперешним временам сказать смешно, а все же колхоз. А как укрупнили, стали потихоньку жители в Сазоновку перетекать. Там и электричество, и водопровод, и всякое другое. Без этого нынешний человек жить не может...»

Такой же здравостью крестьянского ума наделен и герой рассказа Леонида Воробьева Анатолий Федосеевич Щепов. Это тип современного русского, советского крестьянина, который через всю нелегкую, сложную жизнь свою пронес, сохранил неунывающий, веселый, озорной характер деревенского ёрника и мудреца. Характер этот в чем-то близок Кузькину из повести Б. Можаева «Живой», только Щепов куда удачливее его. С лукавым юмором описывает Леонид Воробьев этого колоритнейшего человека, освещает его со стороны, через восприятие «кариспандента».

Уже первое знакомство корреспондента с колхозником, а теперь престарелым пенсионером Щеповым выдает в последнем человека с истинно хозяйской, гражданской жилкой, который, будучи на пенсии, не в состоянии проходить мимо какого бы то ни было непорядка, который думает не за себя только, а «за колхоз, общество и, по меньшей мере, за всю державу». Стоило ему услышать выстрелы браконьеров, вздумавших не вовремя охотиться в окрестном лесу, как он бесстрашно устремился в лес: «Вы что же это делаете, бардашные хари! — на высокой ноте без всякого предисловия закричал Щепов, направляясь вокруг озера прямо к ним. — Закону не знаете, порядку? Я вот вас!».

Речь его задириста, он из тех, кто, как говорится, за словом в карман не лезет, причем на все у него есть своя точка зрения, на любой вопрос готов ответ. И ответ не с бухты барахты, а продуманный, умный, точный, своеобычно выраженный.

И, конечно же, с первой встречи корреспондента со Щеповым возникает у них разговор все про то же — об уходе сельского населения, главное молодежи, о пустеющих деревнях в родной местности. «Жалко», — говорит корреспондент, выражая столь понятное, когда видишь опустевшие деревеньки, чувство.

«— А чего жалко, — возражает вдруг ему Щепов. — Куда их к ляду? Их еще до войны свозить хотели, война помешала. Куда при нынешнем хозяйстве с хуторами? Пусть поближе к центру живут». Оказывается, за этими рассуждениями у «колхозника, а теперь престарелого пенсионера» Анатолия Федосеевича Щепова целая, своего рода социологическая система, на первый взгляд несколько жестковатая, но на поверку куда более современная и жизненная, чем у приехавшего в гости в родные места корреспондента. «Едет народ, ну и пусть едет. Рыба идет на глубь, ничего худого тут нет. Малость бы побольше, конечно, нады. А так, посуди ты сам, ну ежели бы все, как до войны, остались. И ребят нарожали. И те тоже остались. Чего бы делать-то стали при теперешней технике? Валянки валять?» Это он о миграции сельского населения в город.

«— Кто хутор любит? Кто в лес глядит, кто на елку молится. Я, конечно, могу жить в хуторе. Дак то я... А молодежи шум нужен, движение, чтобы кипело все кругом... Так ты создай молодежи условия. Чтобы людно было, весело жить...» Это оно судьбе маленьких деревенек.

«— По луне катаемся, а моя старуха лен руками поднимает. Рази это порядок? Значит, когда дойдет до нас срок — такие машины дадут, что «ох»!

— Ну, а пока-то, — спорил я. — Людей пока много надо.

— Чего много, чего много? У самого райцентра птицефабрику строят, все наши птичники — курам на смех будут. Во! Свинофабрику заложили, даст за семь колхозов. Я сам на совещании был. И где закладывают — знаю. Как построят, народу там немного потребуется...» Это он о завтрашнем дне деревни.

Таков он, нынешний крестьянин Щепов, — «я завсегда в курсе. Даже старуха у меня и та в курсе. Спроси ее, она тебе всю программу выложит. Нынче, брат, все про все знают, только иной дурачком прикидывается...»

Его разухабистый с виду оптимизм, его жестокосердие («Да хрен с ними, с деревеньками!») и чрезмерная широта и мягкость суждений («Пускай молодежь себе катит, счастья ищет») поначалу настораживают. Однако по мере того, как автор все глубже знакомит нас с этим характером, по мере того, как перед нами раскрываются его глубина и своебычность, начинаешь понимать, что первоначальное неприятие его связано с тем, что это человек, не выбирающий выражений. Он всю жизнь, что называется, рубит с плеча, порой намеренно впадая в полемические крайности, он любит словесную битву, рассуждения, доказательства, спор. Причем и в споре, и в деле, говорит про себя Щепов, «я всю жизнь не осторожничал». Когда становится понятным и привычным своеобразие его натуры — проясняются и его конечные жизненные позиции, очень близкие позициям его сверстника Андрея Егоровича Плетнева из «Крестьянского гнезда» Е. Лазарева.

Экономическое и социальное обоснование этих позиций — на материале жизни кировских колхозов — предпринял в своей очерковой книжке «Большое новоселье» Владимир Ситников. Книжку эту хорошо читать вместе с повестью «Русская печь». Дело в том, что для анализа тех социальных процессов, которые идут в современной деревне, Владимир Ситников выбрал те самые родные места, которые описаны в этой его лирической повести-воспоминании. Название повесть получила потому, что в сюжетную основу повествования легла история русской печи в избе крестьянки Ефросиньи, которую клал дед рассказчика, Фаддей Авдеич, помогала ему в этом вся деревня. В повести этой мы читаем подлинный апофеоз русской печи, домашнему очагу.

Из очерковой книжки мы узнаем, что этой деревни — только в повести она названа условно Коробово, а в очерках — Мало-Кабаново — уже нет на свете. Впрочем, это было ясно уже и из последней, заключительной главы повести — о приезде в родную деревню в наши дни, где автор встретил только нескольких старух, Ефросинью в том числе. Заключительная глава эта стала в видоизмененном варианте первой главой очерковой книги «Большое новоселье». И та лирическая грусть, дымкой памяти о прошлом завершавшая повесть, — исходное настроение, с которым мы начинаем читать очерки В. Ситникова. Аналитические очерки о том коренном, глубинном, всеохватывающем процессе нашей деревенской жизни, который был первым пожалуй, уловлен и запечатлен художественно Василием Беловым в его ответном рассказе «За тремя волоками». Рассказ о том, как после долгих лет отсутствия — с войны — майор, не выдержав, решает, наконец, поехать в свои родные деревенские места, где никого из родных уже давно не осталось. Как добирается он до родных своих мест: вначале на авиалайнере, потом на поезде, потом на автомашине, как бы переправляясь из эпохи в эпоху, причем последний, самый короткий промежуток пути, всего «три волока», несколько десятков километров бездорожья от станции до дома, занимает у него не часы, как самолет или поезд, но несколько суток. И вот он у цели.

«За соснами было небольшое поле, а там и косогор, и родимая Каравайка. Майор шел все быстрее, не замечая этого, и все хватался за карманы, ища папиросы. Вот позади и Вороньи сосны, травяная тропа выпрямилась, незаметно перешла в колесную дорогу, и он выбежал на косогор.

Каравайки на косогоре не было».

Щемящее чувство грусти оставлял этот рассказ, и ни автору, ни читателям (велика магия художественного слова!) как бы не было дела до того: а что случилось с деревней Каравайкой? Какие ветры над ней пронеслись? Почему Каравайки не стало на этой земле?

Лишь «где-то за тремя волоками неслись поезда и свистели ракеты, а здесь была тишина, и майору казалось, что он слышит, как обрастают щетиной его напрягшиеся скулы».

Это рассказ о горе человека, потерявшего вдруг свою малую родину.

Но возможен, а пожалуй, и необходим еще и другой взгляд: не со стороны человека, спустя три десятилетия приехавшего повидаться с родимой стороной, а со стороны тех, кто живет и трудится здесь — в Каравайке ли, Мало-Кабанове или Заречье — постоянно. И, пожалуй, этот-то взгляд и будет главный, основной, потому что он выражает желания, чаяния и стремления тех, кому не наезжать в родные места, а жить в них. Этот взгляд и содержится в книжке «Большое новоселье», равно как в рассказе «В гости к Щепову» или очерке «Крестьянское гнездо».

В беседах с жителями и работниками родных своих кировских мест Владимир Ситников выявил одну характернейшую закономерность: «— Больше всего мне, пожалуй, за сселение достается не от своих колхозников. Они за него, — говорил В. Ситникову председатель колхоза имени Кирова Николай Андреевич Селюнин. — А от заезжих людей, которые когда-то тут жили, в зыбке такой качались». И далее председатель рассказал историю, как напустился на него однажды некий городской заслуженный пенсионер: «У вас под березниками да осинниками больше земли пропадает. А тут у людей память. Я тоже на него взъелся, — рассказывает Селюнин, — раз так в своей деревне нуждался, так почему пятьдесят лет не приезжал? Может, твой ум, твой опыт и здесь пригодились бы!»

Очеркист начинает свое исследование проблемы переселения деревень, находясь в известной мере в позиции этого пенсионера. И его можно понять. «...Деревни нет. Просто зеленая куща с высокими тополями стоит на ее месте». Нет той самой деревни, которая с такой проникновенностью и любовью описана в повести «Русская печь». Автор не скрывает своей естественной печали по этой исчезнувшей деревне. Но его волнует и другой вопрос: «А отчего покинули мои земляки такую уютную красивую деревню?» Он разговаривал с десятками людей, и рядовых колхозников, и колхозных руководителей, он производит своего рода исторические и социологические изыскания и в результате приходит сам и приводит читателей к мысли, к убеждению в естественности неотвратимости и благотворности этих социально-географических, так сказать, перемен.

Леса и болота, покрывавшие всю территорию Вятской, Вологодской или Костромской губернии, диктовали нашим прадедам и прапрадедам свои условия географического расселения. Плешины отвоеванных у тайги полей могли прокормить немногих крестьян. Поэтому селились они, как правило, пишет В. Ситников, тремя-четырями дворами, которые потом разрастались до 10 — 15, от силы до 25 дворов. Но вот пришло новое время, и эти принципы расселения встали в объективное противоречие по отношению к современным условиям труда и существования крестьянства. Объективность этого противоречия подтверждается естественностью, поначалу даже стихийностью его жизненного разрешения: маленькие деревни стали исчезать с лица земли не по чьей-то злой воле или команде, но сами собой. И далеко не все их жители уезжали в далекие города, многие перебирались в соседние, более крупные села и деревни, где ближе к людям, где веселее, легче, «культурнее» жить.

Эти объективные закономерности выявлены в очерках В. Ситникова, по-моему, с полной убедительностью.

Выявлена и другая закономерность, которую автор определил как «выход из «заколдованного круга»: только на этом пути, на пути создания крупных, современных населенных пунктов в деревне, равных по условиям жизни, быта, культуры городским, можно приостановить процесс миграции сельской молодежи в города, в условиях Кировской области давно перешагнувший за свою оптимальную черту. И выясняется — увы! — что даже прославленная русская печь не выдерживает конкуренции с газовой плитой, — если деревенские хозяйки получают, как жители села Каринки, в свои дома газ.

Итак, удобные, со всеми бытовыми услугами дома, отличный клуб, больница, детский сад, столовая, телевидение, хорошие дороги — вот что заставляет людей перебираться из какого-нибудь Ново-Кабаново в такую вот Каринку. В общем у всех моих бывших соседей, кто в последнее время покинул родную деревню, мотив был один, именно это — тяга к необходимым житейским удобствам, — заключает свое исследование В. Ситников. А их-то и создавали последовательно и целеустремленно хозяева и жители Каринки.

«Крестьянин и жить и отдыхать хочет как в городе. А в маленьких деревушках таких условий не создашь». Что можно возразить против этого конечного вывода очеркиста, если относиться к народной, крестьянской жизни реально и всерьез? В том великом переселении, о котором говорил в очерке Е. Лазарева «Крестьянское гнездо» старый и умный крестьянин Плетнев, заключена не только экономическая целесообразность (концентрация сельскохозяйственного производства), но и немалый гуманистический смысл.

Но — противоречива жизнь! В борении противоречий движется она вперед! И не надо думать, что движение это дается легко, что так просто отрываться людям от родных, отчих и дедовых очагов, от своих родимых мест. Только причины, по которым сегодня уходит в небытие маленькое Ново-Кабаново или деревня Заречная, отличны от тех, которые увели с косогора десятилетия два назад беловскую Каравайку. Тогда это было чаще от бедности, а теперь от богатства: появилась, наконец-то, в колхозах экономическая возможность строить не только новые дома, но и поселки, отвечающие всем требованиям современного городского ли, деревенского жителя.

А потому завершим наши размышления так, как закончил свой очерк «Крестьянское гнездо» молодой куйбышевский писатель Евгений Лазарев:

«...Исчезает Заречный. Последние «крестьянские гнезда». Честно говоря, есть в этом что-то навевающее грусть. Жалко чего-то.

Но даже в этой грусти, в этой жалости чувствуется могучее движение жизни и победный бег времени».

* * *

Наши скромные заметки и размышления о современной прозе, посвященной судьбам деревни, подошли к концу. Рассчитанные на то, чтобы в той или иной мере помочь в многотрудной работе учителю-словеснику, они тем не менее далеки от методических указаний и не содержат в себе методических разработок.

Цель этих размышлений и разборов иная: дать преподавателю-словеснику более или менее цельное системное представление о современной так называемой деревенской прозе, вырвавшейся в последние годы во многом на передний край литературного процесса. Познакомить с ее немалыми эстетическими и нравственными богатствами, рассказать не только о ее победах, но и трудностях, внутренних противоречиях ее развития, о жарких спорах, которые кипят внутри и вокруг нее.

А самое главное — вооружить, по возможности, учителя-словесника научной методологией в подходе и постижении литературного процесса, как он проявляет себя именно в этой сфере литературы, методологией, в основе которой лежат марксистско-ленинские принципы историзма, партийности и народности. А вооружать методологией нельзя с помощью указаний, советов и директив, методология литературного анализа постигается лишь в деле, в практике, в совместной работе писателя, критика и читателя. Учитель-словесник — особый читатель. Постижение и совершенное владение методологией литературного анализа для него не менее важно, чем для критика или литературоведа: оно лежит в основе и его труда. Преподаватель литературы, критик, литературовед — все вместе учат людей трудному искусству общения с прекрасным, учат читать.

Идея данной книги в том и состоит, чтобы вместе с учителем-словесником прочитать немалый массив современной прозы о деревне, вникнуть в споры о ней и попытаться в процессе социального, конкретно-исторического анализа осмыслить и понять это интереснейшее явление в литературе социалистического реализма, поставив в общий контекст современного литературного процесса, выявить его духовный, этический и нравственный пафос. Нам хотелось бы, чтобы это совместное движение мысли и интереса, этот высокий нравственный смысл, оказавшись заразительными, захватили по принципу цепной реакции хоть какую-то часть и учеников, помогли им в главном — учиться думать.

Ибо и для нашего времени святы знаменитые писаревские слова: «Надо читать и размышлять не для того, чтобы убить время, а для того, чтобы выработать себе ясный взгляд на свои отношения к другим людям и на ту неразрывную связь, которая существует между судьбой каждой человеческой личности и общим уровнем человеческого благосостояния. Словом: надо думать. В этих двух словах выражается самая насущная, самая неотразимая потребность нашего времени и нашего общества».

Думать — ради того, чтобы учиться понимать жизнь и обретать свое достойное, гражданское место в ней.

Список рекомендуемой литературы

Книги

Сурганов В. Человек на земле. М., «Советский писатель», 1975.

Теракопян Л. Пафос преобразования. Заметки о современной деревенской прозе. М., 1974.

Статьи

Абрамов Федор. Кое-что о писательском труде. — «Вопросы литературы», 1974, № 3.

Астафьев В. Сопричастный всему живому. — «Наш современник», 1973, № 8.

Емельянов Л. Единица измерения. Заметки о прозе Василия Шукшина. — «Наш современник», 1973, № 10.

Ершов Л. Обновление старого жанра. Сатира Василия Шукшина. — «Наш современник», 1975, № 10.

Залыгин Сергей. Рассказ и рассказчик. — «Наш современник», 1971, № 11

Золотусский И. Познание настоящего. — «Вопросы литературы», 1975, № 10.

Иванов В. Социализм и культурное наследие. — «Коммунист», 1971, № 18.

Кедрина З. Постижение современности: удачи и просчеты. Обзор журнала «Наш современник». — «Литературное обозрение», 1974, № 5.

Кондратович А. Слово о времени. К 60-летию Сергея Залыгина. — «Наш современник», 1973, № 11.

Метченко А. Вечный зов и позывные века— «Москва», 1972, № 4.

Панкин Борис. Страницы жизни, главы творчества. (О трилогии Ф. Абрамова «Пряслины».) — «Литературное обозрение», 1973, № 5.

Радов Г. Кому наследуем? — «Литературное обозрение», 1973, № 3.

Старикова Е. Социологический аспект современной «деревенской прозы». — В кн.: Литература и современность, № 12. М., «Художественная литература», 1973.

Сурвилло В. Звенит труба Мещерякова. — «Новый мир», 1969, № 6.

Суровцев Ю. Сила революционного созидания. — «Правда», 1973, 24 ноября.

Хватов Александр. Черты народности. — «Наш современник», 1973, № 1.

Чалмаев В. Уроки «дельного» направления. К 50-летию Владимира Тендрякова. — «Наш современник», 1973, № 12.

Чапчахов Ф. Необыкновенное в обыкновенном. К 50-летию Евгения Носова. — «Наш современник», 1975, № 1.

Якименко Л. Художественная мысль и социальный прогресс. — В кн.: Литература и современность, № 12. М., «Художественная литература», 1973.

Якименко Л. Критерии оценок. Методологические проблемы современной критики. — «Новый мир», 1974, № 7.

Яновский Н. Деятельное добро. К 50-летию Виктора Астафьева, — «Наш современник», 1974, № 5.

Темы для диспутов и сочинений

1. Родина большая и малая в творчестве Василия Белова.

2. Василий Шукшин — прозаик, актер, режиссер.

3. Подвиг народа в пору войны (на материале трилогии Ф. Абрамова «Пряслины»).

4. Босиком по земле. Тема природы, любви к родной земле в творчестве Александра Яшина.

5. Судьбы «деревенского» очерка (В. Овечкин, Г. Радов, Ю. Черниченко).

6. Что мы берем с собой из прошлого русской деревни? (На материале книг В. Астафьева, Ф. Абрамова, В. Белова, В. Распутина, В. Шукшина.)

7. Чем дороги нам старуха Анна и Василиса Милентьевна? (Сопоставление повести В. Распутина «Последний срок» и рассказа Ф. Абрамова «Деревянные кони».)

8. Пелагея и Алька: два характера, две судьбы. (Разбор повестей Ф. Абрамова «Пелагея» и «Алька».)

9. Облик современной деревни в прозе и публицистике.

10. Героический характер современности (на материале романов В. Фоменко «Память земли», Е. Мальцева «Войди в каждый дом» и др.).

Феликс Феодосьевич Кузнецов — известный советский критик и литературовед.

Он родился в селе Тарногский городок Вологодской области в 1931 году, в семье сельских учителей. В 1953 году окончил факультет журналистики Московского Государственного университета им. М. В. Ломоносова. Работал в «Литературной газете», журнале «Знамя», заведовал кафедрой журналистики в Университете Дружбы народов им. Патриса Лумумбы. В настоящее время — член редколлегии и обозреватель журнала «Литературное обозрение», председатель творческого объединения критиков и литературоведов и секретарь правления Московской писательской организации.

Перу Ф. Кузнецова принадлежат книги «Каким быть? Литература и нравственное воспитание личности»; «Журнал «Русское слово»; «Публицисты-шестидесятники»; «Беседы о литературе»; «Растут новые люди... В. И. Ленин о проблемах нравственности»; «За все в ответе. Нравственные искания современной прозы» и другие, статьи о современной советской литературе и русской литературе и журналистике XIX века в журналах «Вопросы литературы», «Русская литература», «Литература в школе», «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Знамя», в газетах «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Учительская газета» и других.

1

О «деревенской» теме в литературах союзных республик подробнее можно прочесть в книге Л. Теракопяна «Пафос преобразования. Заметки о современной деревенской прозе» (М., 1974).

2

К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. Т. 1. М., 1976, с. 122.

3

Там же, с. 122 — 123.

4

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 303. Все последующие ссылки на это издание даются в тексте (первая цифра — том, вторая — страница).

5

Подробнее о деревенской теме в советской литературе в ее историческом развитии см.: В. Сурганов. «Человек на земле» М., 1975.

Content

Феликс Кузнецов
Самая кровная связь
Судьбы деревни в современной прозе

Введение

Глава первая Сопричастность народной жизни

Глава вторая Начало спора

Глава третья Самая кровная связь

Глава четвертая Народное и патриархальное

Глава пятая Пафос историзма

Глава шестая Чувство хозяина

Глава седьмая Новь современной деревни

Список рекомендуемой литературы

Темы для диспутов и сочинений