Варианты Морозова. Стеклянная стена

Варианты Морозова

I

Константин Морозов пропал без вести в июле тысяча девятьсот шестнадцатого года при форсировании реки Стоход, во время Брусиловского прорыва.

Двумя месяцами позже скончался его отец, Петр Ипполитович Морозов, уездный фельдшер. Он был огромного роста, черноволосый, хромой, ходил, опираясь на палку. Любил женщин, веселые компании, от спиртного не пьянел, а становился добрее и с чувством пел украинские песни. Когда случалось, что вдруг звали к больному, он для освежения дыхания жевал сухой чай и шел как ни в чем не бывало.

Из Морозовых остался один пятнадцатилетний Григорий, учившийся в полтавской бурсе. Смерть отца принесла ему освобождение от бурсацкой муштры, достаточно жестокой, чтобы связать смерть с радостью освобождения.

Старые бурсаки, попытавшиеся окрестить его шмазью всеобщей, загибанием салазок и другими традиционными мучениями, столкнулись не с обычной покорностью новичка, а с жестокой и злой защитой. Все же Григорий был скручен и подвергся обряду посвящения в товарищество, хотя два или три нападавших и остались с царапинами и синяками.

Григорий не отличался ни ростом, ни силой и походил на свою мать, сероглазую маленькую женщину, ушедшую в лучший мир, когда ему не исполнилось и пяти лет. Но были в нем упрямство и пылкость, он всегда был готов к нападению.

Как бы там ни было, три семестра Григория закаливали не жалея, и вернувшийся в родной город Старобельск пятнадцатилетний мальчик имел характер взрослого мужчины.

Он принял на себя дом и впустил жильцов. Товарищ покойного фельдшера, почтмейстер, взял Григория помощником бухгалтера, как сейчас сказали бы об этом — на полставки.

До восемнадцатого года Морозов, по-видимому, оставался в этой должности, а с зимы восемнадцатого необъяснимо сделался начальником Новоайдарской волостной милиции.

…Григорий Петрович, наверное, не подозревал, почему в Донбассе, к которому примыкал степной Старобельск, завязался один из самых сложных военных узлов. Сечевики гетмана Скоропадского, немецкие Soldaten, белоказаки Краснова, добровольцы Деникина, 2-я армия Украинской советской республики, дивизии Южного фронта РСФСР — огромные военные массы дрались на густонаселенном пространстве бассейна, измеряя свою жизнь захватом или сдачей шахтерских поселков, железнодорожных станций, уездных городов. Григорий Петрович был в самом низу войны и смотрел на нее сквозь прицел винтовки. Он освоил все системы — трехлинейку, «бердана» и «шош», румынские и австрийские трофейные, а также пулеметы «максим» русской и немецкой систем, «гочкис», «шош», «льюис». Рубить шашкой он толком не научился, клинок заносил так, что отсекал коню ухо.

Григорий Петрович не стал красным командиром, хотя был смелым бойцом; он не любил подчиняться, всегда был готов спорить, — однажды из-за него сорвалась отправка полка на фронт, и его чуть было не расстреляли, в другой раз он отбил у чужой дивизии три вагона с продуктами, потому что в его собственном полку сидели на голодном пайке. Скорее всего, ему прощалось за храбрость.

В двадцатом году Григорий Петрович снова стал начальником милиции, но не в Новом Айдаре, а в Райгородке. Ничего, кроме службы, всерьез не занимало его. Он жил, привыкнув к мысли о возможной смерти. Это был худший из всех видов одиночества. Однако война по-прежнему продолжалась, ей требовались и такие, подобные оружию люди. Она носила характер охоты: милиция, отряды ЧОНа и даже регулярная кавалерийская бригада гонялись за мелкими и средними бандами, насчитывающими от тридцати до пятисот сабель.

Хутора и деревни, постигшие искусство партизанской самообороны, были враждебны к новой власти, за которую только несколько месяцев назад они были готовы отдать жизнь. Теперь, когда на их землю больше не посягали ни белое дело, ни иноязыкий интендант, хутора и деревни желали, чтобы их оставили распоряжаться землей по своему усмотрению. В комиссарах продовольственной комиссии, забиравших хлеб для голодных городов, они увидели новых врагов. На теле республики зазияли огромные раны политического бандитизма, — так прочитал его внук Константин о том времени.

О чем мог думать Григорий Петрович, получив по телеграфу сообщение: «Карта десять верст в дюйме. В районе Черной речки предполагаются действия банды Каменева. Организуйте преследование. Уездчека Медведев»? Григорий Петрович знал, что Каменев, или, как его звали, Каменюка, превосходит силы райгородской милиции по меньшей мере в три раза… Григорий Петрович организовал преследование.

То, о чем он тогда думал, не дошло до Константина.

Однажды Константин и Вера зашли в Старобельский районный музей, и старик заведующий, узнав внука Григория Петровича, отвел их в свой захламленный кабинет и стал хвастливо рассказывать о давних боях. Он был краснолицый, седой. От него кисло пахло винным перегаром. Старик рассказывал о том, что Григорий Петрович никогда не вспоминал. Он показал грамоту, где было написано: «Неустрашимому бойцу Авангарда Пролетарской армии частей Особого Назначения».

Позже, когда Константин учился на первом курсе горного факультета, он заново сочинил услышанную историю и отнес рукопись в областную молодежную газету.

«Они схлестнулись впервые в марте двадцатого года.

Атаман Каменев подкатил к дому на тачанке, спрыгнул на примятый снег, метнулся к двери и замолотил кулаком.

— Откройте! — крикнул он. — Аграновский! Срочный пакет Морозову. Ну, живее! — он стукнул сапогом в дверь.

Командир продотряда Аграновский с керосиновой лампой в руках вышел на крыльцо. В тот же миг три пули, пущенные в упор, погасили поднятую лампу, и Аграновский, забирая пустое пространство руками, рухнул на дощатое крыльцо.

Атаман перешагнул через убитого. В сенях было темно. Он нащупал щеколду, дверь отворилась без скрипа. Прижавшись к стене, Каменев пытался что-либо разглядеть в комнате. Он знал: выстрелы разбудили Морозова.

— Не узнаешь? — крикнул Каменев. — За что брата казнил в Белолуцке, сволочь! Я тебе звезды за него буду резать!

Тяжелый удар по голове сшиб его с ног, и, падая, он наугад выстрелил, прежде чем потерял сознание. Пришел в себя мгновенно. Морозов уже ломал ему руки и сопел в затылок.

— Пу-усти… — прохрипел Каменев.

— А звезды! Кому? — ответил Морозов. — Нет, Васятка! Кончился ты, бандитское отродье.

— Вишневский, Нехорошев, Аграновский, — бросил Каменев, — недаром подохну!

Он изогнулся, перекатился через спину — пуля опалила ему щеку. Он вскочил. Морозов подставил ему ножку. Каменев полетел к окну, вышиб головой стекло. Вторая пуля ударила по руке. Он перевалился, как мертвый, через подоконник, метнулся к плетню, на ходу крича в темноту:

— Стреляй, хлопцы!

Морозов выскочил на крыльцо, споткнулся о труп Аграновского, упал, и над головой пронеслась длинная пулеметная очередь. И Морозов заплакал от злости. Его слезы текли по неостывшему лицу убитого, смешиваясь с кровью.

— Аграновский! — позвал Морозов. — Слышишь, Аграновский! Я не умру, пока не отомщу за тебя.

Он намертво сжимал в правой руке черный револьвер системы «смит-вессон».

Утром в губернскую Чека он отбил телеграмму: «Карта десять верст в дюйме. В районе Черной речки замечена крупная банда. Налет на отделение милиции в Райгородке. Убит компродотряда Аграновский. Начальник милиции Морозов ранен. Преследование не дало результатов».

Вскоре они снова схлестнулись. Морозов организовывал отряды ЧОНа в Старобельском уезде. Каменев примкнул к Махно.

Тяжелым пыльным шляхом шел обоз. Милиционеры и чоновцы изнемогали в седлах. Жаром несло из степи. Степь была враждебной, десятки банд растворились в ее пространствах, и она грозила поглотить и этот почти беззащитный обоз.

Скрипели телеги. Чья-то сильная глотка пробовала запеть «Яблочко», но никто не поддержал. Вилась пыль и опадала на дорогу, на следы коней.

Они не знали, что уже обречены. Они чувствовали усталость, но путь был далек. Они мечтали о женщинах, а война не оставила им времени на любовь и на детей. У них было короткое прошлое и десять часов будущего.

За полдень открылись белые хаты села и колокольня на окраине. Спешились в церковном дворе.

Злобно глядели на них мужики. Молча отдавали мешки с зерном.

Пятеро из охраны обоза забрались на колокольню. Крепки были ее стены из красного кирпича. Один дернул за веревку, ударил колокол, грозно, сумрачно. И полетел звук в окна-бойницы, в чистое поле, где резво скакал одинокий всадник, по неизвестной причине покинувший село.

На закате дня во двор съезжались продармейцы. Вот-вот они оставят это хмурое село. Солнце еще не докатится до того осокоря, как кликнут сбор.

Но тут хлопнул с высоты выстрел, и Морозов крикнул:

— Закрыть ворота! Каменюка!

Сквозь железные прутья ограды просунулись дула винтовок. Клацнули затворы. И отлетели первые вражьи души.

К воротам крадется дьякон, хилый старик, приникает к стенам. Не видят его бойцы.

Новая атака, новый залп. Спокойно держатся хлопцы, и верна у них рука, и ворота держат удары трехдюймовой пушки.

Как молоды они, чтобы сейчас умереть!

Слабые руки дьякона отодвигают засов, и створы поддаются, расширяется проем между ними.

И нет уже времени на жизнь. Кровь на саблях. Двор вырублен. Остаются только пятеро на колокольне.

Морозов покатал на ладони патрон. «Последний».

Они были в церкви и во дворе. Они рвались и сюда, на колокольню. Только крышка люка отделяла осажденных от их пуль.

Морозов оттолкнулся спиной от стропила и выглянул в бойницу. Двор не был виден: мешал зеленый куполок внизу. На взгорбке по-прежнему стояла пушчонка, нацеленная на церковь. За ней горячил воронка Васька Каменев. Далек, недосягаем для пули был он, атаман Каменюка.

Осталось умереть достойно. Этот патрон для побежденного. Тебя пристрелят тут же во дворе. Ты призовешь в свидетели осокорь за разбитым забором, зеленый высокий осокорь.

Слава богу, они не успеют тебя вздернуть. У них бы хватило на это ума. Да только им некогда возиться, у них на хвосте Заволжская бригада.

Вырваться, вырваться… Язык колокола да веревка, волочащаяся по полу, подрагивают в ответ на выстрелы. Морозов рванул ее — ударил колокол грозно, с железным придыхом, и задрожали стропила, и потек звук бойницы, в степь, на соседние деревни и поля. «Ну-Где-Ты-За-Вол-Жска-Я-Бри-Га-Да! Где-Ты!»

Он точно слился с ревущей медью. Набат рвался сквозь конные сотни, сквозь погони, сквозь грохочущую дробь «максимов», «льюисов», «гочкисов», сквозь огонь и дым пороховой.

Морозов отбросил веревку. Расхристанный, маленький, он замер, уставившись на люк, подрагивающий под ударами прикладов. Его черный «смит» был зажат в правой руке. Крышка люка, окованная железными полосами, побитые ржавчиной петли и серые от пыли доски — вот его защита. Он снял с пояса гранату. В ней не было капсюля, но сейчас это было неважно. Будь даже в ней десять капсюлей, с одной бомбой не одолеешь банду.

Морозов расплел веревку, привязал один конец к чеке гранаты, приоткрыл люк и опустил бомбу. «Теперь не сунутся. Теперь у меня еще патрон сэкономится».

Колокольня была клеткой для него. Но колокол, дико прокричавший о помощи, о ненависти, нес призыв по дорогам.

2-я Заволжская бригада смяла банду. Только атаману с десятком человек удалось уйти. А те, пятеро с колокольни, постаревшие и полные ненависти, прыгнули в седла и помчались в погоню.

Они шли по следам атамана и взяли его в деревне Волкодавовке, гиблом кулацком месте. Связанного атамана привезли поперек седла к братской могиле, поставили на колени и застрелили.

Один из пятерых жив и поныне. Григорий Петрович Морозов — так его зовут, он мой дед. Он боролся и умел глядеть в лицо смерти.

Всю свою жизнь он проработал бухгалтером. Глядя на него, никогда не скажешь, что у него была такая молодость…»

Григорию Петровичу статья не понравилась. То ли она напомнила ему его одиночество, то ли в ней было много неправды, но он оценил ее одним словом, сказанным по-украински: «Дурныця…», то есть — ерунда.

Осенью двадцать первого года, уже после отмены продразверстки, Григорий Петрович был тяжело ранен взрывом гранаты. Осколки поразили его в голову, в бедро и в спину. Он умирал. У него не было сил оставаться в жизни, ибо жизнь для него означала войну, а война приучила его к жестокости и разрушению, и для борьбы с ранами это оказалось бесполезным.

За Григорием Петровичем ходила рослая крепкая медсестра Саша. Она заплакала над ним, потому что поняла — он не желает жить и обречен. Над ним еще никто не плакал. Своей матери Григорий Петрович не помнил, ее могила заросла еще при веселой жизни старого фельдшера Морозова.

Медсестра иногда напевала песню: «Ой, на гори женци жнуть…», и в песне говорилось о казачьем походе. Однажды, когда она дошла до слов о Сагайдачном, «що проминяв жинку на тютюн та люльку», Григорий Петрович открыл затуманенные глаза.

Наверное, он почувствовал тогда, что еще и не жил на свете, а уже торопится умереть.

II

Морозов возвращался домой и возле книжного магазина увидел Веру. Ее лицо, обращенное в его сторону, было задумчиво. Это была задумчивость взрослой женщины. Морозов так и решил, больше ничего не пришло ему в голову. Он не затормозил, не остановился. Дыхание вдруг сбилось. «Боже мой! — сказал про себя Морозов. — Почти десять лет…»

Он взглянул в боковое зеркальце: Вера не обернулась. Она не заметила, кто ведет «Запорожец».

— Ладно, — пробормотал Морозов.

Это злое «ладно» должно было подтвердить, что ему давно нет дела ни до какой Веры. Но в душе по-прежнему что-то тлело, что-то саднило, не заживало. Черт знает что за наваждение — серьезному мужику вспоминать юношеские сумасбродства.

И он не вспоминал.

Увидел Веру?.. Значит, она приехала к родителям. Что в этом неожиданного?

Морозов прибавил газу. Начался небольшой подъем, и «горбатый», загудев, стал медленно набирать скорость. На середине подъема пришлось переключить передачу, потому что двигатель тоненько застучал. «Нечем похвалиться, — усмехнулся Морозов. — Почти десять лет… Вспоминает ли она когда-нибудь?.. Сейчас поворот налево. Вот… во двор… мы дома».

Он вошел в подъезд, вытащил из почтового ящика газеты и поднялся на третий этаж («Известия», «Социалистический Донбасс», «Советский спорт», письмо из Старобельска). Морозов все свернул в трубку и ударил ею по перилам.

В доме было тихо. Он пошел на кухню, поглядел на холодильник, бросил на него газеты. Подумал, постоял и направился в комнату. Сел в кресло и потянулся к телефону. Подержав трубку, Морозов опустил ее обратно и закрыл глаза. Было похоже, что он не знал, чем заняться.

Он сходил за газетами.

Нечем было похвалиться. Серая жизнь, скудный быт, маленькие желания… Прийти к Вере и сказать: «Знаешь, ничего не получилось, пожалей меня».

Развернул «Известия», там была тридцатистрочная информация о бригаде с шахты имени Димитрова. Местная газета напечатала о бригаде большой репортаж. И Морозов почувствовал унизительную ревность. Такого с ним еще не бывало. Но чужая слава подчеркивала его серость, дело было именно в этом. Уже просматривалась и вся остальная жизнь впереди, уже было невозможно куда-либо свернуть и выбрать другую. Страшная противоположность между тем, что хотел Морозов в юности, и тем, чего он добился сейчас, между высоким, романтичным, не до конца понятым и между простым, житейски низким, предельно понятным, — эта противоположность угнетала его.

К письму Морозов еще не прикасался. Оно было от бабушки, один вид дрожащего корявого почерка вызывал жалость и беспокойство.

Бабушке было восемьдесят два года. С ее смертью порвалась бы главная нравственная связь Морозова с родней; отец и дед уже умерли. Бабушка умоляла Морозова забрать ее. Но что об этом говорить… Он не раз привозил ее сюда, но, прожив месяц, она уже скучала и требовала, чтобы внук вез ее обратно.

А теперь надо было все же забрать бабушку, он это понимал, однако не хотел хлопот, боялся их. Если уж до конца быть честным, боялся ее умирания у него на глазах.

Морозов отложил письмо к газетам на столик. Подошел к балкону, толкнул дверь.

Здесь было жарко. Солнце нагрело бетонный пол и железные перила. Под ногами лежал свернутый в трубочку кленовый лист. Утром было ветрено. Наверное, лист закинуло ветром.

С высоты Морозов поглядел вниз, и вдруг вспомнилось ему, как давным-давно говорил с Верой по телефону, сидя на четвертом этаже у открытого окна, и как ясно и просто думал: вот сейчас она откажет и я прыгну…

А Вера не отказала, согласилась стать его женой.

«Ты бы не прыгнул! — насмешливо сказал себе Морозов. — Что за глупости!»

Тут же он возразил себе, словно в нем затевали спор два разных человека. Однако спора не получилось, Морозов-нынешний без борьбы взял верх.

Через два часа нужно было возвращаться на шахту и проводить с третьей сменой наряд. Начальник участка Бессмертенко болел, его заместитель Тимохин исполнял обязанности. Морозов же как был помощником начальника участка, так и оставался им.

Но положение было запутанное и шаткое. Бессмертенко лежал со вторым инфарктом, Морозов хотел стать начальником на участке, а для этого еще нужно было обойти Тимохина. А как его обойдешь?

Бесхитростный, стареющий Тимохин. Ему тридцать четыре года, он лысый, лишь на затылке короткие щетинистые волосы. Женщины его не любят, с ним скучно.

«Что ты смущаешься? — спросил Морозов себя. — Ты же не тот попрыгунчик… (Неужели и вправду сиганул бы?!) Жизнь — это спорт».

Он взглянул на часы и решил принять душ и поесть.

В ванной комнате под потолком, упираясь одним концом в стену, а другим лежа на вытяжном шкафу, размещалась деревянная ручка от швабры. С нее свешивалось полотенце. Морозов отвернул кран, потрогал холодную струю и стал под ее колючий накат.

Если обойти Тимохина… Если Морозов ничего не предпримет, то еще лет пять или все десять он не вырвется к настоящему делу и будет исполнять чужие приказы. Кажется, зачем карабкаться в гору, поднимать новую тяжесть, но что еще остается? Больше нечего выбирать, и это самое грустное. Нет, жизнь вовсе не спорт. К чему обманываться? Это потерянная Вера, это болезнь, как у Бессмертенко, это дни, похожие один за другой, сменные задания, лихорадка из-за плана, бардак на участке, когда сидишь на шахте сутками, ибо ты рабочая лошадь, сидишь, и некогда умыться, поесть. Тебя посадили в бочку и пустили по откосу, славный спорт?

После душа Морозов повеселел. Он причесался перед зеркалом. Его лицо не было усталым, углы широкого рта загибались кверху, как будто Константин вот-вот был готов усмехнуться. Он потрогал большим пальцем длинный шрам на правом виске. Три года назад его ударил острый кусок угля и оставил вечную татуировку. Однажды зажало между стеной откатного штрека и вагонетками, но остался в сознании, не упал под колеса. Больше приключений не случалось.

Морозов вышел из ванной.

В холодильнике стояла тарелка с сырыми антрекотами. Он слил в раковину собравшуюся на дне тарелки бурую кровь и поставил на газ сковородку. Можно было пообедать и в шахтной столовой, но тогда почти наверняка он не попал бы домой: что-нибудь удержало бы.

Морозов поджарил мясо, поел, вымыл тарелки и сковородку. Все-таки правильно, что он не остался на шахте. Он был там, как обычно, с шести часов утра. В забое меняют транспортер, к вечеру закончат. Из-за этого угля будет мало.

Морозов хотел лечь на тахту, но увидел письмо на газетах. Сквозь неразборчивый почерк и грамматические ошибки к нему пробился ласковый старческий голос:

«Мой дорогой внучек Костя! Живи, только не старей, как плохо старому человеку. Приближается зима. Ой как боязно. Хорошо когда тепленько в доме, а зимой надо топить а как вставать не хочется Костя почему ты не пишешь забыл ты меня. Никому я не нужна потому что я старенька, а смерть тоже меня забыла. Что пора мне на вечную жизнь или мне места нет? Я, Костя, рада за тебя что ты не пьешь. Все на шахте пьют, я помню когда получка была на шахте в Боковке где я фельдшером служила шахтеры сильно побились в драке. Ты не пей, рабочие еще больше уважать станут Моя ты умница золото мое. Хотя бы женился и дитинку народил! Я бы полюбовалась. У соседки девочка, я все хожу к ней. Она сидит за столом и ложку сама держит. Ее фотографировали на всякие позы, хорошие фотографии И ты бы так сфотографировал и прислал мне.

Твоя бабушка.

Меня кто-то зовет, а потом дедушка Гриша зовет: «Саша!» — и мне так жутко делается. Он стучит в окно: «Где моя кровать стоит?» Я боюсь сама оставаться, вот горе! Или это нервное?

Сонник взяла, слезы глаза застят. Перекрестилась и легла. Ты просил послать тебе сонник, а как мне быть? Я к нему привыкла, придут соседки, поспрашивают, а я им растолкую.

Мой родной сыночек пиши не забывай

Обнимаю тебя крепко целую

твоя бабушка».

Бабушка была единственной среди всей родни, кто не противился, когда Морозов собрался жениться на Вере. Бабушка любила его иначе, чем остальные. Она выходила Константина в сорок седьмом году, тот уже умирал, истощенный страшной дизентерией. Врачи запрещали давать ему воду; Костя едва стонал, сил не было даже на крик. Тогда бабушка увезла его в Старобельск.

Бабушка Константина, Александра Павловна, была родом из курского села Рыбинские Буды, откуда в голодный год ее забрали двухлетней сиротой в Старобельск. Она прожила в няньках, была уборщицей в школе и закончила армейские курсы медсестер.

На фотографии она была с высокой учительской прической, в темном глухом платье с мелкими пуговицами на груди, молодая и строгая.

Выходя за Григория Петровича замуж, она должна была понимать, что душевное обновление мужа будет долгим и что семья будет держаться только на ней. Морозовы уехали из Старобельска. Их дом сгорел еще при деникинцах, поэтому они выехали налегке.

Уезжая из Старобельска, бабушка не думала, что когда-нибудь вернется обратно. Ее дорога только-только начиналась, и самое страшное — война — уже было в прошлом.

Она стала работать фельдшерицей в шахтном медпункте, а Григорий Петрович работал бухгалтером. Она родила трех детей, двух мальчиков и девочку, и всю жизнь видела свое назначение в них и муже, а потом — и во внуках.

Ее дочь вышла замуж за инженера Анищенко и жила в Москве. Один сын был председателем колхоза в Тульской области, а второй — Петр, отец Константина, стал горным инженером.

Они жили скромно, а может быть, даже бедно. Сфотографированный в возрасте четырнадцати лет Петр Морозов одет в тесную курточку, мятые хлопчатобумажные брюки, на ногах — брезентовые ботинки. Он почему-то острижен наголо. На другой фотографии — его младший брат Михаил в таких же морщинистых убогих ботинках. Это тысяча девятьсот тридцать шестой год. Григорий Петрович еще не стар, но многое позади, и можно подвести некоторые итоги.

Главное — дети здоровые и толковые. У Петра заметна тяга к радиотехнике, он строит детекторные приемники. Михаил общительнее брата, у него много друзей, и он любит меняться с ними разными вещами. О дочери, Надежде, еще ничего определенного сказать нельзя, кроме того, что она обещает стать красавицей.

Григорий Петрович и Александра Павловна живут в маленьком доме, принадлежащем шахте. У них свой огород, куры и два пчелиных улья. Михаил и Надежда в мае вскапывают землю и вместе с Александрой Павловной сажают картошку, огурцы, помидоры, лук, морковку, капусту. Петр редко участвует в огородных заботах, но и ему и Григорию Петровичу приходится таскать воду из колодца на огород, — часто май бывал сухим, а в июне начинали дуть восточные суховеи. Обычно суховеи стояли от двух до шести дней.

Григорий Петрович увлечен пчелами. Он выставляет ульи из омшаника в конце апреля. В степи уже цветут тюльпаны и сон-трава, потом зацветают татарский катран, ирисы и горицвет, а на третьей майской неделе раскрываются темно-красные пионы.

Иногда Григорий Петрович забывает о пчелах, и тогда Александра Павловна ворчит и сама осматривает рамки с детвой, проверяя, не готовят ли пчелы рождение второй матки. Если упустить появление второй матки, то пчелиная семья разделится и вылетит рой.

Григория Петровича в малой степени занимает мед, ему нравится следить за таинственно организованной жизнью ульев, и этим он привязывается к природе трав и цветов. Проезжая по делам службы проселочной дорогой, он нередко останавливает лошадь, привязывает вожжи к передку легкой двуколки и ходит по обочине, глядя на разноцветный степной ковер с серебристым ковылем и типчаком. Он уже умеет различать медоносы — эспарцет, клевер, донник, иван-чай. Александра Павловна научила его определять лекарственные травы. Ему приносит глубокую спокойную радость простое открытие, что среди беспорядочного чередования степных холмов, грив, куполов, долин и оврагов травы растут по своим законам и привязанностям. Григорий Петрович видел на сланцевых обнажениях люцерну, ромашку, чабрец, на песчаниках — тимофеевку и житняк, на солонцах — полынь и узколистую осоку. Потом он передаст это открытие внуку, станет ждать от него радостного удивления, но Константин будет интересоваться в жизни деда совсем другим. Для Константина тридцать шестой год был непонятнее и скуднее двадцать первого. Было странно узнавать, что героически начинавший человек превратился в замкнутого служащего, которого мало коснулось стахановское время и закал первых пятилеток.

На фотографии того года Григорий Петрович с узкой щеткой усов, худощавый, лысеющий. Он и впрямь похож на бухгалтера; никакого противоречия между формой и содержанием не видно.

Константин понял позже, почему дед охотно вспоминал именно этот период своей жизни: тогда Григорий Петрович жил в согласии с собой. Должно быть, это и было счастьем.

Его дети унаследовали в большей мере стойкий характер Александры Павловны, и только у одного старшего сына Петра порой пробивались вспышки гордыни, — впоследствии он был сломлен как раз поэтому.

Пока Григорий Петрович задумчиво постигал жизненную субстанцию, на бабушке лежало воспитание детей. Их окружал прежде всего ее мир, в котором жизнестойкость дерева, трудолюбие пчел, обыденная работа на земле и радость наблюдения за ростом какой-нибудь луковицы, — это незаметно воспитывало в них самую надежную защиту в будущих испытаниях. Иногда бабушке приходилось доставлять раненых и убитых шахтеров на земную поверхность. Она рассказывала детям о таких днях, не утаивая ничего. Смерть и человеческие муки, которые не раз видела вблизи бабушка, никогда не смогли опалить ее душу хладнокровием. Она выговаривала свою горечь дома. В ее глазах стояло удивление, а глаза Григория Петровича подергивались сухой бестрепетной пленкой. В те минуты дети постигали что-то такое же большое и серьезное, как в часы близости с природой.

Вначале она ничему их не учила, а потом, когда наступила пора учебы и связанных с ней школьных ограничений, бабушка проявила твердость и даже жестокость. Само собой от нее исходило требование мужества, честности и уважения к человеку. Как медик, она ясно понимала, что человек сделан одинаково из добра и зла, и принимала в нем все, только подлости и двоедушия на дух не переносила.

Кем она хотела видеть детей? Агрономом, врачом и инженером. И будущие эти профессии представлялись ей единственными в силу необходимости их для жизни людей. Наверное, в ее желании было заложено и то, что́ при Константине стало называться престижем профессии, но бабушка никогда не могла себе позволить ориентироваться только на чужое мнение и материальный успех: она доверяла себе.

Как ни странно, внешне совсем не подходившая к ней песня того времени «Нам нет преград ни в море, ни на суше» вполне точно выражала состояние бабушки. С одной стороны, это было время внешней бедности, а с другой — внутреннего величия и богатства.

И нет ее вины в том, что из трех детей только одного Михаила не согнула жизнь. Дочь Надежда отдала себя своим детям, осталась недоучкой, домохозяйкой, матерью и тихо отцвела, никем не оцененной, кроме своих близких. Ее безвестное угасание было малозаметно на фоне бурной судьбы брата Петра и несокрушимой твердости брата Михаила, ставшего сразу после войны председателем колхоза. Может быть, нельзя было назвать Надежду несчастливой, но ее счастье было построено на самопожертвовании своими интересами ради интересов мужа, детей и внуков, и идеально развившееся семейное чувство подавило в ней личность. Она была почти точным повторением своей матери, но повторением, лишенным могучего жизнелюбия Александры Павловны. Если бы ей пришлось пережить испытания, подобные сиротству, скитанию по чужим людям, горькую муку сострадания в госпиталях и шахтных медпунктах, то Надежда была бы другим человеком… Сама она едва ли понимала, что ее жизнь неполная, а понимала это только одинокая умная старуха Александра Павловна.

…В тридцать девятом году у Григория Петровича открылась язвенная болезнь. Бабушка решила возвращаться в Старобельск и связала свое решение с тем, что там Михаил начнет учиться в сельскохозяйственном техникуме. Она не хотела отпускать сына одного. Но самая главная причина переезда не высказывалась, ибо вряд ли объяснялась так же ясно, как болезнь и необходимость учения: бабушку потянуло на родину. Впоследствии она любила путешествовать и долго примерялась обосноваться то у Михаила, то у Надежды (Григория Петровича и Петра тогда уже не было в живых) и, нигде не смирившись с ролью беспомощной, а главное — бездеятельной приживалки, вернулась в Старобельск навсегда. Она попробовала пожить и у Константина, но в пустой квартире ей стало страшно. Уехав, она порой упрекала внука, что тот не хочет ее забрать.

«Поеду к ней, — подумал Морозов. — Схожу на могилы! Давно не был…» До Старобельска было триста километров, туда можно было добраться за полдня.

«Черта с два удастся, — тут же сказал он себе. — Не отпустят».

Зазвонил телефон. Морозов покачал головой. Ему не хотелось поднимать трубку.

— Потерялся двигатель от транспортера! — сказал диспетчер.

— Хм, — ответил Морозов.

— Морозов? Это ты или не ты?

— Чтоб вы провалились со всеми вашими транспортерами! Возьмите со старого.

— Спасибо за совет, — пробурчал диспетчер. — Только ты забыл, что там другая модификация. Не подойдет.

— Где Тимохин? — спросил Морозов и ответа не ждал.

Было ясно: надо ехать. Нашли лошадку. Тимохин где-то там у них под боком, но его не ищут, — проще позвонить Морозову. Бессмертенко говорил: Тимохина можно за смертью посылать.

Морозов пошел в ванную, снял с гвоздя рубаху. Ее ворот был серым. Он скомкал ее и сунул в коробку с грязным бельем. Потом надел свою любимую светло-голубую сорочку и хорошие брюки. Ему трудно было бы ответить, зачем он выбрал эту одежду. На шахте предстояло просидеть до ночи, а то и спускаться под землю. «Надел чистое — и в смертный бой», — улыбнулся Морозов. Ни раздражения, ни злости он не испытывал. Он привык к подобной неразберихе. Когда-нибудь там перепутают небо с землей и шахтная клеть взлетит прямо в рай. Бывало такое. Он подсчитал, сколько секунд летит клеть по стволу, и вышло около тридцати секунд. За эти секунды наверняка сообразишь, что произошло. Но зачем же он забивает свою голову такими небылицами? Пора ехать.

Некогда Морозова удивило определение горных инженеров: «народ по духовным качествам оборотистый, скупой, малоразвитый и грубоватый». Оно относилось к первому десятилетию двадцатого века, ко времени штейгера Шестакова, прадеда Константина по материнской линии, но в чем-то существенном оставалось справедливым и сейчас. Социолог, впрочем, мог легко опровергнуть эту мысль, подсчитав, насколько выросли с той поры общее образование людей и уровень механизации. Он без труда оспорил бы Морозова. Но как бы он возразил на то, что шахта — это горная стихия? И стихия отбирала народ стойкий, твердый, решительный, предпочитая интеллектуалам грубых героев.

С весеннего месяца апреля в шахте шла тяжелая подземная гроза. По лавам текли ручьи воды и грязи, кровля трещала и обрушивала глыбы. На-гора выезжали вагонетки с мокрой пустой породой. Шахта, и прежде никогда не бывшая передовой, стала последней среди всех шахт треста. И чем тяжелее были условия работы людей, тем ценнее становилась для них добыча каждой тонны угля. Все знали, что план в любом случае остается недостижимым, что нечего больше ждать премий и наград, но в этой тяжелой борьбе обычные цели утратили свое значение. Здесь действовали чрезвычайные законы, опирающиеся на человеческую гордость.

Три месяца шахта преодолевала геологические аномалии, три месяца начальник шахты Зимин нейтрализовал все нарастающую критику руководства и защищал людей от постороннего давления, нервных инспекций и недоверия, но на четвертый месяц, в жарком августе, когда, казалось, положение стало улучшаться, был снят с работы главный инженер шахты Токарев, и Зимин почувствовал, что он сам висит на волоске. Он поддался панике.

Добыча медленно увеличивалась.

Через двадцать пять минут после звонка диспетчера Морозов был на месте. Он въехал в огромный тихий двор. Наземные службы уже закончили работу, вторая смена еще оставалась внизу.

Утихший днем ветер усилился к вечеру. Небо было блекло-голубое. С кленов облетали листья. Подкрадывалась осень. Еще будет стоять недолгое тепло, еще ласточки кружатся высоко в воздухе, еще водяная вертушка сеет дождь над зеленым газоном, но от лета уже нечего ждать. А лето прошло, — значит, и год прошел. В следующем Морозову исполнится тридцать. Он незаметно простился с юностью. Иная жизнь началась без предупреждений в то самое время, когда думалось, что впереди вечность. Но вместо вечности была путаница мыслей и ожиданий, какая обычно бывает весной. У Константина наступал странный возраст.

Поднявшись на второй этаж административного корпуса, Морозов заглянул в нарядную своего участка. Он не надеялся кого-то здесь встретить, толкнул дверь и увидел дремавшего за столом Митеню. Тот был в грязной спецовке. Рядом с его головой на столешнице лежала каска. Видно, Митеня совсем обессилел: он не уходил с шахты почти сутки.

— Костя, ты? — спросил горный мастер.

— Вроде я, — ответил Морозов.

— Хорошо, — Митеня поднял голову, сильно зажмурился. Раскрыв глаза, он мгновение бессмысленно таращился, потом снова зажмурился и махнул рукой: — Мотор… Как корова языком. Сбились с ног. Ну прямо…

Митеня коротко и с бездумной яростью выругался.

— Погоди, Митеня. Давай-ка толком.

— Ну!

— Ну что «ну»? Ты принимал конвейер. Комплект…

— Был комплект, — кивнул Митеня.

— …был? — закончил вопрос Морозов.

— Ну! Был! А в погребе нету проклятого мотора. Обегал весь участок, прямо…

— Ты не матерись, — сказал Морозов.

— Да я не матерюсь. Разве я матерюсь? Тут… — Горный мастер погрозил кому-то кулаком. — Ищу концы. Диспетчер обзванивает все участки.

Он потер лоб, поглядел на грязную ладонь и взял каску.

— Иди домой, — сказал Морозов.

— Ага, — произнес Митеня и вышел.

Морозов знал, что тот виноват: горный мастер должен был проследить, как под землей пойдет груз.

Митеня попал на шахту по распределению, проработал год, а это слишком короткий срок, чтобы привыкнуть ко всяким неожиданностям.

Морозов тоже начинал плохо.

Константин позвонил диспетчеру: мотора еще не нашли. С каждой минутой участок все глубже оседал в болото неразберихи. За нынешние сутки лава не выдала ни грамма добычи. Кто за это ответит? Но господь с ними, со всеми ответами и наказаниями. Чтобы ни было, а дальше шахты не пошлют, дальше — некуда. Не в этом беда. Беда в том, что ты бессилен сейчас, Константин Петрович. Время идет…

Он вышел из-за стола, поглядел на стул и усмехнулся. Так и есть, он выбрал именно тот, на котором только что сидел в своей чумазой спецовке горный мастер. Морозов отряхнул брюки.

Он наряжался для Веры. Хотя нет, с Верой ему больше не встречаться. Он встречался с воспоминаниями своей юности? Морозов от этой мысли кисло сморщился: он не был сентиментален.

Ему предстояло приказать, чтобы уголь перебрасывали на штрек вручную. Жестокий будет приказ.

Вернулся Митеня. Он уже вымылся в бане и переоделся в клетчатую рубаху и джинсы. Длинные плотно лежащие волосы блестели от воды и открывали чистый гладкий лоб. Теперь горный мастер походил на человека.

Морозов сказал ему о переброске угля.

— Это революционно, — радостно улыбнулся Митеня. — Научно-техническая революция наоборот.

Он говорил правду и радовался тому, что говорит ее.

— А если бы там работали твои дети? — продолжал он. — Что тогда?

— Критиковать легче всего.

— А своих ты бы, наверное, не поставил…

— Нас всех ставят, — пошутил Морозов. — Ну, а что ты посоветуешь?

— Нужен конвейер. Надо ждать. Подумаешь, плана не дадим… Наверстаем.

Митеня был зелен и прямолинеен. От него не было сейчас толку.

— Сукин ты сын, — сказал Морозов.

— Я? Почему? — Митеня зевнул.

— Сам подумай «почему»?

— Пока, — вымолвил горный мастер.

Морозов сдержался, пожалел измученного бессонницей парня. Бессмертенко спустил бы с того три шкуры!

Черт дернул горного мастера за язык, сказал о детях. Отец Морозова не желал, чтобы его сын шел в шахту. Морозов ослушался.

Пора было позвонить вниз. Выбор сделан. Завтра на планерке начальник шахты узнает, что участок не простаивал даже в тяжелом положении и что его повел приказ Морозова. Потом начальник шахты Зимин спросит, кто замещает Бессмертенко, не Морозов ли? Но ему ответят, что нет, не Морозов, а Тимохин. И тогда… Кто ведает, что будет тогда? «Ничего не будет, — сказал себе Константин. — Получу нагоняй».

Он помедлил и направился в диспетчерскую.

Кияшко бубнил по селекторной связи, даже не взглянул на Морозова.

На электрической схеме желтыми, красными и зелеными линиями светился план шахты, все ее участки и выработки. Если бы у Морозова было иное настроение, он мог бы сравнить эти линии с городскими улицами и кварталами, где живут люди, где радость и горесть перемешаны и неотделимы друг от друга. Но у него не было мечтательного настроения.

Рядом со схемой висела на стене черная грифельная доска, на которую мелом выписывали цифры добычи.

— Перекрывай! Молодец! — уговаривал кого-то диспетчер. — Бессмертенко прочно минусует.

По привычке он называл участок именем его начальника, хотя знал, что старик уже не вернется.

Наконец Кияшко кивнул Морозову. Его полное с отечными щеками лицо ничего не выражало. «Не нашли мотора», — понял Константин.

Диспетчер щелкнул тумблером, отключил связь.

— Греков покрывает твой минус, — сказал он. — Общешахтная не падает. А вы сами у себя решайте, с вас премию скинут.

— Ты от общей добычи получаешь, — согласился Морозов.

— Я за чужие грехи не ответчик, — Кияшко засмеялся, как будто его развеселила мысль, что сегодняшняя беда его не заденет. — Сейчас докладывать Зимину. Хочешь послушать?

— Скажи ему, что мы качаем уголь, — попросил Морозов.

— Я врать не буду, напрасно думаешь.

— Смотри не наколись, — пожал плечами Морозов.

— Берешь на пушку? — спросил диспетчер иронично-добродушным тоном.

Морозову ни к чему было дразнить его. Тот мог сдуру, из-за мелочности характера наговорить Зимину бог знает чего. Кияшко был отпетый трус, и, когда на него давили, он всегда уступал, а потом озлоблялся и стремился отплатить.

— На пушку тебя не возьмешь, — сказал Морозов.

— Это верно, — ответил Кияшко. — Знаешь, что Зимин не может решить, кого из вас поставить на место Бессмертенко? Вы подеритесь.

— Дружеский совет?

— На всякий случай.

Вернувшись в свою нарядную, Морозов наконец позвонил во второй забой. Телефонистка соединяла долго, и пустота паузы злила Константина.

— Заснула, барышня? — съязвил он.

Трубка молчала. Он снова подумал о том, что вынужден отдать приказ.

Митеня ни черта не понял: Морозова не смущало физическое напряжение шахтеров, потому что ведется работа не машинами — напряжением сил она ведется. Всегда напряжением сил. И даже дышать под землей не сладко…

Его смутило другое. Могли подумать, что он идет на такие приказы для карьеры.

«Кто так подумает? — спросил он себя. — Я выполняю план и обеспечиваю людям заработок… Другого выхода у меня нет».

Прежде Морозова не смущали бы такие мысли, то ли зелен он был, то ли не видел возможности выдвинуться, как бы там ни было, а прежде он не заботился о том, что о нем скажут. Чужие слова нимало его не волновали, и любую свою ошибку, можно было спокойно поправить, не удручаясь последствиями. «Веру потерял, но уж если сейчас потеряю, то навсегда, — решил Морозов. — Прежде подобных понятий — навсегда — я терпеть не мог, а теперь добрался до них, и мне не смешно».

Трубка откликнулась.

— Второй забой? — спросил Морозов, оборвав бессмысленные рассуждения. — Где Лебеденко?

— Лебеденко аж на том краю, — неторопливо ответил чей-то голос. — А кто спрашивает?

— Морозов.

— Подождите… — Голос пропал.

Через минуту в трубку ворвался новый голос:

— Константин Петрович! Лебеденко у комбайна. Вверху. Это Елага. Слышите? Качаем!

— Как качаете? А транспортер?

— Пока обходимся.

Шахтеры уже сделали так, как он хотел приказать, понял Морозов.

— Зови Лебеденко, — сказал Морозов.

Ему показалось, что он начинает чего-то бояться.

А чего ему было бояться? Всем ясно, что без старика Бессмертенко участок провалился, что Морозов и Тимохин не обеспечили самого элементарного: плановую добычу. И уж ясней ясного, что ломаного гроша не дадут за руководителей, не обеспечивающих план.

Поэтому и бояться было вроде нечего, ибо нельзя было потерять то, чего не могло быть.

Телефонистка проснулась, и трубка ожила.

— Мне Лебеденко, — сказал Морозов.

— Лебеденко на том краю, аж возле комбайна, — неторопливо ответил чей-то голос. — А кто спрашивает?

— Морозов.

— А, Петрович! — ласково-фамильярно сказал голос. — Это Кердода. Как дела на бугре?

Кердода был веселый лодырь и зубоскал. На него всегда кричал Бессмертенко, бригадир Лебеденко дважды собирался его выгнать, но все благополучно устраивалось для Кердоды. На его лень забойщики почему-то смотрели сквозь пальцы и не оставляли его в одиночестве перед гневом начальников.

По всей вероятности, Кердоду не вышибли из бригады потому, что у Бессмертенко порой не доходили до мелочей руки и лишь хватало сил, чтобы удержать участок хотя бы в каком-то порядке.

— Кердода, а что тебя интересует на бугре? — неожиданно впадая в такой же панибратский тон, спросил Морозов. — Мы с тобой минусуем. Теряем последнюю надежду на премию. Это самые последние новости.

— Не вы со мной теряете, а я с вами, — поправил Кердода. — Мое дело телячье. Что прикажут, то и делаю.

Он намекал на то, что никакой вины за шахтерами не числилось, и уж если искать виновных, то среди других.

— Позови Лебеденко! — сказал Морозов. — Быстренько!

— Да он же далеко…

— Давай-давай, зови, — поторопил Морозов.

Телефон замолчал. В трубке послышались размеренные удары, и промежутки между ними становились все больше и больше. Наверное, Кердода бросил тяжелую металлическую трубку, и она раскачивалась, задевала за стенку. Вдруг Морозов ощутил посторонний ровный шум, похожий на шум работающего комбайна.

Он представил себе низкую лаву, рассекающую угольный пласт поперек. Вдоль груды забоя идет комбайн, рубит пласт. Уголь осыпается на транспортер, уходит вниз, к штреку, мимо железных тумб, которые подпирают земной свод… Но сейчас комбайн не мог работать! Что же еще могло так шуметь? Ведь он ясно слышал рокот электродвигателя, работающего в режиме полной нагрузки.

— Лебеденко слушает, Константин Петрович, — раздался сильный, со сбитым дыханием голос. — Хочу порадовать — все в порядке! С вас магарыч.

Лебеденко перевел дыхание. Ему нелегко было пролезть по узкой лаве, но он быстро добрался. Ловкий и сметливый был бригадир, этого не отнимешь.

— Какой магарыч? — переспросил Морозов.

— Слышите? Мы качаем!

— Как качаете? А транспортер?

— Вышли из положения, — с достоинством ответил Лебеденко. — Установили запасной мотор.

— Запасной?

— Запасной, Константин Петрович!

Лебеденко молчал, ожидал новых вопросов. Когда он односложно говорил «вышли из положения», его всегда, кажется, так и распирало от гордости, и толковое объяснение из него приходилось вытягивать при помощи похвал, изумления или нервного понукания.

— Откуда же запасной? — искренне изумился Морозов.

— Кое-что держал на черный день, авось сгодится…

— Но ты же говорил, что все старые вывезли на-гора?

— Вывезли, — подтвердил бригадир.

— А как же мотор?

— Он остался, потому что я его придержал.

— Все-таки ты кулак, Николай Михалыч! — засмеялся Морозов.

Месяца полтора назад, когда шахта не выполнила план по сдаче металлического лома и когда начальника шахты Зимина опалил неожиданный разнос в тресте и в райкоме, с участков вывезли на поверхность все бросовое, годное и негодное, железо. Выходило, Лебеденко оказался толковее многих и оставил кое-кого в дураках, в том числе и Морозова.

— Так с вас магарыч, — напомнил Лебеденко. — Вы уж извините, я наперед пообещал народу, что все будет по чести.

— Потом, потом, — отмахнулся Морозов. — Я еду к вам. Порожняк есть?

О порожняке он спросил не случайно. Вагонеток для вывозки угля недоставало. Они то выплывали из сумерек откаточного штрека длинным составом, стуча друг о друга буферами, и затем долго стояли возле погрузочного пункта, то вдруг пропадали, и тогда замирал участок. Бедные транспортники вечно дышали туманом угроз и ругани, которую изрыгали добычные участки. Но всегда, сколько помнил Морозов, у них отыскивались бесспорные доказательства своей безвинности. Порой транспортники врали, порой говорили правду, однако для добычников было одинаково, какими словами объяснялся провал.

И конечно же Лебеденко ответил, что на откаточном штреке осталось всего лишь два вагона и что работа вот-вот прервется.

— Ну ты держись, Николай Михалыч, — бодро попросил Морозов.

— Мы постараемся, Константин Петрович, — так же бодро обнадежил бригадир.

И оба, по-видимому, ясно представляли себе, что их бодрость вызвана желанием скрыть от собеседника простую правду; хотелось, чтобы каждый на своем месте как-нибудь изловчился, схитрил и, главное, не растерялся. Хотя от бодрости духа сейчас ничего не зависело, и, понимая это, инженер и бригадир продолжали разговор в том фальшиво приподнятом тоне, которым принято говорить с безнадежным больным или с маленьким ребенком. Потратив на эту психотерапию полторы минуты и убедившись в том, что каждый считает себя умнее, они закончили разговор.

Диспетчер Кияшко смотрел в окно. Опущенные плечи, сгорбленная спина и выбившаяся из-под ремня рубаха, — что-то грустное было в этом рыхлом, толстом человеке.

— Устал, Филя? — мягко спросил Морозов.

— Устал, — кивнул Кияшко.

— А у меня транспортер наладили. Лебеденко что-то схимичил.

— Это хорошо, что наладили, — вяло сказал диспетчер. — Теперь тебе вагоны нужны?

— Нужны, — улыбнулся Морозов. — Дашь?

— Надо дать. Только где взять?

— Найди, Феликс, — попросил Морозов. — Большое сделаешь дело, не за себя прошу…

Он забыл, что в нынешнем положении он просит в первую очередь лично за себя: столько раз приходилось просить о том, что должно было делаться само собой, чисто механически, в силу производственных условий, и настолько эти условия было трудно привести к механическим закономерностям, что Морозов, как и другие инженеры, усвоил только одну закономерность — можно добиться своего настойчивостью и внешней покорностью. Этот метод был наилучшим. Беда, что Морозову трудно удавалось скрыть, как он в действительности относится к этому методу и к тому человеку, который вынуждает другого разыгрывать перед ним дурачка.

Но ведь нужно было получить эти проклятые вагонетки! Он не знал, может ли их получить и есть ли они вообще у диспетчера. Скорее всего, разогнаны по другим участкам, ему не осталось. И еще он знал, что нужны они не для карьеры, не для премии, а для чего-то гораздо большего, чему он не мог найти названия. Оно заключалось в том, что для Морозова шахта была частью его жизни. Эта жизнь была тяжела, как у всякого человека, утратившего иллюзию ее простоты. В ней не было ни возвышенностей, ни поэтических далей. Она выстраивалась из однообразных дней и целей, и производственных забот в ней было больше, чем личных. И никто не мог бы ответить, хорошо ли это или плохо, — но так было у Морозова, так же, как у всех современных людей.

И тем не менее это была жизнь.

А то, что происходило с ним в прошлом, его мечты, его раздумья о нескольких поколениях Морозовых, жажда славы, романтические подводные экспедиции, увлечение шахматами и еще много разных интересов — все это составляло как бы преджизнь. И даже Вера была оттуда, из той преджизни.

Внешним, конкретным и быстрым восприятием Морозов жил всеми этими транспортерами, вагонетками, добычей, но что дышало в нем внутри — разве еще что-то?

Кияшко не располагал свободным порожняком. Морозов просил и ничего не достиг. У диспетчера был один ответ: Зимин распорядился все ресурсы «Бессмертенко» бросить на другие участки, чтобы удержать общешахтную добычу. И хотя положение изменилось, хотя «Бессмертенко» стал давать уголь, Кияшко не мог или не умел перестроить напряженный механизм порыва. Может быть, и не хотелось ради временной работы морозовской бригады разрушать созданное с трудом равновесие. Кияшко отвечал с упрямым выражением, и, чем дальше, тем тупее становилось его одутловатое лицо.

— Пусть лучше не химичат, а смонтируют новый транспортер, — посоветовал он. — Все равно придется монтировать.

— Феликс, голубчик, это сделает ремонтная смена, — снова поклонился ему Морозов. — Нам бы хоть немного выдать на-гора. Да и нету нового транспортера. Нету!

— Займитесь доставкой нового транспортера, — посоветовал диспетчер.

— Эх ты, деятель! — буркнул Морозов.

Он подошел к селектору, прикоснулся к тумблеру, но не включил, снова повернулся к Кияшко:

— Последний раз прошу. Дашь?

— Опять двадцать пять, — вздохнул диспетчер. — Только время теряешь.

Морозов включил связь. Лебеденко быстро откликнулся.

— Отгружай все, что можешь! — приказал ему Морозов. — Больше порожняка не будет.

— Как не будет? А что ж нам делать?

— Ищите транспортер, — продолжал Морозов. — Он должен быть где-то у вас. Найдете и смонтируете.

— Нет, Константин Петрович, так не пойдет, — заупрямился Лебеденко. — Нам не выгодно. Нам во как нужно хоть что-нибудь выдать. Я не согласен.

— Подожди, — прервал Морозов и кивнул Кияшко: — Слышал?

Диспетчер страдальчески закатил глаза и вздохнул.

— В общем, делайте, как сказано, — распорядился Морозов. — Я еду к вам.

Лебеденко снова принялся за свое, но Морозов не стал слушать, отключил связь.

— Анархист у тебя бригадир, — заметил Кияшко.

Морозов направился к дверям. Он испытывал бессилие и горечь. Там, внизу, ему придется убеждать шахтеров, что ничего страшного не происходит, что нужно потерпеть до лучших времен и что не надо терять бодрости. И никто ему не поверит. Да он и сам не будет верить себе, однако что же еще ему остается — признаться им: «Я бессильный руководитель»?

— Анархист, — повторил диспетчер.

Загудел селектор. Чья-то нужда или беда сейчас должна была ворваться в диспетчерскую. Может, это прорывался упрямый бригадир Лебеденко, а может, кто другой…

— Ну что разгуделся? — Кияшко поглядел на аппарат и перевел взгляд на остановившегося в дверях Морозова: — Хочешь пари, что это твой махновец?

Но раздался не голос Лебеденко, а задыхающийся от ярости крик Грекова:

— Филя! На грузовом уклоне! «Орел»! Три вагона! Гробанулись! Давай ремонтников! Подгони их, Филечка! Тут на несколько часов работы!

Кияшко замер над селектором с раскрытым ртом, не находя двух связных слов. Еще один участок вышел из строя.

Морозов пожалел Грекова. Сорвавшиеся на крутом уклоне вагоны разбивают рельсы и крепления; «орел» подобен взрыву. Теперь Греков надолго остановился, не на несколько часов, как он в горячке обещал, а намного больше.

— Филя! Алло! Алло! Куда ты провалился?!

— Я думаю, — сказал Грекову Кияшко. — Не везет нашей шахте!

Морозов дождался, когда Кияшко закончит разговор и отдаст распоряжения ремонтникам, и спросил:

— Теперь-то дашь нам порожняк?

— Дам, — мрачно сказал диспетчер. — Сели мы по самые ноздри. Радуйся.

— Весь порожняк Грекова — мне, — продолжал Морозов, не обращая внимания на его иронию. — И не зажимай ни одного вагона. Сейчас весь общешахтный план от меня зависит, понял, Феликс?

Кияшко усмехнулся:

— По сравнению с Грековым ты маленький нолик.

— Потерпим до лучших времен, — сказал Морозов вертевшуюся в голове фразу. — Бодрее!

Он позвонил Лебеденко и сообщил ему новость.

Бригадир засмеялся, хотя не следовало, конечно, смеяться над чужой бедой. Динамик селектора разносил громкий смех по тихой комнате.

— Хватит ржать, — сердито сказал Морозов. — Кулацкие у тебя замашки, Николай Михайлович!

— Уж какие есть, — обиделся Лебеденко. — Не для себя одного стараюсь.

— Ладно, слышали. Все мы не для себя стараемся.

Но пререкаться было некогда.

Наконец после блужданий по лабиринту беспорядка и в силу этого беспорядка участок выходил на будничный простор.

Выйдя из диспетчерской, Константин оперся на перила и посмотрел вниз, в зал общешахтной нарядной. Он обвел взглядом трибуну, стол президиума с зеленой скатертью, ряды деревянных кресел. Зал по кругу опоясывал широкий балкон, который был вторым этажом здания и куда выходили помещения диспетчерской, добычных участков и другие службы. Стояла тишина. Между кресел медленно шла серая кошка, убежавшая из столовой.

Морозов подумал о том, что на дворе скоро наступит хороший теплый вечер и что людские заботы и суета уступят место покою. Этот пустой зал нарядной видел и авралы, и торжественные митинги, и черный траур по погибшим, и начало свадеб, и множество иных человеческих собраний, но в том-то и дело, что он видел либо начало чего-то, либо конец, а главное происходило там, под землей и на земле, происходило и все же не кончалось.

Перед спуском под землю Морозова всегда охватывало беспокойство. Он его не замечал, когда рядом находились люди. А сейчас он был один. Поэтому он как бы прощался с землей, покидал ее, пусть ненадолго, но прощался, оставлял ее. На поверхности не замечаешь ни неба, ни света, а там, где их нет, где суровая обстановка напоминает о производстве повышенной опасности, чувствуешь, что твоя жизнь должна быть хорошей.

И мысль о жизни не покидала Морозова. Случайно он сегодня оказался главным лицом, и надо было совпасть многому, чтобы безвестный помощник начальника участка получил свой шанс.

Он переоделся в бане для инженерно-технического состава, попросту именуемой «техническая». На нем была черная хлопчатобумажная спецовка и резиновые сапоги. Каску держал в руках.

Морозов уже собрался, когда в помещение вошел начальник участка внутришахтного транспорта Богдановский. Он недовольно взглянул на Константина и проворчал что-то вроде приветствия; для него Морозов был одним из многих молодых добычников, мелькавших по всей шахте и считавших свой участок самым главным. Эти юноши были на одно лицо, с одними и теми же замашками — обвинять Богдановского в беспорядках, требовать к себе исключительного внимания. И терзали его на каждом совещании, словно он был их врагом. С юношей нечего было спрашивать, их развращал начальник Зимин (будь он неладен), покрикивал на сорокалетнего Богдановского, как будто указывал: «Видите, от кого все зависит? Не думайте, что от меня. Я ни при чем». Правда, Богдановский находил средства защиты. Его выручал опыт, смелость и находчивость. Как всякий горняк, он привык к неожиданным трудностям.

Морозов решил подождать Богдановского, присел на скамью и положил рядом каску.

Богдановский покосился на него, словно не желал переодеваться в присутствии чужого.

— Вместе спускаться, — объяснил Морозов.

— Ты у Грекова? — спросил Богдановский.

— У Бессмертенко.

— Да, помню, ты — Морозов.

— Морозов.

— Говорят, Бессмертенко больше не вернется? — то ли спросил, то ли вслух подумал Богдановский. — Наверное, ты бы год жизни сейчас отдал, чтобы узнать, кто станет хозяином?

Богдановский на самом деле знал, что преемник Бессмертенко практически уже назначен, и спрашивал об этом просто для разговора.

Морозов же не знал о совещании у Зимина, на котором было всего несколько человек и где Зимин предложил назначить Тимохина.

— Да, — произнес Богдановский. — Бессмертенко даже в тресте побаивались, прямой был мужик… У Грекова «орел». Вот еду…

Он аккуратно сложил брюки и сорочку, засунул их в шкаф и разровнял ладонью складки. Потом он стащил с себя шелковистую майку и, оставшись в одних белых просторных трусах, похлопал себя по груди и животу. У него было загорелое жирное сильное тело.

— У тебя пузо не растет? — улыбнулся Богдановский.

— Вроде нет, — сказал Морозов. — Рано.

— Ничего не рано. Тебе тридцать есть? У меня в твои годы такой мозоль стал расти, ого! Все от питания. Целый день ничего толком не жрешь, а на ночь навалишься, да еще стакан примешь, чтобы стресс снять…

Богдановский сел рядом с Морозовым, ловко обулся.

— Учти, надо и о себе думать, — добавил он и потопал сапогами по деревянной решетке, устилавшей пол. — Не ты ли на прошлой пятиминутке долбал меня?

Богдановский снова недовольно взглянул на Морозова.

— А вы обиделись, — сказал Константин.

— Не обиделся. С чего на тебя обижаться? — легко вымолвил Богдановский.

Морозов не смог понять, играет ли тот или говорит всерьез. Дверь открылась, вошел парень лет двадцати двух, мастер с ремонтно-восстановительного.

— «Орел»! — поздоровавшись, радостно сообщил он.

— Сколько восторга, надо же, — сказал Богдановский.

— Почему восторга? — спросил парень.

— Потому что на тебе еще килограмм пыльцы, — улыбнулся Богдановский.

— Ладно, — махнул рукой парень. — Все шуточки у вас.

Он торопился, и вскоре все трое были в здании главного подъема.

Гудела подъемная машина, из глубины бетонного колодца скользил мокрый канат, дуло холодным сырым воздухом и пахло подземельем. Парень снял с головы каску и прикрепил к ней фонарь лампы. Морозов и Богдановский держали свои лампы в руках, не торопясь нагружать голову.

Из колодца показалась клеть. В ней стояла груженая вагонетка. Стволовой в желтом треухе скинул защелки с железных дверей, толкатель ударил вагонетку, и она выкатилась. «Откуда уголь?» — подумал Морозов. Ему хотелось, чтобы здесь была добыча его участка, и он загадал.

Он обошел колодец. На борту вагонетки белели меловые знаки: «2 уч.».

— Наш уголек, — сказал Морозов.

Богдановский и парень-ремонтник промолчали. На их лицах отражалась печать какой-то суровости. По-видимому, они тоже чувствовали этот миг прощания с землей.

Вошли в клеть. Лязгнули за спиной защелки. Стволовой дал звонок машинисту подъема. И клеть с людьми поехала вниз. Уходили вверх редкие фонари в проволочных футлярах, блестели ручьи на стенах колодца, холодные ржавые капли сыпанули в лицо.

Все молчали и не глядели друг на друга. Морозов давно заметил, что даже в начале смены, когда шахтеры ждут клеть и спешат заскочить в нее первыми, шумят и шутят, но вдруг умолкают при спуске.

У рудничного двора Морозов расстался с попутчиками.

На рельсах стояли груженые и порожние составы, надо было похлопотать о своем деле. Уже наверняка действовало распоряжение диспетчера, но Морозов решил, что береженого бог бережет, и на всякий случай разыскал десятника. После того как мотор сегодня бесследно исчез в подземных лабиринтах, от транспортников можно было ждать повторного фокуса. Лучше было задержаться и проверить.

Он увидел на вспомогательном штреке порожний состав, на бортах которого над затертыми подписями стояло обозначение родного «2 уч.».

Десятник, слесарь и машинист электровоза сидели в каморке на покрытой ватниками скамье и врали друг другу о необыкновенных достоинствах местной футбольной команды. Появление постороннего помешало им, они встали, настороженно глядя на Морозова, и не знали, чего от него ждать. Где-то за деревянной обшивкой возилась крыса.

— Почему стоит состав для второго? — спросил Константин.

— А, — поняв, кто перед ним, сказал десятник. — Все будет в порядке…

— Акульшина заберут в Киев, я вам говорю! — в сердцах сказал машинист электровоза.

— Акуля не пойдет, — уверенно возразил десятник и обратился к Морозову: — Скажи, зачем ему от нас уходить?

— Потом, потом, — улыбнулся Морозов, глядя в живые маленькие глазки десятника. — Поехали.

— Да где еще он такие деньги найдет! — не унимался десятник. — В команде ставку получает и еще у нас три сотни.

— Откуда ты знаешь? — спросил Морозов.

Футболист Акульшин, по прозвищу Акуля, действительно числился на его участке рабочим очистного забоя. Как-то Константин удивился этому, но Бессмертенко вдруг рассвирепел: «При мне про футболиста не заикайся. Я свою голову берегу». Старик чего-то опасался. Любой ревизор мог с легкой совестью отдать его под суд за финансовые злоупотребления. На участке кроме Акульшина числилась еще одна «мертвая душа», и начальник располагал деньгами, доплачивал шахтерам за сверхурочную работу. Морозов с Тимохиным раз-другой попробовали заговорить со стариком про коллективную ответственность в случае ревизии, но услышали от него: «Ступайте и донесите на меня». Для того чтобы бороться с Бессмертенко, требовалось не мужество, а что-то совсем другое. И этим другим Морозов не обладал. Поэтому все оставалось неизменным и в тайне.

Однако оказалось, что тайны-то давно нет. Рано или поздно об этом должны были узнать и за пределами шахты.

— Откуда я знаю? — переспросил десятник. — Знаю!

Морозов положил руку на плечо машиниста, они вышли из каморки. На электровозе включились фары и загудел мотор. «Старика спасла болезнь», — мелькнуло у Морозова.

— Трогай! — крикнул он машинисту.

Но тот не двигался с места и выжидательно глядел на него.

— Давай! — снова крикнул Морозов.

Состав тронулся. Константин проводил взглядом раскачивающиеся вагонетки, пока они не скрылись из виду.

Нужно было идти пешком. «Орлы» и крушения случались не каждый день, и Морозов не боялся рискованной езды в вагонах: под землей у людей пропадал страх. Время от времени проходили слухи, что на такой-то или такой-то шахте были жертвы, и всех интересовали подробности, но каждый про себя думал одно и то же: «Этого со мной не случится». Предупреждения, уговоры и наказания не могли заставить людей быть слишком осторожными. В первый год работы Константин лишал шахтеров премии, переводил на грошовые унизительные работы и читал им скучные лекции о технике безопасности. Потом бросил.

Он быстро шел по штреку. Через двадцать минут он будет на месте. Ему хотелось скорее увидеть забой, его шаги ускорились. Чуть наклонный штрек, казалось, подталкивал ноги. По земле стлалось летящее желто-белое пятно света. Предчувствие удачи овладело Морозовым, укололо его, как будто луч в темноте.

Когда-то Константин шел степной пустынной дорогой, и идти было далеко, и вечернее солнце, цветущие поля подсолнечника, холмы на горизонте — все было отторгнуто стеной презрения к отцу. Отец был трус, он уехал сюда, в эту деревенскую тишину, не желая доказывать, что он не виноват. Его вина легла на сына, и Константин задыхался от этой вины… Отец и дед ждали его на пасеке. После аварии на шахте Петр Григорьевич Морозов жил целое лето на пасеке, к нему приезжал только дед, а остальных он не желал видеть.

…Морозов услышал стук молотка. Впереди двигались две серые фигуры, он приблизился к ним. Крепильщики заменяли бетонные затяжки в стене штрека. Морозов поздоровался, осветил бугристый изгиб земной толщи и пошел дальше.

Ему казалось, что он нес освобождение и этим двум мужчинам, освобождал их от унижения, которым оскорблял каждого шахтера срыв плана. Морозов не думал о том, что даст многим возможность получить месячную премию, шестьдесят процентов заработка; редко кто думает о награде, когда делает дело.

Под люком в облаке пыли стояла вагонетка. Висевшие по обе стороны люка фонари отражались быстрыми искрами в сыпучем потоке угля.

Погрузкой занимался Кердода. Почему-то бригадир Лебеденко услал его сюда, но услал не тогда, когда искали пропавший мотор и когда монтировали старый; нет, тогда Лебеденко молчал, чтобы не злить ловкого в слесарной работе Кердоду. А Кердода его задевал мало и без особого энтузиазма бранил бестолковое начальство, то есть по народному обычаю развлекался. Однако уже тогда, видно, замыслил Лебеденко свою шутку, и не успел комбайнер Ткаченко включить двигатель на рабочий ход, как Кердода сразу оказался назначенным в придурки. Действительно, у люка большого ума не требовалось, глотай пыль и гоняй вагонетки. Дело было простое, именно поэтому им и не хотели заниматься. Кердоду проводили смехом, он тоже засмеялся и пригрозил Лебеденко, что напишет про него в газету.

Все знали, что у Кердоды в голове, там, где обычно есть одна штука, ведающая личной безопасностью, ничего нет, ни бугорка, ни шишечки, — ровное место. Так предположил комбайнер Ткаченко, человек, далекий от веселья, больной силикозом и, как все больные, задумчивый. «Пиши, пиши! — сказал Лебеденко и привстал, упершись каской в низкую кровлю. — Вспомни, как про Бессмертенко написал…»

С чего он приплел сюда старика, Кердода не понял. Он занялся погрузкой, но слова Лебеденко перекатывались в ушах, и звук падающего угля их не заглушал.

Однажды Кердода увидел, как Бессмертенко влез в вагонетку, и сам тоже забрался в соседнюю. Состав поехал. На вспомогательном штреке у рудничного двора Бессмертенко высунулся, огляделся и вылез. «Иван Иванович! — окликнул его Кердода. — Какой же русский не любит быстрой езды!»

Бессмертенко вздрогнул. Кердода потом говорил, что тому привиделось руководство из треста. «Уследил-таки, чертов сын, — буркнул Иван Иванович. — Ну не болтай лишнего». А дело было в том, что Бессмертенко всегда беспощадно наказывал нарушителей техники безопасности. И на следующее утро Кердода весело подмигнул ему, тот подмигнул в ответ. Кердода подмигнул другим глазом, Бессмертенко — тоже. «Ловкий ты парень», — сказал начальник и отправил его на штрафные работы: обсыпать сланцевой пылью подземные выработки. (Эта инертная пыль при взрыве метана поднимается завесой в воздух и не пропускает огонь.)

Кердода, конечно, предупредил, что так с ним поступать несправедливо, что надо бы им двоим идти на осланцовку. Он не верил, что Бессмертенко наказывает его всерьез. А когда понял, что — всерьез, то не обиделся. Он ездил в вагонетке с пылью, замотав лицо тряпкой и прикрывшись респиратором, и, останавливая всех встречных, рассказывал свою историю. Случилось ему встретить начальника шахты Зимина и какого-то постороннего проверяющего. И они тоже смеялись. Но с того дня Кердоду не посылали ездить со сланцевой пылью.

Эту историю вспоминали на шахте и за ее пределами. Если надо было на каком-нибудь совещании разрядить усталость, она всплывала, и к Зимину поворачивались и улыбались. Зимин же не замечал улыбок. Его шахта едва справлялась, и показывать начальству свою веселость не было причины.

Бессмертенко не затаил на Кердоду зла. А вот Лебеденко почувствовал какую-то угрозу, что-то ему померещилось, и он при случае прихватывал парня.

Теперь Кердода стоял у люка. Он сочинял про Лебеденко правдивую небылицу, чтобы раскрыть шахтерам глаза. Он знал, что Лебеденко плохой человек, но никто ему не верил.

Шло время, наполнялись вагонетки, уходили в сумрак штрека.

Ткаченко душила угольная пыль. За многие годы он вдохнул ее столько, что легкие стали склеиваться в камень. Силикоз обрушился на него. Ткаченко не хотел думать о болезни, вначале у него была надежда, что все пройдет само собой, ведь ему нет еще и сорока лет, он нестарый, выносливый. Он боялся признать, что началась профессиональная болезнь.

Зимой, в январе, он заметил тревожные признаки: он пробирался по лаве и его бросило в пот, не стало воздуха. С тех пор удушье настигало его в напряженной работе. Он старался не спешить и стеснялся товарищей. Ткаченко не обращался к врачам.

Почему именно он? Ткаченко не трусил, не был шкурником и пьяницей. Он был на самом важном месте — перед пластом угля. У него есть медаль «За трудовую доблесть». Почему же именно он?

С этими мыслями Ткаченко прожил зиму и весну. Отчаяние прошло, болезнь приучила к себе и не казалась страшной. С ней можно было жить.

Но Бессмертенко стал присматриваться к Ткаченко и два раза невзначай ползал возле комбайна и, сопя, приглядывался. Дело шло к развязке. «Пора, — решил и комбайнер. — Что толку тянуть? Будем прощаться!»

Он стоял во дворе, ждал Бессмертенко. Старик вышел не один, а с Морозовым. И Ткаченко не хотел разговаривать при молодом инженере. Бессмертенко оглянулся, махнул ему рукой и остановился. А Морозов не остановился, зашагал дальше — за воротами стояла его машина.

Ткаченко побежал мелкой трусцой к Бессмертенко. «Чего бегаешь? — спросил тот. — Отбегались мы с тобой, Санечка…»

Пока Ткаченко искал слова, Бессмертенко сказал: «Ничего, по земле еще походим, прежде чем закопают. Найдем тебе непыльную работенку. Я тебя от медкомиссии спрячу, хочешь?»

Ткаченко молчал. Он не надеялся на такой исход. «Спрячу, хочешь?» — повторил начальник участка. Комбайнер и тогда не проронил ни слова, только глаза как бы заслезились от обиды. «А что я больше могу? — вздохнул Бессмертенко. — Я и этого по закону не могу…»

А Ткаченко ему сказал: «Иван Иваныч, ничего. Вы — человек…»

Кто знал, что Бессмертенко отделяют от второго инфаркта считанные дни! Они простились и больше не встретились. Теперь не на кого было надеяться.

Сегодня готовили в пласте нишу для режущего органа комбайна, но взрывчатка плохо рванула, и пришлось браться за обушок. Бригадир торопил людей, ему не терпелось нагнать потерянное время. Он крикнул Ткаченко:

— Помоги! Чего ждешь!

Лебеденко был раздражен и не находил себе места. С ним что-то творилось неладное, бригадир суетился, в нем кипела злость. Вдруг он становился искательно-вежливым, вдруг матерился. Казалось, в его голове разбежались разные ветры.

…Ткаченко взял в руки обушок и стал рубить. Он лежал на левом боку, приподняв голову. Земля была теплой, и сердце билось в нее. У него было крепкое сердце.

«Я работаю только лежа, я работаю, как вельможа», — вспомнил Ткаченко шахтерское присловье, родившееся, наверное, в такой же низкой тесной лаве.

Обушок отбивал куски угля, комбайнер медленно и нешироко размахивался. Как только он начнет задыхаться, он бросит обушок и скажет в шутку, что зарубка ниш — не его дело. Но для шуток у него давно не было настроения.

— Стой, Сашка! — приказал Лебеденко. — Дай обушок. Я сам.

Ткаченко сильно размахнулся и обрушил удар на пласт. Бригадир молча глядел на него. Комбайнер размахивался и бил, снова размахивался и бил. Он глубоко дышал ртом. Из-под каски потекла на лоб ниточка пота…

Лебеденко остановил занесенный обушок.

— Дай мне! — крикнул он. — Оглох?

Ткаченко разжал кулак.

— Не мое дело — зарубка ниш, — хрипло сказал он. — Размялся малость…

— Дай мне, — ответил Лебеденко.

Ему нечего было сказать, хотя его зоркие глаза все замечали. Кончился комбайнер… Вот он подтянул ноги к животу, сел и отер лицо полой спецовки. Лебеденко лег на его место, а Ткаченко долго не открывал лица.

Надо было прощаться с Александром. Он стал помехой. Лебеденко глядел в черную стену, медлил, как будто выбирал, куда вернее ударить. Его связывали с Ткаченко несколько лет жизни. Они не были особенно близки, но знали друг о друге так много, как знают только о близких, ибо под землей просто узнать человека.

Лебеденко быстро рубил уголь, приподнимаясь и словно летя вперед.

Он чувствовал, что поступил глупо, заставив комбайнера готовить нишу. Это было жестокое прощание. И было бы лучше, если бы Ткаченко взял и послал бригадира к черту, но ведь он не послал…

На глазах шахтеров Лебеденко искупал свою вину, ему хотелось остаться в их памяти справедливым и сердечным. Скоро их судьбы должны были разойтись. Хорошим ли он был или не больно хорошим, но он всегда думал о них, о заработках и премиях и вырывал у Бессмертенко магарычи, — он был надежным, а это главное.

Лебеденко отбросил обушок к стальной тумбе крепления. Ниша была готова. Он перевернулся на спину, выгнул свое большое тело и протрубил:

— Гуляй, хлопцы!

Комбайн вошел своим баром в нишу. Железные зубья прикоснулись к пласту. Ткаченко включил двигатель, и махина обрушилась на черный камень. Оросительная установка выбрасывала из бара фонтан воды, сбивала мельчайшую пыль, но, неуловимая, невесомая, она все же проходила сквозь водяной заслон.

Ткаченко закрыл респиратором нос и рот. Он твердо взглянул на Лебеденко, не желая уступать своего места. Началась еще одна смена. В узкой прорези лавы, под трехсотметровым покровом земли, в сырости, в пыли, в грохоте начал Ткаченко одну из своих последних смен.

Он шел по черному лесу. Миллионы лет стояли перед ним в этих каменных лесах. Миллионы лет лежали в пласте деревья и цветы, яблони, вишни, тополя и клены, — какими они были в ту пору. Они распускали почки, расцветали и шумели листьями на ветру. Они что-то говорили безлюдной земле, росли и умирали.

Но разве можно было это объяснить?..

Лебеденко не тронул комбайнера. Его позвали к телефону, и он оставил Ткаченко в покое.

«Товарищи! — хотел сказать Морозов бригаде. — Впервые за два месяца нам представилась возможность доказать, что наше отставание — это случайность. В нем виноват проклятый аргиллит, залегающий в кровле, из-за него у нас бывают обрушения, но нашей вины в том нет. Честь шахты — в наших руках. У Грекова авария. Мы должны сделать все, чтобы обеспечить выполнение общешахтного плана».

Но произносить эту речь не пришлось. На участке был стройный порядок, ничем не напоминавший утреннего безобразия. И прекрасная речь сжалась в один вопрос, обращенный к Лебеденко:

— Михалыч, твои знают про Грекова?

— А как же! — браво ответил Лебеденко. — Бригада идет в штурм!

Штурм не штурм, но уголь ровно хлестал из грузового люка.

— Сколько отгрузили? — спросил Морозов.

— Тонн двадцать. — Лебеденко повел лучом своей лампы в сторону Кердоды. — Эй, сказитель! Сколько там?

Кердода показал семь пальцев и прокричал, точно подумал, что его не поймут:

— Семь вагонов!

Лебеденко почесал свой горбатый могучий нос, оставив на серой коже светлую полоску.

— И четырнадцать тонн неплохо, — уверенно заключил он. — Очень даже неплохо.

— Похвалился? — сказал Морозов. — Теперь показывай ходок. Без твоей хозяйственности нам труба.

Но, разговаривая с бригадиром панибратски и думая, что тому это должно нравиться, Морозов не знал, что унижает бригадира и затрудняет этим свою работу. Сейчас почти все на участке зависело от Лебеденко.

— А при вашей хозяйственности нам далеко не уехать, — просто вымолвил бригадир. — Ну идемте, посмотрите.

Он взял Морозова под руку и довел к деревянной лестнице, ведущей к ходку.

По транспортерной ленте катился уголь. Лебеденко присел и провел ладонью по сколкам и торжествующе взглянул на инженера. «Вот вы презираете меня и называете кулаком, а дело делается», — сказал его взгляд.

Если в сегодняшнем случайном везении и существовала некая закономерность, то лишь единственная: на Лебеденко можно было надеяться.

«Не любить, конечно, а надеяться, — уточнил Морозов. — Я должен быть ему благодарен за свою удачу».

Удача ставила Морозова вровень с Бессмертенко, Грековым, Богдановским. И он предчувствовал изменение в своей судьбе. Как ребенок, торопивший в детстве медленное течение времени, вырастая, с улыбкой оглядывается назад, словно не верит: «Неужели это был я? Куда я спешил, ведь все было хорошо!», так и Морозов ощущал в сегодняшних событиях окончание того большого периода жизни, который называется первым или начальным и после которого следует твердый берег серьезной жизни.

Они спускались на штрек. Лебеденко сказал ему, что надо доплатить бригаде за налаженную, несмотря ни на что, работу.

— Я подумаю, — сдержанно ответил Морозов.

— Коль за грех всегда карают, то за инициативу надо награждать. Учитесь смешивать сладкое и горькое в одном стакане. Вы еще неопытный, Константин Петрович, а так было всегда. Не я придумал, и не Бессмертенко. Жизнь так устроена.

— Хорошо, — ответил Морозов. — Я подумаю.

— Договорились, — вымолвил бригадир. — Толковые люди всегда договорятся.

— Ты мимо рта ложки не пронесешь, — усмехнулся Морозов. — Многие в тебе скрыты таланты, Николай Михайлович. А главное — бригадир ты замечательный.

— Надо же, вот вы меня и хвалите. Никогда не хвалили, и на тебе! — бригадир покачал головой.

— Не обижайся, Михалыч, — сказал Морозов.

— С чего мне обижаться? Мы с вами поладим…

— Не свети мне в глаза.

— Виноват, — Лебеденко отвел луч в сторону. — Знаете что, Константин Петрович?

— Что?

— Не знаю, как сказать… Приглядитесь к моему Ткаченко. Не пойму, что с ним творится.

— А что случилось? — спросил Морозов. — Пьяный?

— Ткаченко — пьяный?! Нет, тут другое. По-моему, легкие. Может, простыл… А может, и другое… Душа разрывается, когда смотришь на него, — Лебеденко вздохнул и махнул рукой.

— Значит? — сказал Морозов.

Он понял, что́ имеет в виду бригадир, и не хотел произносить слово «силикоз». Пепельно-белое слепое лицо болезни дохнуло на него; нигде, ни на одной шахте мира не могли с ней справиться. Ее опасность была задана условиями работы вместе с другими опасностями. И если у Ткаченко был действительно силикоз, то здесь Морозов был бессилен.

Но тем не менее он должен был что-то делать. Он не раз попадал в такие положения, где был бессилен и где все же надо было действовать.

Когда-то ему сказали: «Твой отец преступник, его посадят в тюрьму», и он дрался на глазах всей школы, потому что нельзя было не драться, когда тебе говорят такое, но ведь ему говорили правду… По вине отца на участке загорелся метан. И хотя вина осталась недоказанной и следственная экспертиза пришла к выводу, что пожар случаен, на Морозова-старшего обрушилась тяжесть обвинения. Впрочем, он не защищался, выгораживал своего начальника Рымкевича и даже заявил, что должен был предвидеть возгорание газа. Спустя много лет, когда Константин думал об этом, он понял, что эксперты исходили из придуманных моделей несчастья, которые сами по себе были настолько же правдивыми, на сколько и лживыми, ибо определяли только один выбор: «виноват» — «не виноват». На самом деле между этими крайностями лежали не поддающиеся восстановлению обстоятельства, о которых мог поведать только очевидец. Будучи мальчиком, Константин не мог вдаваться в технические подробности, он чувствовал, что отец надломлен. Потом отец перевез семью в маленький степной городок и тем самым признал, что ему невыносимо было оставаться на старом месте. И сын осудил его.

Сегодня Морозов должен был снова принять роль судьи. Судьба Ткаченко была предрешена. Морозов понимал, что бригадир стремится остаться в стороне и что недовольство шахтеров неизбежно будет направлено на того, кто решит выводить комбайнера на поверхность. Как на всех шахтах, здесь действовал неписаный закон: горняки не замечали больного, давали начальству возможность пристроить его на какую-нибудь легкую работу.

Лебеденко молча ждал ответа. Его черное от угольной пыли лицо темнело, как каменная глыба. Взвалив на инженера ответственность, он испытывал к нему злую неприязнь. Тщеславная и властолюбивая половина его души была удовлетворена, но другая половина, та жизнелюбивая простая шахтерская половина его души, которая в глазах многих была сущностью Лебеденко, сейчас восстала против неизбежного морозовского решения.

И Морозов действительно сказал:

— Если у него силикоз, будем выводить…

— Ничего с вами не случится, — буркнул бригадир. — Сперва бы на Ткаченко поглядели, а потом уже выводили…

В его голосе было столько презрения, что Константин растерялся. Он не понимал, чего хочет от него Лебеденко, сам сказавший о болезни комбайнера, безусловно знавший о последствиях сказанного, а теперь обвинявший Морозова в том решении, на которое сам же навел его.

— Дай бог, чтобы он оказался здоров, — оправдываясь, произнес Морозов.

— Дай бог, — кивнул бригадир.

Он ясно уловил в голосе инженера просительную ноту, которая свидетельствовала о том, что Морозов в человеческом отношении признал за Лебеденко право осуждать или сочувствовать ему.

— Так я объявлю народу, что сегодня будет магарыч? — утверждающе спросил Лебеденко.

Он спешил воспользоваться своим неожиданным преимуществом. Спросив, он напряженно ждал, хватит ли у Морозова твердости возразить ему.

Морозов молчал.

«Эх, поторопился! — подумал Лебеденко. — Он горячий малый».

Он помнил, как Морозов три смены безвыездно провел на участке, когда закипели от страшного горного давления кровля и почва и сплюснуло лаву; тогда менялись в сменах люди, а Морозов оставался. На чем он держался, кто его знает…

— Так я объявлю? — еще настойчивее спросил Лебеденко.

— Объявляй как хочешь, — ответил Константин и быстро пошел от него.

Он побоялся в такой день обострять отношения с Лебеденко. Хотя теперь, без старика Бессмертенко, никто не мешал Константину работать по своим правилам, а вот пока это не удавалось…

Морозов на локтях полз по лаве между крепежных стоек и, желая скорее забыть свою податливость, невольно растравлял себя сильнее.

Впереди гремел комбайн. Справа вдоль груды забоя вздыбленно шел по транспортерной ленте нарубленный уголь.

«Сегодня будет много добычи, — утешал себя Морозов. — Они заслужили премию. А Лебеденко мне не переделать».

Однако утешения он не находил. Недавно ощущаемое очарование успеха бесследно исчезло. Да и не было никакого успеха. На участке происходила обычная работа, какая должна идти ежедневно. И эта мысль отрезвила Морозова.

От него не требовалось ни зажигательных речей, ни присутствия в лаве, ни споров с Лебеденко. А он был настроен на героические поступки, не желая трезво взвесить, что лучше: героические усилия или обычная работа?

Морозов добрался до комбайна и, опершись ладонями в мелкие камешки почвы, привстал и сел на колени. Он видел закрытое респиратором лицо Ткаченко, подернутое черной влажной коркой. Белки глаз сияли на нем, как на осенней земле.

На мгновение под лучом морозовской лампы в брызгах воды загорелась радуга. Комбайн медленно подвигался, быстро вращался круглый бар.

Морозов снова поглядел на Ткаченко. Он заметил часто поднимавшуюся выпуклую грудь, впадины на ключицах и напряженную жилистую шею. «Неужели болен?» — подумал он.

Ткаченко вдруг выключил комбайн, и стало тихо. Он смахнул респиратор, и респиратор повис под подбородком на резиновом ремешке. Повернувшись к Морозову, Ткаченко крикнул:

— Ну чего смотришь? Чего глаза пялишь? Я здоров! Убедился?

— Работай, — остановил его Морозов. — На тебе воду возить можно.

Ткаченко глубоко вздохнул.

— Это не силикоз, — сказал он. — Я же знаю!

Снизу приближался Лебеденко. Услышав крик комбайнера, он стал ползти быстрее. Он боялся, что Морозов сгоряча отправляет Ткаченко на поверхность.

— Почему остановился? — заревел бригадир, не замечая Морозова. — Всю шахту хочешь посадить? Включай!

Ткаченко растерянно улыбнулся, перевел взгляд с Лебеденко на Морозова и, уже начиная понимать, что и на этот раз обошлось, сказал неестественно веселым тоном:

— Загулял я, братцы, в этом чертовом лесу!

И, не ожидая ответа, включил комбайн.

Лебеденко подергал Морозова за штанину: «Пошли». Они полезли один за другим вверх по лаве и выбрались с ее другого конца на вентиляционный штрек.

Лебеденко, все еще переживая за Ткаченко и считая себя его защитником, стал ворчать:

— Что это за жизнь? Всем нужен план, а никто не возьмет в толк, что этот план люди делают… Даже работать не дают.

— Отправишь Ткаченко на медкомиссию, — перебил Морозов. — Завтра же. Решай, кем заменять. И все. Не морочь больше мне голову.

— Это я морочу? — усмехнулся Лебеденко. — Я о людях забочусь! Незачем было трогать Ткаченко…

В тупике штрека шумели проходчики. Он посмотрел в их сторону. Морозов, кажется, вырвался из-под его влияния. «Что ты лезешь в мои дела? — хотел спросить Лебеденко. — Ты сперва в своих разберись. Тебя и бригадиром нельзя поставить, от тебя сразу все разбегутся». Но вместо этого он неожиданно попросил:

— Уезжай-ка на бугор, Константин Петрович!

— В чем дело? — удивился Морозов. — Какая тебя муха укусила?

Даже в самые горячие дни штурма Лебеденко всегда понимал, кто есть кто, но в ту пору Бессмертенко держал в узде участок, а при нем все были как дети.

— Инженеров везде хватает, — сказал Лебеденко. — Указывать дело нехитрое. Бессмертенко недаром уважал меня больше всех вас. Потому что я даю угля. Ткаченко, Хрыков, вся бригада… А вы? «Отправишь на медкомиссию»!

Мимо них проехала вагонетка с серыми глыбами алеврита. Проходчики отводили породопогрузочную машину подальше от тупика. Их темные фигуры оживленно передвигались, сверкали лучи ламп.

— Скоро у нас появится новый начальник участка, — сказал Морозов. — С ним и обсудишь тонкости управления. Нам пора возвращаться.

— Погоди, Константин Петрович. Наш разговор только завязался. Второго раза, боюсь, не скоро дождемся. Наверняка имеешь думку пробиться в начальники новые, угадал?

— Не угадал, — сказал Морозов.

В действительности Морозову хотелось стать начальником участка, но он был так устроен, что признаваться в этом ему казалось некорректным. Впрочем, дело было не в одном Бессмертенко. Морозов был далеко не мальчик и понимал, что именно сейчас ему нужно решить, как планировать свое будущее. Прежде его житейские планы складывались романтически. Он хотел стать и шахматным гроссмейстером, и историком, и журналистом, и подводным исследователем; достиг же немногого — первого разряда по шахматам, одной статьи в местной газете и быстро прошедшей славы участника клуба подводных исследований «Ихтиандр». Все это уже отмерло. Осталась у Морозова лишь одна профессия, которая должна была выводить его будущее, — профессия горного инженера.

— Нет, я угадал! — повторил Лебеденко с настойчивостью и лукавством. — Ты лучше Тимохина подойдешь. Тимохин — мужик воловый, ему бы раньше от Бессмертенко смотаться, а теперь он придавленный стариком перезрелый овощ. Скажи честно, Константин Петрович… Ничего, что я на «ты»? Не обижает? Я при всех на «вы», как обычно…

— Не церемонься, — сказал Морозов.

— Чего от тебя ждать? Будешь давить — я не стерплю, уйду. Будешь тоску наводить — тоже уйду… Мне есть куда податься!

— А разве ты незаменимый? — улыбнулся Морозов.

— Незаменимый, — ответил Лебеденко.

— Молодец, Лебеденко. Только у меня мало шансов. Никто мне не позволит переменить здесь порядки.

— Если бы мне было все равно, я бы с тобой не разговаривал, — сказал Лебеденко. — Великая досада, что ты такой непонятливый… Надо, чтобы незаменимым держал себя, тогда свое получишь. Без этого пропадешь, будь ты хоть трижды дипломированный да разумный!

— Значит, ты меня толкаешь вперед? — спросил Морозов.

— Выходит так. А больше некого.

Высокой тревожной нотой завыл вентилятор. Проведенная в верху штрека брезентовая труба надулась, из невидимой пробоины зашипел воздух.

— Готовятся, — кивнул Морозов в сторону проходки.

Проходчики быстро выбирались из тупика. Они шли к Морозову и Лебеденко.

— Сейчас взорвут, — сказал бригадир. — Что-то мы с вами замечтались, пора идти… А неплохо бы вечерком где-нибудь посидеть. А, Петрович? Отметим взаимопонимание.

— В укрытие! — бросил один из прошедших мимо проходчиков.

— Кто не заховался, я не виноват, — ответил Лебеденко словами детской считалки. — Ну как, отметим?

— Можно, — согласился Морозов. — Тебе, видно, хочется наладить контакт с начальством…

— А почему бы и нет?

Они подошли к разрезу лавы, и Морозов, оглянувшись, сказал:

— Но ведь я вряд ли буду начальником…

Он забрался в лаву и полез на четвереньках под уклон. Следом двигался Лебеденко, весело кряхтел, словно хотел как-то пошутить.

Раздался предупреждающий свист взрывника, потом глухо ударил аммоналовый заряд, отозвавшийся толчком почвы.

Морозов остановился, и Лебеденко настиг его.

— Ты проверял вагонетки у проходки? — спросил Константин холодным сухим тоном.

— Что я там забыл? — добродушно оспорил его бригадир.

— Мне кажется, там наш мотор для транспортера.

— Не может быть, Константин Петрович. Это же каким дурнем надо родиться, чтобы его туда загнать!.. — Лебеденко беззлобно выругался и, больше ничего не говоря, повернул обратно.

Морозов через плечо глядел на его ровное быстрое движение; черно-серая крупная фигура бригадира растворялась в сумерках лавы. «Я его понял, — думал Константин. — Жадный, работоспособный, хитрый, настойчивый. И почему-то ему тесно…»

Он пополз дальше и, не останавливаясь возле комбайна и не глядя на Ткаченко, выбрался к откаточному штреку. Здесь как будто ничего не изменилось.

Из люка сыпался уголь. Вокруг Кердоды стояли все рабочие и слушали балагура. Лица были черные, веселые.

— Приезжает со своего хутора в город. Шляпа, фуфайка, нос торчит. Это он сейчас отъелся, а прежде тощий был. В гостиницу устроился. Пожалели, видать. В ресторане заказал полпорции борща и сто граммов. Потом еще полпорции и сто еще. Итого — обед из четырех блюд. За столиком сосед шутит: «А нельзя сразу целую тарелку и двести?» Лебеденко ему укорот дает. Не лезь, мол, дядя, коль не соображаешь: в двух полпорциях всегда борща больше, чем в одной целой.

Шахтеры засмеялись. Морозову тоже сделалось любопытно.

— А его сосед был длиннющий, черный, физиономия глумливая и умная. Лебедь сразу видит — городской фраер. Ну поел, выпил и к себе пошел. Сосед увязался за ним. Кто ты да что? Расспрашивает, по плечу хлопает. Так в номер и вошли. Этот фраер сел на диван и этак ногу отставил… Лебедь захотел его прогнать, но гость как цыкнет. И взглядом огненным поразил.

Кердода поднял руку, словно отталкивал кого-то, и огляделся исподлобья, показывая, как именно поражал гость своим взглядом. Шахтеры ждали развязки, они не замечали Морозова или принимали его за кого-то из своих.

— Лебеденко струхнул и вежливо спрашивает: «Что вы от меня хочете?»

«Надо говорить не «хочете», а «хотите», — замечает гость. — А шляпу больше не носи. Больно глупый вид в ней».

Взял да и выкинул шляпу в коридор. Лебеденко хоть и струсил, но за шляпу обиделся и схватил фраера за грудки. Только хотел встряхнуть как следует, а фраер легонько взял его за руки и как будто пушинку отодвинул.

«Не жалей шляпу, — говорит очень дружески. — Я вижу, тебе надо денег заработать».

Достает коньяк и стаканы, наливает по полному. «Будь здоров, Коля!» А история еще не знает такого случая, чтоб Лебедь даровую выпивку пропустил! Вот и приняли они по полному. А тот коньячище был крепче спирта. Гость сразу позеленел, клюнул носом, стал что-то бормотать. Лебеденко прислушался, чего тот плетет. А в гостинице в этом номере при немцах в суровые годы оккупации жил один белогвардеец. Когда немцы утикали из города, он под полом замуровал золотые сокровища. Вот про это и бормотал пьяный фраерок. Лебеденко сразу запер дверь на ключ, включил радио, полонез Огинского передавали, и давай паркет драть. Глядит, гость тут как тут. Откуда-то ломик достал, старается. Расковыряли под батареей большущее место. Верно — видят цементный круг, железные болты какую-то крышку держат: «Тут мильен! — торопит фраер. — Отворачивай, скорей!»

«Пополам!» — говорит Лебеденко.

— Фу ты! — Кердода взглянул на вагонетку, она была полна угля. Он нехотя шагнул к ней, но почему-то, несмотря на свой шаг, остался на месте и сказал небрежно:— Эй, Хрыков, откати-ка вагон!

Человек, которого он назвал, стал оглядываться, делая вид, что не понимает, чего от него требуют.

— Давай-давай, Хрыков! — поторопили его два или три голоса. И он, больше не задерживаясь, быстро пошел к вагонетке.

«Артист!» — подумал о Кердоде Морозов. И удивился своей простой догадке, ибо, если она была верной, становилось понятно, почему ни Бессмертенко, ни Лебеденко не могли приструнить веселого лодыря.

Тем временем рассказ Кердоды продолжался.

— Ну сбивают болты. Руки чешутся. Сердце трепещет. Глаза кровью налились… Долго бились, пока не заморились.

«Отдохнем? — предлагает дорогой гость. — Ответь, Коляша, друг мой бесценный, на мой вопрос. Куда ты эти большие богатства употребишь?»

«Мотоцикл куплю! — тотчас рубит Николай Михалыч. — Костюм из габардина, шляпу. Потом макинтош…»

А больше ничего придумать не может. Думал-думал, — нет, ничего не придумал.

«Машину, — подсказывает гость. — Домишко».

«Нет, сперва мотоцикл и габардиновый костюм! И тебе подарю что-нибудь».

«А что, Коля?»

«Да что хочешь!»

«А хочу я, Коля, твою душу».

Шахтеры однообразно-лукаво улыбались, ожидая конца этой фантастической истории, которая, как ни удивительно, казалась в эту минуту совсем не фантастической.

«А что он сочиняет про меня? — мелькнуло у Морозова. — Или я слишком далек от него и ему нет дела до меня?»

Вернулся Хрыков. Он, видно, томился любопытством и с сознанием мысли, что он пострадал за общее дело, гордо сказал:

— Ну-ну! Как там?

— Не мешай, — ответили ему.

— А начиналось самое диковинное, — проговорил Кердода и, как опытный рассказчик, вдруг замолчал.

Его треугольное лисье лицо вдохновенно смотрело куда-то вверх. Он молчал, зная меру этому приему.

— Услышал Лебедь про душу, засмеялся и говорит: «Нету у меня никакой души».

«А что же у тебя есть?» — забеспокоился этот, неизвестно кто.

«У меня есть мечты и желания!»

Ну ладно, сорвали они последний болт, и осталось поднять крышку. Наш Лебедь уже видит червонцы в столбиках, разные деньги, франки, стакан жемчугу…

— Доллары, — вставил Хрыков.

— Драхмы! — отрезал Кердода. — Откуда взяться долларам? А греческая драхма вполне могла быть… Так слушайте. Лебеденко рванул железку. Внизу что-то как грохнет! А потом как завопят! Он сунул руку. Сунул еще глубже, обшарил — нету дна. Он залез головой в дыру. И видит — внизу ресторан, а на полу — люстра. А сокровища не видать. Он-то люстру сорвал.

Кердода оглядел своих слушателей и пожал плечами.

— Остальное мне неизвестно, — строго сказал он.

Никто не смеялся. Морозов тоже не понял Кердодовой аллегории, но он подождал, может быть, у кого-то и сыщется объяснение.

Пока он ждал, появился Лебеденко и доложил, что мотор лежит в вагонетке у проходчиков: напутали чертовы движенцы.

— Шарю там, шарю, — бригадир показал рукой, как он искал. — Вот дьявол!

— А там пустота, — тихо заметил Кердода.

И вдруг раздался хохот. Они смеялись, объединенные общим чувством кратковременной потехи перед трудным делом. Смеялись черные лица, сияли глаза и зубы. Засмеялся Лебеденко, не понимая, почему смеется.

— Габардиновый кос… кос… — заикался Хрыков и выпалил: — Габардиновый мотоцикл!

Через несколько минут началось передвижение всего забойного оборудования. Перемонтировали лемех, комбайн подняли на канате в западную нишу, переставили крепь и передвинули конвейер по всему фронту. Десятки тонн железа переместились. Веселость, с которой была начата работа, в конце концов была выдавлена жестокой усталостью. Рычала и опускалась серая утроба земли, заполняя освобожденное пустое пространство.

Морозов знал, что бригада справилась бы и без него, но без него, наверное, дело было бы сделано медленнее.

Он вернулся домой поздно. Вере звонить не стал. «Завтра», — подумал он. Сегодня с него было достаточно того, что она была где-то совсем близко.

III

На следующий день начальник шахты Сергей Максимович Зимин, просмотрев сводки и выслушав службы, распорядился: премировать первое звено бригады Лебеденко, объявить выговор горному мастеру второго участка Митене и строго предупредить помощника начальника того же участка Морозова. Зимин поблагодарил Тимохина за успешную в целом работу вверенного подразделения. А начальнику внутришахтного транспорта Богдановскому и диспетчеру Кияшко досталось по предупреждению.

Эти распоряжения были аккуратно записаны в толстую конторскую книгу начальником отдела кадров, отставным подполковником Пелеховым.

Шла обычная утренняя пятиминутка. Суточный план был выполнен, несмотря на тяжелую аварию у Грекова. До конца месяца оставалось пять дней, включая воскресенье, но за это время, даже объявив воскресенье рабочим днем, уже невозможно было достичь месячной нормы.

Зимин был в накаленно-спокойном состоянии и с трудом подавлял гнев. Его любимец Греков сидел рядом в начале приставного стола, поигрывал серебристым брелоком с автомобильными ключами. Зимин досадовал на него. Он знал, что лучший начальник участка, храбрый и нахальный Греков, не виноват в «орле», однако, видя откровенную безмятежность, чувствовал, что любимец, кажется, его поддразнивает. «Валяй наказывай, кричи на нас, — словно говорило мужественное лицо Грекова. — Лично меня это не касается, а за мужиков обидно. Ничего ты не добьешься, лишь восстановишь против себя еще сильнее».

— У кого есть вопросы? — Зимин оглядел инженеров. — Богдановский?

Он окликнул начальника ВШТ помимо своей воли. Он все еще думал о Грекове и не мог решить, бравирует ли тот своей независимостью или же всерьез считает, что Зимин теряет контроль над событиями. Но ничего определенного он не придумал, помешал Богдановский. Валентин Валентинович вальяжно сидел, выпятив пузо и чуть ли не в полный голос переговариваясь через стол с начальником ремонтно-восстановительного Нестеровым и начальником третьего добычного Аверьянцевым. Взглянув на них, Зимин потерял ниточку мысли о Грекове и, сладко предчувствуя исход сдержанного гнева, вежливо и ехидно спросил:

— Богдановский?

— Я давно понял, что у нас руководствуются настроением, а не реальным положением дел, — с улыбкой съязвил Богдановский. — А вообще-то у меня вопросов нет.

Это его снисходительное «а вообще-то», доказывавшее, что он не намерен опускаться до споров о справедливости, еще больше распалило Зимина. Только теперь он не мог сразу обрушиться на противника, он должен был высечь его с небрежностью и как бы между прочим, чтобы никто не заметил, что его задевает безразличное отношение Богдановского.

— Ну, вы известный циник, Валентин Валентинович! — насмешливо произнес Зимин. — Пора бы научиться отвечать за свои дела. А сейчас отдуваются Греков и остальные добычные участки.

Он сразу отделил Богдановского от других инженеров.

— Осмелюсь возразить: я скептик, а не циник, — безмятежно поправил его Богдановский. — А кто циник, вам лучше знать.

Сосед Богдановского, Тимохин, толкнул его локтем, но Валентин Валентинович, не поворачиваясь, громко бросил: «Отстань» — и продолжал:

— Разве не вы, Сергей Максимович, запрещаете мне останавливать добычные участки, когда я прошу вас разрешить мне провести капитальный ремонт на транспорте? Чего же от меня требуете? Порядка? Я за порядок. Давайте посмотрим правде в глаза: рельсовые пути ни к черту не годятся, электровозный парк требует пополнения, вагонеток не хватает… Я удивляюсь, как мы еще тянем?

Богдановский наклонил голову, из-под подбородка выдавилась толстая складка. Он поглядел на Аверьянцева и Нестерова, ища в них сочувствия.

— О, да вы еще и демагог, — сказал Зимин. — У вас виноваты все, только не вы сами, так получается? Добытчики виноваты в том, что им уголь надо рубить, я — в том, что хочу наконец увидеть четкую работу транспорта… Вот ведь какая картина наблюдается, дорогой товарищ и неоднократный коллега, — Зимин подался вперед, и его широкий рот насмешливо растянулся. — Объективные причины всегда сыщутся, чтобы оправдать нас в глазах нашей… жены! А здесь нету никаких объективных причин, просто мы бездарно работаем. И вы, Валентин Валентинович, героически преуспеваете в этом.

«Остановись, — сказал себе Зимин. — Пока достаточно. Хоть он изображает невозмутимость, все равно накачка его подстегнет. На некоторое время он будет заряжен».

И начальник шахты был готов замолчать, но у него в голове разжимались приготовленные угрозы и какая-то сила, превышающая силу его сознания. Понимая, что он совершает бестактность или даже ошибку, Зимин произнес:

— Думаете, ради вашего транспорта нам простят срыв плана? Последний раз говорю: наведите порядок! Иначе нам незачем держать такого начальника ВШТ!

Конечно, он допустил промах. Не надо было грозить во второй раз, ведь уже достаточно было и официально объявленного предупреждения, а теперь получалось, что Зимин… Что получилось, он не успел додумать. Как раз в эту минуту Богдановский сказал:

— Хорошо, я подам заявление.

«Да, надо было вовремя остановиться», — мелькнуло у Зимина.

Наступила тишина. Он полез в карман за сигаретами, но, вспомнив, что три дня назад бросил курить, достал из ящика жестянку с леденцами и сунул в рот несколько леденцов.

На него смотрели настороженно. Греков по-прежнему крутил брелок. «Тебя бы на мое место! — подумал Зимин. — Я бы на тебя поглядел!»

Вот уже почти десять лет он руководил этой шахтенной; принял ее тридцатилетним удачливым начальником передового участка, уже награжденным орденом и имевшим реальные виды на счастливую карьеру.

Но карьера не получилась. Сейчас сорокалетний Зимин ничем не напоминал прежнего честолюбивого Зимина. Он упустил свои шансы. За десять лет они незаметно улетучились вместе с недоданными к плану тоннами угля, с выговорами и просто сами по себе, так как он из разряда очень перспективных руководителей сперва стал талантливым, но невезучим, потом только невезучим и в конце концов обычным начальником неблагополучной шахты, которую так и не смог поднять до мало-мальски порядочной. Конечно, ему не повезло. О нем говорили, что ему не следовало оставлять прежнюю должность, что он на новой «не потянул».

Услышав слова Богдановского о заявлении, Зимин сразу же хотел предупредить, что начальник ВШТ будет уволен, получив строгий выговор по партийной линии за развал работы участка. Это была бы уже третья угроза. Он не видел, кем можно заменить Богдановского. Он любил постоянство и опасался каждого нового человека, наперед считая, что новые люди по незнанию идут на большие перестройки, но со временем неизменно возвращаются к старому. И получается, что суеты много, а результата не видать. Лучше всего было иметь дело с проверенными кадрами, от которых не ждешь сюрпризов.

С Богдановским и другими старыми сослуживцами у Зимина сложились почти семейные отношения со своей сложной психологией и обычаями, где у каждого были свои права. Богдановский действовал так, как и положено было действовать по его обычаю, дававшему ему право защищаться от несдержанности Зимина. У молодых такого права не было, и если бы вздумалось кому-нибудь из них позволить себе дерзость, то Зимин бы с ними не церемонился.

Богдановский был по-своему прав. Действительно, электровозы, рельсовые пути, стрелки — все путейское хозяйство скрипело и залатывалось на ходу и, казалось, не выдержит нагрузки. Уголь шел к поверхности тяжелой авральной дорогой. Но Богдановский требовал времени для ремонта и знал, бестия, что этого времени не получить, но при этом же знал, что у него всегда будет способ оправдаться. И все же он не упускал возможности при случае заявить, что никому другому не дано справиться в таких исключительных обстоятельствах. Он был прав с точки зрения начальника внутришахтного транспорта. Но это была неполная правота. Выходило, что ему мешают добычные участки, которые он должен был обслуживать.

Глядя на толстое здоровое лицо Богдановского, Зимин одобрительно улыбнулся и произнес:

— Я всегда считал, что Валентин Валентинович прав, когда думает о себе как о главном человеке на шахте. А мы по инерции твердим — добычники, добычники!

Греков усмехнулся, поднял глаза. Зимин прочитал в них скуку.

— Конечно, вы чаще от меня слышите «Греков, Бессмертенко, Аверьянцев», — Зимин остановился, посмотрел на Тимохина. — «Тимохин»…

Он сказал все это без тени иронии, с настойчивым уважением в голосе, стараясь, чтобы здесь поняли его буквально. Пусть Богдановский походит в главных героях, зато всем скоро станет ясно, что его правота при всей ее убедительности больше всего походит на благопристойный вариант вранья.

Таким образом Зимин перескочил через препятствие, сделанное заявлением Богдановского, и мог теперь надеяться, что тот удовлетворится. Это не было извинением. Зимин сейчас не разрешил, да и не умел разрешить, ни одной проблемы транспортников. Но почему-то общее напряжение, ожидание грозы, ощущаемой присутствующими, вдруг миновало.

Обруганный и восхваленный начальник ВШТ теперь будет дней десять помнить грубую лесть Зимина, носить в своей душе злой энтузиазм и стараться изо всех сил, чтобы не навлечь на свою голову новых неприятностей.

— Как хотите, Сергей Максимович, — устало согласился Богдановский, — считайте меня кем угодно. Только доведем мы шахту до ручки.

— Я знаю, ты умеешь работать, — бодро сказал Зимин. — Настройся по-боевому. Всем надо настроиться и не кивать на трудности. А трудности есть и будут. Но вы шахтеры, а не завмаги. Давай, Валентин Валентинович, ищи резервы…

Богдановский понял, что разговор приобретает агитационный оттенок, и потерял к нему интерес.

Зимин, как всегда, нашумел, выругал и ускользнул. На него было бессмысленно обижаться. «Мелкий человек, — подумал Богдановский. — Ему бы разок-другой ударить в тресте по столу кулаком и добиться, чтобы временно понизили план. Да он голос боится подать».

Пока залатывали удары «орла», он надеялся отремонтировать путь на всем уклоне грековского участка. Вчера он обследовал уклон и распорядился начинать ремонт всех опасных мест.

Зимин еще не знал об этом. Занятый своей мимикрией, он не спросил, когда устранят последствия аварии. Он, наверное, полагался на опыт Богдановского или умышленно не хотел влезать в тонкости, чтобы в нужном случае, прикрывшись неведением, обвинить начальника ВШТ в срыве плана.

Как бы там ни было, Богдановский действовал самостоятельно, пренебрегая современной поговоркой: «Инициатива всегда наказуема». Но через неделю на участке Грекова будет идеальный порядок, и ради этого стоило… «Стоило ли ради этого портить мне нервы?» — подумал Валентин Валентинович.

Наблюдая Зимина почти десять лет, он каждый год хотел бросить работу и на прощание покрепче хлопнуть дверью. Он отдавал секретарше заявление, не появлялся на шахте, и Зимин бесился, обещал его уволить за прогулы. А Богдановский на два-три дня куда-нибудь улетал как самодеятельный турист; он побывал в Краснодаре, Вильнюсе, Киеве, Харькове, Курске, Львове, Сухуми, Калуге, куда бежал от заполошного Сергея Максимовича Зимина и где успокаивался, размышлял о жизни и приходил к выводу, что он независим, несмотря на неудачного начальника, а на любой иной шахте надо будет начинать заново, и к тому же неизвестно, не случится ли там кого-нибудь похуже Зимина. Из своих путешествий Богдановский вынес еще одно умозаключение, что почти все города похожи друг на друга и напоминают пригород. Он возвращался, Зимин запирал кабинет, и они умиротворенно ругались, как люди, понимающие, что не могут никогда решиться на окончательный разрыв. Обиды забывались, наступала пора дружеских отношений, но они были недолгими. Мстительная натура Зимина не прощала уступок, и при случае на Богдановского снова налетала волна придирок и мелочной опеки. Обстановка снова накалялась, это был замкнутый круг.

…Тем временем пятиминутка продолжалась. После Богдановского другие наказанные и попавшие в конторскую книгу отставного интенданта Пелехова не набрались смелости спорить с Зиминым. Один только Морозов сосредоточенно и решительно глядел на начальника шахты, ожидая, когда тот обратит на него внимание. За добытый уголь был отличен Тимохин, а за потерянный мотор досталось Морозову и Митене. Несправедливость задела Константина. Он догадался, что Тимохина будут выдвигать на место Бессмертенко. Что же, пусть выдвигают, но зачем нужно кого-то топтать в грязь? Чтобы другие заметили непорочную чистоту Тимохина? Или важно указать Морозову, что он тягловая лошадь? Чтобы не вздумал брать пример с Богдановского?

Из всех инженеров лишь Бессмертенко и Богдановский умели осаживать Зимина, а остальные, хотя далеко не все были робкими людьми, старались с ним не связываться. Выговоры и лишение премии неожиданно чередовались с благодарностями, гнев сменяла улыбка, — от Зимина можно было ждать любой неожиданности. Поэтому, обжегшись несколько раз, не пытались переделывать своего начальника. И лишь стоявшие на самых нижних ступенях иерархии горные мастера всегда резали правду-матку. Они были далеки от руководства, чтобы заботиться о личной безопасности. Помощники начальников участков, к которым относился Морозов, уже были осторожнее. Правда, встречи в кабинете Зимина выпадали на их долю не так часто.

Однако Морозов за время болезни Бессмертенко давно перевыполнил свой годовой план по встречам с начальником шахты и к этой минуте был готов сказать ему (и заодно всем собравшимся), что здесь занимаются демагогией, что уголь добывается под землей, а не в кабинете, что в забоях шахтеры простаивают часами.

Морозов был достаточно опытен и понимал, что им движет обида и что лучше всего промолчать. Но, промолчав, он бы показал, что смирился с несправедливостью.

Зимин взглянул на Морозова и отвел взгляд. Константину показалось, что начальник шахты сам понимает несправедливость сделанного, и поощряет его высказаться откровенно.

— Сергей Максимович! — твердо произнес Морозов.

Он надеялся, что будет понят и что его поддержат инженеры. Зимин доброжелательно улыбнулся. Эта широкая открытая улыбка подкупала многих, и, даже зная ей цену, трудно было удержаться от мгновенного чувства доверия, которое она рождала.

Морозов не замечал скептических взглядов, свидетельствовавших о том, что здесь никто не тешится иллюзиями и что он, Морозов, все-таки молод и глуп. Все предвидели его искреннюю бесполезную тираду и то, что за этим последует. Было и скучно, и любопытно.

Но, к счастью для Морозова, зазвонил телефон, и Зимин, вымолвив Константину: «Что у тебя, Костя?», взял трубку.

— У меня совещание, — сказал он. — Я вам перезвоню, Валентин Алексеевич.

Ему что-то ответили. Он поковырял в ухе мизинцем, потом посмотрел на палец и вздохнул.

— Постараемся, — пообещал он. — Сделаем, что в наших силах. Я уже докладывал вам обстановку…

Видно, его прервали, и несколько минут Зимин молча слушал. Его лицо стало злым и беспомощным. Один раз он попытался что-то сказать, но оборвал на полуслове и затем только кивал головой.

Все это было знакомо. Начальника шахты распекал управляющий трестом Рымкевич, и распекал, судя по всему, серьезно.

«Вот и ты в нашей шкуре, — подумал Морозов. — Твои объяснения не нужны. Внимай и подчиняйся».

Ему сделалось досадно за Зимина. Рымкевич обходился с ним грубо, зная, что тот не посмеет защищаться, а если осмелится, то чем, Сергей Максимович, какими козырями — словами и демагогией? Вы бы лучше план выполняли, тогда бы вас на руках носили!

Морозов сочувствовал Зимину, как сочувствуют тяжелобольному, когда вдруг многое затушевывается и многое хочется простить. Еще пять минут назад Константин был готов сокрушить своего обидчика, а теперь болел за него; он был отходчив.

Но вот Рымкевич отпустил, телефон умолк, и Зимин, приходя в себя, обвел строгим взглядом свидетелей его унижения. Он наверняка знал, что они видят его падение, и его раздражало их могильное молчание, их однообразно-постные физиономии и отсутствующие взгляды. И как униженный в обществе не может совладать с собой и торопится совершить любое, пусть даже нелепое оправдательное действие, так и Зимин жаждал объяснить подчиненным, что все происходит совсем не так, как они думают. Но, желая оправдываться, Зимин читал в лицах инженеров, что ему не быть понятным, что его могут лишь пожалеть.

Греков в душе только мирился с ним, ибо это было выгодно его честолюбию.

Богдановский спорил, бесился, но всегда переламывал себя, потому что не решался уйти на другую шахту.

Бессмертенко его презирал.

Все были бы рады провалу Зимина.

И назло им Зимин никого из них не выдвинул на должность главного инженера, а взял трестовского работника Халдеева. Тот служил громоотводом — знал все тонкости управленческого дела, но на шахте по-настоящему работал только в ранней молодости. Пока он не мог сам ступить ни шагу, постоянно спрашивал у Зимина, за что получил прозвище «Кивало». Вот на Халдеева можно было положиться без опаски — он был предан Зимину, догадывался, кому обязан выдвижением и без чьей поддержки не устоит. То, что за Халдеевым стояли связи в тресте, наверное, имело свое значение, однако Зимин не склонен был их преувеличивать. Он брал в главные инженеры бюрократа, клерка, делопроизводителя — словом, безликое существо.

Лицо у Халдеева было волевое, с сильно развитой челюстью, крутоскулое, с коротким прямым носом. Можно было подумать, что у этого человека сильная натура. Он всегда молчал. Иногда его молчание казалось Зимину подозрительным, особенно тогда, когда главный инженер, не моргнув глазом, выслушивал получасовые разносы.

Нет, здесь у Зимина не нашлось бы и тени друга.

Он отыскал взглядом Морозова и желчно сказал:

— Послушаем критику снизу. Что у тебя, Морозов?

— Прошу три дня отпуска, — ответил Морозов.

— Отпуска? — не поверил Зимин.

— Три дня. По семейным обстоятельствам.

— Ну! — озадаченно произнес Зимин. — У тебя все?

— Все.

— Ты идешь в отпуск? — горько сказал Зимин Морозову. — Сейчас? Тебе не дорога наша честь? Бросаешь коллектив, который тебя воспитал?

Зимину вдруг все стало безразлично. Этот помощник Бессмертенко открывал ему глаза на мир, устроенный работой, служебными перемещениями и чем там еще? Удачей? У самого-то Морозова не было за душой ничего подобного, и то, что он несколько лет занимался подводными исследованиями, не имеющими никакого отношения к шахте, свидетельствовало только о том, что человек хотел отличиться на неосвоенном месте, где нет соперников, где витает розовая дымка молодой безответственности. Он сидел в шахте, а мысленно уносился к берегу моря. Он был чужак. Но сейчас он подшучивал над Зиминым, зная о своей неуязвимости. Морозов работал без срывов, и у Зимина не было такой власти, чтобы сильно прижимать его.

— Вы разрешаете отпуск? — спросил Морозов.

— Разрешаю!

Зимин заметил, что Греков усмехнулся снова. Инженеры были удивлены, по кабинету пронесся тихий шепот разговоров. «Привыкли, что я несдержан, — подумал Зимин. — Надо следить за собой. Вот сейчас я сдержался. А он парень дрянной, и его надо еще воспитывать и воспитывать».

К Морозову наклонился Тимохин и стал что-то шепотом говорить, досадливо морщась. Что он говорил, Зимин не слышал, но догадался, что Тимохин недоволен поведением Морозова.

Между тем Морозов поднялся, взял у кадровика Пелехова листок бумаги и написал заявление об отпуске.

— Ты же меня подводишь! — громко бросил Тимохин. — Костя, не твори глупостей.

— Отстань, — буркнул Морозов.

— Сергей Максимович! — вдруг воззвал Тимохин. — Морозов сейчас крайне нужен на участке! Он показал умение работать. В перевыполнении суточного плана — его большая заслуга.

Эта суетливость показалась Зимину неприятной. Хотя начальнику шахты хотелось досадить Морозову, ябедничество Тимохина задело лично его, и он перестал думать о Константине. Его покоробило то, что Тимохин, вместо того чтобы защищать интерес своего товарища, неожиданно и бесстыдно становится на сторону более сильного. И Зимина в эту минуту не трогало, что сильная сторона — это он сам, Сергей Максимович.

— Значит, в перевыполнении плана его большая заслуга? — со сложной интонацией спросил Зимин.

— Да, Сергей Максимович!

— А разве не твоя?

— Я говорю о Морозове, — Тимохин уклонился от прямого ответа. Он не мог признаться, что вчера был на шахте лишь утром; по этой же причине он не стал защищать Константина, когда тот получил выговор.

Зимин все же уловил мгновенное замешательство Тимохина. И в силу своей недоверчивой, противоречивой натуры он что-то заподозрил. По-видимому, думал он, Тимохин что-то утаивает, а как раз из-за этого утаивания Морозов и прет на рожон.

— Душа моя, — ласково сказал Тимохину Зимин, — полчаса назад ты так доложил, что все поняли — в перевыполнении мы потрудились (он ткнул пальцем в Тимохина), а с транспортером они недоглядели (его палец указал на Морозова). Вот так ты нам доложил…

— Ну мы все вместе, — невнятно произнес Тимохин, покраснев всем лицом и лысиной. — Собственно, пусть Морозов отдохнет три дня, раз ему приспичило.

— Ты совсем запутался, душа моя, — улыбнулся Зимин. — Филя, — кивнул он диспетчеру Кияшко, — какие вчера ты приметил доблести у этого горячего юноши?

Кияшко выкатил на него свои голубые ясные глаза, в которых светилась благодарность за приветливое обращение.

— Кого имеете в виду, Сергей Максимович?

— Морозова, Филя. Кто ж еще горячее его?

— Вы сами, Сергей Максимович, горячи, — пошутил диспетчер.

— Ну, — кивнул Зимин.

И Кияшко, больше не отвлекаясь, подробно и весело рассказал про все — мотор пропал, порожняка не было, «орел» случился, Морозов ругался, потом поехал в подземелье и вернулся обратно поздно.

— Обращаю ваше внимание, — с воодушевлением продолжал диспетчер. — Костя фактически провел в шахте две смены, часов двенадцать.

Он чувствовал, что делает доброе дело не для одного Морозова, что чем больше он вознесет Константина, тем ниже опустится сам Зимин, поспешно покаравший и Морозова и Кияшко. И диспетчер старался. У него была редкая возможность — безопасно для себя досадить начальнику.

— В общем, герой твой Морозов, — прервал Зимин. — Что? Они вдвоем с Тимохиным сидели в шахте? Умнее ничего не придумали?

— Почему вдвоем? — ответил Кияшко. — Я про Тимохина не говорю.

Его глаза перебежали на Тимохина и унеслись куда-то кверху. Он не хотел портить с Тимохиным отношения.

— Что за работники! — воскликнул Зимин. — Распустились!.. Исполняющий обязанности начальника участка отсутствует целый день! Помощник заезжен до чертей соленых! У всех отговорки, объективные причины…

Он запнулся, опустил голову и несколько секунд молчал, раздумывая. Не одна только тяга к справедливости руководила Зиминым, и не скверное поведение Тимохина, как можно было предположить с первого взгляда, заставило Зимина устроить новый разнос. Вместе с первой и второй причиной была и третья, которая заключалась в желании начальника шахты показать свою справедливость и лишний раз убедить Тимохина, выдвигаемого на место Бессмертенко, что здесь один хозяин, возвышающий и наказывающий, и что он не простит своеволия.

Прежде Зимин умел быть душой любой компании; он чувствовал людей, не боялся соперничества и любил жившее в нем ожидание большой борьбы и победы. Ему было радостно, когда десятки людей, связанные друг с другом невидимыми скрепами его решений, достигали успеха, и этот непостижимый таинственный путь взаимопонимания, власти и воли очаровывал его.

Прежний Зимин иногда просыпался в нем, в изуродованном бесплодными усилиями и непониманием нынешнем Сергее Максимовиче.

— У всех отговорки, у всех объективные причины, — помолчав, повторил начальник шахты. — А куда смотрит главный инженер? Я вас спрашиваю, товарищ Халдеев! Не глядите на меня так скорбно. Когда вы начнете руководить? Или думаете отсидеться за чужими спинами? Это вам не трест, здесь надо вкалывать!

Халдеев, наморщив лоб, внимал Зимину, не делая никаких попыток оправдаться. Он ждал, что вспышка пройдет сама собой или обратится на привыкших к непрестанным накачкам инженерам. Он считал, что уже давно пора заканчивать пятиминутку, а не превращать ее в балаган. Но Зимин не успокаивался.

— Молчите? — спросил он. — Я требую ответа!

Халдеев протер платком очки и ничего не сказал.

«Вот нервы! — подумал Зимин. — Хоть кол на голове теши».

— Нечего ответить? — с грустноватым выражением заметил он. — Ну-ну…

И он оставил главного инженера.

Приходилось самому наказывать Тимохина, дело склонилось именно к этому.

— Морозов, ты, значит, вчера был один? — недоверчиво спросил Зимин. — Почему же ты не возмущался, когда я объявлял тебе взыскание? Скромничал? А в душе возомнил себя героем? Мол, не буду унижаться?.. Давай-давай… По-моему, это просто-напросто трусость.

Морозов внимательно глядел на него. Говорить было нечего; он не понимал, чего добивается Зимин. По своему опыту он знал, что нет для руководителя ничего более страшного, чем нерешительность в ту минуту, когда надо действовать, потому что прощается многое — и несправедливость, и грубость, и ошибки, — прощается не от трусости или беззлобности, а оттого, что общее дело сильнее человеческих слабостей, оттого, что объединенные люди сами избавляют свою память от злых отметин, в противном случае им было бы невозможно объединиться; но нерешительности не прощают — она плодит бессилие и опустошает душу.

И сейчас Морозов ощущал, как мечется Зимин, как тот опасно неуверен в себе.

Чем бы ни закончилось нынешнее разбирательство, было ясно, что на шахте наступают черные дни.

— А ты, Тимохин, хорош гусь, — сожалеюще сказал Зимин. — На чем скользишь? На ровном месте скользишь! Теперь сам на себя обижайся.

— Сергей Максимович! — воскликнул Тимохин.

Зимин остановил его движением руки.

— Василий Иванович, — попросил он Пелехова, — пометьте у себя: Тимохина и Морозова строго предупредить в приказе.

— А формулировка? — кадровик наклонился над книгой и уперся в страницу ручкой.

— Вы спите? — съязвил Зимин. — Кажется, ситуация предельно ясная.

— Значит, за отсутствие на работе без уважительных причин, — сказал с удовлетворением Пелехов. — Попросту за прогул.

— Так и пишите! — приказал Зимин. — Что еще?

Пелехов задумчиво глядел на него.

— Ну что еще? — воскликнул Зимин, — Удивляюсь, как можно спать с открытыми глазами!

— А формулировка на Морозова? — спросил Пелехов. — Он не прогуливал. Я так понимаю, нужна убедительная формулировка.

— А при чем здесь Морозов? — охнул Зимин. — С Морозовым мы уже все выяснили. Откуда вы взяли, что Морозов… Нет, Василий Иванович… — И Зимин махнул рукой и засмеялся.

Глядя, как хорошо и славно он смеется, нельзя было не улыбнуться. Но это был короткий смех, вырвавшийся у измученного человека.

Дубоватый служака Пелехов тоже улыбнулся. На его гладком лбу появились бледные пятна.

В столе начальника шахты под коробкой с леденцами лежало заявление Бессмертенко: «Прошу уволить меня от занимаемой должности по причине тяжелой болезни инфаркта миокарда».

Некем было закрывать брешь, которая открывалась на втором участке с уходом Бессмертенко. «Где мои тридцать лет?» — спросил себя Зимин. Некем было закрыть брешь. Тимохин? Оказался набитым дураком. Еще можно было попробовать поставить его начальником второго, только вряд ли выйдет что-либо путное. Зимин не станет подавать своим инженерам лишний повод для упреков в беспринципности. «Где мои тридцать?»

Других кандидатов не было. Следовало их срочно найти. Это занимало Зимина даже больше, чем недовыполнение плана. С планом было ясней ясного, чудес не бывает.

«Я сам возьму второй! — решил он. — Тут некому доверить. Потом все образуется само собой».

Он заглянул в свое прошлое. Его охватило предчувствие большого дела, и дремлющее честолюбие забилось, рождая химерические надежды и рисуя в воображении картины аврала, победы и награждения.

Пятиминутка продолжалась. Разбирательства окончились, за ними последовала перепалка начальника третьего участка Аверьянцева с Грековым. Белокурый крупный Аверьянцев встал, хотя это не было принято на подобных собраниях, и, отчетливо произнося каждое слово и подчеркивая свое самообладание, в которое трудно было поверить, сказал, что у него нет резцов для комбайна, и если Греков с ним не поделится, то он не ручается за плановую добычу.

Греков вскинул голову и дерзко улыбнулся. Все знали, что победитовые резцы — дефицит и что Аверьянцев ничего не получит.

— Игорь, я тебя по-человечески прошу поделиться! — сдержанно рявкнул Аверьянцев. — Ты только за август трижды выписывал резцы, а мою заявку похерили со страшной силой. Чем ты лучше нас?

— Я бы с удовольствием, Андрюша, — ответил Греков. — Да нету. Сам сижу, как мартышка с голым задом. — Он развел руками. Его горбоносое лицо осветилось ласковым снисходительным выражением. Греков как бы говорил: «Хочешь скандалить — продолжай. Ты знаешь, чем это кончится. Я не лучше тебя, а ты не хуже других. Но я удачливый, вот где собака зарыта. Кто-то ведь должен быть первым».

Аверьянцев покачал головой и с угрозой вздохнул.

Тимохин наклонился к Морозову:

— Ну спасибо тебе, Костя. Еще вспомнишь этот денек!

— Сам виноват, — буркнул Морозов.

— С тобой все ясно, — сказал Тимохин. — Только не забывайся: твои игры в красивые дела уже кончились.

Он имел в виду развал клуба «Ихтиандр» и тот тупик бесцельности, в котором оказался Константин.

Морозов же после такого обобщения вспомнил, что злополучный мотор отправлял в шахту Тимохин, но прикрыл глаза и усмехнулся своему желанию ответить пакостью на пакость.

— Сергей Максимович! — сказал Аверьянцев. — Вот вы смотрите на меня и думаете, какой же Аверьянцев склочный мужик. А мне за шахту обидно! У Грекова все, у меня — ничего. Весь дефицит, порожняк, ну все на свете! А у других? Мы что, сироты казанские?

Морозов видел, что Аверьянцев прижимал Зимина к стенке. Грековский участок считался лучшим и обслуживался в первую очередь, до сих пор на это правило никто открыто не покушался: Греков дружил с Зиминым.

Среди своих коллег, горных инженеров, Морозов выделял начальника третьего участка Аверьянцева. Аверьянцев работал на шахте с восемнадцати лет, начинал электрослесарем, выстрадал шесть лет вечернего института, и не было у него других интересов, кроме производственных. Его послужной список сиял благодарностями, полученными за рационализацию. Аверьянцев был надежным товарищем и работником. Обязательность — первая черта порядочного человека — определяла, пожалуй, всю его натуру. Но еще было в Аверьянцеве главное, что поднимало его выше простого службиста.

Воспитанный во времена, когда обществом руководили идеи быстрых преобразований, Аверьянцев считал, что хорошие порядки в производстве найдут хороших работников, что это случится очень скоро, и, действуя в духе своих умонастроений, оставил бригадирство в крепкой бригаде, взяв отстающую. Он достиг с ней сверхплановых рубежей, потом стал начальником участка, но годы прошли, одни идеи сменились другими, а ожидаемые чудеса не свершились.

И во второй раз звали Аверьянцева принять бригаду на новой шахте, где нешумно готовились поставить рекорд добычи и искали надежного работника, который бы оказался достойным будущей гремящей славы. И Аверьянцев отказался, хотя понимал, что отказывается больше, чем от обычного перехода. «Aquila non captat muscas!» — ответил он на переговорах одной из трех латинских поговорок, запомнившихся ему в бессистемном чтении разных книг. Он перевел ее тут же: «Орел не ловит мух!», попрощался, пожелав собеседникам удачи.

Не найдя в действительности того, что он желал найти, Аверьянцев был скептиком. Но одежды скептика все же были ему тесны и служили только тогда, когда он общался с начальством. А в шахте он оставался энергичен, оборотист и часто для быстрого внедрения своих рацей платил слесарям в механических мастерских из своего кармана, не тратя времени на принятую процедуру заявок. Веря только в свои силы и не желая вникать в то, что делается там, докуда его силы не доставали, Аверьянцев естественно пришел к такому образу действий, который, как предполагал Морозов, сделал его неуязвимым для разочарований.

… — Вчера последний резец поставил! — продолжал Аверьянцев. — На складе говорят: были, забрал Греков. Зарвался ты, Игорек, вот что я тебе скажу! Вы, Сергей Максимович, хоть и делите нас на любимчиков и козлов отпущения, а все ж знайте — терпение кончится. Пойду в райком партии, пусть они дают мне резцы для комбайна!

Зимин слушал, кивал, поглядывал на Грекова. А тот постепенно накалялся, добродушная улыбочка пропала. «Пусть пооборвут тебе перья, — мелькнуло у Зимина. — Будешь знать свое место!» Он не был так глуп, чтобы сейчас спорить с Аверьянцевым и этим восстанавливать остальных против себя. Нет, пусть Игорек искупается в кипятке правды-матушки, сукин он сын, а не Игорек… Дурно, очень дурно отзывался в тресте Игорь Греков о своем друге Зимине, но нашлись доброхоты и злорадно доложили: мол, знайте и ушами не хлопайте…

— Игорь Антонович, что за отношение к делу? — удивленно спросил Зимин. — Немедленно передайте Аверьянцеву комплект резцов!

— Не понял! — с вызовом ответил Греков. — Как можно дать то, чего нет?

— Ну хорошо, — кивнул Зимин. — На нет и суда нет. — Он снял трубку и попросил телефонистку соединить с грековским участком, и тут Морозов догадался, что начальник шахты сию минуту проверит, сменялись ли вчера на комбайне резцы?

Греков с мрачной сосредоточенностью ждал. Он решил доиграть до конца, но его положение было глупое.

Аверьянцев недоверчиво глядел на Зимина.

И Зимин пожалел своего любимца. Он опустил трубку и сказал:

— В общем, поделись, Игорь Антонович. Пора тебе мудреть.

Греков засмеялся:

— Ну так и быть.

— Слышал? — спросил Зимин Аверьянцева.

— Спасибо, Сергей Максимович, — радостно вымолвил тот.

— Ладно. Ему скажи спасибо, — Зимин поморщился.

Не в его натуре было спускать угрозы, а ведь Аверьянцев грозил пойти в райком.

— Спасибо, Игорь! — сказал Аверьянцев. — Ты настоящий товарищ.

— Вот и хорошо, — кивнул Зимин. — А то уж собрался в глотку вцепиться лучшему другу.

Он шутил, но большой охоты шутить в нем не замечалось. И Морозов подумал, что Зимин не забыл угрозу и ответит на нее позже, не сегодня и, может быть, не завтра; на сегодня нервотрепки было достаточно…

Действительно, планерка продолжалась спокойно.

После совещания Морозов задержался в кабинете. Халдеев подошел к нему и с треском раскрыл рамы.

— Я поехал в трест, — сказал ему Зимин.

Морозов стоял перед столом, но Сергей Максимович его не замечал.

— Дорога предъявляет счет за простой вагонов, — скучно проговорил Халдеев.

— Что тебе? В отпуск? — спросил Зимин Морозова. — Я уезжаю.

— Снова штраф, — продолжал Халдеев.

— Работать надо, вот и не будет штрафов! — бросил Зимин.

— У меня есть предложение, — сказал Морозов.

— Да? — заинтересованно спросил Халдеев. По-видимому, он был бы рад услышать что-нибудь дельное, а бессмысленные зиминские попреки приводили его в безысходность.

— Надо назначить Лебеденко начальником нашего участка, — продолжал Морозов. — Это самая реальная…

— У тебя все? — перебил Зимин. — Господи, занимайся своим делом! Без тебя решим, кого назначить. Или ты умнее всех?

Морозов подождал, когда Зимин выговорит свое возмущение по поводу превышения им, Морозовым, своих служебных полномочий, превышать которые было оскорбительным для начальника.

— А почему Лебеденко? — вымолвил Халдеев. — Интересно узнать ход мысли.

— Да он боится, что любой другой вдруг начнет с ним сводить счеты! — Зимин усмехнулся. — Не бойся, Морозов. Надо быть выше личных счетов.

— Вы дурно думаете обо мне! — возразил Морозов. — Тот, кто дурно думает о людях, первый же страдает от этого. Мое предложение — Лебеденко. Он будет настоящим хозяином. Лучше, чем кто-либо другой.

— Даже лучше тебя? — спросил Зимин с удивлением, как будто сейчас ему пришло в голову, что ведь и Морозова, в конце концов, можно назначить начальником второго участка.

— Если вы иронизируете, то мне трудно отвечать вам тем же, — сказал Морозов. — Двусмысленностей я не говорю. У вас нет других претендентов, кроме нас троих. Даже двоих, — я, как вы понимаете, отпадаю.

— Самоотвод? — Зимин качнул головой в сторону Халдеева. — Загадка природы в лице скромного помначучастка. По-моему, он нам хочет показать свой гордый шахтерский характер… А не будешь жалеть, Константин? — Зимин шагнул к Морозову и хорошо улыбнулся ему.

— О чем жалеть? — спросил Морозов.

— Ну хитрец! — Зимин постучал ладонью по его спине. — Мы еще подумаем над твоим предложением…

— Всегда можно обосновать выдвижение рабочего, — заметил Халдеев. — Был бы смысл.

— Ничего, ничего! — сказал Зимин. — Скоро и тебя будем выдвигать, Костя. Ты не торопи события.

Морозов только пожал плечами в ответ на неожиданную приманку. Едва ли она была искренней. Скорее всего, Зимин маневрировал, не имея окончательного решения. Но могло быть и по-другому: учинив свое мелкое злодейство, начальник шахты теперь засовестился… Как бы там ни было на самом деле, Морозов почувствовал, что почти прощает этого суетливого, слабого, то раздраженного, то добродушного человека.

Он вышел из кабинета. В приемной секретарша печатала на пишущей машинке. Не отрываясь от работы, она оживилась, но взглянув на вышедшего, безразлично отвернулась.

Морозов направился в нарядную своего участка. Очевидная неудача с Лебеденко его не огорчила. «Зачем же я за него просил?» — удивился Морозов. Зная характер Зимина, он мог предполагать, что любое предложение, идущее от подчиненного, да еще под горячую руку, непременно будет отвергнуто. Правда, Константин почему-то раньше не подумал об этой детали. Его забывчивость говорила о том, что он сам относился к своему предложению несерьезно. И как только пришла эта мысль, Морозов понял, что несколько минут назад он невольно выбросил бригадира Лебеденко из числа претендентов. Остался Тимохин, но тот, прежде тихий и исполнительный трудяга, за время болезни Бессмертенко превратился в прогульщика, а на сегодняшней планерке это всплыло наружу. Значит, Тимохин тоже выпал. А кто же тогда? Морозов?

И Морозову ничего другого не осталось, как признаться, что сейчас он устранил обоих кандидатов в начальники «2-го уч.», и устранил без всякого умысла, без надежды на личное продвижение, а просто сослепу.

Он остановился у перил и закурил, не зная, что делать дальше. Он редко влипал в подобные переделки, где его озадачивала неизвестность.

Но ничего нельзя было решить наперед, надо было ждать.

Морозов вспомнил о больном комбайнере Ткаченко, об обещанном магарыче, и тут он знал, что нужно делать.

…Тимохин был не один. Напротив его стола сидели Лебеденко и Митеня, юный горный мастер.

«Михалыч уже здесь, — подумал Морозов о бригадире. — Денег ждет».

Они о чем-то толковали, а появление Константина прервало их беседу. Митеня виновато и одновременно нахально таращился на Тимохина, словно осознавал свои грехи, а от чужих открещивался.

Лебеденко, положив ногу на ногу, солидно сидел на стуле. Он был одет по-домашнему — в сандалетах без носков и в линялой синей тенниске. В эту смену он отдыхал.

— Ты направил комбайнера на медкомиссию? — спросил Морозов у Лебеденко.

— Я? — не понял бригадир.

— Ты говорил, у Ткаченко силикоз…

— Когда говорил? — обиженно протянул Лебеденко. — Разве я врач, чтобы такое говорить! Пусть начальство решает, вот вы с Виктором Федоровичем. А я никого на медкомиссию не направлял и направлять не собирался. Сейчас мне комбайнер во как нужен!

— Силикоз? — спросил Тимохин у Морозова.

— Кажется…

— Так! Одно к одному, — Тимохин явно показывал, что презирает Морозова. — Лебеденко, ты бригадир?! — взорвался он и налился кровью. — Что же ты молчишь, если у тебя силикоз? Боишься? Чужими руками удобнее. Ты хороший, а я дерьмо, так? Совесть надо иметь, Николай Михалыч. Совесть! Если тебе доверяют, не бей друзей под дых. Знаешь, есть такие деятели…

— Сами направляйте, — повторил бригадир. — Я не врач.

— Тебе нужен приказ? — спросил Тимохин. — Пошли своего больного в медпункт. Скажи, я распорядился… Теперь подумай, кем его заменим.

— Виктор Федорович, подождать бы надо, — сказал Митеня. — Ткаченко никто не заменит как надо.

— У тебя все? — спросил Тимохин.

Морозов даже не поверил, что тот может таким тоном спрашивать. Ведь это был подлинно зиминский тон. Недавно Зимин язвил им Морозова.

— Я хочу как лучше, — Митеня умолк. В его юном, еще нежестком лице что-то напряглось.

Лебеденко вздохнул, глядя на него, и махнул рукой:

— Замену всегда настроим. Кердоду поставлю.

Похоже, он назвал балагура, чтобы подчеркнуть ничтожность любых замен и чтобы этот мальчишка, горный мастер, не закатил, чего доброго, истерики.

— Давай Кердоду. Не возражаю, — бросил Тимохин.

— А! Не возражаете? — как бы даже обрадовался Лебеденко. — Будет вам Кердода!

«Ну держитесь, я вам наработаю!» — именно этот смысл был слышен в его словах. Он вскочил. Его, наверное, довели до ручки.

— Успокойся, Михалыч, — бросил Тимохин. — К Ткаченко надо быть гуманнее.

— Я спокоен! — сказал Лебеденко. — Гуманисты!.. А если у него действительно силикоз? Кто будет его прятать?

— Это уже моя забота, — сказал Тимохин. — Устроим.

— Устроите? — усмехнулся Лебеденко. — А вот вчера Морозов обещал полсотни на звено, где они? А вчера работа была — будь здоров!

От больного комбайнера он неожиданно кинулся выручать свой магарыч; этот напор был трудноотразим, и бригадиру, казалось, остается только протянуть руку за деньгами.

По-видимому, так бы и вышло, если бы с утра на планерке не рухнули большие шансы Тимохина. Поэтому, услышав имя своего незабываемого друга Морозова, Тимохин потянулся и стал смотреть на Константина.

Он был трусоват, при Бессмертенко держался ниже травы, но за последние два месяца с ним случилось чудо преображения. Это был живой грешник — и хитрый, и самолюбивый, и своенравный, и еще черт знает какой, только уж не прежний тихоня.

— Да, обещал полсотни, — ответил Морозов. — Вчера это было нужно.

— Да, да, — кивнул Тимохин. — Было нужно…

Лебеденко с шумом стал набирать в легкие воздух.

«А ведь Тимохин не даст! — догадался Морозов. — Не хочется ему давать».

Лебеденко выдохнул, повернулся к Морозову и спросил:

— Ну так как решили?

— Чапай думает, — сказал Константин. — Или даст, или откажет… Давай подождем.

— Ну давай, — согласился бригадир. — Мне некуда спешить, я отдыхаю.

Он сел, снова положил ногу на ногу и скрестил на груди руки.

— Что, Федорыч? — спросил через секунду Лебеденко по-приятельски простодушно. — Вижу, сегодня мне не светит? Может, есть какая-то тонкая причина? Или ты прогулял наши кровные? Так сознайся. Я тогда подожду.

Едва ли он не понимал, что утром произошло у Зимина. Скорее всего, понимал и разыгрывал новое действие своей борьбы за магарыч. Натиск уступил место иронии, Лебеденко как будто приглашал Тимохина посмеяться, пошутить над его любовью к деньгам. От шутки ничего дурного не станется, обиды большой не будет, но зато после шутки отказать тяжелее.

Тимохин не принял его игры.

— Ты о чем? — он пожал плечами. — Какая там тонкая причина? Раз Морозов тебе обещал, ты с ним и разговаривай… А у меня нынче денег нету.

— Фу ты! — в досаде воскликнул Лебеденко. — Сами только что про совесть вспоминали, а тут из-за копейки своего же позорите. Так можно не только со мной или с Морозовым поругаться. Так все мужики не поймут. А уголь-то, между прочим, они рубят. И силикоз вам-то не больно грозит… Нет, Виктор Федорович, так у нас не пойдет!

В начале своей тирады Лебеденко поднялся и, когда замолчал, протянул над столом перед лицом Тимохина раскрытую ладонь.

— Убери от носа, — Тимохин отвел его руку и кивнул Морозову: — Вот к чему ты привел. Развращаешь народ… «Тяжелый день»! А когда были легкие? Выкручивайся как знаешь. У меня нет.

Не успел Морозов подумать, что Тимохин переводит на него гнев Лебеденко, как бригадир уже повернулся к Морозову.

— Константин Петрович! — заревел он. — Где ваше слово? Я не вижу! Только Бессмертенко ушел, как вы начинаете хреновиной заниматься. Не пойдет!

Тимохин заинтересованно следил за Лебеденко, и у него дернулся кадык.

— Не пойдет, Михалыч, — согласился Морозов. — Я сам знаю, что не пойдет… — Он посмотрел на Тимохина. — Ну и тип же ты!

— Прошу без оскорблений! — Тимохин ударил кулаком по столу. — Лучше объясни человеку, что обманул его, что твое обещание гроша ломаного не стоит… Молчишь? Нечего сказать?

— Э-эх! — вымолвил Лебеденко. — При Бессмертенко так бы не получилось.

Митеня, до сих пор молчавший и не принимавший ничьей стороны, вдруг прикрикнул на Лебеденко, чтобы тот успокоился, и Лебеденко, который не принимал всерьез горного мастера, развел руками и издевательски поклонился ему.

— Да вы подождите! — сказал Митеня. — Я знаю, у Виктора Федоровича должны остаться деньги. Я закрывал те наряды. Прекрасно помню.

Митеня доверчиво смотрел на Тимохина. Тот раздраженно усмехнулся:

— Что ты мелешь? Он «помнит». Бессмертенко передачи возили? А за воскресные смены кто платил? Много вы помните! Лучше бы своим делом занимались. Кто вчера мотор потерял?

Митеня не растерялся. За вчерашнее он уже поплатился, теперь бояться было нечего.

— У вас нету, у меня есть! — засмеялся горный мастер с отчаянным удальством. И, вынув из записной книжки тоненькую слипшуюся пачку новеньких десятирублевок, протянул Морозову: — Берите, Константин Петрович!

Он радостно совал деньги Морозову.

Лебеденко отвернулся, словно ничего не заметил.

Морозов взял деньги.

— Что? — спросил он Тимохина. — Разговор окончен?.. Михалыч, я обещал, я плачу.

— Дешевая самодеятельность, — бросил Тимохин. — Оч-чень благородно!

Лебеденко пожал плечами, спрятал деньги и сказал Тимохину:

— Теперь с нами в расчете, а своим задолжали. Хотите — отдавайте, хотите — нет. Ваше дело. Все же лучше бы отдать. А то себе дороже.

Вроде ничего обидного он не сказал, но Тимохин стал обеими руками тихо постукивать по столу, потом нагнулся, выдвинул ящик, взял связку ключей, поглядел на них и бросил обратно. Он был растерян.

— Спасибо, Константин Петрович, — кивнул Морозову Лебеденко и вышел. На Митеню он так и не взглянул.

— Заигрываете с гегемоном? — слабо улыбнулся Тимохин. — Все равно я за вашу глупость платить не стану.

— Что ты заладил? — спросил Морозов. Он был рад вмешательству Митени, и то, что ему предстояло потерять свои деньги, как будто облегчило его положение. Бог с ними.

Тимохин досадливо поглядел на Митеню:

— Выйди-ка.

Горный мастер встал и ушел.

Тимохин поднялся и защелкнул замок на двери. Потом подошел к окну. Поглядел на улицу. И что-то думал.

— Значит, берешь отпуск?

— Беру отпуск, — сказал Морозов.

— Это правильно.

Тимохин вернулся к столу, нащупал в ящике связку ключей, отпер сейф.

— Так-так, — проговорил он, — надо бы выпить за твой отпуск.

На столе появилась початая бутылка коньяка с блеклой этикеткой и два стакана. Тимохин налил по полстакана.

«Бессмертенко тоже держал коньяк», — как-то вскользь заметил Морозов.

Выпили не чокаясь. Тимохин молча прибрал, закрыл сейф.

— Я на тебя как на брата… — криво улыбнулся он. — И вроде делить нечего… Не верится! Нет, не могу поверить, — Костя Морозов предаст меня. Бред! Сколько были вместе. Терпели от старика. И не мог меня прикрыть!

Морозов видел, что Тимохин действительно ничего не понимает. Что было толку объяснять!

— Тебе нужно прикрытие? — спросил Морозов. — Я сегодня просил Зимина назначить начальником участка Лебеденко. Знай это.

— Ты последователен… А что Зимин?

— Сказал, будто я боюсь, что назначат тебя.

— Странно, — вымолвил Тимохин. — Ты решил вредить мне. Странно… Не похоже на тебя. Чего ты хочешь?

— Чего? — Морозов с улыбкой смотрел в глаза Тимохина.

— Да, чего? — Глаза Тимохина влажно заблестели, словно к ним подступили слезы. Эти круглые темные глаза выражали боль, досаду, и еще что-то беззащитное.

— Не лезь в начальники, вот чего! — грубовато сказал Морозов. — Тогда из тебя прет жуткий Зимин. Пока тебя не поставили и. о., ты был нормальный. И работал, и крутился… Потом вдруг сделался барином.

— Значит, ты хочешь начальником? — спросил Тимохин. — Зачем тебе? Ты же всегда говорил, что на шахте долго не задержишься?.. Да тебя и не поставят.

— Не в этом дело. Я сам не хочу.

— Все хотят! Только одни открыто, а другие исподтишка.

— Я до второй смены свободен, — новым, сухим тоном сказал Морозов. — Пойду…

— Погоди. Я к тебе еще не могу так относиться, как ты ко мне. Возьми эти полсотни. Черт с ним! Я от злости.

Тимохин снова отпер сейф.

Морозов взял деньги. Тимохин глядел на него, как будто ждал, что сейчас Морозов скажет ему: «Старик, все в порядке! Мы друзья по-прежнему».

— Ну что, благодарить тебя? — улыбнулся Морозов. — Спасибо!

— Да ничего, иди, — тоже улыбнулся Тимохин. — Попробуем по-человечески… — И не слишком уверенно добавил: — Как получится.

IV

Зимин привез в трест личное дело Тимохина и представление его на новую должность.

Трест принял Зимина с презрительным равнодушием. В течение часа в стенах нескольких кабинетов Зимин выслушивал поучения. Вид людей, произносивших эти поучения, говорил о том, что им жаль своего времени, явно растрачиваемого бессмысленно. Зимин скрепя сердце благодарил. Он обошел старшего инженера, заместителя и начальника производственного отдела. Все они были копиями Кивалы, но стояли над Зиминым и держали в руках нить его судьбы. До Тимохина им не было дела; он еще не обрел номенклатурной биографии.

Среди трех явлений жизни — Зимина, Тимохина и шахты — в тресте вызывало интерес только последнее.

Звезда Зимина едва светилась. У Тимохина ее просто не было.

После третьего кабинета Зимин почувствовал, что от него остается одна кожа, обтягивающая пустоту.

Предстояла последняя встреча — Рымкевич.

И Зимин разъярился. Он вылетел в коридор и помчался вниз, к выходу. Там ждала машина. К черту Рымкевича! После!..

Зимин взмок. Что он мог сделать, кроме побега? Тот, кто бывал между колес бюрократической машины, кто испытал удушье и бессилие, тот знает, что все это в конце концов не так уж страшно: кабинеты и колеса отпускают с миром, и если не поддаваться, то можно продолжать свое дело независимо от них.

Зимин же, зная это прекрасно, убегал. Боялся. Удивительный страх быть погубленным в этом доме, быть свергнутым с той высоты, которая делала его неуязвимым по отношению к большинству, завладел Зиминым. Это был приступ безнадежности. Если бы он продлился, Зимину наверняка пришлось бы тяжелее; тогда бы он стал докапываться до глубины и понял бы, что перестал верить в свое счастье. Но страх прошел, как только Зимин выбрался на улицу. Может быть, потому и прошел, чтобы не быть объясненным.

Сентябрьское небо и быстрые облака — вот что он увидел прежде всего. Сентябрь, конец месяца, план, Рымкевич — Зимин отмахнулся от них и глубоко вздохнул.

Черные машины жарко сияли перед подъездом. Шоферы с наглыми разбойничьими лицами, сыграв в беседке очередную доминошную партию, звенели серебром.

«Что творится? — охнул Зимин. — Ну и пиратские у них рожи! — Он мотнул головой. — Я, видать, сдвинулся. Это ж нормальные ребята».

Действительно, шоферы держались так, как всегда. Приглядевшись, и найдя своего Борю, Зимин одумался и перестроился.

— Сейчас поедем, — предупредил он. — Подожди минутку.

И вернулся в трест. И снова был кабинет, но уже другой, просторнее прежних, с ковром и телевизором. Прежде чем попасть сюда, Зимин потомился в приемной, задержанный секретаршей. Ее звали Ирой, а он назвал — Верой и поплатился. Зимин плохо запоминал ненужные имена.

— Какие цветы вы любите? — потом сообразил спросить он.

Девушка взглянула на этого маленького широкоплечего человека и невежливо засмеялась.

Устроенная на работу по звонку, девушка не разбиралась в званиях и чинах посетителей. Они сами раскрывались ей. Уверенных в себе она не решалась задерживать, робкие сами натыкались на запрет, а загнанные, с темными лицами производственники всегда были как-то смешно угнетены в этой комнате, словно милый старичок Валентин Алексеевич Рымкевич казался им лютым зверем. Секретарша неожиданно поняла сладость власти и с детской непосредственностью стала гордиться собой.

— Чего ты зубы скалишь? — вдруг оглушил ее посетитель. — Насажали крашеных кукол!

Этот низенький крепыш был сумасшедшим. Девушка растерялась. То, что ее назвали крашеной, было обидно: на самом деле у нее были естественные русые волосы. Ее власть рухнула. Секретарша превратилась в напроказившую девчонку, которую неожиданно наказали и которая, зная, что наказали справедливо, все же изумлена.

— Смотри мне! — буркнул Зимин.

Путь к руководству был свободен и загадочно прост. Зимин толкнул мягкую дверь.

Рымкевич стоял спиной к дверям на пороге примыкающей к кабинету небольшой комнаты отдыха, где только что он выпил полстакана ледяного «боржоми» и умылся.

Яйцевидная лысая розовая голова Рымкевича освещалась солнцем. Похоже было, что старик кейфовал.

Зимин окликнул его. Рымкевич вздрогнул всем телом.

— Фу, черт, — через силу улыбнулся он. — Напугал…

— Что? — спросил Зимин.

— Что-что! — передразнил Рымкевич. — Я бы на твоем месте не лез людям на глаза, а сидел бы в шахте.

— Я… — начал Зимин.

— В шахте! — высоким негрозным фальцетом крикнул Рымкевич. — В твоей отстающей позорной шахте! С утра по кабинетам ходят только безупречные деятели. Ты не из таковских.

Он насупился, сел за стол и, отделенный от посетителя этим мощным сооружением, проворчал:

— Ходит и народ пугает.

«Шутит?» — подумал Зимин, криво улыбнулся:

— Вы меня сегодня уже критиковали. Мы принимаем меры. Хочу доложить конкретно.

— Не надо. Доложишь, когда сделаешь план.

Зимин сделал шаг к стулу, но Рымкевич не приглашал сесть.

— Хочу посоветоваться, — сказал Зимин. — Выдвигаем молодежь на решающие участки производства. Вместо Бессмертенко. Помните, у него второй инфаркт?

— Помню, — неуверенно ответил Рымкевич. Наверное, не помнил.

— Есть у меня парень. Заместитель начальника добычного участка, Тимохин Виктор Федорович. Член партии. Анкета в порядке.

— Сколько ему?

— Тридцать два. Золотые годы.

— Дай-ка анкету.

Зимин распахнул корешки папки, наскоро пробежал глазами и подал Рымкевичу.

— Вот, Валентин Алексеевич…

Рымкевич взглянул на фотографию Тимохина, пришпиленную к краю бумажного листа канцелярской скрепкой.

— Лысый, — недовольно сказал он. — Это не золотые годы.

Зимин промолчал, ждал более серьезных замечаний.

— Потянет? — спросил Рымкевич.

— Уже тянет. Два месяца и. о. Проникся и справляется.

— А как Халдеев? — вспомнил Рымкевич. — Тоже проникся?

— У него, как вам сказать… период сложностей.

— Не сочиняй. Он толковый специалист. Недаром к тебе послали, пусть укрепляет. Будешь его шпынять — накажем.

— Нет, Валентин Алексеевич! — поправился Зимин. — У Халдеева в том смысле сложности, что он всю проблему хочет охватить. Глубокий человек. А на это ведь время требуется.

— Ага, ну конечно, — кивнул Рымкевич. — А то я подумал… Ты чего стоишь? Садись.

Зимин присел на край стула, подался грудью вперед к столу.

— Значит, Тимохин, говоришь? — произнес хозяин задумчиво. — В принципе не возражаю… Не возражаю… Скажи вот что. Кто у тебя в резерве на выдвижение? Может, кто-то… — Рымкевич постучал указательным пальцем по фотографии. — Скучная физиономия. Хочется на твоей позорно отстающей шахте видеть… орла! Понимаешь?

— Тимохин — это надежный работник, — сказал Зимин.

— Ну допустим, Тимохин. А кто еще?

Зимин стал перебирать в уме, кого бы подсунуть старику, чтобы тот наверняка зарубил.

— Морозов, пожалуй, двадцать девять лет. Помначальника.

— Анкета у тебя?

— Нету, Валентин Алексеевич, — вздохнул Зимин. — Честно говоря, из него когда-нибудь выйдет сильный руководитель, но сперва надо обмять. Мальчишества много.

— Морозов… Морозов, — вспоминал Рымкевич. — Как зовут?

— Константин.

— А отчество?

— Петрович.

— Сын Петра Григорьевича Морозова? — с непонятным напряжением произнес старик.

Зимин не знал, чей сын Морозов, на всякий случай кивнул. Из вопроса он понял только то, что у Морозова есть в тресте своя рука. Он обозлился. Зимин презирал протекции. Ему приходилось часто пользоваться знакомствами и связями, и он всегда прибегал к ним, стараясь сам себя убедить, что без них не проживешь. У него в молодости не было никаких рук, связей и блатов. Он шел самостоятельно.

Рымкевич не глядел на него.

— Так я и знал! — воскликнул старик негромко. — Настигнут… Рано или поздно настигнут… Он мне ничего не передавал? — Рымкевич колюче взглянул на посетителя.

Зимин пожал плечами и подумал: «Из ума выживает. Кто ему Морозов?»

Рымкевич поднял руки к вискам, сжал голову. Внешние углы глаз поднялись. Лицо стало татарским, страшным. Тотчас Рымкевич опустил руки.

— Ставь Морозова, — решил он. Поглядел тяжело, ждал сопротивления.

— Можно Морозова, Валентин Алексеевич, — покорно произнес Зимин. И подпустил горькой иронии: — Желание начальства — закон для подчиненного.

— Не блажи! — приказал Рымкевич.

— Я за производство болею! — с сердцем бросил Зимин. — Вы еще свою секретаршу туда поставьте.

Это была дерзость. Но Зимин не испугался: Рымкевич не доверял его выбору, и тут нельзя было уступать.

— Не блажи! — повторил Рымкевич. — Ставь Морозова.

— Я-то поставлю…

— Вот ставь! Привози представление… Мальчишества в тебе много, Сергей Максимович. Дергаешься по пустякам. — Рымкевич захлопнул папку. — Договорились?

Ему вряд ли нужно было согласие Зимина. За долгое время своей жизни Рымкевич участвовал в служебных повышениях многих и разных людей. Он знал законы этой шахматной игры, где уживались героизм и бессмыслица: сам возвышался, летел вниз, снова карабкался по сужающейся лестнице и на излете карьеры остыл к некогда увлекавшей его борьбе. Для дела почти всегда было безразлично, какой человек поднимался на первую ступеньку карьеры: слабые все равно отсеивались, а крепкие росли вверх. Поэтому Рымкевич никогда не вмешивался в кадровые передвижения, отдавал инициативу начальникам шахт. Только однажды он указал Зимину на Халдеева, и Зимин, не поняв хода, взял к себе нового главного инженера. Халдеев был поставлен впрок, как запасной козырь. Если Рымкевича вдруг попрекнули бы отсталой и позорной шахтой, у него был бы ответ — предвидел, есть готовая замена.

Вообще-то передвижения и новые назначения он считал молодой глупостью и одобрял их тогда, когда вступали в силу неотразимые доводы болезни, смерти или некоторые исключительные обстоятельства, вызванные чужой волей.

Однако мудрое правило «все должно идти естественным образом» сейчас нарушалось. Кто был Морозов Рымкевичу? Один из сотен безвестных юношей, опрометчиво выучившийся на горного инженера, чтобы отдаться во власть суровых геологических стихий. Может быть, он вполне заурядный парень. Скорее всего, наивно порядочный, не боящийся спорить с начальником шахты, а тот злопамятен и ведет счет обидам своего самолюбия. Но до тридцати лет человек еще не успевает испачкаться в житейской грязи, он еще славный дурачок. О таком вот Иванушке-дурачке Рымкевич читает сказки своей внучке Вике. Пока Иванушка не занимает в сказочном царстве никакой должности, он симпатичный малый, а попробуй придумать, каким он сделался, когда женился на царевне и стал управлять царством? Об этом нету сказки. Откуда ей взяться? Рымкевич и Вика принялись сочинять, и вышло: что бы ни придумал Иванушка-царь, а когда приказ по руководящей цепочке дойдет до исполнителя, то никакого толку в себе не содержит. Многие молодые Иванушки ропщут, сами хотят испытать свои руководящие качества, а Иванушка-царь их держит в узде, чтобы не блажили. Тем временем жена-царица, соскучившись во дворце, наставляет супругу рога… Вика не поняла насчет рогов, но закричала полемически: «Ты, дед, не умеешь сказок придумывать! У тебя не сказка, а неправда!»

Что с нее взять? У деда уж в десятый раз трава на могиле вырастет, когда Вика, может, и согласится с его сказкой. А может, не надо? Пусть так. Она женщина. Ее надо уметь жалеть и прощать…

Вот Зимина некому пожалеть, от него веет горькой забитостью. Он был Рымкевичу как болезненный ребенок для матери. Старик вытянул его много лет назад, когда тот был одним из хороших мальчиков. Вроде Морозова. Или даже лучше. А кем Зимин стал? Кем?..

Такое же ждет Морозова, потому что чем выше, тем холоднее. Он будет дальше видеть, станет опытнее и, пока не погаснет жар честолюбия, не поймет, почему пропали друзья и почему родные дети выросли чужими. Но потом все поймет.

Тем не менее, представляя будущее Морозова, Рымкевич твердо знал, что лучшей жизни, чем нарисована в его воображении, не существует. Остальное — бессмысленно. Дети все равно вырастут, жена состарится, здоровье уйдет… Лучшего выбора, увы, нет. Ведь почему поднимаются по сужающейся лестнице карьеры? Из-за власти? Из-за гордыни? Из-за денег?.. Неправда! Поднимаются, желая стать независимыми, готовые заплатить за это самым дорогим, что есть у человека, — молодостью. И платят.

Свобода! Свобода! Кого не обманывала она…

Рымкевич встал и, сказав Зимину: «Погоди, я сейчас», скрылся в комнате отдыха. Он почувствовал, что надо уйти, чтобы избавиться от страшного соблазна рассказать о том, как он погубил отца Морозова.

Оставшись один, Зимин расслабился, откинулся на спинку стула.

«Как же я его не раскусил? — удивленно подумал он о Константине Морозове. — Он неспроста сегодня подставил под мой удар Тимохина. Умный. Устранил конкурента моими руками. А я дурак. Самодур. Сразу издаю приказ… А вот и не выйдет! Все равно Тимохина в начальники предложу».

Зимин понял, что проведет ловкого молодого человека и спутает его расчеты. В отсутствие Рымкевича он забыл, что ему приказано подготовить документы для выдвижения Морозова. С ним такое бывало. Иногда он вдруг отключался и как будто взлетал.

Зимин бросил взгляд на угол стола, где лежала кипа газет. Он протянул к ним руку. Ему попалась местная газета, в ней была статья о рекордной добыче на шахте чужого треста. Красный карандаш Рымкевича раздавил бумагу под строкой, в которой стояла замечательная цифра. Сердце Зимина сильно погнало кровь к голове. Он не верил газете. Что угодно можно написать, любые гремящие цифры и беззаветные слова. Не проведешь!

«Почему мне не везет? — думал Зимин. — Я умею работать. Сила при мне. Людей чувствую. Мой Греков не хуже всяких рекордсменов. Дать ему все лучшее, народ подобрать, и выдаст потрясающую цифру. Но я делю несчастные резцы, как в голодовку… Удачи нет! Без удачи я пропаду, и никто не узнает, зачем был произведен на свет божий».

И Зимин стал мечтать. Вдруг Рымкевич согласится, что тоже можно попробовать что-нибудь замечательное? Где началась история рекорда? На шахте, которую прозвали «помойницей», там работал Стаханов.

Это очень кстати припомнилось Зимину. Он поглядел на дверь маленькой комнаты. Скорей бы выходил!

Когда Рымкевич появился в кабинете, он увидел, как на него бежит Зимин, тычет какой-то газетой.

— Валентин Алексеевич! — ликующе кричал Зимин. — Разве ваша работа не достойна Звезды Героя?!

— Ты еще здесь? — удивился Рымкевич. — Чего хочешь?

Он решил, что Зимин, уступив ему Морозова, намерен взять за это какую-то плату. Рымкевич уклонился от Зимина и стал за письменный стол.

Зимин на ходу повернулся, поднял над головой газету.

— Колет чужой рекорд! — сказал он энергично. — Но я не понимаю! Я ничего не понимаю! Они могут, а мы не можем? Ерунда! Мы тоже можем, Валентин Алексеевич!

— У тебя что-нибудь конкретное? — спросил Рымкевич.

— Я реалист, не подумайте наоборот. — И Зимин сказал о «помойнице». — Дайте мне возможность, я сделаю чудо.

Он взлетел и с высоты видел знамена и награды, кинохронику и тысячетрубный военный оркестр. Есть на свете удача и счастье! Ради чего живем? Дорогие товарищи, я такой же простой шахтер, как и вы. У меня нет секретов, просто я всегда хотел узнать, ради чего живу? Я учился и рос, как все. Потом стал во главе участка. У меня красавица жена и здоровые дети. Есть квартира, есть уют в доме. Зачем, спрашивается, мне куда-то лезть? Но бросают меня на самую отстающую шахту. Вот где я отчаялся! А потом…

— Эх, Сергей Максимович! — сказал Рымкевич. — Не ты первый охотник, не ты последний. Думаешь, не помню, какие у тебя геологические условия? Сегодня давит, завтра жмет, а послезавтра заваливает. В газетах про тебя не напечатают. Разве что раскритикуют да предложат снять с работы… Оставь свои фантазии.

Зимин опустил голову. Не хотелось глядеть на Рымкевича. Нужно было уйти. Поганый старикашка даже слушать не пожелал! Так что дерзай, Зимин, сопи в носовые завертки, жди, когда придет в трест новый человек. На Зимина нашло чугунное равнодушие, каким у русского чиновного человека часто завершается встреча с начальством.

— Пойду, — сказал он.

— Обиделся? — воскликнул Рымкевич. — Ах ты боже мой… Ну что с тобой делать?

Сквозь игривую фальшь его тона слышалось смущение.

— Пора остепениться… Сколько я тебя знаю? Лет двенадцать… Нет, даже пятнадцать. Ого, пятнадцать! Понял? Пятнадцать лет! А ты все еще… Сергей Максимович, я тебя всегда поддержу, ты же знаешь. Много крови из-за тебя мне перепортили. Ведь тебя давно можно было определить куда-нибудь замом или в этом роде, а я не даю.

— Ну и дайте! — Зимин сверкнул глазами и настроился бежать прочь.

А Рымкевичу действительно было его жалко. Такое чувство родилось, наверное, оттого, что снова вспомнилась история Петра Григорьевича Морозова.

— Есть такие люди, которым никак нельзя идти впереди других, — вдруг произнес Рымкевич. — И себя и людей погубят. А ты тоже из этой окаянной породы!

Нет, не то он хотел сказать. Хотел предупредить беду, а не знал какую. Зимин стоял перед столом, и его лицо стало, точно у слабоумного, недоверчивое, злое и щемяще изумленное. Рымкевич махнул рукой: сгинь…

Перед войной семья Григория Петровича вернулась в Старобельск, но без Петра. Он работал радистом при угольном комбинате, уже учился заочно в радиоинституте, и его будущее зависело только от него самого. В нем была капля легкой оптимистической крови его покойного деда, могила которого к тому времени уже исчезла вместе с монастырем на берегу реки Айдар.

Петр беспечально простился с родными. Живые пространства радиоэфира, слышимые им с ранних лет отрочества, как будто внушили ему ощущение его особой предназначенности. Голоса невидимой земли: музыка, сводки о добытом угле, о полевых работах, слабая пульсация дальних станций — это прошло сквозь его сердце, рано отстранив Петра от людей. Он был идеальным технарем, если такое слово применимо к малообразованному талантливому юноше.

Впоследствии жизнь наставит ему синяков и шишек и научит замечать, чем живут остальные. А пока у него прекрасная пора. Он верит в себя. Его руки изъедены соляной кислотой и покрыты беловатыми ожогами от паяльника. По вечерам он создает из ламп, конденсаторов, катушек и сопротивлений, из этих холодных предметов — говорящее существо.

Константин представлял отца — высокого, худого, широкоплечего парня в синем кителе: вот он идет ночью по безлюдной улице, над поселком светит луна, блестят окна маленьких домов и фарфоровые чашечки на столбах, где-то поют девушки, пахнет дымком летней кухни, и, наверное, отцу становится без причины грустно; это сладкая молодая грусть — предощущение счастья, но все-таки он одинок. Иногда его потянет к гуляющим молодым шахтерам, и он пьет с ними самогон, потом все идут к девушкам. В нем просыпается нрав деда. Однажды отца и гуляющую с ним девушку, которой он рассказывает что-нибудь о радио, встречают в темном переулке несколько человек. Он не теряется, спокойно предупреждает: «Буду стрелять». Он встряхивает полупустым спичечным коробком, раздается сухой щелчок, как будто крутанули барабан револьвера. И отца оставляют в покое. Девушка прижимается к его руке, и он чувствует ее сильную грудь… Должно быть, он был любим, рядом с ним шла удача. Константину всегда так казалось, когда он смотрел на довоенную фотокарточку. На ней был смеющийся парень в простой одежде, со значком отличника социалистического соревнования. Этот человек вовремя родился. Он знал, как нужно жить, и то, что он делал, было ему интересно. Петр сидит в центре группы молодых людей, а перед ними на столе лежит какой-то закрытый железный ящик, который, по-видимому, является главным героем фотоснимка. У людей серьезные насупленные лица, отразившие скованность перед аппаратом. Они есть и как будто их даже нет, — только один Петр Морозов, или, как, возможно, его уже тогда стали величать, Петр Григорьевич. Он смеется. Через секунду он встанет, повернется спиной к фотографу и займется своими легкими талантливыми делами. Он еще не мужчина, а юноша, почти мальчик в ясном солнечном утре. Те, с насупленными бровями, знают жизнь гораздо больше.

Отец навсегда остался неприспособленным к будничным конфликтам и в первое же мгновение стремился спрятаться от них в любой интересной работе. Ему не приходило в голову, что он совершает предательство по отношению к своей семье.

Сначала Константин предполагал, что в неудачно сложившейся жизни отца виновата война; ему было стыдно думать по-другому, он уходил от правды почти бессознательно. Однако в действительности причина была иной. Как случается с людьми его типа, Петр Морозов, доверившись своему дару, ко многому относился безответственно. Война-то задела его лишь косвенно. У него была броня, и он эвакуировался в Казахстан, в Карагандинский угольный бассейн, где работал механиком и потом начальником участка. Он просто отклонился от избранного пути, и эта жертва была настолько ничтожна по сравнению с увиденным после освобождения Донбасса, когда стали расчищать шахтные стволы, забитые человеческими трупами, что Петр Григорьевич никогда не говорил о ней. Он остался живым. Попади он на фронт, едва ли ему выпал бы шанс уцелеть. Это он с ужасом постиг, пройдя через тяжелую тоску эвакуации и вернувшись домой.

Ни в Караганде, ни здесь у Петра Григорьевича не было ничего крепко привязывающего его к жизни. Кроме работы, — так думал Константин. Из главных сил, природно действующих на человека: любви, страха смерти, чувства голода и потребности в высокой оценке ближних, — как предполагал Константин, на отца в ту пору действовала лишь потребность в уважении людей, ибо прежние романтические ориентиры были теперь утрачены им. Война жестко указала ему на единственно возможный для него, обыденный путь. Это был путь миллионов людей, живших на войне и около войны для своей основной задачи.

И внешне Петр Григорьевич был таким, каким были миллионы этих людей. Он оказался сильным и самоотверженным солдатом восстановления. К нему можно было отнести слова грамоты более чем двадцатилетней давности: «Неустрашимому бойцу Авангарда Пролетарской армии частей Особого Назначения».

Константину недавно случилось столкнуться лоб в лоб с шахтной аварией, и тогда образ затопленной, обрушенной шахты с мертвыми машинами и несгибаемыми людьми встал перед ним, и он на миг превратился в Петра Григорьевича Морозова.

Тяжело и в то же время просто — быть мужественным, когда ты солдат. Может быть, многое в судьбе Петра Григорьевича сошлось бы иначе, если бы ему встретилась женщина, подобная его матери Александре Павловне. Но он выбрал совсем другую.

Мать Константина была дочерью ответственного работника, главного инженера угольного комбината Виталия Ивановича Шестакова, действенного твердого человека, преждевременно изношенного работой и застарелым страхом. Причину страха Константин узнал много лет спустя после смерти деда. Шестаков был сыном горного инженера, закончил гимназию и зимой девятнадцатого года был принудительно мобилизован в деникинскую добровольческую армию в чине прапорщика. Где он воевал и что при этом испытывал — теперь не узнать. Шел ли он с белыми частями в Киев, или прорывался к Царицыну на соединение с Колчаком, или двигался на Москву? Где бы ни был, но потом оказался в Новороссийске, откуда с простреленной шеей уплыл на переполненном пароходе в болгарский порт Варну. Из Варны Шестаков вернулся в Россию пешком. Сейчас уже невозможно представить, как Шестаков прошел этот путь. Может быть, так: в офицерской шинели со споротыми погонами, без документов, в грязных бинтах он шел, не боясь ни ареста, ни смерти? Константин не застал на белом свете деда по материнской линии и редко о нем думал. Из рассказов матери следовало, что Виталий Иванович скрыл свое белогвардейское прошлое, закончил Днепропетровский горный институт, где обрел несколько друзей, один из которых стал министром угольной промышленности страны, и потом работал на шахтах, часто переезжая с места на место. По-видимому, его угнетали страх и раскаяние. Чем выше он поднимался по службе, тем тяжелее ему было. И эта тяжесть легла на его дочь Полину. Из-за переездов она много раз попадала в новые детские компании, где оказывалась в жалкой роли гадкого утенка и, едва пробившись с последней ступеньки жестокой детской иерархии на предпоследнюю, была вынуждена снова менять школу и город. В результате у Полины не было ни друзей, ни родины, той маленькой родной территории, которую некогда именовали землей отцов. Она выросла красивой и опустошенной, как прямой колос с выжженными суховеем зернами. Напрасно было надеяться, что она способна защитить семью от невзгод.

Виталий Иванович вскоре после замужества дочери умер в Москве от рака легких, не дожив пяти месяцев до рождения внука Константина, которому он оставил туманную и печальную легенду о своей судьбе.

Константин унаследовал от него седловидный нос с горбинкой и тяжеловатые веки. Прожив почти тридцать лет, внук ни разу не почувствовал потребности представить себя на месте Виталия Ивановича, то есть даже не представить, а оживить собою прошлое, вообразив себя на его месте, как он это делал, думая об отце и о деде по морозовской линии. Дед Шестаков ему не давался.

Наверное, Константин был первым в роду, попытавшимся определить свое место в долгой семейной цепи рождений, работ и смертей. Морозовский род был молодым: его традиции только-только сложились, и раньше ни у кого не было желания осмыслить прошлое, потому что прошлое еще не созрело, было только настоящее и будущее. И лишь в Константине Морозове несколько десятков лет неосознанной истории стали выкристаллизовываться в закономерность.

У Шестаковых, наоборот, традиция технической интеллигенции угасла вместе с последним представителем рода. Виталий Иванович, передав внуку две черты портретного сходства, как будто не оставил никакого другого наследства. Иногда в Константине проявлялась неожиданная необъяснимая усталость. Может быть, она пробилась от него…

Когда Петр Григорьевич Морозов женился на Полине Шестаковой, он был счастлив так, как может быть счастлив влюбленный. Другими словами, он был совершенно слеп. Полине едва исполнилось восемнадцать лет. Она была красива — высокий прямой лоб, серо-голубые веселые глаза, чувственный рот; о чем еще мог мечтать одинокий молодой мужчина, работавший в подземном мраке многими часами, а то двумя и тремя сутками подряд? Понятно, он не долго выбирал невесту. Да и не было в разрушенном городе большого выбора: одни невесты еще находились в эвакуации, другие не вернулись из Германии, откуда мало кто вернулся.

Полина была готова принять все взгляды мужа, прислониться к нему и прожить век под его рукой. Ее следовало вести за собой, стать твердым руководителем ее изломанного характера и простой души. Но случилось совсем не так. Петр Григорьевич добровольно уступил жене первенство в семье, как то бывает между мужчиной и женщиной, еще ничем не связанными, кроме любовных отношений.

С его стороны не было никакой борьбы. Он не намеревался управлять семейной машиной и повторял метод, уже испытанный его отцом Григорием Петровичем. Жена стала главной в семье.

Пока шла суровая работа восстановления, он не пытался продолжить учебу в радиоинституте. Он отложил ее до лучших дней. Когда в числе сорока четырех тысяч человек Петра Григорьевича наградили скромной медалью «За восстановление угольных шахт Донбасса», было кем-то подсчитано, что каждый из них работал за одиннадцать человек. Петр Григорьевич получил еще одну награду — орден. Его избрали парторгом шахты. Шахтеры его уважали, но, по-видимому, это было уважение к хорошему стойкому работнику, и не больше.

До рождения сына Петр Григорьевич по-прежнему принадлежал некоему целому, что представляло собой страну, войну и работу. Казалось, он постиг внутренний закон, который давал ему свободу и которому он добровольно подчинялся. В наследственной цепочке, переданной ему отцом, Григорием Петровичем, было бессмертное ощущение этого закона.

Первое воспоминание Константина относится к двухлетнему возрасту: он чем-то болен, болезнь почти миновала, и он сидит в кровати, входит большой человек в темно-синей шинели, кто-то говорит: «Петр приехал!» Еще он помнит вечер на вокзале, проходящие вагоны вызывали ужас… По тому, что было с ним потом, Константин предполагал, что эти смутные черно-белые образы относятся к первой серьезной ссоре матери с отцом, когда она забрала Константина и ушла. В дальнейшем они расходились и сходились часто и всегда страшно для Константина. Самые яркие воспоминания детства — это его мучения, когда он испытывал чувство вины перед родителями. Вот уже сколько лет прошло, а вспоминать больно…

Для матери оказалась непосильной роль хозяйки дома. Ей было одиноко. Отец по вечерам учился в индустриальном институте, она была целый день с малолетним Костей. Петр Григорьевич не замечал, как она уставала. Ее раздражение передавалось ему, оба не разговаривали друг с другом, могли молчать по нескольку дней. Обычно они мирились ночью — и утром радовали сына улыбками и разговором. Они представляли свою семейную жизнь праздничной вечеринкой в складчину, где, попировав, можно наглухо закрыть за собой дверь, не заботясь о том, кто за ней остался. Уходя рано утром на шахту, Петр Григорьевич весь день жил своей работой. Выходных он не имел; если уходил куда-либо в гости, то оставлял телефонный номер, по которому его можно было сразу вызвать. Он искренне считал, что никакой другой жизни быть не может ни для него, ни для жены.

А она, став матерью, видела в муже только любовника. Но в ней быстро проявился практический лукавый ум.

Внешне это была хорошая молодая семья…

Петр Григорьевич определился в горном деле и к радио не вернулся. Как ни странно, именно жена убедила его простым доводом: «Где работать радиоинженеру в Донбассе?» Она хотела, чтобы он стал большим ответственным работником.

Им выделили просторную двухкомнатную квартиру в старом восстановленном четырехэтажном доме. Коридор тянулся от входной двери метров на тридцать, а от него по левую сторону находились все помещения. Зимой Константин катался по коридору на маленьком велосипеде. На кухне стояли большая бесполезная печь и газовая плита. Окна выходили на огороженный высоким забором двор, в котором была кочегарка с черной трубой и по обе стороны — длинные выбеленные сараи. Раньше в них хранили уголь, но теперь они служили как погреба и кладовки. Весной однорукий комендант организовал воскресник, и Петр Григорьевич вместе с другими жильцами сажал клены. Летом во дворе соорудили фонтан с круглым водоемом, в центре которого поставили фигуру мальчика с рыбой в руках. (Сейчас, когда уже нет на свете ни Петра Григорьевича, ни многих других людей, бывших некогда в нынешнем возрасте Константина, клены все крепко стоят на месте посадки и будут, наверное, стоять и после смерти Константина.)

У нового дома была странная география. За двором шли огороды, где сажали картошку, помидоры, огурцы, лук. До центральной городской улицы отсюда было метров семьсот — восемьсот, но казалось, что дом стоит на самой окраине. За огородами начинались усадьбы поселка Семеновки, давно вошедшего в городские пределы и посылавшего своих мальчишек во главе с корейцем Муном в набеги на восстановленный дом. Семеновские стреляли из рогаток, швыряли камнями и выкрикивали оскорбительные слова: «очкастые» и «профессура». Им отвечали камнями. А с Семеновкой враждовала Гладковка, соседний с ней поселок. Говорили, что там воюют с самопалами.

К тому времени, когда Константин пошел в школу, вражда сама собой заглохла. Огороды уже исчезли, на их месте появились высокие дома из белого силикатного кирпича. Город вытеснял Семеновну. На его окончательную победу понадобилось лет пятнадцать, но уже тогда над поселковыми садами и голубятнями нависла тень новостроек.

В доме жили горные инженеры. Почти все они выросли в шахтерских поселках, в маленьких домах с приусадебными участками, скрытыми за плетеным тыном и кустами смородины; теперь они трогательно гордились своим горожанством, и в детях прямо отражалось отцовское провинциальное честолюбие. Домашние разговоры взрослых, в которых постоянно упоминались зарплата, цены Сенного рынка, наличие в магазинах муки или сахара, часто сопровождались кивком на жизнь соседей и, при этом многое незаметно запало в детское сознание, чтобы потом войти в мальчишескую игру. Константин не был привязан к заботам отца и матери, а если его брали в магазин, чтобы, отстояв тягучую очередь, получить лишний килограмм продуктов, то он не мог испытывать удовлетворения, потому что просто не понимал своей роли; как раз наоборот, он чувствовал насилие. И уж конечно ничего похожего на радости наблюдения за ростом какой-нибудь луковицы или постижения причин богатого медосбора, какие часто бывали у его отца, Константину не пришлось пережить. Он был горожанином второго поколения. У них во дворе родилась интересная забава, с которой, может быть, и пошло ясное представление о ценностях будущего, — дети вели строгий контроль родительским заслугам. То была непрекращаемая игра с единственной целью: доказать, что твой отец лучше других. Но как можно было доказать доброту, храбрость или ум? Все должны были казаться одинаково достойными людьми.

Сколько было мальчиков, столько же должно было быть хороших родителей, — но этот принцип убил бы игру, его отбросили. Требовалось единое измерение. Даже военные заслуги бывшего летчика Сагайдака, имевшего к тому же пистолет, или страшноватый протез однорукого коменданта Бровченко, которым он однажды огрел своего Вовку, не могли играть главной роли. Не все отцы воевали, а главное, война была в прошлом. Шла совсем другая жизнь.

Константин не помнит, чтобы кому-то пришло на ум высказать такие соображения. Нет, без споров и сумятицы все во дворе взвешивали своих отцов только сегодняшними заслугами. Это было просто: должность, зарплата, награды и т. д.

Петра Григорьевича сначала оценили очень высоко, он разделил первое и второе место в тщеславной игре. Его соперником был отец Шурки Комиссарова, который недавно перешел работать в научный институт и, как говорил Шурка, скоро должен был стать кандидатом наук. На весах долго стояло равновесие: больший заработок Морозова уравновешивала безопасная, чистая служба Комиссарова, ордена были у обоих, отсутствие инженерного диплома уравновешивалось партийной выборной работой. И тут Константин заявил, что несколько раз отец Шурки приходил к ним домой и просил, чтобы ему разрешили поговорить по телефону. Телефон хорошо лег на весы, — все согласились, что Комиссаров проиграл… От стыда он убежал.

Испортило победу новое пальто Константина, перешитое матерью из женского. Оно было зеленого цвета, застегивалось на левую сторону и сохранило неизгладимые следы своей первоначальной предназначенности. При виде его уныние и робость охватили Константина, он не захотел выходить в нем во двор, чем обидел мать. В конце концов Константину пришлось надеть эту зеленую хламиду, и после у него было ощущение, что его провели голого на глазах всего двора. «Девичье!» — определил Шурка Комиссаров.

То, что отличалось от обычного, вызывало у мальчиков радостное щенячье желание преследовать и дразнить. Дразнили толстуху Свету Сагайдак, а ее брат Валерка заливался громче других. Дразнили Алика Трушкова за то, что его мать татарка. Стучали в дверь кочегарки, били стекла…

В детстве Константин дрался везде, куда бы ни попадал в первый раз, — во дворе, в детском саду или в школе. В самый торжественный и полный радостной неизвестности день, когда мать привела его в школу и оставила там, Костя разбил нос второкласснику, — теперь не вспомнишь, за что. Одно можно сказать без ошибки: Константин боялся стать хуже других и работал кулаками, чтобы утвердить себя. Этот маленький индивидуалист неожиданно проявил характер, не побоявшись прослыть трусом. Как-то днем к матери зашла соседка по лестничной площадке тетя Зина Трушкова, тонкая черноволосая татарка, и, выйдя с матерью на балкон, она увидела, как внизу дерутся ее сын Алик и Валерка Сагайдак. Алик был щуплый, а Валерка чуть покрепче. И, не долго думая, мать отправила Костю в помощь Алику. Он вышел из подъезда, с минуту смотрел на ребят, и Валерка с Аликом прекратили размахивать руками, ожидая его вмешательства. Но он молча вернулся домой. Его тут же обвинили в трусости. Он не понимал, почему он должен бить своего товарища Валерку? Костя спрятался от упреков матери в кладовку. Ему было больно и обидно за мать, и он из гордости ничего не объяснил. Наверное, тогда Константин впервые ощутил свое личное право выбирать…

Еще до школы отец взял его в шахту. Во время долгого спуска сын ждал, что клеть вот-вот оборвется. Вцепившись в руку отца, он едва не скулил от страха. Глубокая яма, в которую они летели, наводила на мысль о смерти; что могло быть ужаснее, чем вечное отсутствие на земле? Так ощущал Константин первое погружение в недра. Потом они вышли из клети в таинственном сумраке рудничного двора. Было тихо. Стояли электровозы и вагонетки. Рядом журчала вода. Висевшие на стенах большие фонари светили ярко, но их свет рассеивался, как рассеивается ночью свет автомобильных фар. На земле, стенах и на сводах лежали скрещенные тени. Только один серый цвет был ясно различим. Лицо отца тоже серо глядело из-под козырька каски.

Петр Григорьевич, отцепив от электровоза вагонетки, повез Константина куда-то вдаль по наклонному штреку. Он управлял рукояткой реостата, не давая электровозу разогнаться, и они медленно проезжали мимо фонарей, насосных камер, мрачных ответвлений, в которых не светилось ни огонька. Из-за стука колес нельзя было разговаривать. Петр Григорьевич поворачивался и смотрел, как сын преодолевает страх.

Может быть, в тот день Полина куда-то ушла из дома или не ночевала, что, к сожалению, несколько раз было в этой семье.

Как бывало иногда горько и бедственно! Петр Григорьевич ходил по комнате, молчал и смотрел в окно. Ему надо было ехать на шахту, и он не решался оставить Константина. Неделю назад соседский мальчик Валерка Сагайдак вынес из дома отцовский пистолет, и случайно в квартире Морозовых был смертельно ранен Шурка Комиссаров. Пуля пробила шею и одну из сонных артерий. Оцепеневшие ребята стояли над Шуркой, боясь позвать на помощь, и он истек кровью.

Нет, не мог Петр Григорьевич оставлять сына…

Можно было бы отвести Костю к сестре, которая, выйдя замуж за Анищенко, жила в этом же доме. Но Полина рассорилась со всей родней Петра Григорьевича и в горячке сообщила куда-то письмом, что муж Нади сотрудничал с немецкими оккупантами.

На самом же деле Анищенко не успел эвакуироваться и, чтобы прокормиться, был вынужден работать слесарем. Он утаил свое образование, не поступился совестью, он был порядочный человек, и впоследствии, когда Петр Григорьевич попал в беду, помог ему. Но в то время между двумя семьями связь оборвалась…

Наверное, в том, что Константин рано увидел шахту, участвовали эти три события: отсутствие матери, выстрел, письмо. Теперь Константину чудится, что в раннем подземном путешествии была особая цель: отец предчувствовал свою катастрофу, только она растянулась на много лет и продолжалась даже после его кончины. Петр Григорьевич показал сыну место бедствий.

Но тогда Костя вынес из своего путешествия по шахте нечто совсем другое, что позволило ему еще больше гордиться отцом.

Очень долго перед ним стоял образ уходящего во мрак могучего человека.

Отец был добрым бесстрашным гигантом, — это горькая легенда детства, впоследствии разрушенная самим же Петром Григорьевичем…

«18 восточная лава длиной 140 метров отрабатывает пласт в направлении от уклона до восточной границы шахтного поля. Отработка производится с оставлением надштрековых целиков размером 20 метров по восстанию. Выданные печи проходят через каждые 60 — 70 метров. Выше откаточного штрека проходят передовые просеки».

Серые страницы папиросной бумаги, плохо различимые слова, давно списанный в архив рапорт… Кто был там, на «восемнадцатом востоке» — кто из Морозовых? Почему Константину обжигали глаза эти сухие строчки донесения?

«Вентиляционный штрек проходится вслед за лавой. Над просеками и вентиляционным штреком выкладываются бутовые полосы.

Выемка угля производится комбайном. Доставка угля по лаве осуществляется изгибающимся конвейером… Для монтажа комбайна в нижней части лавы проходится нижняя ниша буровзрывным способом.

Взрывание также осуществляется в верхнем уступе…

Вслед за выемкой угля комбайном производится передвижка конвейера и посадка кровли в лаве.

Категория и характер аварии

Авария I категории. Характер аварии — взрыв и горение метана в выработанном пространстве.

Обстоятельства аварии

Наряд на работу в третью смену в 18 восточной лаве проводил начальник участка тов. Морозов.

Содержание наряда: прорубить шпуры в нижней нише и верхнем уступе и после взрывания убрать уголь; произвести выемку угля комбайном 60 метров до верхней части лавы; передвинуть транспортер, закрепить лаву, спустить комбайн в нижнюю нишу и смонтировать; забутить нижнюю бутовую полосу и нагрузить 20 вагонов угля».

Рапорт обжигал Константина. Вот людям предстояла обычная и, конечно, тяжелая работа. Был вечер. Костя еще бегал с мальчишками во дворе, отец спускался в шахту с бригадой. И ни тогда, ни сейчас Константин ничего не мог предотвратить.

«Для выполнения наряда по выемке верхнего уступа были направлены бригадир рабочих очистного забоя (РОЗ) Коваленко и РОЗ Шагулямов.

Они пробурили в верхнем уступе, согласно паспорту буровзрывных работ, 9 шпуров, из которых 7 по нижней части пласта и 2 шпура по верхней печке».

Вот они крепко держат рвущееся из рук электросверло. Сыплются черные искры угля. Поблизости находится отец. А Костя, наверное, уже со двора пошел домой.

Константин видел, как отец выводит людей из лавы, где готовится взрывание, и потом, сняв с плеча интерферометр, проверяет состав атмосферы. В лаве жарко. Отец без куртки, в белой нательной рубахе с распахнутой грудью. Ниже бутовой полосы выделяется много метана.

«Для интенсивного проветривания бутовой полосы был поставлен парус из вентиляционной трубы для доведения содержания газа метана ниже бутовой полосы до требуемых норм по правилам безопасности».

Наверное, отец ворчит и торопит людей. Не дай бог, сегодня не сделают план.

«После замера газа метана мастер-взрывник тов. Сорочинский приступил к заряжению шпуров. Заряд — аммонал ПЖВ-20… В шпуры № 1, 2, 3, 4, 5, 6 было заложено по 0,3 кг и в шпуры № 7, 8, 9 по 0,6 кг. Электродетонаторы — ЭДЗПМ и ЭДКЗПМ… По окончании заряжения были произведены замеры газа метана в вышеуказанных точках.

Взрывание было произведено в 21 час 20 мин. В 21 час 35 мин. при проверке места взрывания было обнаружено, что ниже бутовой полосы горит метан.

Тов. Морозов скомандовал принести огнетушители и растянуть оросительный шланг от комбайна до места горения. В 21 час 35 мин. сообщено главному инженеру шахтоуправления тов. Рымкевичу В. А. о возникшей аварии. Тов. Рымкевич вызвал на шахту горноспасателей».

Петр Григорьевич действует спокойно, без страха. Самоспасатель висит вместе с курткой где-то на штреке, но пока можно обойтись без самоспасателя. Дорога минута. Надо сбить огонь, пока уголь не запылал как в печи… Константин по своему опыту знал, что в тот миг у отца не было ни прошлого, ни будущего и он не мог думать о постороннем.

«К моменту приезда ВГСЧ в 21 час 51 мин., — бесстрастно сообщал рапорт, — тов. Морозов сообщил, что пламенное горение метана ликвидировано. Для обследования участка было послано отделение оперативного взвода во главе с помкомандира взвода тов. Попковым. Обследовав участок, тов. Попков сообщил в 23 часа 10 мин., что никаких признаков горения метана не обнаружено и можно возобновить работы».

Попков представлялся Константину маленьким, коренастым, с кривым носом. Выслушав Петра Григорьевича, он не верит ни единому слову: мол, знаем, как вы проветривали, гнали небось как угорелые ради плана, черт бы вас подрал! Но помкомандира доволен. Кажется, пронесло. Производственники не растерялись. Попков ползает возле нижней бутовой полосы, принюхивается, щупает землю, проверяет интерферометром воздух. Через три минуты его толстая защитная куртка становится черной от воды. «Не спеши на тот свет, хлопец», — советует он на прощание Петру Григорьевичу. «Теперь спокойно можешь дрыхнуть», — отвечает отец.

«В 0 час. 25 мин. было вновь обнаружено пламя в выработанном пространстве ниже бутовой полосы.

В 0 час. 30 мин. главный инженер тов. Рымкевич дал команду на вывод людей с участка и из шахты и повторно сообщил ВГСЧ об аварии».

Видно, горело так сильно, что уже было невозможно подступить к огню.

Как это назвать катастрофой? Пока это авария. Константин помнил, что семейная беда связывалась не с пожаром, а с главным инженером Рымкевичем, который почему-то недолюбливал Петра Григорьевича.

«В 5.10 было произведено обследование аварийного участка…»

Утром отец позвонил домой и сказал, что сегодня не придет. В течение пяти дней он был дома только один раз. Его глаза воспалились и отвыкли от дневного света, а брови и ресницы обгорели. На шестой день отец вернулся. Тогда-то, исчерпав все средства борьбы, полностью затопили водой весь восемнадцатый горизонт. В огне погиб один горноспасатель.

«Статистические данные: потери продукции — 7000 тонн угля, убытки — 700 тысяч рублей…

Заключение комиссии, расследовавшей аварию:

Аналогичных аварий на данном участке ранее не было.

Установить причину воспламенения метана не удалось.

Наиболее вероятные причины:

1. Выгорание ВВ (взрывчатого вещества).

2. Недостаточная внутренняя забойка шпуров.

3. Заводской дефект электродетонатора, что привело к образованию «жучка» и его вылету в раскаленном виде в выработанное пространство…

Исходя из вышеизложенного, комиссия считает наиболее вероятной причиной аварии заводской дефект электродетонатора…»

Петр Григорьевич невиновен, понял из рапорта Константин.

Катастрофа произошла уже после аварии, когда главный инженер Рымкевич на производственном совещании назвал Морозова «создателем безответственности, которая столь печально завершилась».

Чего хотел Рымкевич, еще никто не знал. Возможно, он сорвался в досаде на то, что передовой участок обречен на остановку? Именно так решил Петр Григорьевич и ошибся. Рымкевич не унимался: объявив ему строгий выговор, стал добиваться новой комиссии.

Теперь уже нельзя узнать, почему он выживал Петра Григорьевича. Петра Григорьевича нет на свете. А Рымкевич живет в этом городе, работает в тресте, но ведь и он не признается.

Главное не в Рымкевиче. Пусть любые причины двигали им — зависть к Морозову, боязнь за свою карьеру, служебная ссора или патологическая ненависть… Что из того?

…Прочитав рапорт горноспасателей, Константин испытал тот же стыд, с каким много лет назад он уезжал из города.

При всей своей внутренней силе отец оказался нестойким. Он был слабее Рымкевича, потому что его нравственный закон пренебрегал защитой. А в защите нуждалась семья Петра Григорьевича.

И он ее предал из-за гордости. Он не думал, что отъезд похож на бегство и признание себя виновным.

Петр Григорьевич вернулся к своим родителям-пенсионерам в районный город Старобельск.

Он был конченый человек. Тогда еще никто не понимал этого.

В первое время Петр Григорьевич писал рассказы. Они были очень скучны, но в них действовали счастливые люди и не было зла.

Бабушка Александра Павловна первой почуяла беду, когда после очередного редакционного отказа застала Петра Григорьевича со слезами на глазах.

От первого спуска Константина в шахту до переезда в Старобельск прошло около десяти лет.

Второй раз он попал под землю во время практики — то была щемящая встреча с детскими образами.

Став горным инженером, он быстро потерял счет своим мрачным путешествиям.

…Петр Григорьевич работал инженером в сельской строительной организации. Полина оставила его, уехала в Гуково и снова вышла замуж. Обоим шел пятый десяток, каждый из них был несчастлив и в душе сознавал, что лучше, чем было, уже никогда не будет. Им понадобилось прожить вместе целую жизнь, чтобы убедиться в том, что они чужие люди.

Но кто имел право их судить? Константин?

Нынешним летом Павлович, товарищ Константина по клубу «Ихтиандр», за полминуты определил на счетной машине «Касио-биолатор» совместимость биологических ритмов Петра Григорьевича и Полины. Павлович не знал, что Морозов задумал рассчитать отца с матерью, и объявил результат со своей обычной развязностью:

— Совпадение физических ритмов — девяносто один процент, эмоциональное — семьдесят пять, интеллектуальное — три процента… При этом думать не обязательно.

Что ж, все было поразительно верно. Действительно, их брак держался только на чувственной основе, со временем стал невыносимой каторгой.

И вдруг Константину сделалось стыдно, как будто он увидел мать и отца в постели.

Он родился от их брака. Каким бы жалким ни был этот союз, с него нельзя было срывать покров тайны.

И он понял, что нет, никто теперь их не может судить, они принадлежат своей молодости, а не нашему времени.

Вот так, прожив почти три десятка лет, Константин вступил в пору мужества и первых глубоких раздумий.

Он был интеллигентом во втором поколении. Как и большинство его друзей, надеялся на быстрый успех и знал, по крайней мере теоретически, что нужно делать для успеха.

Но на шахте, где Морозов работал горным мастером, он увидел, что может добиться самостоятельности очень нескоро, лет через десять. В первый год он понял, почему отец возражал против шахты. Работа была дурно организована. Она требовала выносливости, упорства и минимума инженерных знаний. Морозов был разочарован.

Прошло лето, он взял отпуск и поехал со знакомыми в Крым. У них был акваланг, и они кочевали по побережью, заряжая от случая к случаю баллоны сжатым воздухом, но чаще приходилось и просто нырять в маске. Возле Нового Света они раскопали на дне обломки греческих амфор и привезли домой чемодан черепков. Они ощутили таинственное воздействие скрытого от людей подводного мира.

Отпуск закончился, Морозову пришлось вернуться к шахтерским делам и ждать следующего лета. Но теперь он глядел в будущее сквозь узкое горлышко древней амфоры! На уме была археология, затонувшие галеры, клады. Хозяин акваланга, врач Павлович, отвез в киевский институт археологии черный чемодан с черепками и неожиданно получил приглашение участвовать в подводной археологической экспедиции. Павлович выделялся горячностью, буйным воображением и решительностью. (В нем текла кровь сербов — переселенцев, осевших в Донбассе в прошлом веке.) Наверное, он загипнотизировал научных сотрудников своими рассказами о сокровищах крымского шельфа. Через несколько месяцев археологи, однако, трезво решили не тратить денег, но порожденные их предложением иллюзии все еще разжигали воображение и молодое честолюбие, и Павлович с группой друзей, среди которых был Морозов, ступил на долгий и многотрудный самодеятельный путь. Так появился клуб подводных исследований «Ихтиандр».

Летом они выехали на западную окраину Крыма, на полуостров Тарханкут, отмеченный в морских лоциях крепкими осенними штормами. У них был старый компрессор и пять аквалангов, добытых Павловичем в спортивном клубе медицинского института.

Но это была игра, и они быстро поняли, что у них нет настоящей цели. А какая была нужна цель? Почему их тянуло к неземным высотам?

Ответ должен был вобрать в себя многое — желание сменить обстановку или уйти от действительности, поиски приключений и острых ощущений, узы мужского товарищества, самопознание, самолюбие, сенсуализм, да разве мало причин, заставляющих человека делать именно этот шаг, а не какой-то другой и ведущих его либо к славе, либо к поражению?

В то время Павлович любил цитировать древних философов и говорил, что благо везде и повсюду зависит от двух условий: правильно определить цель и найти к ней дорогу. Он и предложил цель.

Они еще не были в состоянии соперничать с могучим поколением отцов и, как вода, обходя препятствия, устремились в неизведанное пространство.

V

Константин поехал домой на троллейбусе и по дороге глядел в окно. За бетонным корпусом стадиона, напоминавшим верхушку огромной шахматной ладьи, над узким длинным прудом по пологой возвышенности поднимались дома. Три лика как будто глядели с холма, три времени и три пространства сцеплялись между собой этими домами. Грубая прочность довоенных построек, величественный холод зданий пятидесятых годов, утилитарная простота современных домов — вот такими были черты города. Других не было.

«Может быть, и мы сами не слишком разнообразны, — подумал Морозов. — Тебя в лицо не подстеречь…»

Эта фраза выстрелила откуда-то из темных полей памяти и поразила его. Она некогда стояла в каком-то стихотворении, а стихотворение, наверное, было связано с Верой, с юностью, с чем-то ушедшим. Потому и выстрелила.

Он силился вспомнить: что за странные слова? ТЕБЯ В ЛИЦО НЕ ПОДСТЕРЕЧЬ…

…Константину восемнадцать лет, он одинок, мечтателен и находится в том состоянии, когда легко влюбляются. В институте учиться скучно. Дни тянутся медленно. Кажется, учебе не будет конца. Юношеская тоска охватывает Константина, и какой-то голос шепчет: «Бросай институт. Ты не такой, как все. У тебя своя дорога». Он сторонится товарищей. Их желания и развлечения кажутся вульгарными. И он отказывается от их вечеринок, от плодового вина и презрительно глядит, как быстро разгораются и гаснут любовные связи. Он отвечает товарищам, что все это ему знакомо, и ему верят. Ложь защищает его. Он крепок, почти каждый вечер занимается гантельной гимнастикой, но ложь защищает его лучше силы. Его считают опытным человеком. А он, как мальчишка, ищет встреч с Верой, звонит ей, ходит к университету.

«Тебя в лицо не подстеречь, оно то девичье, то сычье… Уродует косноязычье с нуждою скрещенную речь. Не Украина и не Русь, боюсь, Донбасс, тебя боюсь…»

Константин услышал это непонятное стихотворение на одном вечере, куда он пришел в надежде встретить Веру.

Морозов отмахивался от стихов, но они, вдруг вспомнившись, вертелись на языке. Он смотрел в окно троллейбуса на свой родной город, убогий и прекрасный, и думал о встрече с Верой. Он не представлял, какой будет встреча, и не рисовал себе ее. Морозов не знал, что с ней было за эти годы, замужем она или нет, однако это как раз его и не заботило: главное, он чувствовал, что непременно встретит ее.

Он вышел из троллейбуса. Неподалеку находился Верин дом, пятиэтажный, серого кирпича, с красной железной крышей, обычный в этом районе дом, с магазинами и кулинарией на первом этаже, с детским садиком во дворе, — Морозов вновь испытал давнее и чуть приглушенное ощущение тревоги. Это ощущение всегда сопутствовало его свиданиям.

Он вспомнил, как они целовались, как Вера хватала его за руку и отталкивала, шепча: «Не надо, не надо больше!» В ее словах звучала такая твердость, что они сразу отодвигались друг от друга, охваченные неприязнью, но вскоре снова целовались, и она убирала с его лица свои волосы, трогала его лоб, подбородок, нос и глаза, и у нее были нежные щекочущие пальцы. Раздавался телефонный звонок. Ее мать ледяным голосом говорила: «Костя, уже два часа ночи». Он клал трубку, а Вера собиралась, закалывала волосы и, когда он подходил к ней, испуганно говорила: «Опять я поздно… Она не спит. Завтра не будет со мной разговаривать. Мы бессовестные, правда?»

Но ей не хотелось уходить, ее голос выдавал это.

Морозов шел провожать. Редко кто попадался им навстречу. Проезжал троллейбус, увозя за собой пятно света. Уличные фонари отражались в темных окнах. Звук шагов разносился далеко. Пройдя три квартала, они долго и горько прощались у Вериного подъезда. «Я залезу к тебе в окно», — говорил он. «Давай», — играла она. «Я серьезно», — добавлял он. Она целовала его и убегала.

Но однажды поздним январским вечером, скорее не вечером, а ночью, когда уже укладываются спать, а свет еще не гасят, дочитывая последние страницы или договаривая последние фразы, Морозов подошел к ее дому, подождал, оглядываясь и никого не видя вокруг, и забрался по пожарной лестнице на третий этаж. В кухне было темно. Он ступил на заснеженный карниз, держась левой рукой за боковину лестницы и осторожно продвигая правую ногу по узкому выступу, несколько секунд не решался оторваться от единственной надежной опоры. До Вериного окна было метра два. Там горела настольная лампа, от ее света поблескивал снег на карнизе. Константин был в ссоре с Верой. Ему казалось, что если она сейчас увидит его, то все уладится. Он добрался до окна. Вера сидела на постели и застегивала ворот ночной рубашки. Сквозь розоватый батист просвечивали, темнея, груди. Держась за планку оконной рамы, Константин осторожно стукнул в стекло. Сейчас Вера поднимет голову, узнает его, улыбнется… Вера вскрикнула от неожиданности. Она узнала его, прижала руки к горлу. Через несколько секунд, воскликнув «Дурак!», выскочила из комнаты.

Константин обиделся, но, не желая вдобавок ко всему попасться на глаза ее матери, заторопился вниз.

Вот что вспомнилось Морозову возле этого дома.

Они познакомились в маленьком городе Старобельске, куда родители Морозова уехали после аварии на шахте.

Старобельск стоял на реке Айдаре и был тихим районным центром с песчаными улицами, частными домами, садами и огородами. Здесь не было ни шахт, ни заводов, а жители были обыкновенными мещанами, но не в современном, а в первичном смысле этого слова, то есть обитателями местечка.

Отец, мать и бабушка Морозова, оглушенные несчастьем, не обращали на Константина внимания. Дед же Григорий редко бывал в своем печальном доме. Он уже вышел на пенсию, но был избран председателем ревизионной комиссии на общественных началах, его время от времени звали проверять деятельность магазинов райпотребсоюза. Больше всего дед занимался пасекой, состоявшей из двенадцати больших ульев, и жил на ней, в просторном курене, километрах в двадцати от Старобельска.

Константин был свободен. Ему уже исполнилось шестнадцать лет, он брился один раз в неделю и считал себя взрослым.

Когда тридцатилетний мужчина вспоминает юность, ему обычно кажется, что он был счастлив и глуп. Настоящее сильно искажает прошлое, и, может быть, поэтому прошлое все время изменяется и живет.

На самом же деле Константин не был ни глупым, ни счастливым. Он понимал, что отец уже никогда не поднимется, что механизм прежней жизни разбит, а новый еще не налажен.

Выходило так, что на близких Константин теперь не мог рассчитывать, а главное, того ощущения родины, той маленькой личной родины, которая питает человека, у него нет. Разве хуторской куриный Старобельск мог заменить родной город! Не мог. Не о чем тут было рассуждать.

Константин мечтал закончить здешнюю школу и сразу уезжать обратно, чтобы учиться в институте.

Тогда он и познакомился с Верой.

Она сидела на берегу Айдара, метров за сто от лагунки, где обычно купались ребята и дачники. На противоположной стороне реки поднимались вверх меловые обрывы с оврагами, заросшими колючими кустами. Узкая прибрежная полоса была завалена меловыми камнями.

Вера сидела на купальной простыне и читала книгу. Константин захотел разглядеть ее ближе, подошел и остановился, как будто разглядывая другой берег. Вера не замечала его, и он, рассмотрев ее, вернулся к товарищам.

— Ну как, хорошенькая? — спросили его.

— Так себе, — сказал он пренебрежительно.

Он с ней познакомился, а она еще не знала об этом, приходила на свое место каждый день, купалась и читала свою книгу.

Вера была не так себе, она была красивая. Константин это понял позже, когда влюбился. Тогда же она была просто темно-русая девушка с пропорциональными чертами лица, по-видимому, высокомерная и гордая, потому что сторонилась всех. Не перемолвившись с ней ни словом, он осуждал ее за то, что она сидит вдали от всех и читает единственную на всем берегу книгу. Однако этим-то она и привлекала. Слова, взгляды, движения ее тела, в котором уже было что-то от взрослой женщины, это он увидит потом, а прежде всего была одинокая девушка в голубом купальнике, сидевшая с книгой на зеленом лугу.

— Девушка, вы приезжая? — спросил Константин.

— А вы, очевидно, местный, — ответила Вера.

«Местный» прозвучало как «дикий»… Он не знал, что нужно дальше говорить.

— У меня тут дед с бабкой.

— У меня тоже, — сказала она и наклонилась над книжкой.

Константин стоял, думал, что бы еще спросить? И почувствовал, что не настроен разговаривать в том пошлом нахальном тоне, который был принят у его товарищей.

«Ну и балда же я!» — решил Константин, разбежался и прыгнул в воду.

В тот день он к Вере больше не подходил. Его тянуло поглядеть, что она делает и не смотрит ли на него, но он не глядел.

Его компания, братья Шевчуки и тайно враждовавший с ними Валерка Петров, играла в догонялки. Они брызгались в воде, гоготали и ловко ныряли. Порой на брызгах вспыхивал радужный мостик. При случае Петров шутя придерживал под водой кого-нибудь из братьев, они же потом объединялись и топили Петрова. В любую минуту могло дойти до потасовки, однако затем, наверное, стало бы скучно, и поэтому все обходилось мирно. Их вражда была вызвана соперничеством родителей. И Шевчуки и Петровы жили в одном большом, разделенном на две части кирпичном доме. Шевчуки въехали недавно, а Петровы, надеявшиеся расширить свое жилье за счет долго пустовавшей соседской половины, своего не добились, и новые соседи им не понравились.

Братья были скромными, простодушными ребятами. Сперва они не понимали подковырок Валерки Петрова. Тот спрашивал у них:

— Правда, Алан, вам из колхозов продукты бесплатно привозят?

Старший, Алан, страшно стеснялся своего имени, составленного из первых слогов родительских имен — Александра и Анны. Петров живо понял это. Но, спрашивая о продуктах, он к тому же намекал на нечестность Александра Васильевича Шевчука.

Потом у Петрова случилась трагедия: Александр Васильевич пришел к ним домой и показал какие-то квитанции, а Иван Антонович Петров сконфузился, покраснел и стал извиняться и ругать сына. Валерка был выпорот в присутствии гостя, и его возмущенный вопль слышали во дворе.

После этого Валерка держал язык за зубами и не вдавался в тонкости жизни, о которых он узнавал от своего сурового папаши.

Константин был для соседей новым человеком, они хотели с ним подружиться. Совсем неожиданно он сделался главным в этой компании.

Они лежали на прибрежной траве. Алан (его называли Аликом) глядел носом в песчаную прогалину и разгребал ладонью песок. Ему попалась медная монета, такая старая, что нельзя было разобрать надпись. С одного края она стерлась, словно ее прикладывали к точилу. Петров выхватил монету, побежал к воде и стал тереть мокрым песком. Вся компания смотрела на него.

Потом Петров показал монету Константину и сказал:

— Старинная. Тысяча семьсот третий год.

Алан протянул было руку, но медная монета попала к Морозову.

К тому времени Вера уже ушла. Солнце наклонялось на западную сторону, к белому крутому берегу. Константин засобирался домой, а за ним и остальные. Быстро оделись, сели на велосипеды и поехали. Братья, ехавшие на одном велосипеде, отставали. Константин обогнал Петрова и вырвался вперед. Широкая тропа вела через огороды. Цвели высокие подсолнухи.

Увидев Веру, Константин затормозил. Она шла босиком, в одной руке была пластиковая сумка, а в другой сандалии. К загорелым ногам прилип песок и травинки.

Он медленно подъехал к ней, и она оглянулась.

— Подвезти? — спросил он прежним нахальным тоном.

Она бросила взгляд на Шевчуков и Петрова, которые были близко и улыбались дурацкими улыбками.

— Они ничего тебе не сделают, — сказал Константин, — это местные ребята.

— А я вас не боюсь.

Они стояли друг против друга. Между ног Константина был велосипед, одна нога стояла на педали. Вера упорно смотрела на него, ждала, когда приставала уедет.

Ребята медленно прокатили мимо, оглядели Веру и остановились шагах в десяти. Петров и Алан были в той же позе, что и Морозов, а младший Вовка топтался рядом с братом. Они таращились на Веру по-прежнему.

Константин сделал вид, что не замечает приятелей.

Он был бы рад уехать с ними, бросить эту девчонку, но ему было стыдно проявить слабость.

— Костя! — крикнул Петров. — Что ты там?

Морозов махнул рукой: мол, проваливайте, ради бога!

Ребята постояли и поехали.

Вера насмешливо приподняла уголки рта, ничего не сказала и пошла дальше.

Константин покатил велосипед следом за ней. Он думал: «Вот я дурак, она смеется надо мной, и ребята будут смеяться».

И, думая так, шагал за Верой, пока она не обернулась.

— Ты еще здесь? Послушай, это же смешно! Я не хочу с тобой знакомиться.

Она снова остановилась. Тропа была пустынна, и терпко пахло молодыми подсолнухами.

А что было дальше, Морозов не помнит. Проводил ли Веру до ее дома, то ли вспыхнул и уехал, но с тех пор начались их встречи.

В памяти осталась монета, принадлежавшая, может быть, казаку-булавинцу, гулявшему по Айдару со своим атаманом. И монета, и рассказ о Булавине, и объяснение слова Айдар (по-татарски «передовой всадник»), и то, что Старобельск лежит на земле половецкого Поля, — все эти случайные знания вдруг связались у Константина в некую поэму, которую Вера однажды выслушала.

Она не перебивала его. Ее молчание было признаком либо незнания, либо поощрения. Ее темно-голубые глаза уже смотрели на него с любопытством, как будто она спрашивала: «Что же будет дальше?»

VI

Вечером к Морозову должна была прийти Людмила, но он позвонил в отделение «Интуриста», где она работала переводчицей, и сказал ей, что весь вечер будет занят. Конечно, Людмила спросила, чем же он будет занят весь вечер, и выделила эти слова — весь вечер. «Ерундой, ты не поймешь, — ответил Константин. — Буду сидеть и думать».

Людмила вроде поняла и, помолчав в трубку, засмеялась: «А замуж за тебя все равно не пойду!» Порой на нее налетал кураж, она подчеркивала свое свободное положение и гордилась своей современностью. Впрочем, о женитьбе Морозов никогда не заикался, а Людмила иногда задирала его — была у нее подобная шутка. Рано или поздно они должны были расстаться, и Морозову было тягостно об этом думать, потому что он знал, что он с самого начала поступал с ней неблагородно. Насчет благородства или неблагородства Морозов судил по каким-то отвлеченным нормам, а современная жизнь несла в себе совсем иные, которым он и следовал.

Людмила была университетской подругой Веры, собственно, даже не подругой, так как душевной близости между ними не могло быть из-за разности характеров и взглядов; а была между ними близость людей одного круга, та, которая позволяет и не принимая человека всерьез, внешне поддерживать с ним очень дружеские отношения.

Людмила была крупная, длинноногая блондинка, на нее оглядывались мужчины, и ей это приходилось по душе. Если ей кто-нибудь нравился, то она дурманила этому человеку голову, прибегая к самым обыкновенным женским уловкам: улыбалась, вздыхала, невзначай касалась его руки, — словом, оригинальности в ней было мало, но при всем при том, не будучи красавицей, она слыла неотразимой и, не обладая особенными способностями, считалась поразительно глубокой.

Надо добавить, что подруги таковой ее не считали и относились к ней снисходительно, не понимая, что можно найти в этой слишком крупной фигуре, в широкоскулом лице с пористой суховатой кожей, в широко поставленных неярких серых глазах. Но подруги Людмилы, и Вера среди них первая, увлекались своими фонемами, морфемами и прочими премудростями чужестранного языка, состязались друг с другом в интеллекте, а их представления о любви не шли дальше поцелуев и разговоров о новом фильме.

Намного раньше своих подруг Людмила ощутила себя женщиной. Непостижимым образом они чувствовали, как она отличается от них, что, если она захочет, их юноши-кавалеры сойдут с ума от любви к ней.

Когда Морозов ждал Веру после лекций возле университетского корпуса № 5, он искал ее взглядом в каждой девичьей фигуре, показывавшейся на голом широком крыльце, и, не находя, начинал ждать снова, но с появлением Людмилы он не отводил от нее глаз. Как она шла!

Потом, через несколько лет, когда эта женщина стала ему близкой, он понял, каким чудом он обладает. Выше любви ничего для нее не существовало. Людмила знала, что в ней заключена какая-то загадка. Морозов влюбленно спрашивал ее: «Почему ты такая?» — она принимала это за игру. Но затем стыдливо (ее стыдливость была неожиданна) сказала однажды, что у Тютчева есть необыкновенное стихотворение, и сразу прочитала его:

Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной,

Когда их приподымешь вдруг

И, словно молнией небесной,

Окинешь бегло целый круг…

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

Прочитав, беззащитно посмотрела на Морозова, словно выдав ему большую тайну, боялась осуждения.

И на самом деле, она завидовала сдержанным, спокойным своим подружкам. А они, должно быть, завидовали Людмиле.

Все это было в первой половине шестидесятых годов и как быстро прошло! И нет уже ни той странной девичьей группы, разъехались и вышли замуж строгие любительницы Блейка и Китса, и уже некому осуждать Людмилу — грустно знать, что юность миновала…

Прошлым летом Морозов последний раз поехал в лагерь подводных исследований на Черное море, и там был у него роман с восемнадцатилетней студенткой из университета, она тоже учила английский, читала Китса; и много вспомнилось Морозову в той веселой девочке, любившей ранним утром прыгать со скакалкой на берегу, когда все делали традиционную гимнастику. Она жила в лагере всего неделю, Морозов успел влюбиться и охладеть. Студентка говорила, что сейчас в мире происходит сексуальная революция и что она революционерка. И она почему-то стала скучна Морозову… Морозов понял, как были прекрасны целомудренные (мучительно-чопорные, как ему прежде казалось) его отношения с Верой.

Но так мы устроены, что часто делаем то, что не считаем нужным, и не живем так, как хотели бы жить; вернувшись домой, Морозов сошелся с Людмилой.

Он обрел некий суррогат воспоминаний, раскаяния и сожаления, которым легко заполнилась пустота в его душе. К осени стало ясно, что долголетние надежды на легализацию подводных исследований окончательно развеяны. «Ихтиандр» раскололся на группировки. Один за другим последовали отказы из Киева, Москвы и Симферополя, в которых говорилось, что «ученый совет такого-то НИИ считает в настоящее время нецелесообразным формировать новую лабораторию на базе любительского клуба подводных исследований». Это было непостижимо. За «Ихтиандром» стояла слава первых в стране акванавтов, три подводных дома, построенные на энтузиазме, несколько экспериментов, выполненных по просьбе академических институтов, которые теперь отказались его принять всерьез… И вместе с тем это было закономерно: исследование океана стало государственной задачей, ушли под воду специальные лаборатории «Черномор», а пора любительского энтузиазма закончилась.

Для Морозова связь с Людмилой означала то же самое: пора энтузиазма закончилась. Надо было жениться, заводить детей и устраивать свою жизнь, как это делают все люди, видя в этом свое главное назначение. Но Морозову хотелось жить по-другому…

В тот вечер ему не удалось остаться в одиночестве. Позвонил корреспондент местной газеты Дятлов, всегда много писавший об «Ихтиандре», и попросил приехать в редакцию.

— Нет, не могу, — сказал Морозов. — Я больше не занимаюсь подводными делами, а кроме этого, тебя ничто не интересует.

— Мое дело не касается «Ихтиандра». Приезжай!

— Давай по телефону. У меня ужасное настроение. Боюсь, что из меня ты ничего не вытянешь…

— По телефону нельзя, — сказал корреспондент.

— Тогда как хочешь. Пока, — Морозов опустил трубку.

Он не отошел от телефона, потому что звонок должен был непременно повториться. Через полминуты Морозов действительно снова разговаривал с Дятловым.

— У тебя женщина?

— Да, — ответил Морозов. — Самая прекрасная на свете, тебе такая не снилась.

— Хорошо, — вздохнул Дятлов. — Я понял. Пока…

Морозова не интересовало, чего добивался от него корреспондент. Дятлов цеплялся за крохотные шансы сохранить клуб, но клуб был ему безразличен. Он был просто ловким газетным репортером, а «Ихтиандр» пробил ему путь в московские газеты и журналы, сделал автором киносценария и сулил, пожалуй, еще немало профессиональных успехов, если бы развивался дальше.

Морозов выдвинул ящик письменного стола, вытащил фотографическую карточку Веры и стал смотреть.

Ему всегда казалось, что Вера находится где-то рядом и что они еще непременно встретятся. Когда он находил в газете или журнале строку со своей фамилией, он вспоминал Веру. Он ждал, что она вернется, но с каждым годом ее образ растворялся в теплом сером свете, словно отодвигался в какие-то сумерки.

На фотографическом снимке Вере было восемнадцать лет. Она стояла на берегу Айдара.

Морозов вгляделся в ее лицо, в темные и белые пятна общего рисунка, за которыми угадывались живые черты юной гордой девушки. У нее был высокий лоб и припухлые скулы — верные признаки давнего смешения славянской и татарской крови; ясные веселые глаза и приподнятые летящие брови говорили о сильной и таинственной натуре… Наверное, на реке был ветер, растрепал волосы, облил сарафаном ноги и маленькую грудь, и поэтому снимок дышал каким-то очарованием свежести.

Сегодняшняя Вера с ее озабоченным женским выражением была другим человеком. Морозову стало горько, и он медленно разорвал фотографию пополам и, ощутив в тот же миг раскаяние, бросил на стол обе половинки снимка и встал из-за стола.

Он не хотел подчиняться воспоминаниям. Все еще было живым, гораздо живее его нынешнего существования. «Да-да! Живее!» — воскликнул про себя Морозов, словно с кем-то спорил. А с кем он мог спорить?

…В эту же минуту Костя шел вместе с Верой по песчанистой и зеленой улице Гаршина. Здесь стояли старые дома красного кирпича. Дворы скрывались за заборами и высокими зарослями черной смородины, выбивавшейся сквозь просветы в штакетнике. Вдоль улицы прорыли траншею для газовой магистрали. Возле домов лежали просмоленные железные трубы.

Прежде эта улица называлась Богучарской и давным-давно здесь жил русский писатель Всеволод Гаршин.

— Знаешь, почему Богучарская? — спрашивал Костя Веру. — Богу — чару. Поняла?

Он улыбался. Он знал Старобельск с раннего детства, а Вера проводила в городке первое лето. И, еще не подозревая о связях прошлого с будущим, еще ничего не зная о себе, Костя делился с Верой чужой жизнью, которую он видел, слышал и случайно знал. Больше ему нечем было делиться.

— Богу — чару? — переспрашивала Вера. — Значит, очаровывать бога?

— Очаровывать бога? — говорил Костя. — Нет! Подносить богу чару, вот что… А ее мог подносить лишь тот, у кого чистая совесть. Теперь поняла?

Ему было радостно и объяснять, и глядеть на нее, в ее доверчивые ясные глаза, и слушать ее голос, и видеть, что ей с ним интересно.

Они искали дом писателя и не знали, для чего его ищут. Они договорились встретиться после обеда, когда жара начнет спадать, а без причины им встречаться было еще неудобно, вот и решили пойти на улицу Гаршина. То, что было им известно о писателе, соответствовало их состоянию смутных счастливых надежд. Гаршин был свободен и прекрасен. Костя и Вера быстро сделали из него идола, некоего тайного кумира, который объединял их. Они придумали свою легенду: жил в уездном Старобельске — уехал искать счастья в Петербург — учился в Горном институте — началась война с Турцией за освобождение болгарского народа, и ушел добровольцем на войну — написал несколько рассказов, Тургенев назвал его «надеждой русской литературы» — заболел тоской и покончил с собой.

Легенда напоминала портрет, выложенный детской рукой из пяти-шести камешков и при горячем воображении принимаемый именно за портрет, а не за какое-нибудь другое сооружение. Свобода, самоотверженность, успех, желание остаться самим собой и загадочная смерть — вот что почувствовали Костя и Вера в этой судьбе.

В доме Гаршина, одноэтажном длинном особняке, помещался интернат для глухонемых детей. На побеленной кирпичной стене блестела под стеклом табличка, сообщающая о характере этого невеселого учреждения. Во дворе висело на трех длинных веревках одинаковое детское белье. Несколько дощатых сараев и каменная уборная с щелевидным окном стояли в глубине, а перед ними расстилалась утоптанная земляная площадка.

— Может, не здесь? — спросила Вера. — Нет мемориальной доски…

— Здесь, — ответил Костя. — Я знаю.

Они поднялись на деревянное крыльцо и попали в темный коридор, где пахло сырым деревом. Справа и слева на одном и том же расстоянии были двери, которые вели, должно быть, в классные комнаты. Впереди светлело окно. Стараясь не шуметь, Костя и Вера пошли вперед и в углу увидели старую печь, выложенную синими изразцами с желтым растительным орнаментом.

— С тех времен сохранилась, — сказал Костя.

— Как грустно! — сказала Вера. — Жил человек, и ничего не осталось.

— Но ведь сколько прошло! И революция, и войны, — задумчиво произнес он, и вдруг его мысли сбило с наезженной колеи, в которую он привык укладывать события, он ощутил какую-то бесконечную пропасть жизни, которую объяснять было бессмысленно. — Как грустно! — повторил Костя слова Веры. — Как это могло случиться?

И они покинули этот дом, никого в нем не встретив. Молча шли по улице, испытывали странную вину друг перед другом.

Вера строго смотрела куда-то вдаль. Ее лицо было холодным и страстно-замкнутым.

Они дошли до окраины парка, миновали деревянную калитку. Отсюда было рукой подать до реки. Вода блестела сквозь деревья.

— Покатаемся на лодке? — спросил Костя.

Она не ответила, опущенные уголки ее рта приподнялись и снова опустились. Вера недоуменно поглядела на него, словно не понимала, что скрыто в его вопросе.

— Хочешь на лодке? — улыбнулся он.

— Зачем? — сказала она и нехотя согласилась: — Ну идем…

Ее тон как будто говорил: «Я не знаю, как защититься от твоей пошлости, ведь это пошло — найти дом Гаршина, а потом кататься на лодке…»

Он ее не понял тогда.

Вдоль мостков покачивались на мелкой воде голубые фанерные лодки. Молоденький солдатик с черными погонами артиллериста нес весла и уключины, а рядом с ним шла грудастая девица, расстегивая на ходу платье, под которым показался красный купальник. Непонятно почему, вид и солдатика и девицы был неприличен. Вера тихо сказала:

— Бесстыжая.

Костя задержал взгляд на бесстыжей, и что-то нестерпимо острое полоснуло в груди. Она спустилась в лодку, покачнулась и, схватившись одной рукой за борт, ловко села на скамейку, слегка расставив голые ноги.

Костя отвел глаза. Он подал в кассу тридцать копеек и попросил лодку на один час.

— Паспорт есть? Нужен залог, — сказал голос из кассы.

— Нет у меня паспорта, — ответил он.

— Без залога не имею права, — вымолвил кассир и отодвинул монеты.

Костя стал расстегивать ремешок на часах, Вера наклонилась к нему и сказала:

— Не надо кататься. Мне расхотелось.

— A-а, — протянул Костя. — Не надо так не надо!

— Нельзя, чтобы ничего не оставалось! — неожиданно сказала Вера. — Идем и напишем на стене: «Здесь жил Гаршин». Идем, Костя, а то будет нехорошо.

Она просительно улыбнулась, ее глаза снова были ясными и доверчивыми.

— Почему «нехорошо»? — буркнул Костя.

Вера взяла его за руку и потащила за собой.

Они бежали по парку, увлеченные новым замыслом, и больше не испытывали вины друг перед другом.

Вера была радостно возбуждена, а Костя, честно говоря, как-то позабыл про писателя и только радовался Вере.

— Цветы! — воскликнула она. — Мы должны положить цветы!

— Ночью где-нибудь украдем! — отозвался он.

— Подожди, — Вера остановилась. — Надо обязательно купить. Как ты не понимаешь?

— Какая разница? Базар уже закрылся, да и денег у нас нету, — простодушно сказал Костя.

Вера посмотрела на него долгим взглядом и освободила свою руку.

— Жалко, что без цветов, — вздохнула она.

Они дошли до интерната, взяли возле дощатых сараев кусок угля, и Костя вывел по фасаду метровыми буквами: «Здесь жил Гаршин».

— Плохо видно, — сказала Вера.

— Нормально видно, — ответил он. — Все равно дождем смоет.

— Эх ты, реалист! — с досадой вымолвила она. — Так все рассуждают. Зачем мемориальную доску вешать, если от нее никакой пользы? Зачем цветы покупать, если все равно завянут? Зачем любить, если разлюбишь? Ты тоже такой?

— Такой, — кивнул Костя. — Именно такой!

— Не обижайся, — сказала Вера. — Мы еще не знаем друг друга. Наверное, ты хороший… Ты ведь будешь хорошим, правда?

— Я такой, как все.

— Нет, скажи, что ты будешь хорошим, — попросила она.

Казалось, она пыталась заглянуть в будущее, и, как ни удивительно, тогда это было возможным.

Костя почувствовал, что ей почему-то важно, чтобы он ответил ей. Должно быть, с ее стороны это была игра и не игра, обычный разговор и желание понять Костю; ее просьба несла в себе мысль о будущем их обоих.

— Я самый плохой, — сказал Костя, глядя на свои испачканные углем и мелом руки. — А вот ты другая.

Она засмеялась, откинула голову и посмотрела вверх. Он тоже посмотрел. Небо было синее.

— Ты о чем подумала? — спросил он.

— Я скоро уезжаю. Мне не хочется уезжать.

— И не надо уезжать! — горячо сказал Костя. — Ты еще не знаешь, какой это прекрасный город. Здесь речка, воздух… Поедем к деду на пасеку, у меня дед — герой гражданской войны. — Он усмехнулся и махнул рукой. — А в общем, что это я?.. Уездный городок…

— Мне правда не хочется уезжать, — сказала Вера.

Они вдруг удивленно посмотрели друг на друга, не понимая, что произошло, и чувствуя, что что-то произошло.

— Не уезжай, — твердо повторил он.

— Я еще буду целую неделю, — сказала Вера. — А потом ты вернешься домой и позвонишь мне. А я буду ждать твоего звонка.

Произошло то, что теперь их уже связывало будущее, даже не связывало, а могло связать, но то, как они ощутили это, было тайной.

В тот миг Костя не вспомнил о печальных делах своей семьи, он оторвался от нее и был свободен.

«Мы не будем расставаться? — наверное, так говорили слова Веры. — Только ты и я на всем белом свете…»

Однако он не должен был забываться и, вспомнив все, ощутил ноющую боль в душе. Это был страх потери, впервые осознаваемый Костей.

— Я не вернусь, мы останемся здесь жить, — сказал он.

— Зачем? Жить в этом городишке? — удивилась Вера.

«А как же я?» — понял ее Костя.

— Не всем жить в больших городах, — ответил он. — Все мы уездные жители…

— Почему уездные?

— Ну районные, какая разница?

— Но я приеду в Старобельск только через год! — с упреком сказала Вера. — Почему ты раньше не сказал, что вы остаетесь?

— Сказал бы — ну и что?

— У вас несчастье? — вдруг догадалась Вера.

— Нет, — покачал головой Костя. — С чего ты взяла? Просто отец решил, что мы переезжаем к его родителям.

Уголки ее рта опустились, она холодно поглядела на Костю.

Тогда он еще не знал ее странную особенность угадывать болезненные человеческие состояния; впоследствии он убедился в этом — она чувствовала любое отклонение от нормы. Однако удивительным было все же другое, то, что у нее самой было строгое представление об этой норме и она следовала ему тем тверже, чем сильнее убеждалась, что для большинства современных людей такая жизнь давно сделалась неприемлемой.

Вера посмотрела на черную надпись на стене интерната и сказала:

— Все это детская забава… Правда, Костя?

— Может, и забава, — неопределенно ответил он. — Прихоть скучающей на отдыхе девчонки… Ты это имела в виду?

— Нет, это не забава, — улыбнулась Вера. — Я не хочу, чтобы ты так думал.

— У отца на шахте люди погибли, — мрачно произнес Костя. — Был взрыв.

— Он виноват? — спросила Вера.

— Я виноват, — сказал он. — Ты с ужасом думаешь: сын убийцы! Ну что? Думаешь?

— Я не думаю так, — покачала головой Вера. — Кто бы ни был твой отец, а у тебя своя жизнь… Ты хороший, Костя. Ты должен знать, что ты хороший, и тогда всем с тобой будет хорошо.

— Но суд ему ничего не сделал, а он уехал! Если уехал, то на нем осталась вина… Я не знаю, как мне теперь к нему относиться.

Она взяла его за руку. Он отдернул руку. Вера подошла к нему и глядела на него. Она снова взяла его руку и бессознательным быстрым движением прижала ее к груди. Несколько секунд они смотрели друг на друга, ощущая чудо своего необычного одиночества на земле. У них не было ни опыта, ни примера, которому можно было следовать. Они не догадывались, что началась самая счастливая пора их жизни. А она началась.

Теперь им уже было неважно, куда и зачем идти, и они покинули двор гаршинского дома, не вспомнили, зачем были здесь. Дом, глухонемые дети, городок, несчастье семьи — все это осталось по ту сторону черты, за которую Костя и Вера сейчас перешагнули…

Потом Костя часто приходил сюда, смотрел на черную надпись на белой стене, видел гуляющих по двору молчаливых детей, сладостно и горько делалось ему. Девушка в сером льняном платье как будто бродила по размытой осенним дождем земле, шла по утоптанному грязному снегу, стояла под апрельской капелью — и прижимала к груди его руку.

К лету надпись была едва заметна. От Веры приходили короткие письма, она писала, что сильно занята учебой, что будет поступать в университет; от ее строчек веяло смутной виной и забвением… Однажды, идя по этой улице, Костя увидел на стене свежую надпись масляной синей краской, — кто-то повторил: «Здесь жил Гаршин». У него сдавило горло. Течение времени бесстрастно отражалось в синих буквах.

Но до того дня было еще бесконечно далеко. Еще впереди была целая неделя. А дальше — что-то похожее на вечность.

Костя и Вера еще были очарованы своей тайной и почти не расставались.

Морозов не помнил, как прошла неделя. Всплывали в памяти какие-то обрывки картин, какая-то тихая кувшинковая поляна на реке, блеск воды и лугов, но было ли это на самом деле или же осело в мозгу значительно раньше, когда Морозов мальчишкой бегал по Старобельску, — теперь уже невозможно было разобрать. Запомнился беспричинный гнев отца и его пощечина: тогда Морозов вернулся домой после полуночи. И ненависть, и унижение, и жалость к нему — это тоже осталось. А вот Веры не было. Была только горькая и трезвая мысль, такая трезвая и ясная, что приводила в бешенство: этого больше не будет никогда.

И Морозов, подойдя к столу, осторожно взял половинки разорванной фотографии и вгляделся в детское, страшно далекое лицо…

Костя оставил Веру на мостках лодочной станции и пошел домой, чтобы взять еды. Она решила, что ей лучше не заходить к себе домой: там шли сборы, готовился прощальный ужин, ее бабушка и дедушка что-то приготовили к этому дню. А вот она, не раздумывая, сказала Косте, что никуда не пойдет.

Он должен был забежать домой на минуту и вернуться к ней.

Дома ничего не менялось. Дед уговаривал отца забыть свои печали и устраиваться на работу: он уже с кем-то переговорил, разведал, а знакомых у деда было множество, и назвал хорошую работу инженера-строителя. Но отец мрачно отмалчивался. Похоже, он не понимал, что ему говорят. Он стал писать стихи и рассказы, отсылал их в московские редакции и ждал, что его произведения напечатают. Мать и бабушка боялись советовать, зная вспыльчивую натуру Петра Григорьевича.

В семье, по-видимому, некому было задерживать Костю.

По вечерам возвращались с работы соседи. Шевчук своей семьей поливал огород, где понемногу росло картошки, помидоров, огурцов, лука и клубники. У других обитателей двора не проявлялось интереса к земле. Перед вторым домом, в котором жили Морозовы и еще две одинокие женщины, находился пустырь, усеянный заботой природы. Вдоль могучих стен заброшенного зернохранилища, огораживавшего углом пустырь, росла темная крапива, ближе к середине перемешались сурепка, костер, овсюг, молочай, а на краю, как забор, стояла дружная крепость осота с фиолетовыми шариками цветов, в которых всегда искали пчелы. Никому не было дела до этого пустыря. Он бы еще долго жил заброшенно и дико, но бабушка решила в тот вечер его вскопать. Она взяла в сарае мотыгу и штыковую лопату и стала очищать землю. Наверно, бабушка работала здесь с обеда, так как кучи сорной травы уже привяли и источали душную сладкую вонь. Открылась мусорная земля, бабушка собирала в ведро камни и обломки кирпичей и складывала на дорожке.

Тогда бабушкины годы клонились к семидесяти. Она никого не звала участвовать в своей затее, зная, что сын и невестка заняты, а внука не хотелось обременять. Она взялась за пустырь, чтобы заглушить работой сердечную боль. Невестка освободила ее от кухонных забот и как будто освободила время, которое прежде уходило в глубокую воронку домашнего труда. Они с дедом решили возделать пустырь только будущей весной, сейчас же сеять было поздно. Бабушка и сама не знала, почему взялась за него.

Константин увидел ее согнутую фигуру. Она опиралась одной рукой в колено, а второй расшатывала засевший в земле кирпич. На бабушке было коричневое побелевшее на плечах платье, на голове свалявшийся желтый капроновый платок, а на ногах войлочные туфли, обсыпанные то ли известкой, то ли мукой. Она одевалась всегда очень скромно, донашивала платья и кофты невестки… Бабушка вытащила кирпич, опустила в ведро и понесла ведро, кособоко шагая мелкими шажками. Жалость охватила Костю. Он подбежал к ней, отнял ведро и сердито сказал, как обычно говорят взрослеющие дети со стариками:

— Ты зачем носишь тяжести? Давай!

Бабушка погладила его по плечу и ласково, как маленькому, улыбнулась. И Костя принялся убирать камни. Она просила его:

— Я сама, Костик, не надо. Иди лучше полежи. Скоро ужинать начнем.

Он не слушал ее. Ему не хотелось ковыряться в земле, скучно было. «Немного повожусь и пойду к Вере», — думал Костя. Ему надо было успеть до ужина, иначе отец непременно придрался бы к нему. Почему придрался? Да кто его знает почему…

Пришел с работы толстый краснолицый сосед, Иван Антонович Петров, сказал начальственным добродушным баском:

— Частнособственнические инстинкты, а?

— Земля пропадает, — оправдываясь, ответила бабушка. — Сколько лет люди жили, а никто не догадался.

— Мы работаем, нам некогда в навозе ковыряться, — одернул ее Петров. — Ну ладно, — махнул рукой. — Бог в помощь, как говорится. Только все равно ничего не взойдет.

Он ушел. Костя поглядел на бабушку. Поджав губы, она обиженно смотрела в ту сторону, откуда только что рокотал начальственный голос.

— У тебя взойдет, не слушай этого дурака, — сказал Костя.

— Нельзя так о старших, — остановила она его. — Пусть говорит, а ты не суди его. Мы будем делать свое, а он сам поймет и устыдится.

Она почувствовала, что внук высокомерен, дерзок и готов судить. В нем текла кровь сумасшедшего деда Григория. Она не печалилась об Иване Антоновиче Петрове (кто ей был Петров? Так, мусорный человек). Бабушка подумала о своем сыне, которого ждал суд Константина. Она мало думала о себе, любила же думать и говорить о своих детях, вспоминала их шалости, игры, болезни, иногда подтрунивала над дедом, припоминая ему, как тот ревновал ее и хватался за револьвер. Тяжелый нрав был у Григория, много своей крови пролил ее старик, себя не щадил и человеческую жизнь не ценил, и она боялась, чтобы в ее детях не проросло его жестокое семя неуважения и даже презрения к жизни.

Вот и Костик становился мужчиной, отрывался от нее…

Костя навалил в ведро камней и побежал к выгребной яме. Бабушка перекрестила его вслед: «Господи, ты видишь, он хороший. Помнишь, как я его крестила? Петя из-за своей коммунистической преданности не позволял, а я святой воды принесла, окропила мальчика и «Отче наш» и «Святые помощи» прочитала… Поддержи его, господи!»

Другие соседи, одинокие и несчастные женщины, скептически расспрашивали бабушку о ее будущем садике, переглядывались друг с другом насмешливо. Одна из них, хромая портниха Женя, очень мечтала выйти замуж, но мужья жили у нее недели две-три. Она была низенькая, с широким курносым носом и пережженными перекисью водорода ломкими волосами. Женя просила бабушку гадать то на трефового, то на бубнового короля, и бабушка, жалея, обещала ей большое счастье.

Вторая соседка, Соколовская, была старая вдова, дети к ней не приезжали — она была ехидная, злая женщина, обзывала их неблагодарной сволочью, воровала из бабушкиного ящика газеты, но бабушка жалела и ее, только опасалась, что та однажды разозлит деда Григория и он поколотит ее.

Женя и Соколовская стояли на крыльце, каждая против своей двери, и громко разговаривали о том, что на пустыре будет расти, а что не будет.

— Клубники быть не может! — сказала Соколовская. — Какой-нибудь силос еще кое-как. Пока крапива снова не забьет.

— Можно лук посеять, — сказала Женя. — Разную травку. Петрушку, например. Очень хорошо весной покушать травки, в ней витамин цэ.

— Витамин цэ! — гневно вымолвила Соколовская. — Женечка, мы с тобой убогие слабые женщины! Разве не имеем права покушать разную травку? Хотя бы травку! Ведь эта земля принадлежит всем трем квартирам. Мы имеем полное право получить здесь свою грядочку. — И она с наглым и жалким выражением обратилась к бабушке: — Александра Павловна, а почему вы нас не спросили — может, мы тоже хотим возделать свой клочок огорода? Надо разделить участок на три равные доли. Женечке, вам и мне. Все должно быть справедливо. А то вы только-только получили здесь квартиру, а уже все захватили!

Она оглянулась на Женю за поддержкой, и Женя вскинула свою пегую подвитую голову и виновато сказала:

— Александра Павловна, но это же справедливо…

— Давайте разделим, — согласилась бабушка. — Мне много не надо.

Соколовская усмехнулась. По-видимому, она не ждала легкой победы, и торжество справедливости не принесло ей радости. Она посмотрела на Костю выцветшими упорными глазами: ей требовались доказательства, что бабушка просто хочет ее обмануть. Но Костя этого не понял. Он схватил лопату и протянул нахальной тетке:

— Тогда поработайте с нами!

— Я сама знаю, что мне делать, — ответила Соколовская. — Захочу — буду возделывать в поте лица своего, захочу — пусть бурьян растет.

Костя растерялся, не умел разговаривать с такими людьми. Он только почувствовал, что Соколовской приятно его дразнить.

— Ах, стыдно! — грозно сказала бабушка. — Не трогайте Костика, а то я с вами поссорюсь.

— Я трогаю? — изумилась Соколовская. — Грех вам, Александра Павловна, на меня нападать. Я и так несчастная, одна на белом свете, помру — глаза некому закрыть…

Она толкнула свою дверь и ушла.

Женя тоже незаметно ушла.

— Эх, люди, — вздохнула бабушка. — Люди, люди…

Что-то горестное и даже виноватое почуялось в ее негромком голосе, словно бабушка корила себя саму. Косте тоже было не по себе после ухода соседок, но он-то их не прогонял, и бабушка их ничем не обидела, а вот что-то вышло не так, досадно вышло.

Странно Морозов был устроен в юности! Считал, что порок всегда должен быть наказан, добро должно победить, любовь — быть счастливой… Так устроены, должно быть, все, и один раньше, другой позже понимает, что юность была хороша именно этим. Костя работал вместе с бабушкой. Теперь он не мог ее оставить.

Мать вышла на крыльцо и, вытирая руки полотенцем, сказала:

— Заканчивайте. Умывайтесь и идите ужинать.

— Сейчас, доченька, — ответила бабушка. — Пошли, Костик.

Разница между безразлично-жестким тоном матери и ласковым тоном бабушки задела Костю. Ему хотелось заступиться за бабушку, объяснить маме, что она не замечает, как обижает и бабушку, и его самого, но… пора было к Вере.

— Мам, который час? — И Костя кинулся в дом.

Отец и дед уже сидели за столом. В большой чугунной сковороде дымились парком поджаренные вареники с творогом. В миске лежали разрезанные огурцы, крупная редиска и зеленый лук. На блюдце поблескивали светло-коричневой корочкой ломтики сала. В двух стеклянных пол-литровых банках были сметана и жидкий майский мед, в котором светлели крошки воска. Ужин состоял из того, что осталось от обеда и из постоянных запасов, приобретаемых на базаре раз в три дня.

— Как дела, сынок? — улыбнулся отец.

— Хорошо, — сказал Костя.

Больше ему нечего было сказать отцу. Он не забыл недавней пощечины и отцовского приказа приходить домой не позднее одиннадцати часов ночи. Отец не желал видеть в нем разумного взрослого человека. И Костя не разговаривал с ним, не отвечал на его заискивающие вопросы.

Костя взял с подоконника газету, подошел к столу и хмуро оглядел тарелки и миски. Прижимая к груди развернутую газету и поддерживая ее снизу, он стал набирать хлеб, сало, лук, редис, огурцы. Дед и отец молчали, и он торопился успеть до прихода женщин.

Дед был маленький, щуплый, заросший, как обычно, густой белой щетиной, под ногтями у него была черная земля, широкий нос пророс сизоватыми нитями жилок. Но все же его вид не наводил на мысль о стариковской немощи. Этому что-то сильно мешало. Тут дело было в остром выражении светло-серых глаз и твердых складках рта. Это был мужчина, а не старик.

Дед недовольно глядел на внука, разорявшего по неизвестной прихоти накрытый стол, и если не пресекал безобразия, то лишь потому, что рядом сидел отец Кости.

Петр же Григорьевич, который, по соображению деда, должен был держать своего сына на коротком поводе, ничего не замечал. Ему удобнее и спокойнее было, если он не обращал внимания на окружающие события.

Он был высокий, широкий в кости, сильный, но бабьего, слабого характера человек. Он даже лицом походил на свою мать, но не унаследовал ни ее терпеливости, ни жалости к людям. От деда Григория ему досталась вспыльчивость, гордыня, своеволие. Дед Григорий жалел его, понимая, что не в натуре сына было выносить будничные невзгоды шахты и что гибель людей, в которой сын не был виноват, послужила только сигналом к бегству, а совсем не причиной. Дед понимал горное дело как военную службу, но его сын Петр туда не годился, был слишком мечтательный и любил раздумье. Ежели он был бы на войне, его бы убили очень скоро.

…Но если в сыне дед разбирался, то во внуке видел только дикий упрямый нрав, нелепо смешанный с девичьей мягкостью. Из Константина могло выйти что угодно.

Послышались тяжелые шаркающие шаги бабушки. Она поднялась на крыльцо. Звякнул железный стержень рукомойника, полилась в таз вода.

Однако прежде бабушки в комнату вошла мать и сразу заметила нарушение порядка.

— Костя, почему ты стоишь? — удивилась она. — Ты помыл руки? Зачем ты это набрал?

Ее голос выдавал застарелое беспокойство, обращенное, по-видимому, к Петру Григорьевичу, но муж молчал, и она воскликнула:

— Константин, сейчас же садись!

В минуты раздражения мать всегда называла его полным именем, подчеркивая накаленность события.

— Мам, меня ждет товарищ, — сказал Костя. — Я и так опаздываю.

— Кто этот товарищ? — спросила мать. — Тебя целыми днями нету дома, отцу ты безразличен… — Она бросила в мужа первый камень и замолчала, ожидая результата.

Петр Григорьевич поглядел на вошедшую бабушку и улыбнулся:

— Мама, без тебя у нас цыганский табор…

— Ба, меня ждет товарищ. Он голодный, — Костя подошел к бабушке, она должна была его понять.

— Позови его к нам, — сказала она.

— Позови, — повторил отец. — Хотя бы за ужином будешь дома.

— Наконец-то подал голос! — заметила мать.

— Он далеко. Мы договорились, что я пойду к нему, — сказал Костя бабушке. Ему не хотелось обращаться к отцу.

— Долго же мы собираемся, — проворчал дед. — Кто хочет есть, пусть садится, а кто не хочет — не упрашиваем…

— Я пойду, — шепнул Костя бабушке. — Я не могу его позвать.

— Ну иди, Костик.

— Куда ты, Константин?! — воскликнула мать. — Садись ужинать! Через пять минут ступай на все четыре стороны… — Она повернулась к отцу: — Не понимаю, что происходит в этом доме? Кто глава семьи?

— Перестань, — сухо сказал отец.

— Ты хочешь, чтобы я махнула на сына рукой, как ты? — раздраженно спросила она. — Думаешь, твоя пощечина не ранила меня? Нет, так жить невозможно! Бедный Костя, бедный мой мальчик! — Мать со слезами на глазах обняла Костю и опустила голову ему на плечо. — Сломают тебе жизнь этим переездом, чувствую — сломают… Господи, что же делать!

Она была маленького роста, тогда еще совсем молодая, тридцати пяти лет от роду. Наверно, она, говоря о сыне, сетовала и на свою судьбу, нелепо распорядившуюся жить в Старобельске, к чему мать не была готова. Она не любила родителей мужа. Свекор был злой старик, а свекровь казалась насквозь фальшивой со своими ласковыми словечками и желаниями всем сделать добро. Привыкшая к самостоятельной жизни, к своей квартире, к своим подругам, таким же, как и она, женам горных инженеров, мать оказалась в чужом доме, где ее ждало глухое будущее. Переезд вырвал ее из привычного круга. В Старобельске она ничего не могла, не умела и не хотела. Здесь можно было умирать, но не жить. Здесь все было отвратительно, и прежде всего был отвратителен ее безвольный муж, пишущий никчемные рассказы, чтобы не замечать, что делается вокруг, не замечать ее страха, растерянности бабки и молчаливого презрения сына. Она не могла смириться с тем, что для нее уже все кончено. И она была постоянно раздражена, слезлива, неприятна, как всякий бестолково суетящийся человек.

Обняв Костю, она не думала, что делает это для того, чтобы оторвать его от бабушки, а между тем обнимала сына именно для этого. Но что ей оставалось?

— Ну, мама, — укоризненно сказал Костя. — Никто мою жизнь не сломает. Я не маленький.

Он отстранился от нее. Он не мог понять, чего от него хотят, и чувствовал лишь одну несвободу, на которую его обрекали родители своим жалким состоянием. Они порывались его жалеть, потом поучали, потом ссорились друг с другом; он был для них вещью в каком-то неподвижном мире мертвых вещей.

«Надо скорее бежать к Вере», — промелькнуло у Кости.

— Иди сюда! — строго сказал ему отец. — Мать дело говорит: сперва поужинай.

— Меня ждет товарищ, — угрюмо произнес Костя.

— Ты попроси папу, — сказала бабушка. — Попроси, Костик. Он тебя отпустит.

Она подсказывала ему выход, и отец с надеждой улыбнулся, глядя на сына своими виноватыми глазами.

Костя молчал.

— Попроси, Костик, — повторила бабушка.

Возможность примирения уже витала в комнате, и все смотрели на Костю, объединенные наконец-то одним желанием.

Прерывисто жужжала севшая на липучку муха.

Костя медленно подошел к столу, сел и опустил на колени газетный сверток. «Крокодил!» — подумал он об отце.

Семья ужинала в молчании, лишь слышался стук вилок и гневное жевание деда.

«Она уже ушла, — сказал себе Костя. — Завтра она уезжает».

— Спасибо, я уже наелся, — тихо произнес он.

Мать вздохнула, выразительно поглядела на Петра Григорьевича и покачала головой.

— Ну иди, — поспешно сказала бабушка.

— Постой, — вымолвил отец.

— Ничего, иди-иди, — улыбнулась бабушка. — Я здесь главная.

— У Константина есть родители! — заметила мать.

Однако Костя не слышал остального разговора, он вылетел из комнаты.

Он испытывал унижение и тоску. Он жаждал освободиться от всех. От родителей, Старобельска, своей беспомощности.

Он мчался навстречу своей прекрасной несвободе по имени Вера, невысокой, сероглазой, в льняном платье с малиновой вышивкой на груди. Бежал, переходил на шаг, снова бежал, и по песчаной пыли, устилающей улицу, летела длинная легкая тень.

…В дверь позвонили, Морозов открыл не спрашивая, увидел Людмилу.

— К нам едет ревизор! — засмеялась она безмятежно, целуя его в щеку. — Сейчас поедем за город… Прекрасное общество, оригинальные люди, незачем тебе киснуть, связи, пора выходить в люди, где твой светлый костюм, не смотри на меня букой, не люблю, когда так смотришь…

Она захлопнула дверь и, не переставая говорить, повернула Морозова, подтолкнула его в спину и привела в комнату к платяному шкафу.

— Прими душ, уже успел? Умойся и причешись, внизу машина, ты какой-то сонный, я без тебя отказалась ехать, а тебе, я вижу, это безразлично, странный мужчина, на работе нормально?

Людмила выхватила из шкафа плечики с костюмом и кинула на спинку стула.

— Я никуда не поеду, — сказал Морозов.

— Бесстыдник, он не поедет! Это твой золотой шанс после «Ихтиандра», — она расстегивала на нем рубаху, и от нее исходило что-то волнующее.

Морозов хотел оттолкнуть Людмилу, но она поймала его руку, расстегнула манжету и взялась за вторую.

— Все равно поедешь без меня, — сказал он. — Не будешь же меня силком тащить.

— И потащу! — ответила она. — Не сомневайся.

— Я не… — начал Морозов.

— Не поедешь? Уже слышала. Скажи что-нибудь новое. Брюки наденешь самостоятельно?.. О, это что за фотка? — Людмила заметила на столе разорванную фотографию, сложила половинки. — А, Верочка!.. Между прочим, она может быть на той даче.

— На какой даче?

— Той, куда мы собирались, бесстыдник окаянный! — Она оставила фотографию и, не обнаружив беспокойства и ревности, снова принялась подгонять своего милого: — Скорее, ждут, она приехала, у нее мать заболела.

— У кого заболела?

— У Верочки, у кого же еще, я встретила Сережу Литвина, она лежит у них в клинике с опухолью, говорят, доброкачественная.

Морозов внимательно смотрел на нее.

Вера в льняном платье с малиновой вышивкой на груди.

На Людмиле такое же простое льняное платье с красной вышивкой на груди, и Морозов внимательно глядел на нее, не понимая, почему маленькая разница в оттенках цвета угнетает его.

— Сказать, о чем ты думаешь? — спросила Людмила.

— Почему ты надела это платье?

— Платье как платье, лен в моде. Ну сказать, о чем ты думаешь?

— Скажи…

Она, конечно, не могла знать, во что тогда была одета Вера, но совпадение было нехорошее. Если оно и могло что-либо символизировать, то лишь то, что прошло много времени от прежнего до нынешнего Морозова.

— Ты думаешь, зачем к тебе привязалась одна особа, как от нее избавиться, верно? — Людмила погладила его по щеке своей длинной узкой ладонью, сладко пахнущей французским мылом «Люкс», и легко шлепнула по его щеке. — У, бука Морозов! Я так и знала, что ты не поедешь!

— Не то настроение, Мила, — сказал Константин. — Не обижайся.

— Какие глупости! — легко вымолвила она. — Погоди, я сейчас тебя быстренько просвещу, чтобы ты раз и навсегда понял, что есть современная жизнь. Я сейчас…

И Людмила вышла в коридор. Послышался щелчок замка ее сумочки. Она вернулась с книгой, завернутой в потертую белую бумагу, и вынула из нее листок с машинописным текстом.

— Главные мысли я перевела для тебя. Почитаешь, когда уйду. Поляк — умница, а название придумал скучнейшее. «Психопатология неврозов», как? Но зато какие чудесные мысли… Почитаешь!

Она положила листок на разорванную фотографию Веры.

— Не обижайся, — повторил Морозов.

— Если бы я на тебя обижалась, — вымолвила она и, не закончив фразы, пошла к выходу. — Я просто знала, что тебе сейчас очень весело. Ну, чао аморе.

В ее голосе смешались серьезность и шутовство, и нельзя было разобрать, что у нее на уме. Неяркие глаза смотрели как будто и насмешливо, и печально.

Людмила ушла, а Морозов остался. Ему хотелось ее вернуть.

— Кретин! — вдруг тихо сказал он. — Слабохарактерный кретин!

VII

На одной из шахт области при проходке вертикального ствола шахтостроители вскрыли водоносный пласт, и ствол затопило. Они попытались обойтись своими силами, но безуспешно. Позвали горноспасателей — те не смогли работать под водой. И тогда какой-то инженер из шахтостроительного управления вспомнил, что читал в областной газете статьи об «Ихтиандре». Позвонили в редакцию, и Дятлов обещал связаться с клубом и помочь.

Он отложил в сторону дела из архива горноспасательного отряда, которыми хотел заняться вечером.

«Слава богу!» — сказал себе Дятлов, обдумывая неожиданно возникшую ситуацию. Своим быстрым практическим умом он угадывал, что в случае удачи «Ихтиандр» получит поддержку городских руководителей, и, может быть, именно эти спасательные работы сохранят клуб.

Дятлов, как всякий газетчик, хотел видеть в результате своих статей реально происходящие перемены, однако это желание сейчас мешало ему вспомнить прежнюю жизнь «Ихтиандра». Если бы он вспомнил, то удивился, почему в сухопутном городе клуб подводных исследований мог обеспечить свое существование, почему удалось добыть компрессор, медицинское оборудование, передвижную электростанцию, телевизионную установку, акваланги, чугунные чушки балласта и еще множество другого оборудования. Ведь паевых взносов подводников не хватило бы и на двадцатую часть всего этого! В том-то и дело, что город помогал «Ихтиандру». Металлургический завод, медицинский институт, горноспасательные части, шахты были невидимыми пайщиками этого самодеятельного предприятия. И если бы Дятлов связал историю «Ихтиандра» с ожидаемыми последствиями спасательных работ в затопленном стволе, он должен был дойти до грустного вывода, что большей поддержки уже нельзя получить.

Однако подобное умозаключение лишило бы Дятлова нравственной силы участвовать в «Ихтиандре», и тогда надо было бы признаться: «Все мои действия становятся бессмысленными». А он был упрям. Никто не мог отнять его «Ихтиандра».

Было восемь часов вечера. Он позвонил Морозову. Тот был занят какой-то ерундой, и это вызвало у Дятлова досаду. Он подумал, что ему, не дай бог, еще придется уговаривать, а раньше простой звонок из редакции вызывал в клубе энтузиазм; раньше они были лучше, моложе и смелее… Они, как и Дятлов, были горожанами во втором поколении, с крепкой житейской хваткой, которая свела всех их вместе. Но Дятлов чувствовал по себе, что сейчас, после рубежа тридцатилетия, многие бросят подводные исследования. Почти все женились и завели детей. А жены с детьми были сильнее юного честолюбия. Он вспомнил о своей жене, беременной вторым ребенком и решившейся на аборт, вспомнил, как полуторагодовалая дочь Ленка охватывает его колени и лепечет: «Па-паа́! Па-паа́», трогательно протягивая слово во всю длину своего короткого дыхания, и ему захотелось домой. Он выйдет из редакции через десять минут, успеет выкупать Ленку и посмотреть по телевизору программу «Время». Жена часто скучала. Он приходил поздно. Наверное, она ревновала. Год назад, когда Ленка была грудной, к жене пришла бывшая любовница Дятлова, попросила какую-то книгу, вроде бы забытую ею, и наговорила небылиц. Эта любовница, Надежда, высокая длинноволосая блондинка, была красивее жены Дятлова, и обе, по-видимому, поняли это. Надежда могла наговорить чего угодно. Это было в ее духе. Когда она узнала, что Дятлов решил жениться на другой, она от злости сожгла все его документы, которые нашла в письменном столе, — диплом Ростовского университета — заочное отделение факультета журналистики, — паспорт и партийный билет. Дятлов потом натерпелся стыда. После визита Надежды семейная жизнь расстроилась, а теперь жена не хотела рожать. Дятлов уговаривал ее, доводил до слез, но она не уступала. Конечно, здесь дело было не в Надежде и не в тяжести первых недель беременности. Жена стала замечать пятачок дятловской проплешинки, его домашнюю лень, воскресный небритый подбородок и еще много мелких подробностей, которые прежде ею не замечались. И он и она не думали о том, что остыли друг к другу. Их ночи были счастливы и горячи. Но иногда казалось, что их связывает только ребенок. Тогда Дятлова тянуло пойти куда-нибудь с женой, в кино или к знакомым, он говорил об этом, и она с улыбкой смотрела на него. Однако они никуда не ходили, так как не с кем было оставить дочь.

Он родился последним, шестым, ребенком у сорокапятилетней женщины, которая не знала ничего, кроме своих детей. Его не должно было быть на свете — слишком поздно постучался он в двери этого мира, в тот дом, чьи хозяева едва ли могли его услышать. Но мать сохранила своего шестого ребенка, «поскребыша», как дразнили его потом соседские дети. Она его любила сильнее, чем старших сыновей. В ее любви заключалось раскаяние за чуть было не совершенный аборт и печаль скорой разлуки. Дятлов рано стал сиротой. Старшие братья изо всех сил рвались из шахтерской упряжки, плохо завещанной отцом. Отец не желал, чтобы они повторяли его, но, не сумев научить, что делать, передал детям свое упорство переселенца и жизнестойкость подземного рабочего. Старшие братья исчезали из поселка, передавая Дятлова младшим. В ту пору он и затосковал по матери и полюбил ее образ, ощутив ее как человека.

Братья достигли своего — один стал военным, второй — юристом, остальные — инженерами, и он виделся с ними редко, не испытывая к ним родственной привязанности.

Дятлов вырос и потом жил независимо, свободно и разбросанно, не заботясь ни об одной живой душе. Он был защищен от ударов жизни, ибо ему не за кого было страшиться, а он сам был здоров и всегда мог прокормить себя.

После рождения дочери он перестал быть свободным. Весной этого года, когда Ленка уже устойчиво ходила, жена отдала ее в ясли, чтобы снять с себя крепость монотонного существования. Восемь дней Ленку отводили в ясли и оставляли ее в слезах, а на девятый день она заболела. Температура была выше сорока градусов, вызвали «неотложку». Врачиха посоветовала сделать клизму из жидкого анальгина и, не сказав больше ничего определенного, уехала. Ее спокойствие, будничная поспешность действовали успокаивающе. Ночью девочка спала тихо. Утром она тоже спала, лицо было темно-розовое, горячее. Ее не стали будить, и она не просыпалась до полудня. К врачам почему-то боялись обращаться. Надежда и тревога как будто слились в одно суеверное чувство. В редакции пятидесятилетняя машинистка Раиса Федоровна угадала диагноз: «Это воспаление легких. Они в яслях всегда простужаются». Он стал убеждать ее, что Ленка ходит в хорошие ясли, но, может быть убедив ее, не убедил себя и тотчас позвонил Павловичу. Тот привез детского врача. В течение часа Ленку забрали в больницу, одну, без матери, и унесли за стеклянные двери, а Дятлов с женой оказались в беспомощной тоске. Они уже потеряли дочь: больница словно показала им простую модель того, как все может произойти. И Дятлов ощутил в душе открытую рану на том месте, которое с начальных юных лет всегда было закрыто. Через месяц девочка вернулась из больницы: когда ее опустили на пол, она шагнула, качнулась и упала. Потом она засмеялась, бедная, исколотая, исхудавшая Ленка, разучившаяся ходить; Дятлов смеялся вместе с ней.

Больше она не ходила в ясли. К лету жена снова стала говорить о яслях, но Дятлов воспротивился.

Вообще-то он любил жену сильнее, чем она его, и поэтому уступал чаще. Она воевала с действительностью, считая диким жить только ради исполнения материнских и супружеских обязанностей. Она была в его глазах революционеркой — инженер по образованию, журналист по профессии, интеллигентка по происхождению и спортсменка по натуре. (Она когда-то занималась спортивной гимнастикой.)

Жена превосходила Дятлова тем, что неопределенно называют современностью.

После Нового года она решила отдать Ленку в детский сад, на пятидневку. Она была решительнее мужа, а ему было трудно с ней сладить…

Наверное, точно так жили и знакомые Дятлова по клубу. Деталей он не знал, но знал, что в прошлогоднюю экспедицию поехали далеко не все, — значит, удержали семьи. А нынешним летом экспедиции не было. Что-то не вполне установившееся изменяло людей.

«Ничего! — сказал себе Дятлов. — Зато будет другая экспедиция!» Он позвонил на станцию «скорой помощи» и попросил врача Павловича.

— Павлович на выезде, — ответили ему. — Что передать?

Дятлов не стал объяснять. Он подумал, что ошибся, начав с Морозова. Надо было сразу найти Павловича: «Ихтиандр» был его детищем, и даже то, что потом Павловича сместили с председательского места, не могло заставить его бросить клуб. Это был властный, горячий и отчаянный человек. Он превосходил всех подводников честолюбием, физической смелостью, силой натуры. В его присутствии отодвигались на второй план остальные руководители клуба, среди которых были люди умнее и тоньше его. Становился незаметным мягкосердечный интеллигентный Ипполитов, умолкал и без того немногословный жестковатый Бут, замыкался толковый и яснореалистичный Морозов. Павлович, вначале объединивший всех, царствовал, однако, недолго. Потом, когда дело углубилось в инженерию и науку, они его свергли. Он был сильнее и энергичнее, а они были образованнее, и практичнее. Его время ушло, как всегда рано или поздно уходит время первопроходцев. Такие люди не засиживаются на одном месте, их что-то томит и влечет неизвестно куда, неизвестно к каким приключениям и миражам. А чудес больше не будет. «Ихтиандр» был последним, случайным окном в плотном расписании общественной жизни. И не трудно было понять, что Павлович, переболевший мотоциклетной ездой, парашютными прыжками, простым плаванием, с аквалангом и неожиданно ставший первым акванавтом, прикован к «Ихтиандру» крепче тех, кто сменил его. Он должен был вырвать из рук Дятлова организацию спасательных работ в затопленной шахте.

Снова наступал час Павловича.

Он попробовал читать донесения горноспасателей.

В комнате уже становилось темновато. Дятлов не включил свет, просто отстранил папки. Что ему было до них!

Впервые его слова могли привести в ход настоящее дело и настоящих людей. До сих пор дятловские информации, репортажи и статьи были работой бойкого, ловкого газетчика, хладнокровно описывающего разные события.

Добросовестный, средних способностей журналист, он восполнял недостаток фантазии буквальной точностью описаний, но ему было скучно. Он любил футбол и начинал как спортивный репортер, давал после матча свои пятьдесят строк в номер, а на следующий день — полный отчет. Он вел футбольные телерепортажи, быстро постигнув технику этого дела: следовало хорошо запомнить фамилии игроков и как можно чаще говорить, какая идет минута игры. Однако футболом он перестал заниматься, став заведующим отделом информации. Он писал обо всем, но ничто его сильно не привлекало. Уйти от заведования было непозволительно, — к тому времени Дятлов женился. Надо было обеспечивать высокий заработок, гнаться за гонораром, покупать в дом, ходить в гости к сослуживцам и принимать гостей у себя, — эти условия, как будто никем не навязываемые, были неизбежностью. Повторяющиеся из месяца в месяц, из года в год, они превращали Дятлова в механизм.

Неожиданно его встряхнул «Ихтиандр».

Они были ненормальными, и поэтому Дятлов написал про них первую информашку, в которой почти все глаголы стояли в будущем времени. Он увидел горку черепков песчаного цвета, лежавших на столе рядом с фотографиями. Ему сказали, что это осколки древнегреческих амфор, найденные на дне Черного моря. На изогнутых черепках остались темные разветвленные отпечатки, похожие на рентгенограмму.

Ему рассказали и о подводных экспедициях Кусто, о затонувших кораблях, античных статуях, о подводной охоте… И он их понял. Они бежали от скуки. Но он не поверил, что они построят подводный дом и будут заниматься научными исследованиями. Дятлов написал об этом, не веря ни одной минуты, что это когда-нибудь случится.

Через год Павлович прожил в подводном доме трое суток. Информация ТАСС вызвала у Дятлова одновременно и радость и тоску. Ему казалось, что, если бы он поверил им раньше, его бы взяли с собой.

Спустя месяц подводники разыскали Дятлова и попросили написать статью. И он стал писать об «Ихтиандре». Только он. Постоянная тема сделала Дятлову имя в небольшом влиятельном кругу городской интеллигенции. Чем больше печаталось об «Ихтиандре» в столичных газетах и журналах, тем радушнее в городе относились к подводникам. Клуб повышал престиж области, как хорошая футбольная команда. А Дятлов раздувал ветер славы, распахивал двери приемных и ощущал морозно-волшебный вкус успеха. Все его хвалили, кроме подводников. Странно, но они не видели в своей популярности большого толку и относились к дятловским статьям хладнокровно. Он знал, что они мечтают о научных изданиях. Что ж, это было понятно: они надеялись.

А что Дятлову? Разве он был виноват в настороженности, а то и в безразличии научных институтов? Он писал тем ясным языком, который был понятен миллионам людей, писал о штормах и штиле, о красках заката и цвете подводного мира, о завтраках, о подробностях жизни, писал об организации экспериментов, о компрессоре «пятой категории годности», списанном в утиль и отремонтированном мрачноватым виртуозом Бутом, и так далее и тому подобное, что было в силах провинциального газетчика, но что специалисту, наверное, казалось банальным борзописанием.

Подводники оставили Дятлова за пределами своей дружбы. Он все равно тянулся к ним, как прежде — к спорту, потому что он ощущал себя рядом с ними человеком в полном порядке. То есть здоров, занимается хорошим делом и нужен.

Возможно, на него влияла душа этого громадного промышленного города, выросшего за несколько десятилетий, словно гигантское дерево с короткими корнями. Здесь оставалось много незримо грубого от первого поколения горожан, даже еще не горожан, а посельщиков, пришедших на край земли Войска Донского, чтобы остаться шахтерами и металлургами. Здесь изначально занимались опасным для жизни, вырабатывая привычку к беде. Здесь тосковали о потерянной родине, пили, с удовольствием пели простую песню: «А молодого коногона несут с пробитой головой».

Но все это передалось другим, не заросло могильной травой. Жизнь по-прежнему измерялась шахтерскими упряжками, ее вольные часы летели быстро, как увольнительная, и цена этих ненасытно коротких часов была высокая.

Город вырос быстрее, чем изменились люди. И хотя наука, медицина, просвещение, торговля брали своих служащих из молодого поколения горожан, они брали в основном начальных интеллигентов, сильный, предприимчивый и деловой народ, воспитанный на примере шахтерской упряжки.

А Дятлов в юности работал проходчиком. Может быть, поэтому ему еще труднее было ощущать свою пустую ношу.

Нынешней зимой у него появилась надежда получить настоящее дело. В январе Ипполитов и Морозов ездили в Ленинград на конференцию, куда их пригласили коллеги-профессионалы, уже обогнавшие «Ихтиандр». Они поехали отвоевывать крупицу признания, а вернулись ошалевшими. Там-то и зашел разговор, чтобы клуб перебрался в Севастополь и стал научной лабораторией.

Дятлов помнил, как Ипполитов пришел в редакцию, красноносый, холодный, в шапке с опущенными ушами, и смеялся, благодарил, а Дятлов, не понимая, за что его благодарят, кисло смотрел на ипполитовскую шапку с обрезанными завязочками и думал, зачем они обрезаны. И тогда Ипполитов сказал, что в Ленинграде директор издательства ему предложил написать историю «Ихтиандра», сказал как о мелочи, как будто специально для Дятлова. Мол, хочешь — берись, а нет — забудь.

Юрий Ипполитов был редкий человек. Он рос маменькиным сынком, умницей и слабаком. У него был врожденный порок митрального клапана. Болезнь развила его самолюбие и дала тихие часы досуга вместо веселых игр на воздухе. Ипполитов вырос высоким, широкоплечим и плоскогрудым. Школу закончил с золотой медалью, институт — с отличием, в двадцать восемь лет защитил кандидатскую диссертацию. Фамилия Ипполитова стояла десятой в ряду инженеров, выдвинутых на соискание Ленинской премии за разработку нового угольного комбайна. Однако премию получили первые восемь человек.

Но дело, конечно, было не в наградах и званиях. Газетчику ли Дятлову удивляться послужным спискам? Он знал и героев, и популярных спортсменов, и влиятельных чиновников — многих, кто был важнее Ипполитова. Только Ипполитов, в отличие от них, не лукавил. Он сохранил застенчивость и мягкость, свойственную болезненному юноше, и его манера держать себя вызывала при первом же знакомстве мысль о слабой натуре. К тому же Ипполитов не любил споров. Но он внутренне был настолько сильным и тактичным, что, видя несовершенство окружающей жизни, жил по-своему, никого не укоряя. Лишь однажды, до этого предложения писать книгу, Дятлов столкнулся в упор с ипполитовскими взглядами: осенью по традиции редакция направляла в Курскую область грузовик за картошкой, и Дятлов предложил нескольким подводникам заказать для них по два мешка картошки. Павлович и Бут тут же принесли деньги. Морозов спросил о цене, потом сослался на то, что он холостяк, и отмахнулся. А Ипполитов ответил, что ему ничего не надо, что он привык, как все, покупать в магазинах. Дятлов почувствовал высокомерие и гордыню, которые его унизили, хотя Ипполитов не произнес ни одного осуждающего слова. При встрече Ипполитов поблагодарил, виновато улыбнувшись и, видимо, испытывая неловкость, и попросил, чтобы Дятлов на него не обижался — он никогда не пользуется подобными вещами.

Этот случай можно было бы не запоминать, отнести на счет ипполитовского самолюбия и на том кончить. Однако он связывался с тем, что Ипполитов отдавал денег в клуб больше всех, у него случались публикации в научных журналах по теме горная автоматика, и его заработок, как кандидата технических наук, превышал заработки остальных. К тому же Ипполитов занимал должность заведующего лабораторией в НИИ, мог готовить докторскую диссертацию. И не готовил. «Ихтиандр» был дороже. На его месте кто-то другой, например Павлович, не удержался бы от саморекламы… В общем, Ипполитов был хорошим человеком, — лучшего определения Дятлов не придумал.

И вот после ленинградской конференции Дятлов взялся за историю «Ихтиандра». Он уже видел книгу, слышал изумительный запах клея и краски, ощущал холодноватую ледериновую обложку с тиснеными буквами своей фамилии. Его книга… Когда он умрет, она останется. И люди будут читать, мысленно произносить его имя, а кто-нибудь, может быть, захочет узнать, кто был автор?

Книга — это было настоящее дело!

Дятлов собрал все написанное им об «Ихтиандре» и по вечерам сидел в кухне или в ванной (в зависимости от того, спала ли малютка) и сочинял заново. Сначала шло быстро, хорошо. Но повторяющаяся изо дня в день работа, гудящая от редакционной беготни голова, а главное — сознание, что так будет, непрерывно, долгие месяцы, ослабляли его волю. Он стал думать: а вдруг не получится? Я потрачу столько сил, а рукопись потом забракуют?..

Дятлов не привык к длительной работе. Он мог за ночь легко написать целый газетный подвал, зная, что завтра статья попадет в машбюро, потом — к ответственному секретарю, который зашлет ее в типографию, а там она станет на газетную полосу. Если что-то вышло не так, ему подскажут, поправят в гранках, но нужную статью непременно напечатают.

А у книги не было никаких гарантий. Неофициальное предложение, переданное из вторых рук, мог посчитать гарантией только энтузиаст, не смыслящий в издательских делах.

И Дятлов сгубил себя раздумьями. К брошенной работе он не вернулся, но стыд заставил его говорить в редакции, что все идет нормально. Лгать было легко. Он понял о себе все, что полагается понимать на четвертом десятке жизни. Он обыкновенный. Его очаровали чужие мечты, чужой успех и чужое дело, а сам он был и остался одиноким.

…В комнате совсем стемнело. Он включил настольную лампу. В окне отразилась освещенная часть стола с перекидным календарем и ярко блестящим черным боком телефона.

Он позвонил на станцию «скорой». Номер был занят. В этот час туда было трудно пробиться. Он подумал, что снова опоздал к купанию Ленки, и, представив круглое, курносое лицо дочки, ее возню в ванной, хлопанье ладонями по воде, почувствовал тихую радость. Захотелось скорей идти домой, взглянуть, как она спит на спине с поднятыми выше головы руками.

Но Дятлов не хотел откладывать разговор с Павловичем. Сегодня он спасал клуб, спасал тех, кто никогда толком не считался с ним, кто видел в нем тусклого середнячка, кто бросил его, как только в нем отпала нужда… Он добьется спасательных работ в затопленном стволе. С той минуты, как к нему обратились шахтостроители, Дятлов решил действовать. У него было совсем немного личных решений, в которых бы он не был связан внешними обстоятельствами.

Наконец он дозвонился. Павлович снова уехал на вызов. Дятлов оставил свой номер и сказал, что у него срочное дело. «Сейчас он мне позвонит, и пойду», — сказал про себя Дятлов, и ему было хорошо.

Он раскрыл окно. С улицы пахнуло холодноватой сыростью увядающих листьев. Через дорогу был сквер. Освещенный из окна, стоял клен с темной кроной, как будто окруженный светлым ореолом.

Донесся со стороны Сенного рынка трамвайный стук, кто-то легконогий пробежал внизу и остался в тени, словно пробежал заигравшийся допоздна ребенок, и сделалось тихо. За сквером яркой волной расходилось в вышину дыхание городского центра, отнимая у вечера огромный купол пространства и растворяясь где-то в фиолетово-зеленом небе.

Незримое сильное движение ощущалось в этой ранней ночной поре, когда день уже прошел и унес свою ледяную планомерность, уступив теплоте зажженных окон, смутным ожиданиям и человеческой слабости. Было несколько часов до глухой ночи. В них чудился мираж юной, еще не прожитой жизни, которая вечно идет рядом с реальным существованием, прекрасно обманывая наше сердце. В такие часы кажется многое, словно в них заключен радостный утешитель. А пролетают они тысячами!

Сколько простоял Дятлов у окна, это неважно. Ему стало зябко, и он закрыл рамы, посмотрел на телефон и сел к столу, взяв тонкую папку.

На папке был приклеен белый прямоугольник с напечатанным текстом:

«Донесение о работе подразделений 4 ВГСО по ликвидации последствий внезапного выброса угля и газа на шахте №… треста… 14 – 21 мая 195… года».

Он раскрыл папку и механически пробежал глазами по серым машинописным строчкам.

«14 мая 195… года в 15 часов 30 минут дежурным 1 взвода ВГСО т. Редько получено извещение по телефону от главного инженера шахты №… т. Рымкевича В. А., что в забое центрального бремсберга пласта Л8-I произошел выброс. На аварийном участке в зоне внезапного выброса находилось пять человек».

— Рымкевич? — спросил себя Дятлов. — Интересно… — Но, подумав, он решил, что в этом нет ничего интересного. То, что много лет назад управляющий работал вместе с отцом Морозова, никак, к сожалению, не связывалось с замыслом Дятлова. Вполне возможно, что Рымкевич и не вспомнит давней аварии, слишком много других событий наслоилось на нее, и она теперь живет только в этой картонной папке, потерявшей за давностью лет всякую ценность.

Дятлов вспомнил, как она легко и случайно досталась ему. Она лежала первой в высокой стопке таких же пыльных папок, загромождавшей целый угол архива горноспасательной части. Он готовил репортаж, ему хотелось прочитать документы, но день уже заканчивался, и сопровождающий Дятлова скучающий аполлон в темно-синей форме с двумя маленькими звездочками в петлицах предложил взять из стопы хоть сто донесений, все равно срок хранения истек и их не сегодня-завтра сожгут. И Дятлов стал владельцем трех папок.

Репортаж будет написан и забыт, потому что газета живет только один день. Дятлов порой ощущал, что участвует в бесконечной гонке за ускользающей целью и что у него нет прошлого. Должно быть, Морозов это чувствовал и держался с ним на расстоянии, вежливом, неблизком. Вообще это было естественно. Входящий в силу человек больше интересуется своим делом и отбрасывает все, что отвлекает от него, теряя при этом юношескую мягкость и приобретая жесткие мужские черты.

Наверное, по этой же причине Рымкевич не мог помнить аварии — она его отвлекала от цели, и он ее забыл.

Дятлов перевернул страницу.

«Ведение горноспасательных работ. На шахту прибыли два отделения 1-го взвода с помощником командира 1-го взвода Т. Сундиковым, и в 15 часов 50 минут отделения получили задания.

Одновременно на шахту были вызваны еще три отделения оперативного и 2-го взводов.

К этому времени было известно, что выброс произошел в забое центрального бремсберга. Внезапным выбросом настигнуто пять человек: начальник участка Морозов и проходчик Музыка находились в районе лебедки центрального бремсберга на свежей струе, а местонахождение проходчиков Шамрая, Баранухина и Кишкина оставалось неизвестным…

К 12 часам 15 мая на аварийном участке были выполнены все подготовительные работы, а забой бремсберга проветрен и содержание метана не превышало 1–1,5 процента, силами рабочих шахты и отделениями ВГСЧ были начаты поисковые работы.

На 7 часов 50 минут 17 мая была убрана и выдана на поверхность 231 тонна угля и освобождено от выброса 60 погонных метров бремсберга.

На этом месте стояла породопогрузочная машина, развернутая к левой стенке бремсберга. В приемном лотке машины был обнаружен пострадавший Шамрай без признаков жизни. Он лежал вдоль лотка на правом боку, головой к бремсбергу, лицо обращено к правой стенке, левая рука вытянута в сторону, правая находилась под туловищем, ноги свисали с лотка машины, согнутые в коленях… Пострадавший был выдан из шахты в 10 часов 18 мая».

Читая, Дятлов почувствовал тошноту. Он не мог знать никого из несчастных, и если бы прочитал сухую строку об их гибели, то едва ли бы в нем что-нибудь шевельнулось, но его поразила противоположность между трагедией насильственной смерти и подробным деловитым перечислением ее обстоятельств, словно они были выше ужаса заживо погребенных людей.

Дятлов стал читать дальше, охваченный тем жутким любопытством, которое рождает в человеке картина смерти.

«К 10 часам 15 мин. 20 мая было убрано 406 тонн угля, освобождено 70 погонных метров выработки и обнаружен пострадавший Баранухин без признаков жизни.

Он находился под левой стенкой между ножками рам в сидячем положении. Голова наклонена, правая рука заброшена над головой, левая опущена к почве выработки, ноги поджаты, левая нога поломана ниже колена, лицо побито мелким углем… Пострадавший выдан из шахты в 12 часов 20 мая.

К 17 часам 20 мая было отгружено 510 тонн угля, в 4 метрах ниже Баранухина был обнаружен пострадавший Кишкин без признаков жизни… Пострадавший выдан из шахты в 23 часа 30 мин. 20 мая.

…Горноспасательные работы были закончены в 8 часов 20 минут 21 мая, и отделениям ВГСЧ было разрешено отбыть в свои расположения.

Всего на ликвидацию аварии затрачено 1568 чел. — час., в том числе 416 чел. — час. работы велись в респираторах.

Л. Трахтенберг,

командир 4 ВГСО».

К донесению прилагался список всех действий спасателей, план места аварии и выводы Трахтенберга.

Дятлов закрыл папку. Он вскользь подумал о том, как разно измеряется человеческая жизнь. Но мысль была очевидной, и он отпустил ее.

Ему не удалось связать в узелок эту аварию, Рымкевича, Костю Морозова и предстоящее дело. Потом он поговорил с Павловичем. Дело начало делать себя. Дятлов запер кабинет и пошел домой, мысленно разговаривая то с Павловичем, то с женой, которую он все-таки должен был убедить не делать аборта и оставить ребенка.

VIII

В неоконченном дневнике Морозова была страница, посвященная любви и счастью. В подробностях подводных экспедиций сквозь стихию бесстрашия молодости чудится новый голос: «То, что составляет полное удовлетворение или счастье, завершают только любовь и чувство долга, ибо только в них отступают в сторону человеческие слабости…» Эта мысль больше никогда не повторялась. Он забыл ее…

Дятлов сообщил Морозову, что можно поправить дела «Ихтиандра», поработав в затопленном стволе шахты. Пожимаясь и усмехаясь, он стоял перед Константином и говорил о шансах на широкую рекламу.

— Мне это не нравится, — перебил Морозов. — Никому из наших еще не приходило в голову пускать пыль в глаза. Это похоже на конец.

— Ты ручаешься за всех? — улыбнулся Дятлов.

— Во всяком случае, за наш совет.

— По-моему, ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь. Наше время ушло.

— Пессимист, — сказал Дятлов и стал смотреть на ноги идущей по бульвару девушки. — Ты своим-то хоть расскажи, что появились новые шансы.

— Ты и расскажешь.

— Я-то расскажу! — раздраженно ответил Дятлов. — Рассуждать легче всего! Обычно любят разглагольствовать трусы и лентяи.

— Ты не прав, — сказал Морозов. — Мы сто раз доказали, что мы не трусы и не лентяи.

* * *

— Пожалуйста, позовите Веру.

— Ее нет.

— Она приехала?

— Она уехала к бабушке в Старобельск. А кто спрашивает? Это Борис?

— Нет, это не Борис. Это Морозов.

— А-а…

— До свидания, Семен Иванович. Надеюсь, у вас все в порядке?

Отец Веры озадаченно молчал. В пику своей жене он питал к Константину тайную симпатию и, услышав сейчас Морозова, не захотел холодно проститься. Но говорить им было не о чем. Коснувшись некоторых биографических подробностей («на шахте?», «не женился?» и т. д.), они с облегчением расстались. Морозов был настолько любезен, что забыл спросить: замужем ли Вера? Его могло извинить то обстоятельство, что звонил он с шахты.

А на шахте уже что-то происходило…

Отремонтировали электронное табло в диспетчерской, щелкали желтые спиральки цифр, грифельная доска — позор научно-технической революции — была спрятана за шкаф. В конце дня Зимин неожиданно пригласил к себе домой некоторых инженеров. «Аляфуршетик», — объяснил он, ничего на самом деле не объяснив.

— Вы что-то задумали, — сказал Богдановский.

Зимин широко улыбнулся, обнял улыбкой недоверчивого Богдановского.

— Как современный администратор, я жажду выпить с вами по рюмочке…

Кроме Богдановского в кабинете были Греков, Аверьянцев, Халдеев, Тимохин и Морозов. Еще был диспетчер Кияшко, настороженный вниманием начальника шахты. «Будет открывать бутылки», — подумал о нем Морозов. Собственная роль в предстоящем вечере оставалась Константину непонятной.

— Это мальчишник? — спросил Греков с двусмысленной усмешкой. — Или требуется быть с женами?

Произнесенное им слово «требуется» обнаруживало то, что у всех вертелось на языке: никто не чувствовал непринужденности. Обычно никому не приходило в голову, что к Зимину можно прийти в гости. Приглашение означало замаскированный приказ, и, если отбросить обрыдшие условности, приказ неприятный.

— Требуется быть веселым и по возможности забыть о делах, — ответил Зимин Грекову. — К черту! Будем цивилизованными людьми! А с женами поступайте как хотите…

— Будем цивилизованными людьми, Сергей Максимович! — выпалил Кияшко. И оглядел инженеров, точно призывая их сплотиться в монолитный коллектив.

— А ты знаешь, что такое цивилизованные люди? — спросил Аверьянцев. — Лично я не знаю.

Монолитом не пахло. Но что-то все равно должно было произойти, ведь Зимин не мог надеяться на дружную поддержку своих униженных и разочаровавшихся в нем подчиненных, а он на что-то надеялся.

— Цивилизованные люди — это цивилизованные люди, — просто сказал Кияшко.

— А Аверьянцев — это Аверьянцев, — в тон ему добавил Зимин.

Богдановский засмеялся, положил на плечо Кияшко толстую руку и с хорошо дозированным барством сдул со своих сочных губ:

— А Кияшко — это все-таки… хм…

Диспетчер освободился от его руки, встревоженно взглянул на Зимина, но на всякий случай тоже засмеялся. Или он не захотел признаться, что понял, какую отвели ему роль, или просто не дошло.

Во дворе, когда Греков отпирал дверцы «Жигулей», он сказал Морозову:

— Пора тебе продавать этот броневик.

Морозов сел в «Запорожец», опустил стекло и помахал рукой:

— До вечера, Греков.

«Жигули» плавно отъехали, сияя задним бампером. Морозов завел мотор и, слушая его рев, медленно снял ногу с педали акселератора. Тотчас же на щитке вспыхнула красная лампочка. Он снова прижал педаль, и лампочка потухла. Надо было прогреть мотор на холостом ходу.

А грековская машина уже выехала со двора.

Морозов привык, что его «горбатый» «Запорожец» обгоняют автомобили всех марок, но сейчас ему стало досадно. Он захотел быстроходную хорошую машину и в эту минуту решил ее добыть. «Жигули» — символ удачи, — подумал Морозов вполне серьезно. — Красивая машина, красивая жена, красивый дом, — пора мне достичь хоть этого».

В последний момент он вставил снисходительное словцо «хоть».

Двигатель уже прогрелся. Можно было ехать. Морозов тронулся. У ворот его настиг чей-то крик. К нему бежал и размахивал руками горный мастер Митеня. «Тихоходная машина, — мелькнуло у Морозова. — Греков уже дома».

Он включил заднюю скорость и поехал обратно.

— Чего тебе? Пожар?

— Ткаченко! — резко сказал Митеня.

— Скажи ему, чтобы работал. Он здоров как бугай.

— Он был у врачей. Его отстранили. Ему вообще запрещают работать в шахте.

— Ну еще поглядим! — зло сказал Морозов и вылез из машины.

Митеня выпятил челюсть и скорчил недоверчивую гримасу. Он сомневался, что можно что-то изменить.

— Нужна замена Ткаченко, — сказал он. — Мне его жалко.

— А мне не жалко? — спросил Морозов. — Почему должен решать именно я? Иди к Тимохину. Пусть он…

Митеня кивнул, в его ясных синих глазах ничего не отразилось. Должно быть, ему не хотелось искать Тимохина и терять время.

— Тимохин у Зимина — подсказал Морозов. — Будь другом, не поленись сбегать.

Митеня снова кивнул. Потом достал сигареты, закурил.

— Я ему уже говорил, — произнес он, пропуская дым через нос. — Он велел догонять вас. — Митеня вынул изо рта сигарету и показал ею на «Запорожец».

— Скажи, что не догнал! — Морозов сел и захлопнул дверь. — Не догнал! Понял?

— Значит, не догнал? — переспросил Митеня.

— Будь здоров, — сказал Морозов и тронулся с места.

Ревел двигатель. При выезде на улицу крепко тряхнуло, и «Запорожец» подпрыгнул, как большой железный жук.

«Ну что я могу сделать? — воскликнул про себя Морозов. — Силикоз неизлечим и не смертелен. В конце концов, большинство страдает неизлечимыми и несмертельными болезнями. Не надо строить из этого трагедии». Он чуть было не отнес себя к этому большинству со своими разочарованиями, потерей цели и нарождающимся цинизмом. «Я же собирался в отпуск, — отмахнувшись от Ткаченко, сказал себе Морозов. — Надо ехать в Старобельск. Да, сегодня же!»

Он повернул налево по Университетской улице, доехал до книжного магазина, и там у него появился план. Вечером он будет у Зимина, а ночью выедет в Старобельск.Триста километров он одолеет до утра. Только надо взять с собой термос с кофе.

Морозов взглянул на щиток приборов: бак был на три четверти пустой. В багажнике лежала полная десятилитровая канистра, но все равно нужно было где-нибудь заправиться. Карбюратор в «горбатом» переливал лишний бензин, на сотню километров приходилось как раз десять литров. И Морозов поехал заправляться.

Автозаправочную окружали тополя. Возле колонки с дорогим бензином, седьмой в очереди, стояла великолепная машина Грекова.

А возле колонки с дешевым бензином было пусто. Морозов выключил зажигание и пошел платить.

— Здравствуйте, — сказал он молодой заправщице, — мне тридцать «семьдесят шестого».

Она улыбнулась, обнажив темную расщелинку между верхними зубами, и повернула испачканным пальцем один из белых дисков на панели.

— Двадцать «девяносто третьего», — сказала рядом с Морозовым женщина в темных очках.

Он вернулся к «горбатому», открыл капот, вставил в бак дуло заправочного пистолета и свистнул заправщице. В колонке щелкнуло, в бак полился бензин.

Потом Морозов подошел к Грекову:

— Стоишь?

— Стою.

— А ты говорил…

— Надо ездить на хороших машинах, любить красавиц и жить так, чтоб чувствовать жизнь каждую минуту, — Греков вскинул голову и чуть сморщил свой породистый нос.

— Это я уже где-то слышал, — сказал Морозов. — Слова!

— Ну-ну, я могу денег одолжить, если не хватает. Я не жмот.

Греков взглянул на отъезжающий от колонки автомобиль, поставил одну ногу в салон и повторил:

— Если надо, могу одолжить.

— У нашего машиниста комбайна — силикоз, — сказал Морозов. — Что делать?

— Ищи замену, — легко ответил Греков. — Наверное, ты озабочен филантропией?

— Нет, не озабочен.

Сзади какой-то нетерпеливый водитель длинно загудел.

— Тогда погоди. Кажется, есть вариантик. — Греков сел, отпустил ручной тормоз, «Жигули» сами медленно покатились к колонке.

— Могу устроить твоего парня, — сказал Греков, заправившись. — Есть у меня мастер-жестянщик на станции техобслуживания. Зимой он сбил какого-то мужика и с перепугу спрятался в психбольницу. Знаешь, у этого народа масса связей. Я ему зачем-то понадобился, выручил липовой характеристикой, денег дал… Мне вообще-то хотелось, чтоб его посадили. Но он выкрутился. Ну что? Можно к нему устроить хворого.

— Не знаю… Думаю, не пойдет. На этих станциях — деляга на деляге.

— Пойдет! Они там зашибают дай боже…

— Ну ладно, попробуй, что ли.

— Не буду устраивать, — вдруг сказал Греков. — Противно обращаться к этому мастеру. Он мне, конечно, должен, да ну его к дьяволу!

Морозов пожал плечами. Греков — тоже. Обоим стало неловко.

Каждый сел в свою машину, и Морозов, дав полный газ, с ревом выехал со станции. «Сволочи! — подумал он неизвестно о ком. — Сволочи!» Он не мог бы объяснить, кого он имеет в виду, но только знал, что сам-то он наверняка относится к этим сволочам.

Вера ждала Костю на мостках лодочной станции, на том самом месте, где он оставил ее больше двух часов назад. Она смотрела на меловую гору, на которой солнце клонилось в прозрачную вечернюю дымку. По воде уже протягивалась сияющая огненная полоса.

Вера неподвижно стояла на краю дощатого настила. Что-то спокойное и твердое чувствовалось в ее маленькой фигуре, обращенной к тихой безлюдной дали, откуда некого было ждать. Завтра она должна была уехать из Старобельска. Сегодня они с Костей были вместе весь день, и она знала, что сегодня что-то произойдет. Она не могла знать, что именно, но жила в радостном и жутком ожидании, чего с ней прежде никогда не случалось. И думала она не о себе, не о нем, а о своей любви к нему. Да, она любила этого мальчика… Она любила! «Я уеду, — говорила Вера себе. — Через год я могу его забыть, потому что я не буду его видеть целый год, он станет совсем другим… И я тоже стану другой». Потом она возражала себе: «Пусть мы станем другими, но ведь это не исчезнет!»

Вера испытывала то необыкновенное чувство самоотверженности, которое было одновременно и жалость, и желание пожертвовать Косте всем, что у нее было, и надежда на счастье, которое вместе с тем не было ни одним из этих составных, а было ни на что не похожим.

Мать Веры не любила своего мужа и поэтому не смогла подготовить дочь к неожиданному чувству, вольно или невольно внушив ей лишь настороженность к мужчинам. Впоследствии пример матери не раз обдавал Веру ледяным холодом, и она не могла догадаться, что подавляет ее.

В тот вечер что-то должно было случиться. Костя опаздывал, и она думала, что его опоздание как-то связано с несчастьем его отца. Другой, более простой причины не могло быть, но если бы она и была, то Вера приняла бы ее спокойно. Она чувствовала, что должна ждать, что в этом скрыт какой-то тайный смысл, и ей было хорошо ждать…

Костя шел по мосткам быстрыми шагами. Еще не повернувшись, она узнала его. «Что я ему скажу? — спросила она себя. — Надо сказать все!»

Костя же хотел рассказать ей о бабушке, которая наряжала землю, и боялся, что Вера не поймет, почему он опоздал. Но лучше правды не было объяснения. К тому же тогда Костя еще не научился лгать. Морозов постиг это искусство позднее, и Вера догадалась о его нечестности, которую она сама позволила ему и которую назвала «свободная любовь».

Вера повернулась, ее глаза были широко раскрыты, и она улыбалась хорошей родной улыбкой.

— Вот я наконец пришел, — сказал он свободно и как будто сказал этим и о своей бабушке, и о ее земле, и о своей помощи. «Я не мог прийти раньше, — говорили его слова. — Прости меня».

— Пришел? — спросила она.

Они обескураженно и радостно глядели друг на друга.

— Я ужин принес, — сказал он и развернул пакет с едой.

— А я совсем не голодная, — ответила Вера, но Костя нахмурился и вымолвил:

— Хоть немного съешь!

Она взяла огурец и ломоть хлеба, откусила от ломтя и зажмурилась:

— Какой вкусный хлеб…

— Ты проголодалась.

— Нет, я совсем не голодная. А вот огурец горький… А ты почему не ешь?

— Ем, — сказал он. — Я на тебя засмотрелся.

— Я смешная? — спросила Вера. — Мелю языком что попало… Ты не слушай. Ты ешь. Какое тонюсенькое сало. И розовое. А я не люблю сала… Я люблю хлеб и огурцы. — Вера засмеялась, и, глядя на нее, засмеялся Костя.

— Я люблю…

— Я же говорю, что я смешная, — сказала она, по-прежнему смеясь. — Я сама не знаю, почему я такая. Сегодня мы будем самыми свободными человеками. Я тебя совсем не стесняюсь. Странно, правда? Я тебя так мало знаю, а уже не стесняюсь. Это говорит о моей ветренности. А я и хочу быть ветреной и глупой, ты будешь строгим и умным, я ветреной и глупой. Согласен?

— Ты самая умная и красивая, — сказал Костя.

Вера была освещена тяжелым закатным солнцем, лучи пробивались сквозь русые пряди волос. Ее лицо было заметно оживлено.

— Скажи еще раз! — воскликнула она.

— Ты самая умная и красивая, — повторил Костя.

— Самая умная и красивая?

— Ты самая хорошая…

— И ты самый хороший, — сказала Вера. — Почему это раньше не приходило в голову? Нет, я глупая, мне только сегодня пришло, что ты самый хороший. Наверное, если бы я завтра не уезжала, мне бы это не пришло еще сто лет.

Сказав об отъезде, она замолчала, жалобно глядя на Костю. Он вздохнул и улыбнулся.

В парке заиграло радио, полилась веселая бездумная песня. Костя оглянулся и увидел, как двое мужчин за голубой кассой сосредоточенно раскрывают бутылку вина. Он завернул в газету оставшуюся еду и задумался.

— Пошли куда-нибудь, чтобы никто нас не видел! — решительно произнесла Вера.

Им некуда было пойти. (Когда Морозов стал хозяином родительской городской квартиры и у них появилась возможность уединяться, то в конце концов это, дав им внешнюю свободу от кого бы то ни было, толкнуло на путь слепой чувственности, который завершился разрывом.) А тогда у них был скромный крохотный Старобельск с рекой, двумя мостами, парком, где по вечерам играл оркестр и были танцы, с бывшим монастырем, тремя кинотеатрами, — словом, Косте даже не нужно было думать, чтобы решить, куда им пойти.

— Идем! — сказала Вера. — Пойдем на танцы. Мне хочется, чтобы ты танцевал со мной. Станцуем один танец и пойдем дальше. Мы же свободные человеки!

Костя сразу согласился. Он не умел танцевать, но сейчас ему казалось, что он сумеет. Пусть только заиграет музыка, и он обнимет Веру (он хотел ее обнять!) и полетит. Он летал во сне, и это ощущение было похоже на падение в светлую горячую бездну. В его мозгу пульсировал жаркий обжигающий свет и отдавался во всем теле.

Костя бросил затуманенный взгляд на другой берег реки, заросший густым лозняком, отыскал мост с фигурками мальчишек-рыбаков и ведущую в гору белую пыльную дорогу, по которой катился клубящийся шар автобуса, и вдруг он понял, что движется вслед за своим взглядом, движется над рекой, над противоположным берегом, над горой и дорогой, движется куда-то в степное безлюдье, размеренное огромными полями и узкими лесополосами, с укрытыми в балках селами, где в одном из сел стояла дедова пасека…

Сон продолжается мгновение. Это был даже не сон, а новая сказка, рожденная обжигающим светом взамен ясной гаршинской легенды, ибо та уже поблекла.

Костя поглядел на Веру, а она поглядела на него, и каждому из них показалось, что другой хочет что-то сказать, и они ждали, кто же скажет, но через минуту догадались, что могут бесконечно стоять, глядя друг на друга, и рассмеялись.

— Почему ты смеешься? — спросил он.

— А ты почему?

— Не знаю, Вера.

— И я не знаю, — сказала она. — Куда мы собирались?

— Не помню.

— И я не помню. Вообще-то я хотела танцевать, но это было так давно, что я уже расхотела.

Они пошли по краю мостков, заглядывая в прозрачную воду, в которой отражались их головы, потом поднялись по деревянной лестнице в парк, и распивающие вино мужчины проводили Веру задумчивыми тупыми взглядами.

На танцевальной площадке было мало людей и никто не танцевал. Играл магнитофон. За железными копьями ограды толпилась грозная компания юных хулиганов, настроенных, как всегда, антиобщественно. Сейчас, когда еще было светло, компания томилась за мирной беседой и изучала подходивший народ. Но уже в ее недрах собирались деньги на вино, и одурманенные своим ранним созреванием юные хулиганы готовились к рыцарским ристалищам.

Костя увидел своих соседей Петрова и братьев Шевчуков, одетых в белоснежные рубахи, и, не поддаваясь магнетизму, который исходил от компании, не стал подходить к ней.

— Костя! — крикнул Валерка Петров, скабрезно усмехаясь. — Как дела? — Хотя он и не сказал ни одного грубого слова, что-то крайне непристойное послышалось Косте в его вопросе. Какое дело Петрову кричать о том, что касалось лишь Кости и Веры?..

Костя гордо посмотрел на Петрова и не ответил балбесу.

Они подошли к будке, где продавали билеты. Рядом с будкой был проход в ограде, перегороженный железной цепью с отполированным частыми прикосновениями концом, и за цепью стоял человек неопределенного возраста.

Костя положил на подставку в окошке свой сверток, и, заглянув в окошко, узнал, сколько стоит билет. И отошел в смущении. Денег на два билета у него не было.

— У меня только полтинник, — постыдно объяснил он Вере.

Впервые он был унижен безденежьем. Она сказала ему:

— Моя мама говорит, что для счастья необходимы деньги.

Костя уловил ее скрытое разочарование. Однако была ли на самом деле она разочарована, или он перенес на нее свое ощущение униженности? Эта мысль мелькнула и тотчас сгорела. Она была мелкой и пустой. Она лишь подчеркивала противоположность между тем, чем казался этот юноша в чужих глазах, и тем, чем он был в этот вечер. В общем, это была противоположность между скудной будничной жизнью, которая нас окружает, и между прекрасными минутами этой нелепо организованной жизни (подумал тридцатилетний горный инженер Морозов).

— Пошли, Костя, — позвала его Вера. — Все равно мы сегодня будем танцевать. Я еще не знаю где, но мы будем с тобой танцевать. Я очень хорошо это знаю.

Она словно увлекала его, уводила от реальности знакомых мест и условий, манила надеждой, от которой по телу прошел мороз. Костя летел…

В тот последний день накануне отъезда Веры Старобельск был тесен. Городок был создан для иных форм жизни, определенных и устоявшихся. Он походил на древний ковчег, где пассажиры и команда знали свои места и не задумывались над тем, куда они плывут. Плывут — и хорошо.

К вечеру все улицы становились сонными, редко-редко проезжал какой-то грузовик с обшарпанными бортами, поднимая пыль, и, как только его шум уходил вдаль, еще тише делалось на улицах. Только на центральной улице, покрытой асфальтом, и на площади, где помещались городские учреждения, в вечерние часы было много молодых людей. Городок и для них был тесным и скучным, и здесь образовывались свои общества, группировки, здесь все знали друг друга и жили поисками развлечений. Но развлечения были установлены раз и навсегда, а хотелось чего-то нового, острого, запретного. И выходило так, что они тоже плыли куда-то, повторяя тех, от кого хотели отличаться.

Костя и Вера вышли из парка. Через несколько минут их догнала компания, в которой были Петров и братья, молча прошагала мимо и скрылась в гастрономическом магазине.

— Здесь! — сказала Вера.

Она глядела с напряженной скованной веселостью, Костя не понял ее. Вера показала на площадь перед Домом культуры, похожую на речную тихую заводь: на площади было малолюдно.

— Да, танцевать будем здесь! — засмеялась Вера. — Ты уже забыл!

— Здесь?

— Здесь! Мы одни, никого вокруг нас нет, понимаешь?

Костя не понимал.

— Дай сюда, — сказала Вера и, выхватив у него сверток, побежала к уже закрытому газетному киоску, оставила сверток на прилавке.

— Все! — вымолвила она, вернувшись.

Костя застенчиво и обрадованно шел с Верой к центру площади. И действительно — за какие-то мгновения их короткого пути никого не стало вокруг, ни одной живой души не было в городке, только высокие пирамидальные тополя глухо шелестели, покачивались и трещали темными с беловатым подбоем листьями.

Вера остановилась и опустила руки на его плечи. Она ничего не говорила, ждала. Костя одеревенел и стоял дурак дураком и вдобавок глупо улыбался. Он чувствовал сквозь рубашку горячие руки Веры и больше ничего не чувствовал.

— Ну! — улыбнулась она. — Костя, где ты?

Он крепко охватил ее талию и закрутился на месте, держа Веру на вытянутых руках.

— От-тана! — приговаривал Костя. — От-тана! Ота-на-на-на-на!

Это он напевал какой-то диковатый мотив.

— От-тана! От-тана! Ота-на-на-на-на! — Он ощущал, что он сильный и большой, а Вера — маленькая, беззащитная и дорогая. Она была женщина, а он — мужчина, — вот что он ощутил. И тогда жаркий обжигающий свет, пульсирующий в его мозге, вдруг отпустил.

Вера кружилась, откинув назад голову и широко глядя в небо. Ее рот был полураскрыт в тихой глубокой улыбке, белые закрайки зубов чисто блестели, и ее взгляд, наверное, заглядывал туда, в полную неизвестность, в будущее, и видел, да, должно быть, что-то видел…

Они остановились, дышали шумно и сильно, еще не опомнились. Костя по-прежнему крепко держал Веру. Под его руками билась такая хрупкая, такая близкая жизнь, ближе которой у него не было. Как ему хотелось выразить то, что было у него на душе! Или сделать что-то необыкновенное — что?

— Эге, где они стоят! — раздался громкий голос.

Компания мирных хулиганов выстроилась на краю площади и с любопытством рассматривала Костю и Веру.

— Побежали! — весело шепнула Вера.

Костя и Вера пришли на автобусную станцию и сели в автобус. Автобус переехал через мост, пошел в гору, и Старобельск остался сзади. Красная башня монастырских ворот, зеленый купол церкви и тонкая вышка телевизионного ретранслятора поднимались над городом, на них держалось небо.

Город скрылся из виду.

Костя и Вера сидели на заднем сиденье, и, несмотря на присутствие еще трех теток и одного мужика в фетровой шляпе, им казалось, что они наконец одни. Пассажиры сидели впереди, затеяли разговор и назад не смотрели.

Автобус пронизывали длинные лучи вечернего солнца. Вера расстегивала ремешки на босоножках, подняла сначала левую ногу, потом правую и чуть наклонилась вперед, к своим коленям. Автобус тряхнуло. Вера прислонилась к Косте и улыбнулась:

— Держи меня!

Он обнял ее за плечи. Она держала ремешок, но что-то в пряжке заело.

— Ну что же там? — спросила она.

Костя присел перед Верой и поправил пряжку. Он посмотрел на ее ноги, на светлые волоски на загорелой ноге, на белую полоску от ремешка босоножки, на жилку возле щиколотки. Он терял голову.

— Что ты? — спросила она.

— Ничего.

Он снова сел рядом с ней и обнял.

— Теперь можно не держать, — ласково сказала Вера и освободилась.

— Я буду держать тебя в узде, — улыбнулся он.

— И еще в ежовых рукавицах!

— В черном теле.

— Взаперти!

— В духовке.

— Меня в духовке? — спросила Вера. — Ты такой?

— У, ты еще не знаешь какой!

— Ну какой же?

— Хороший.

И вдруг оба замолчали. Сначала — на миг, на секунду, но вот прошла и минута и другая, и молчание стало давить.

«Что бы сказать? — думал Костя. — Как будто поссорились».

— Ты почему замолчала? — спросил он.

Вера смотрела в окно на скользящую по траве длинную и косую тень автобуса.

— Замолчала, и все.

— Но ведь так не бывает, — сказал он. — Всегда есть причина…

— Да нету никакой причины! — сердито вымолвила Вера. — Не обязательно причина…

Пассажиры разговаривали о ценах на поросят и свиней, мужичок в зеленой шляпе жаловался, что его за что-то оштрафовали. Костя снова перевел взгляд на Веру.

— Может, не надо? — спросила она.

— Что не надо?

— Ехать на эту пасеку. Уже поздно.

— Мы быстро, — сказал Костя. — Там дед такой шалаш поставил. С двумя кроватями.

— Мы вечером вернемся? — спросила Вера. — Мне еще собраться надо.

— Конечно, вернемся.

Она снова замолчала, но уже не так напряженно, как первый раз. И тень автобуса ее больше не интересовала. Костя догадался, что Вера думает о том, что будет, когда они останутся вдвоем. Она доверилась ему, и он ее пальцем не тронет, — безоглядно решил Костя. Но, еще не зная на самом деле, чего стоит его храброе решение и как быстро оно забудется, он почувствовал странную тоску. Он не хотел оставаться прежним человеком, он хотел быть другим.

Последний год ребята в школе и во дворе говорили только об этом, приносили журналы с голыми женщинами, перефотографированные книги и соревновались в опыте. И все врали. Понимали, что их ложь видна, но не могли удержаться. Косте нечего было сказать, он слушал, читал и смотрел. Он был не лучше остальных. Ему казалось, что все женщины, на которых он смотрит, знают, что приходит ему в голову, и он мучился, считая себя отвратительным.

Мог ли он теперь так думать о Вере? Нет, он был робок.

Автобус медленно ехал по проселочной дороге.

— Остановите! — крикнул Костя.

Скрипнули тормоза, автобус прокатил несколько метров и, плавно качнувшись, замер. Он взял за руку Веру и повел к открытой передней двери. Рука была горячая и сухая. Хлопали расстегнутые босоножки. Костя вышел, протянул руки Вере. Она засмеялась, падая ему навстречу. Ее лицо коснулось его лица.

— Вы остаетесь? — спросил шофер.

— Да, — ответил Костя. — Остаемся.

Автобус тронулся. На прощание к окну пристала физиономия зеленой шляпы — широкие скулы, круглый подбородок и вытянутый трубочкой нос.

И они остались. Кругом была нераспаханная степь, заросшая кустами старой полыни, кустиками осота и татарника и множеством разных цветов — мелкими ромашками, мышиным горошком, цикорием, васильками, клеверами — всем цветущим и растущим в южной степи.

Автобус исчез. Поднятая им пыль осела. Сойдя с дороги, Костя и Вера быстро потеряли ее из виду и оказались в диком поле. Ни столба, ни далекой постройки, ни другого какого-нибудь предмета, напоминающего о человеке, не было видно. Пахло горячей землей. Солнце было на последней трети своего пути к горизонту.

— Где мы? — спросила Вера.

— Это дикое поле. — сказал Костя. — Здесь половцы воевали с русскими… О Поле, Поле, кто тебя засеял русскими костями?

— Мы заблудились! — весело воскликнула она. — Сейчас налетят половцы и возьмут нас в плен.

— Я без них в плену, — ответил Костя и остановился, глядя на нее.

— У меня? — догадалась Вера.

— У тебя. — И он протянул ей руку.

— У меня? — Она тоже протянула свою руку.

— У тебя. — И они взялись за руки.

— Можно я тебя поцелую? — спросил Костя, приближаясь к Вере.

Она закрыла глаза, запрокинула голову, ее рот приоткрылся. Костя тоже зажмурился.

Вера прижалась к нему, их губы соприкоснулись и торопливо, неумело соединились. Вера выдернула ладонь, и ее руки сошлись у него на затылке. Костя не знал, что ему нужно делать. Он плотнее прижался губами к ее губам, ему стало больно, и Вера тихо застонала. Но эта боль и этот слабый стон не могли его остановить, а только распаляли, и что-то в нем говорило, что так все и должно быть.

Тяжело дыша и не глядя друг на друга, они остановились.

— Вера, я люблю тебя, — смущенно сказал он.

Тотчас его слова показались ему такими пошлыми и неоригинальными, что стало стыдно перед Верой. Но ничего другого в голове не было, никаких клятв и обещаний. Костя как будто сознавал их бесполезность. И, сказав, что он любит Веру, Костя снова ее поцеловал.

— Ну зачем? — говорила она, отворачиваясь. — Ну подожди…

А он целовал ее в шею, щеки, нос и глаза, твердил ее имя и ждал, что она тоже скажет: «Я люблю тебя».

— Ты сумасшедший! — сказала она, смеясь, и оттолкнула его.

Он бросился к ней. Она увернулась, отбежала и, запнувшись, глядела на него настороженно, а глаза были ласковыми.

Костя шагнул вперед, Вера вскрикнула и снова кинулась бежать. Потом оглянулась, увидала, что он остановился, и тоже остановилась.

— Не догонишь! — воскликнула она.

Он быстро догнал. Они стояли рядом, и их лица были близко. Они могли стоять сколько угодно времени; Костя больше не говорил о любви. Зачем было говорить? Она была рядом, и он слышал, как она дышит, и видел, как она смотрит, и понимал, что она думает.

Вы помните свою первую? Ее глаза? Они глядят на вас оттуда, где уже никогда вас не будет.

Они пришли к цветущим кустам шиповника. Отсюда открылся одинокий тополь, такой высокий и красивый, каким может быть пирамидальный тополь в просторной степи и в чистом небе. И они направились к нему.

За тополем увидели пруд с утками. За прудом начинался большой старый сад. В нем было много почерневших яблонь, одни уже высохли давно, а на других еще были живые ветки. Дорожки в саду заросли крапивой, она тоже цвела светло-фиолетовыми колокольцами. В глубине сада, за ивовым плетнем, на который лезли молодые огуречные усы, стоял просторный шалаш, покрытый сеном и двумя вылинявшими дождевиками. На одном из плащей блестела большая черная пуговица.

Они заглянули в шалаш, потом посмотрели друг на друга. Они все время занимались одним и тем же — смотрели друг на друга. И каждый раз смотрели неожиданно, словно не знали, что сейчас случится.

Было тихо, откуда-то спереди доносился лишь один размеренный звук — как будто забивали гвозди.

Она вошла в шалаш, потрогала свисающие с веревки пучки сохнущей земляники, потрогала закопченный дымарь на столе и защитные сетки.

Костя взял палку и стал стучать по жердям и железным кроватям.

— Зачем ты стучишь? — спросила Вера.

Он ответил, что прогоняет змей, если только они здесь есть. И застучал снова.

Она остановилась и настороженно напрягла шею, но улыбнулась недоверчиво.

— Вот он! — крикнул Костя и швырнул палку в угол, где стоял четырехугольный ведерный бак.

Вера вскинула руки и, вся вытянувшись, замерла со вскинутыми руками. Он поднял палку, отодвинул бачок и сказал:

— Это Каменюка, не бойся.

— Какая каменюка? — Вера внимательно глядела в угол.

— Дед приручил старую крысу, — сказал Костя. — Она альбинос и, наверно, даже не крыса, а кука…

— Какая кука? — тотчас спросила Вера.

Костя заглянул под кровать и снизу кивнул:

— Вот…

Вера стала медленно приседать и наклонять голову. Он обнял ее колени и засмеялся, как ребенок, которому удалось перехитрить взрослого.

— Фу ты какой! — Вера отпрянула назад. Он покачнулся, но не разжал рук, и она, почувствовав, что он удержал равновесие, схватила его за виски и стала дергать и трясти.

Костя встал и поднял ее. Он услышал ее тело, которого касался лицом, оно жило, двигалось, волновалось, и это была другая, новая Вера.

— Ну, будешь еще? — спрашивала Вера, дергая его за волосы.

Он поглядел на застланную коричневым солдатским одеялом кровать и, развернувшись, сделал широкий шаг к ней.

Они снова целовались, и Костя на мгновение проваливался в какую-то бездну, не ощущая себя, а только сильные и засасывающие губы, волосы, какую-то одежду и руки, отрывающие его руки, — вот что ощущал, полностью растворившись в этой борьбе.

Потом она вздрогнула и замерла. Они опомнились, и им стало стыдно. Никакие слова не могли защитить от этого стыда.

Вера вышла в сад, потом вернулась и заговорила:

— Что же это? Что со мной? Это же не игра!

— Я люблю тебя, — хмуро сказал он.

— Да что ты все время повторяешь одно и то же? Люблю, люблю, люблю. Я тоже люблю тебя, только я молчу. — Она пожала одним плечом и снова шагнула к выходу.

И Костя понял, что она в чем-то упрекает его, и не мог разобрать, в чем же? Наверное, он был тороплив, груб и несдержан, как животное. Он оскорбил ее.

— Прости меня, — произнес Костя. — Все так вышло…

— Но почему кажется, что все это игра? — не слушая, спросила она. — Обижаешься? Не обижайся, ты очень хороший… Но я не могу. Я боюсь, что после этого… Это же грязно!

Из ее несвязных горячих слов Костя догадался только об одном — Вера боится. Он захотел ее успокоить, однако испугался, что она подумает, будто он уговаривает. И не стал успокаивать. Сидел на кровати, упершись в колени, и молчал.

Вера еще что-то говорила о мужчинах, которые после этого теряют к женщине всякий интерес, но Костя все молчал и только думал, как пошло звучат ее слова, и сразу прощал ей и эти слова и что-то другое, чужое.

Потом Вера сказала:

— Моя мама…

В летних сумерках шалаша стало видно мать Веры. Она была в белом платье с высокими плечами и с высокой прямоугольной прической. И платье и прическа были очень странные. А сама мать Веры казалась молоденькой девушкой, лет семнадцати-восемнадцати.

Сперва было трудно различить, кто стоит рядом с ней. Приглядевшись, Костя увидел стриженого юношу в довоенной форме с одним кубиком на петлицах. Девушка — мать Веры поддерживала его. Лицо лейтенанта было бледно и неподвижно, как неживое.

— Верочка, это твой отец, — сказала мать. — Я люблю его. Он твой настоящий отец.

— Нет, я его никогда не видела! — ответила Вера. — Я знаю, кто мой отец.

— Твоего отца могу знать только я, — сказала мать. — Мы учились вместе. Он ушел на войну, а в сентябре его убили.

— Я люблю тебя, — проговорил лейтенант.

— Он мог быть моим отцом? — спросила Вера.

— Ты видишь его? Прощай.

Девушка в странном белом платье и юноша в довоенной гимнастерке исчезли.

Эта картина долго стояла перед глазами. Позже она могла бы прояснить что-то в самой Вере, но, как все влюбленные, Морозов был ограничен и не разбирался в том, что его не касалось. Ему было интересно, пока Вера говорила, но, избери она другую тему, например спорт или географию, Морозов заинтересовался бы еще больше. Потому что есть такие вещи, к которым уже нечего добавить и ничего нельзя изменить. Но вот в чем дело! Сколько он с Верой рассуждал о будущем и мечтал, вспомнить же было не о чем. А убитый лейтенант не забылся…

Она отвела его руку, и они вышли в сад. Под деревьями стояли темно-желтые ульи с плоскими и двускатными крышами. Пчелы не летали, лишь две-три опоздавшие жужжали на летках, уходя домой от наступившего вечера.

Где-то по-прежнему стучали молотком. Пахло дымком невидимых летних кухонь. В ветках одной яблони фыркнул крыльями воробей.

— Если бы тебя убили, я бы ушла от всех в такой старый сад! — возбужденно сказала Вера.

Быстро темнело, как будто собиралась сильная гроза. Было тихо и безветренно. В безоблачном небе еще не ушло солнце. Сумерки покрывали только сад, а там, в вышине, таинственно и фантастично светился день.

Вера глубоко, прерывисто вздохнула.

— Ты меня правда любишь?

Она остановилась, вглядываясь ему в лицо. Глаза чуть-чуть вздрагивали, кусочек за кусочком, ощупывали лоб, щеки, подбородок. Что она хотела увидеть?

— Правда любишь? — спросила Вера.

Ее руки коснулись его груди. Он взял ее руки.

— Я не могу представить тебя. Зажмурюсь — и тебя нет… — Вера слегка наклонилась, опираясь на его руки, и, то приближаясь, то отстраняясь, говорила: — Я не знаю, люблю тебя или не люблю. Сейчас мы поедем домой, да? Немножко побудем здесь и поедем… Мой хороший… Мой хороший… — Она несколько раз повторила эти два слова, повторила по-детски нежно. — Знаешь, когда мы состаримся, мы будем вспоминать друг друга, смешно, правда? Мы будем старыми?! У нас будут дети и внуки. И мы будем им говорить, что надо приходить домой не позже десяти вечера…

Вера грустно улыбалась. Кажется, она уже тогда предвидела расставание? Или на нее действовал предстоящий назавтра отъезд?

Костя возразил ей — ведь мы поженимся!

— Поженимся, — повторила она. — Поженимся… Потом ты меня разлюбишь и разведемся.

— Никогда тебя не разлюблю.

— Хороший мой… Откуда мы знаем, что станет с нами через год, пять лет, десять лет? Может, завтра мама разведется с отцом и мы уедем?.. Ну не хмурься, никуда мы не уедем.

Они долго говорили о будущем и целовались без страсти, с какой-то саднящей нежностью.

Потом Костя спросил:

— Если бы я погиб, ты бы смогла выйти замуж за другого?

Удивительный был у него оптимизм! Он не сомневался, что Вера ответит отрицательно, и, когда она сказала: «Наверное, не сразу… не знаю», — был поражен.

— Значит, все-таки выйдешь?! — воскликнул он. — Эх, ты…

— Я не знаю, — мягко ответила она. — Время так изменяет людей…

Вера была правдивее и умнее его, но то, что правда была холодной и слепой, убивало Костю.

— Время изменяет! — горячо повторил он. — Изменяет! Все знают. Но сейчас-то, сейчас кто тебя изменил?

— А зачем делать вид, что мы наивные дети?

— Тогда давай есть мед, — сказал Костя.

Она заплакала.

Он снял крышку улья, вытащил рамку с вощиной, по которой ползал десяток пчел. Вера отвернулась и держала руки у лица. Костя вырезал большой кусок вощины и положил в миску вместе с ножом. Жидкий мед вытекал из сот и расходился кольцом по дну миски.

— Давай попробуем меда, — сказал Костя. — И поедем.

Он поискал в шалаше хлеб. В противоположной от входа стороне стояла медогонка, высокая, железная бочка. На ней лежал завернутый в полотенце черствый хлеб и несколько мелких зеленых яблок.

Вера попросила воды. Костя зачерпнул кружкой в баке.

— Принеси мне свежей воды, — попросила она, отпив глоток.

Костя взял ведро и пошел к колодцу. Журавль с противовесом из больших ржавых шестерен находился в конце сада. Там начинался двор, стоял белый дом с хозяйственными пристройками. На крыше сарая старик в военной фуражке прибивал планки на черный смолянистый рубероид.

Костя набрал воды и пошел обратно.

Никого он не мог винить, он чувствовал, что с ним случилось несчастье.

Вернувшись, он увидел лежащую на кровати Веру и ее платье, светлеющее на спинке. И похолодел от страха и наступившей духоты. И все понял.

Костя стоял с полным ведром, не решаясь приблизиться к ней.

Она приподнялась, хрустнуло сено в наволочке. Вера села, и одеяло сползло с ее груди. Она не подхватила его. Ее незагорелые груди, казалось, сверкнули в темноте.

— Костя! — позвала она быстрым задыхающимся голосом.

Он целовал ее мокрое лицо, в чем-то клялся — она была в каком-то припадке…

Через год Морозов стал студентом, и любовь их продолжалась долго; в один из дней они решили пожениться, но у Веры случилась возможность поступить в Москве в аспирантуру, так они расстались, не подозревая, что расстаются.

IX

Зимин ждал гостей к семи часам вечера. До этого срока оставалось сорок минут, он сидел на тахте в синем тренировочном костюме и вертел над шахматной доской пластмассового коня. Напротив сидел его сын Игорь, двенадцатилетний мальчик, похожий на Зимина. У него были такие же, как у отца, широкий рот и торчащий нос. Главное сходство заключалось не в общем рисунке, но скорее в одинаковых положениях и движениях головы, шеи, рук.

— Пойду-ка я сюда, — Зимин поставил коня на край доски.

— Сюда? — спросил Игорь.

Зимин взял коня обратно. Он играл хуже, и оба это знали. Игорь занимался в шахматной секции Дворца пионеров и в игре чувствовал свое большое преимущество перед отцом.

— Да не бойся! — воскликнул Игорь. — Можно и сюда, я просто так. А то вдруг через три года попросишь вернуться к этой позиции. Ставь на h5. Это плохой ход, но не проигрышный.

— Не спеши, гроссмейстер! Ты еще не выиграл, — Зимин небрежно поставил коня на поле h5. Он увидел, что может перевести ферзя на g3 и потом закатить (он загудел в нос усыпляющий мотивчик) мат!!

— Думай-думай, — он привстал, достал со стола коробку и бросил в рот леденец. — Женечка, иди посиди с нами! — позвал жену, которая готовила закуски на кухне.

Игорь пропустил мимо ушей все его слова и задумал длинную комбинацию. Если пожертвовать в центре две пешки, вскрыть большую диагональ для белопольного слона, отвлечь ферзя еще одной жертвой, тогда… тогда… Игорь стал считать варианты. Он забирался в туманную высь, где под ногами все шаталось, где уже нельзя было точно рассчитывать, а можно было лишь доверяться своему чувству игры. Оно говорило ему, что там, за пределом закономерности, откроется победа.

— Думай-думай! — поторопил Зимин.

Но как-никак в этой комбинации таился риск, а проигрывать не хотелось. Игорь жил в шахматной игре сильным и храбрым человеком, она пробудила в нем сладчайший вкус к поединку и подарила иллюзию превосходства над большинством взрослых мужчин. Отец тоже принадлежал к этим мужчинам, так как не признавал, что слабее, и проигрывал раз за разом. Когда проигрыши стали ему привычны, он утратил интерес к игре с Игорем. И вместе с отказом от нее отдалился от Игоря. Теперь они играли редко, как бы в шутку. У них не стало общего дела.

— Собирайся, скоро семь! — сказала из кухни жена.

Игорь двинул королевскую пешку.

— Сейчас, — буркнул Зимин. — Успеем. Значит, пешечкой? А мы ее бьем. Вот так.

Он с улыбкой поглядел на сына, и тот улыбнулся точно такой же зеркальной улыбкой.

— Ты много говоришь, — вдруг сорвалось у Игоря.

— Я? Мы с тобой редко разговариваем.

— Такая у нас жизнь, — сказал Игорь. — Я думаю, ты не знаешь, о чем со мной говорить.

Зимин наклонился и провел ладонью по его голове взад и вперед.

— Ну, даешь! — произнес он удивленно. — Ты меня упрекаешь?

— Ничего не упрекаю, просто я это подумал.

— Но если ты так подумал, этого еще может и не быть в действительности, — сказал Зимин. — Согласен?

— Может и не быть.

— Пойми, у меня сейчас много работы… Много работы… Ты еще не знаешь… Твой ход?

— Да. Я тоже бью, — Игорь поднял ноги на тахту, сел по-турецки и ссутулился над доской.

«Должен быть выигрыш, — думал он. — Это комбинация в духе раннего Таля».

Через секунду шахматные фигуры как будто разбежались и утащили с собой доску, — мысли Игоря смешались. «Я же люблю его, — сказал про себя он. — А иногда совсем не люблю. Когда он становится…» — Игорь не мог найти слова и не затруднялся искать. Сейчас отец был неуверенный в себе и одновременно уверенный, злой и одновременно добрый, спокойный и одновременно псих, искренний и одновременно фальшивый. В результате он был никакой, жалкий.

Игорь снова стал думать о шахматах. Зимин по-прежнему зудел свой мотивчик. Игорь считал и считал варианты, потом быстро протянул к доске худую руку и пожертвовал коня.

…Зимин знал, что Женя приготовила интересную забаву — объявить гостям их гороскопы. Она уже давно втянулась в эту игру, подружилась с какой-то чудной аспиранткой Жанной, которая увлекалась оккультными науками, ходила в темных очках, скрывающих ее веселые глаза. Если бы Зимин попытался установить время, когда его жена сблизилась с Жанной, то он бы понял, что это произошло после того, как был продан сеттер Чарли. Этот длинноухий, кофейно-пегий пес появился в доме после того, как Зимин однажды осенью по деловым соображениям ездил вместе с товарищами из треста на охоту; вернувшись, он сказал, что хорошо бы иметь ружье, и Женя подарила ему дорогую двустволку. Вскоре она купила и щенка. Она вообще настойчиво заботилась о развлечениях Зимина, и под ее влиянием он одно время даже коллекционировал марки. Но ружье и марки были забыты, а Чарли пришлось продать, так как от его шерсти у Зимина начался аллергический насморк.

Вот, пожалуй, когда у Жени появилось увлечение астрологией. О второй цепи причин Зимин ничего не знал, и то, что Женя, кроме него, любила еще одного человека, было ему неведомо.

С тем, другим, она познакомилась в первые дни студенческой практики, на раскопках древнего города Любеча, на Днепре. Его звали Василий… Экспедиция, пробив шурфы и сделав раскопки, нашла город, в котором в 1097 году собрались русские князья, чтобы остановить междоусобные войны. Стояли легкие дни раннего июня. Цвел розовый шиповник. «Женя, Женя! — крикнул Василий. — Где ты? Смотри, что я для тебя нашел!» Его находки — серебряные серьги, колт и сосудик для благовоний — уже много лет хранятся в запасниках исторического музея, а Жене до сих пор слышится: «Женя, Женя! Где ты!» Ей тоже повезло найти горшок с гречневой кашей, и она вздрогнула от ощущения тысячи лет. Сняв окаменевшую корку, Женя взяла щепоть каши и поднесла ко рту. Василий схватил ее за руку и остановил: «Это опасно».

Там, ночью, на Днепре, Женя впервые испытала естественную муку любви. Однако женщина в ней так и не проснулась. Василий оскорбил ее. «Я закончу аспирантуру и женюсь на тебе, — сказал я. — А раньше — не могу». — «Почему?» — удивилась она. «Так будет лучше», — рассудил он.

И через четыре месяца Женя вышла замуж за Сергея Зимина.

Василий нашел ее только прошлым летом. Он был женат, имел двух дочерей. Его научная карьера была прекрасной: он раскопал сенсационные скифские захоронения. «Давай бросим все! — с горькой надеждой произнес он, и Женя уловила, что от него пахнет коньяком. — Помнишь Андрея Волкова и Олю? А у них тоже ничего не вышло… Разъехались, завели семьи, детей». — «И что?» — спросила она. «Теперь они поженились. В любви добра не ищут. Наверное, только ради этого и надо жить… Я люблю одну тебя!» Но Женя заплакала и ничего не ответила.

Неужели этот тучный лысеющий мужчина с затравленным взглядом был тот, кого она любила и кого ждала?! Встреча с ним опустошила Женю.

«Смесь гордыни и трагической покорности то возносит вас на вершины, то швыряет в бездну», — прочитала она в гороскопе, переведенном аспиранткой Жанной из французского журнала. В тот момент это походило на правду.

Раздался звонок в дверь.

— Сергей, звонят, — крикнула Женя.

— Сейчас.

Звонок деликатно повторился.

— Сергей!

— Игорек, открой-ка, — сказал Зимин.

Игорь пошел отпирать. На пороге стоял толстый мужчина в темно-синем костюме. Он был потный. Наверное, ему было жарко.

— Здорово, молодой человек! — весело сказал мужчина. — А я думал, ты уже вот такой вымахал. Помнишь меня?

Игорь молча глядел на него, он видел этого человека впервые.

— Кто там, Игорь? — послышался голос Зимина.

— Это я, Сергей Максимович! Кияшко!

Зимин вышел в коридор, кивнул головой.

— Заходи, Кияшко.

— Я не рано? — спросил Кияшко. — Понимаете, не рассчитал: такси сразу поймалось.

Выглянула Женя, румяная, в красном фартуке.

— Здравствуйте, — сказала она, — заходите. У нас тут все в дыму! — Она была привлекательна в своей здоровой статной полноте, подчеркнутой туго повязанным передником.

Кияшко шагнул к ней и протянул руку.

— А почему вы без жены? — спросила Женя.

— Она у меня домоседка, — небрежно ответил Кияшко.

— Сергей, развлекай гостя, а я… — И она ушла на кухню.

Кияшко почувствовал, что своими словами о жене он не угодил хозяйке, но поправиться было поздно. Он вошел в комнату. Зимин усадил его на стул, а сам стал дальше играть с сыном. Жертву коня он, конечно, принял сразу, как только понял, что никаких прямых угроз нет.

— Феликс, как дела дома? — спросил он, чуть поворачиваясь к диспетчеру и не глядя на него.

— Спасибо, ничего, Сергей Максимович.

«Болтун!» — подумал Игорь, хотя Кияшко произнес всего несколько слов. Он совсем низко согнулся над доской.

— Не хочется играть! — Игорь ударил сомкнутыми пальцами по фигурам. — Не могу я так играть!

— Что за штучки? — спокойно и строго спросил Зимин. — Если проигрываешь, надо быть вдвойне выдержанным. Иди к матери на кухню.

Сын медленно, с резким стуком собирал фигуры. Он знал, что может заплакать.

— Сергей Максимович! — окликнул Кияшко с подъемом голоса. — А ведь знаете, неспроста вы нас пригласили сегодня.

Зимин отмахнулся.

Игорь взял шахматы и пошел в свою комнату.

— Я сказал: на кухню, помогать матери! — твердо произнес Зимин, но сын молча закрыл за собой дверь. — Вот сыночек, в гроб вгонит! Игорь, слышишь меня?.. Ну и молчи. Настоящие мужчины не отмалчиваются за закрытой дверью.

Зимин поглядел на Кияшко, словно говоря: «Ну и глупый же у тебя вид, братец!» — и спросил:

— Что там на твоем галстуке написано?

Кияшко приподнял конец галстука.

— А что?

— Так… Ладно.

Зимин о чем-то задумался. Кияшко скрипел стулом, не решался что-нибудь сказать. Ровно в семь приехал Богдановский с женой. Их встречала Женя, потом вышел Зимин, уже успевший переодеться, за ним выглянул Кияшко. Появление Богдановских все изменило, и почему-то возникло ожидание праздника. Почему оно возникло, никто не мог понять. У трех мужчин не было никакого дела, а жена Богдановского, тоже Валентина, направилась на кухню, и все трое, стоя возле раздвинутого, но еще пустого стола, искали тему для разговора, того необязательного приятного разговора, который предшествует дружескому застолью. Вскоре они нашли такую тему. Кияшко скинул свой синий тяжелый пиджак и стал похож на двух других мужчин в легких сорочках.

— Ты видел такой галстук? — спросил Зимин Богдановского.

Игорь слышал их разговор. Он лежал на короткой детской тахте и читал книгу Роберта Джеймса Фишера, этого сумасбродного гениального шахматиста, ставшего гроссмейстером в шестнадцать лет на турнире в городе Партороже. У книги был эпиграф:

«На шахматной доске лжи или лицемерию нет места. Красота шахматной комбинации в том, что она всегда правдива. Беспощадная правда, выраженная в шахматах, ест глаза лицемеру.

Эммануил Ласкер».

* * *

— А я бегаю по утрам, — сказала Валентина. — Пятнадцать минут обязательно.

— И зимой? — спросила Женя.

Кухонная мебель была голубого цвета. На табуретке стояла кожаная коричневая сумочка Валентины. Женя резала над блюдом помидоры. В ее руках был нож с красной ручкой, с несколькими натянутыми между проволочным каркасом тонкими параллельными струнами-лезвиями. Она водила по этому ножу помидором, и он быстро разделялся на дольки.

— И зимой тоже, — сказала Валентина. — Какой чудной нож. Такая легкость в теле… Как это сказать?..

— А мне было бы неудобно бегать, взрослая тетка, вдруг куда-то трусит.

— Радостное чувство в теле. Я помолодела лет на десять и любовь ощущаю по-другому. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Сергей любит всякие игрушки. — Женя кивнула на нож. — Достал кухонную машину, знаете, — мясорубка, хлеборезка, кофемолка. Он ведь и дома руководит…

Женщины улыбнулись, их улыбки не были похожи. Женя иронизировала над слабостями близкого человека, а Валентина улыбалась как будто из бронированной щели. И Женя поняла, что та помнит, что Сергей — начальник ее мужа, Валентина Валентиновича.

— Женя, может, я помогу?

— Спасибо, Валя, помогать не надо. Мы их позовем, они все быстро отнесут. Сережа!

— Что? — не сразу ответил Зимин.

— Иди сюда!

— Сейчас, — тоже не сразу донесся голос.

— Это у вас, «сэсон»? — спросила Валентина.

— Наверное, «сэсон». Во всяком случае, намочили мне голову и стригли тупыми ножницами.

— Я не сказала бы, что уж очень красиво. И сколько стоит?

— Около четырех.

— У вас свой мастер?

— Да. Сережа! — снова позвала Женя и, заведя руки за спину, развязала тесемки фартука. Ее грудь приподнялась, и Валентина поглядела на кофточку Жени.

Морозов побрился и уложил в плоский черный портфель вещи для небольшого путешествия. Термос с кофе уже стоял на столе в прихожей. Оставалось присесть где-нибудь на краешке и минуту посидеть молча.

У него мелькнуло: сразу ехать, а Зимина с его аляфуршетом послать в темное место. Что ни говори, заманчивая была мыслишка. В Старобельск доберется до полночи и выспится как следует до утра, а если пойдет в гости, тогда всю ночь придется мучить себя в дороге. Что он забыл у Зимина?

Морозов сейчас позвонит, скажет, что все-таки берет отпуск, как уговорились…

Но только он протянул руку, как телефон зазвонил, чем сильно озадачил. Морозов опустил руку на прохладное гладкое тело трубки и задумался, стоит ли ее поднять, или в этом нет необходимости. Раз он собрался уезжать, то все звонки до единого будут стараться его удержать и сорвать поездку. Он был опутан цепями настоящего, они не отпускали. «Ведь никуда же не поеду! — насмешливо сказал себе Морозов. — Веры уже нет, Старобельска тоже нет, и тогдашнего давно уже не существует. Если я не поеду, это избавит меня от неприятностей и разочарований».

Телефон звонил в третий или в четвертый раз, потом словно подавился. Морозов отошел от него в растерянности. Дело было не в том, сильно ли изменились Старобельск и улица Гаршина, а в чем-то совсем другом.

Он не додумал этой мысли, телефон снова зазвенел, и теперь Морозов одолел свою мистическую робость.

— Мороз? Сейчас буду у тебя. Потрясающий шанс. Жди. Отбой.

Узнать голос друга было легко. «Что я говорил? — усмехнулся Морозов. — Началось».

Что-то началось, он в этом не сомневался. Павлович захочет куда-то его втянуть: «Это очень важно, Мороз! Не будь скотиной. От твоего решения зависит моя судьба».

Все люди, убеждающие других сделать что-то, обычно прибегают к одним и тем же выражениям. Но одни произносят их вслух, а другие только интеллигентно угрожают их применить. Павлович был прозван «экстремистом» за свою решительность.

Опять всплывал «Ихтиандр»… Странное дело, даже думать о клубе Морозов не хотел, и предстоящий разговор тяготил его. Он откажется от любых попыток тащить покойника с кладбища, как бы Павлович ни старался.

С открытого балкона донеслось татаканье мотоцикла. Морозов взглянул сверху на двор, у подъезда стояла красная «Ява», а могучий Павлович уже входил в двери подъезда.

Через мгновение он был в квартире Морозова, давил ему ладонь и, когда Морозов хотел захлопнуть дверь, остановил:

— Там Дятлов.

Тут появился запыхавшийся газетчик, и Морозов понял, что сейчас начнется атака в два голоса.

— Я уезжаю, — сказал он и показал на портфель. — Давайте выпьем кофе и через пять минут…

— Мороз, не валяй дурака, — Павлович бухнул рядом с портфелем свой мотоциклетный белый шлем. — Дятел сообщит тебе потрясающую новость. Шахтостроители при проходке ствола напоролись на водоносный пласт. Ствол залило. Откачивают бадьями.

— Восемьдесят кубов в сутки, — вставил Дятлов.

— Отдышался? — спросил Павлович. — Ну, расскажи ему. Понимаешь, Мороз, это бог увидал наши страдания и дал нам еще один шанс. Кто им сказал про «Ихтиандр»? Они позвонили вот ему и просят нас приехать.

— С аквалангами, — сказал Дятлов, пристально глядя на Морозова.

— Понимаешь, с аквалангами! — Павлович ладонью ударил Морозова по спине. — Ясно?

— Пьем кофе, — Морозов взял термос и пошел на кухню.

Павлович наклонился к Дятлову и пробормотал:

— Что-то не пойму.

— Ему это до лампочки, — сказал Дятлов, — сразу видно.

— Ты его плохо знаешь, — возразил Павлович. — Но все равно не пойму…

Они с Морозовым познакомились лет десять или двенадцать назад; один был сдержан, а другой горяч, и дружбы между ними не водилось, но ровные отношения, подчас более прочные, чем дружба, — они были. Когда «Ихтиандр» только-только начинался, проклевывался сквозь панцирь привычных летних отпускных путешествий на Черное море для подводной охоты и когда Павлович притащил акваланг, тогда он и стал председателем клуба. Второго такого лидера, как этот черноволосый, всегда закрытый до глаз небритой щетиной, бесцеремонный Павлович, среди них не было. Казалось, один он знал, что нужно делать. Старый, списанный в утиль компрессор, помещение бывшего гаража на берегу Кальмиуса, сварочный аппарат, листовое железо, электроды, шланги высокого давления — все это, как многие другие вещи, достал Павлович. Он же был и первым в стране человеком, прожившим в подводном доме два дня. Он бы мог стать нашим Кусто, но ему чего-то не хватало. Павлович слишком явно рвался первенствовать… В сравнении с ним Морозов был серой личностью. Он держался в густой тени и занимался техническими вопросами. Его должность в «Ихтиандре» называлась — заместитель председателя клуба по технической части. На нем лежали проекты, планы экспериментов, хозяйственные договоры, — словом, он был чиновник-энтузиаст, подчиненный организации. В числе акванавтов (кроме первой экспедиции) имени Морозова нельзя было найти. Когда обсуждали кандидатуры претендентов, у других оказывалось больше оснований идти под воду: тот был врач, тот научный работник… Но все они знали, что без Морозова у них не вышло бы ничего.

После первой славы Павловича разжаловали из председателей. Дело вышло серьезное, а он мешал, потому что… впрочем, ему тяжело было вынести славу. Чего он добивался, он получил и остался в роли исторической личности. «Первопроходцы умирают», — шутил Павлович.

Морозов тоже был против него, однако стать председателем клуба не согласился, не представляя, чем будет заниматься. Многими это было истолковано в том смысле, что он проявил благородство и т. д.

И сейчас, когда Павлович говорил Дятлову: «Ты его плохо знаешь», он надеялся на то, что Морозов решится спуститься в черную воду, что героизм ихтиандровцев прорвется сквозь бюрократические баррикады и наконец все поймут, с какими людьми им приходилось иметь дело. За Морозовым пошли бы старые подводники, клуб мог бы ожить.

— Почему у тебя кофе в термосе? — спросил Дятлов.

— Я же сказал, что уезжаю.

— Далеко?

— В Старобельск.

— Постой, в какой Старобельск?! — воскликнул Павлович.

Морозов не смотрел на Павловича и говорил Дятлову:

— У меня там бабушка…

— Кто-то заболел? — спросил Павлович. — Умирает? Или дом сгорел?! Костя, я к тебе взываю от имени нашего «Ихтиандра».

— Вот-вот, — сказал Морозов. — Он считает, что я через пять минут буду плакать.

Должно быть, на его лице отразилась усмешка. Павлович требовательно глядел на него, готовый в любую минуту продолжать натиск.

— Еще налить? — Морозов потянулся к термосу.

Дятлов подвинул свою чашку. Павлович стер ладонью со стола кофейные капли, взяв с подоконника передник, вытер им руки.

Морозов поймал его на этом как бы завершающем жесте и встал.

— Уловил шанс? — спросил Павлович, оставшись на месте. — В конце концов, твой долг помочь попавшим в беду шахтерам.

— Долг? — переспросил Морозов.

— Именно долг! Прямой! Когда на дороге человек терпит аварию, я должен остановиться, куда бы я ни летел.

— Я все понимаю, — сказал Морозов. — Я должен ехать в Старобельск. Почему я еду, я говорить не хочу. Но ехать мне надо.

Павлович вскочил, обнял Морозова и сказал:

— Ну завтра поедешь!

— Ты и мертвого уговорил бы, — остановил его Морозов. — Только не надо. Чем бесцеремонней будешь наседать, тем тверже… О-о! — Морозов посмотрел на часы. — Все! Меня еще ждут у Зимина. Поехали!

Он вышел в коридор, взял портфель и открыл двери. Это походило на бегство. Павлович нагнал его.

— Разве ты можешь так! — взревел он.

— Разыщи других, не теряй времени.

— Но никто без тебя не хочет!

— И правильно делают, «Ихтиандра» больше нет. Пусть на шахте откачивают воду насосами.

— Ясно! — сказал Павлович. — Ну черт с тобой. Дятлов!

Дятлов выглянул из кухни.

— Он предатель! Так и напиши…

Они ушли, Морозов подождал, пока не завелся мотоцикл, и ему было тошно оттого, что он не поддался натиску Павловича.

Греков тоже пришел с женой. Она была высокая, широкоплечая, с красивыми ногами, которые при каждом ее шаге оголялись из-под длинных боковых разрезов на длинной юбке. Ее звали Ксения, но Греков звал ее Саней. Женя Зимина и Валентина Богдановская приняли Саню с обязательными в таких случаях улыбками, найденными для прикрытия того досадного факта, что женщины до сих пор были совсем не близко знакомы.

Потом Саня поздоровалась за руку с мужчинами и только одному Аверьянцеву кивнула издали, потому что он стоял далеко от нее у книжных полок и не догадался подойти.

По словам ее мужа, Аверьянцев был угрюмый бесцветный человек, один из тех посредственных тружеников, кого оскорбляет чужой успех. Несколько минут назад Греков успел объяснить ей, что Аверьянцев наверняка нарочно пришел без жены, чтобы та не помешала затеять скандал, и Саня с интересом приглядывалась к этому человеку.

Аверьянцев держался заметно в стороне от Зимина и от дружеского круга, центром которого был Зимин. Он взял с открытой полки толстую книгу и, как стеснительный юноша, сосредоточенно ее перелистывал.

— Что вы читаете? — спросила Саня, подойдя к нему.

Он молча показал ей голубовато-серую обложку «Курса общей геологии». Его лицо с приплюснутым по-утиному носом было невзрачно, а маленькие светло-голубые глаза смотрели насмешливо. Она ощутила, что он понимает причину ее любопытства и видит в ней своего соперника — Грекова.

— В гостях читать не принято, — улыбнулась Саня и взяла у него книгу.

— Ну что же теперь? — спросил Аверьянцев.

Глядя на Саню, он вспомнил, что был один зимний вечер, по стеклу стекал мокрый снег, горела яркая лампа, а он с Грековым бесцельно сидел на шахте, хотя можно было уходить домой. Они вяло разговаривали, зная, что сегодня они уже свободны. Греков сказал, что его ждет жена с сыном, что наконец они семейно выбрались в кино. Потом пришел Зимин, уже одетый в пальто и шапку, спросил: «Сумерничаете, мужики?» — и сел рядом, тоже расслабился. В те минуты не стало между ними различий, они сделались равными, и Греков забыл, что его ждут, остался ради задушевного разговора с Зиминым. Он выиграл в те минуты зимнего мартовского вечера. Но Аверьянцев ничего не выиграл, потому что вскоре ушел.

С тех пор началось сближение Грекова с Зиминым.

Как теперь далек был тот вечер… Глядя на некрасивую, женственную Саню Грекову, выполнявшую какое-то поручение своего мужа, Аверьянцев чуть-чуть пожалел ее. Помнила ли она, как стояла под мокрым снегом?

— А что, по-вашему, счастье? — спросила Саня.

— Какое там счастье, — буркнул он. — Где вы его видели?

— Видела! — засмеялась она. — Женщины всегда находят больше радостей…

Сели к столу, но хозяйка как-то необычно рассадила гостей, получилось, что жены сидят рядом с чужими мужьями.

— С нашими мужьями нам давно пора организовать свой женский клуб, — сказала Валентина. — Время так быстро идет!

Она с вызовом поглядела на Богдановского, однако муж одобрительно кивнул, превращая ее тайное недовольство в обычный треп. Валентина повернулась к своему соседу (им был Тимохин) и сказала ему ласково:

— Вы мой кавалер?

Тимохин приятно улыбнулся какой-то озорной мальчишеской улыбкой, взял салатницу и предложил ей салат.

— Вы знаете, я бегаю по утрам, — сказала Валентина.

— Я тоже бегаю, — ответил он. — Это полезно для здоровья.

— Да, еще бы!

«Что-то ты полысел, — заметила она про себя. — Женщины довели». И стала явным образом строить ему глазки.

Саня Грекова оказалась рядом с Кияшко, но тот следил за Зиминым и за своей тарелкой, и Саня обратилась направо, к белокурому курчавому Аверьянцеву.

— Чего вы хотите? — с холодной вежливостью спросил Аверьянцев.

— Налейте вина.

Он взял первую попавшуюся бутылку с вином и налил фужер до самых краев.

— Ой! — засмеялась она. — Через край!

— Да, — сказал он, — бывает.

Аверьянцев быстро поднял фужер и отлил вина в свой, расплескивая на стол.

— Теперь хорошо? — то ли спросил, то ли утвердил он.

Она заметила, что Аверьянцев свободный, простой человек, и, хотя его естественная простота напоминала обычную шахтерскую грубоватость, которую она недолюбливала в муже, сейчас, в этом беспричинном застолье, она с интересом начала угадывать характеры.

Женя сидела с одного края стола, а Зимин — с другого. Выпили за встречу и за здоровье, потом снова выпили, и завязался общий неопределенный разговор о жизни. Все ждали, что вот-вот вечеринка засверкает весельем, и хотели этого веселья, но, как современные люди, мало верили в его возможность.

Вдруг мелькнула мысль, что надо срочно женить Тимохина, человека вполне солидного, с квартирой, с положением. Валентина Богдановская кстати припомнила:

— До двадцати пяти сами женятся, до тридцати люди женят, а после тридцати — черти.

Выяснилось, что Тимохина будут женить именно черти. Стали думать о невесте, чтобы была красивая, образованная и с приданым. И Кияшко предложил странную затею: узнать, какая из трех присутствующих женщин больше всего нравится мужчинам. То ли он читал о Троянской войне, то ли не читал, а вот предложил, и всем это понравилось. Только один Богдановский стал отговаривать от этой затеи, но на него зашумели, и первый среди всех — Кияшко. Он был очень доволен своей выдумкой. Богдановский догадывался, что его Валентине не светит стать красавицей, и особенно спорить не стал.

Женщины хвалили Кияшко за остроумие, поглядывали друг на друга с шутливым выражением соперничества и смеялись без причины. Наступил тот редкий миг, когда они ощущали себя женщинами, просто женщинами, без всяких определений, какие есть на свете, — жена, хозяйка, сотрудница и так далее. Это был миг свободы и игры, за которыми должны были следовать мужские разговоры о производстве, долгие разговоры, обязательные в любом нашем веселье. И тем прекрасней он был, случайный, неожиданный и такой юный…

Решили голосовать тайно: бросать в хрустальную вазу бумажки с первыми буквами имени «Ж», «С», «В». Морозова назначили судьей. Он не пил, сидел молча, как-то в стороне от всех, внутренне в стороне, и в том, что назначили его, был прямой смысл. К тому же вспомнили, что он тоже холостяк, и, хотя не стали повторяться с женитьбой, настояли, чтобы потрудился для общественной пользы.

Мужчины держали в руках листки из записной книжки Кияшко. Они по очереди отправлялись в коридор, писали на листке одну из трех букв и, вернувшись, клали сложенные листки в вазу.

— А можно женщинам? — спросила Саня Грекова и посмотрела на Женю.

— Нет, лучше нам не надо! — воскликнула Женя. — Мы всегда субъективны.

— Позвольте спросить — почему? — спросил Аверьянцев.

Ей почудилась злая страстность в его словах, как будто, когда он глядел на нее, он видел в ней не такую Саню, какой она была на самом деле, а видел свое представление о ней. Саня знала, что подобное сейчас бывает часто; глядят на живого человека, но думают совсем не о нем, а о своих мыслях, которые при этом рождаются. И сам вопрос Аверьянцева уже заключал в себе «почему», однако вместе с тем был не вопрос, только просьба о нем. Саня в ответ сказала, что позволяет спросить. Она не играла и не прикидывалась простушкой. Ей хотелось, чтобы он держался естественно, так как она уважала в людях два качества — смелость и естественность.

Что ж, Аверьянцев усмехнулся и вымолвил свое «почему» во второй раз. Он вертел в руках чистый листок, словно показывал, что не собирается голосовать, не узнав ответа.

И снова Саня уловила настороженный взгляд Грекова. Она решила, что Игорь, как всегда, желает быть впереди всех, даже в шутливом выборе самой красивой женщины на будничной вечеринке. Его не переделаешь. Правда, до сих пор тайна — как же он женился на некрасивой Сане? Надо было Сане отвечать Аверьянцеву очень умно, — так наказывал ей взгляд Грекова.

Почему же она назвала женщин субъективными? Нет, Саня слукавила, она думает по-другому, не субъективные, а просто глупые курицы, верно? Почему? Потому что женщины не могут смотреть на жизнь со стороны, они живут внутри ее.

Саня почувствовала, что сказала очень хорошо, лучше не скажешь. Женщины продолжают эту самую жизнь, охраняют ее, носят в себе. Откуда же у них возьмется объективность? Как раз неоткуда взяться. Она есть у мужчин, ибо они снаружи.

— Где, где мужчины? — спросил Греков, ее красавец муж.

«Мужчины, — подумала она, — да их же почти нет!»

Она немного помолчала, улыбнулась своим широким ртом и махнула рукой. Мол, чего вы от меня хотите, сами не знаете?

— Ну давайте же избирать королеву! — Кияшко постучал ложкой по бокалу. — Внимание!

Аверьянцев засмеялся, взял у Кияшко шариковый карандаш и на глазах у Сани открыто написал на листке букву «С» (Саня).

— Следующий! — торопил Кияшко. — Мужья участвуют?

— Участвуют, — отвечали ему.

— Не участвуют, — отвечали тоже.

Кияшко ликовал, по-детски подпрыгивая, и никого не слушал.

— Вы кого предпочли? — шепнула Валентина Тимохину.

— Только вас, — дурашливо крикнул он.

«Сейчас за коленку схватит, — подумала она. — Зачем же так громко кричит?»

— Вы запиваете водку вином, — строго вымолвила Валентина. — Так вы совсем скоро напьетесь. Мне будет скучно.

Тимохин отвернулся от нее, но Валентина наклонилась к нему. Он увидел что-то маленькое розовое, что-то большое, соломенного цвета. «Это нос и волосы, — отметил Тимохин. — Боже мой, доконает».

— Айн момент, — повернулся к ней. — Попробуйте хоть раз станцевать с Морозовым. Безумный танцор. Весельчак. Знает восемьсот тридцать анекдотов про любовь.

«Боже, почему восемьсот тридцать?!» — усмехнулся про себя.

— А будем танцевать? — обрадовалась Валентина. — Сергей Максимович, Женечка! Давайте потанцуем!

— Ты что, водочки моей подпила? — добродушно бросил через стол Богдановский. У него блестели подбородок и губы.

Валентина возмущенно ахнула, муж наморщил лоб и поспешил:

— Пардон, дорогая!

Морозов забрал вазу на кухню. Горела духовка, пахло растопленным жиром. Ему хотелось пить. Он открыл холодильник, взял минеральной и долго искал на столе консервный нож. Сам не зная почему, он искал довольно-таки бесцеремонно, но ведь хотелось пить, а рислинг и «экстра» ему сегодня были заказаны.

Нож лежал под оберточной бумагой. Морозов напился холодного «боржоми», подсчитал листочки и разложил их на три кучки. Вернее, он рассчитывал, что будет три, но было только две. Ни один голос, даже мужнин, не достался Вале Богдановской. Бедному Валентину Валентиновичу это припомнится, пусть не играет в благородство… У Жени Зиминой было три, у Сани Грековой — четыре голоса.

«Прямо-таки праймериз! — изумился Морозов. — Прокатили Сергея Максимовича».

Его инженерный ум невольно заключил из этой простенькой ситуации, что голосовали не только за жен… То, что Женя была красивее Сани, не заметил бы только слепой, — и красива была, и женственна, и далеко не глупа. И какая разница, что Саня моложе и у нее длинные ноги? А вот Саня выиграла. Морозов тоже голосовал за нее, и причины были мелочные — что угодно, лишь бы против Зимина.

«Теперь послушаем, для чего он нас собрал, — сказал себе Морозов. — Будет играть в игру «свой парень»!»

Он почувствовал, что на него кто-то смотрит.

В окне стояла голова мальчика. Морозов поднял шпингалет, открыл оконную раму и выглянул наружу. Из соседней комнаты был выход в большую лоджию, которая доходила до кухни.

— Помогите, — мальчик протянул руку.

Морозов втащил его.

— Спасибо. Что вы тут делаете? — спросил мальчик и кивнул на листочки.

— Праймериз, — сказал Морозов.

— Я знаю, что такое праймериз. Это предварительные выборы президента в Америке, — мальчик сморщил свой торчащий зиминский нос, налил в чашку «боржоми» и сел на табуретку. — А вы работаете вместе с моим отцом?

Морозов кивнул.

— Меня зовут Игорь.

— А меня Константин. Можно Константин Петрович. — Ему понравилось, что мальчик больше не спрашивал о бумажках, хотя наверняка из морозовского ответа ничего не понял. Эту сдержанность можно было бы попробовать перевести в слова таким образом: «Я не заставлю Вас говорить то, чего Вам не хочется». (И «Я» и «Вас» были только с прописной буквы, именно в этом был смысл, мальчик подчеркивал свою независимость.)

— Вы играете в шахматы, Константин Петрович?

— Когда-то играл, даже был чемпионом. — В словах Морозова не было ни иронии, ни теплоты к своему чемпионству, и, значит, они были безжизненны. Он забыл себя в том времени и говорил, как будто читал чужую анкету.

— Вы занимались во Дворце пионеров? — спросил Игорь. — У Чудновского?

— У Чудновского. Вместе со мной занимался Стрешнев, он стал гроссмейстером. Мы все мечтали стать гроссмейстерами…

«Почему же все? — возразил себе Морозов. — Я не мечтал, а про других не помню».

— Расскажите мне про Стрешнева! — горячо сказал Игорь. — Чудновский не хотел о нем рассказывать. Он его не любил.

— У Стрешнева была сильная воля, — начал выдумывать Морозов. — Он никогда не верил шахматным авторитетам, играл только на выигрыш… Что еще? Ну и талант, конечно.

— Понятно… — нетерпеливо сказал мальчик. — А Вы с ним играли?

— Мы все играли друг с другом. Честно говоря, я уже не помню.

— Наверное, Вы ему проигрывали.

— Какая разница? — сказал Морозов. — Извини меня, Игорь, мне надо идти… Один раз он попался в атаке Маршала.

— А Вы не хотите со мной сыграть?

— В другой раз.

— Как хотите…

— Передай привет Чудновскому, хорошо?

Мальчик встал, посмотрел в окно.

— Он умер, — сказал он. — Я недавно ходил во Дворец пионеров, там мне сказали, двадцать седьмого июля он умер.

— Значит, Николай Александрович… — проговорил Морозов, — умер… Я даже не знал.

Известие вызвало в нем легкое чувство вины, вины перед кем и чем? Нет, чем же он виноват? Просто умер Чудновский, его учитель. И Морозов вспомнил комнату с двумя стоячими шахматными досками; вырезанные из фанеры фигуры подвешивались на гвозди; Чудновский в черном концертном костюме с залоснившимися рукавами; его черный чемоданчик, в котором лежали труба и шахматные журналы… Музыкант средней руки, кандидат в мастера спорта по шахматам, язвительный, самолюбивый, с печатью неудачной жизни…

— Нет, он любил Стрешнева, — подумал вслух Морозов. — В результате он прожил ради одного только Срешиева. Но говорить о гроссмейстере и подчеркивать свою забитую жизнь? Ты понимаешь, Игорь? Зачем?

Мальчик посмотрел на него ясными холодными зиминскими глазами.

— Не понимаешь, — вздохнул Морозов. — Сколько же среди нас таких, как он, кандидатов в мастера!..

Его уже заждались. Когда он вошел, Кияшко громко закричал и захлопал в ладоши:

— Одну минутку! Одну минутку! Прошу всех налить! Всех! Сейчас пьем за королеву вечера!.. Подожди, Костя, одну минутку!

Морозов сел на свое место, к нему наклонился Зимин:

— Может, все-таки выпьешь рюмочку? Сейчас ты вроде избранника божьего.

— Нет, я за рулем.

— Вот Греков за рулем, а ничего.

— У всех налито? — воскликнул Кияшко. — Константин Петрович, прошу объявить!

Морозов встал и сказал:

— Четырьмя голосами против всех трех Саня Грекова вышла на первое место.

— Ура! — крикнул Греков.

— Ура! — отозвались Аверьянцев и Богдановский.

— Поздравляю, Санечка, — Женя улыбнулась, подняла бокал. — Я не сомневалась, что так и будет. Вот и вышло по-моему. Костя, а остальные три голоса — это за Валентину? — она с особым выражением посмотрела на Морозова, и он понял ее и все же сказал правду:

— За вас, Женя.

— Ну не ждала! — засмеялась она и как-то естественно отвернулась от Морозова и уже глядела на Валентину.

Валентина серьезно и вдумчиво слушала всех.

— Верно Саня сказала, что мужчины не могут видеть сути женской красоты. Только взгляните на Валю, и все станет ясно. С нее картину писать можно.

— Ладно, Женя! — холодно сказала Валентина. — Что вы заладили утешать? Я же сама все прекрасно понимаю.

То, что она не объяснила, что́ она понимает, и сам тон, раздраженный, неприязненный, произвели дурное впечатление. Не стоило к игре относиться так серьезно.

— Эх, прекрасный пол! — неловко засмеялся Богдановский. — Вечно им не угодишь. То внимания мало, то внимания слишком много…

— Особенно от тебя, — сказала Валентина. — В магазин не допросишься сходить. Ужин, газета и телевизор — все твое внимание.

Морозов по-прежнему стоял с ненужными листочками в руках. Все с любопытством и досадой следили за началом семейной ссоры. «Выпустили джинна из бутылки, — подумал он. — Надо что-то сделать или немедленно смыться отсюда».

— Кстати о телевизоре! — сказал Морозов, загораживая бедного Валентина Валентиновича.

Валентина повернулась к нему, быстро оценивая морозовскую позицию. Ей казалось, что сейчас со всех сторон на нее посыплются упреки. Она увидела только его застенчивую слабую улыбку, но ее было трудно провести.

— Я вспомнил историю, которая касается нас всех, — Морозов чуть поклонился ей, словно собирался рассказать для нее одной, но тут же обвел взглядом стол и начал рассказывать, больше не глядя на Валентину. Общее внимание уже перешло на него, фокус удался, оставалось только преподнести современную сказочку. — Однажды к директору нашего городского цирка пришел человек с двумя чемоданами. Говорит, принес потрясающий номер. Директору, как всегда, некогда. То да се, затравленный вид. Человек открывает один чемоданчик, достает кирпич. «Атеншен, плиз!» И лупит себя по голове. Кирпич вдребезги. Достает второй кирпич, тоже — вдребезги. Директор заинтересовался. Глядят друг на друга. Улыбаются. «Подходит, — говорит директор. — А что во втором чемоданчике?»

Морозов вспомнил фантастический рассказ Кердоды и сделал паузу.

— «Там пирамидон», — мрачно закончил Морозов. Все засмеялись. Мужчины, кажется, поняли современную производственную историю, а женщинам до нее не было дела, они освободились от досадной неловкости.

— Пора и горячее подавать! — вспомнила Женя. — У меня утка с яблоками.

— Ну, а мы покурим, — сказал Зимин. — Правильно, мужики?

Получалось ладно, он это чувствовал, и даже взбрык этой взбалмошной Валечки Богдановской тоже был как-то кстати, по-житейски. Люди они разные, и хорошие, и плохие — все вместе. А Зимину все одинаковы, потому что он хозяин, для которого только одно важно — чтобы гости не скучали, не заглядывали ему в рот. Вот так по-домашнему с ними можно и дело обсудить, без всякой официальной натуги, как бы между холодными и горячими закусками. Дело у них общее, а не одного какого-то Зимина, Халдеева или Грекова. Дано нам это дело для нашей же жизни, и не будем мелочиться… Странно, что Халдеев не пришел. Завтра надо его открыто спросить: мол, побрезговал дружеским столом? А он закивает — жена, дети… А то вовсе промолчит, но все-таки точно какой-то кислятиной накормит. Забавно предположить, что Кивало встречается со своими бывшими сослуживцами из треста и сладенько поругивает Зимина. Как же не поругать, коль у нас всегда заведено свое начальство ругать! Этак приятно.

Он понял, что никогда не будет уважать своего главного инженера, как не будет — и Кияшко и Тимохина. И тут же подумал, что с ними ему легко работать, а вот с этим уважаемым народом — нравственно тяжело. Хочется сломить, расплющить, чтобы возражать боялись.

Ну пора, а рассуждения отложим до другого раза.

Они собрались на балконе, отсюда был виден красный закат опускавшегося в темное облако солнца. Завтра должен быть ветреный день.

— Скоро осень, — сказал Греков.

— На носу последний квартал, — заметил Кияшко.

— Моя потребует новые зимние сапоги, — отозвался Богдановский. — Купить бы самолет, что ли?

— Да, ты давно не путешествовал! — улыбнулся Греков. — Сергей Максимович, закуривайте.

— Я же бросил, — сказал Зимин. — Не соблазняй.

— Все равно закурите. Говорят, надо десять лет ждать, чтобы совсем отвыкнуть.

— Подождем, Игорек! — заверил Зимин.

Потянулись белые дымки, и запахло табаком. Как сладка сигарета, выкуренная после трех рюмок водки, знает только настоящий курильщик. Зимину показалось, что у него пересохло в глотке.

— Кто сказал, что последний квартал на носу? — спросил он с тайным умыслом.

— Я, Сергей Максимович, — признался Кияшко. — Это козе понятно.

— Козе не козе, но все равно ты прав. Мне удалось выбить сверхфондовые материалы, у нас открываются хорошие перспективы. И вот что я предлагаю…

Зимин взлетел и с высоты видел знамена и награды, кинохронику и тысячетрубный военный оркестр. Есть на свете удача и счастье! Ради чего живем, мужики?..

И они стали загораться. Он их оглушал, заманивал на высоту из житейской скуки.

— Сергей Максимович, мы давно мечтаем о таком деле! — раздался голос Тимохина.

Ему должен был вторить Кияшко. Зимин посмотрел на него. Но Кияшко молчал и думал.

Пусть подумает. В конце концов он скажет так, как захочет Зимин.

Греков разминал свою сигарету, найдя в ней какое-то уплотнение, мешавшее затягиваться.

Богдановский глядел на закат и легкомысленно улыбался. Толстый, розоватый и улыбающийся, он походил на старого купидона.

— Дайте мне нормальные условия, а я на все согласен, — отрезал Аверьянцев. — Кто не мечтает о настоящем деле? Я не больно, конечно, верю, но ни за что не откажусь.

Аверьянцев на лету схватил возможность обставить Грекова, — это была неожиданность. Зимин предполагал, что оба начальника участка будут в одной команде. «Ах вы голубчики, — мелькнуло у него что-то вроде этих слов. — Хорошие вы мои!»

— Вообще-то дураков среди нас нет, — заметил Греков. — Сергей Максимович предлагает месячник повышенной добычи, а что, если и дальше, до конца года?

Он наконец размял сигарету, с удовольствием затянулся и выпустил дым через нос. Его взгляд был размягчен и ласков.

— Пора бы устать от этой штурмовщины, — буркнул Богдановский. — Ни дня, ни ночи…

Но он, должно быть, сам не верил, что его послушают, и не стал дальше говорить.

— Да, до конца года! — повторил Греков. — Тогда мы не только долги покроем, но на хорошее место взойдем. Ну, Морозов, разве не так? — Кажется, он старался угодить Зимину. Это было не похоже на него, и Морозов предположил какой-то сговор Зимина с Грековым. «Но зачем? — спросил он себя. — Чтобы повлиять на нас? Неубедительно».

— Молчишь, Костя? — Зимин пожал ему плечо. — Ты самый молодой. У всех я вижу потолок, а у тебя не вижу. Ты и взлететь можешь, но можешь даже среднюю карьеру не осилить. Вот так промолчишь всю жизнь.

«Чудновский умер, — вспомнил Константин. — Вера уехала в Старобельск. Зовут спуститься с аквалангом в затопленный ствол. Этот сулит карьеру… А что я? Я вижу подводные сны. Вижу сны…»

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил он.

— Хорошо сказал. Дельно.

«Назначу его начальником участка, — решил Зимин. — Он будет моим. А Тимохин и без этого ручной. Им можно заменить Богдановского в случае чего… Мы еще поработаем, товарищ Рымкевич!»

— Солнце село, — сказал Богдановский. — Сейчас зажгутся фонари. Этот переход дня в вечер всегда очень красивый. В небе еще день, а на земле сумерки.

— Ну не грустите, Валентин Валентинович, — улыбнулся Зимин. — Завтра будет новый день.

— Я не грущу. Как это? Пирамидон? Хочется чем-то продезинфицировать мозги, вот какая штука…

— Э, бросьте стонать! — весело сказал Зимин. — Вам действия недостает. Действия, Валентин Валентинович! Скоро у вас не будет времени на расслабляющие мысли. Я вам гарантирую беспокойную жизнь.

— Не пугайте, Сергей Максимович. С вами мне и черт не страшен.

Богдановский говорил вялым, усталым голосом и по-прежнему глядел вдаль. Было видно, что он не даст втянуть себя в разговор. Это уязвляло Зимина. Не было полной удачи! Один-единственный человек портил все дело. Пусть он был бессилен, одинок и нерешителен, что с того? Он был, и все видели, что он был и есть. И кто с ним будет завтра?

— Вы устали, — холодно сказал Зимин. — Если хотите, берите отпуск за свой счет. На неделю.

— Не стоит, Сергей Максимович. — Он так и не повернулся.

— Позвольте мне сейчас уйти, — Морозов неожиданно вмешался в непонятный для него разговор. — Желаю приятно провести вечер.

Пока все удивленно на него смотрели, он кивнул головой и ушел с балкона.

— Наверное, девушка, — предположил Греков.

— Нет, не девушка, — сказал Тимохин.

Он стоял, прислонившись спиной к перилам и скрестив ноги. Это была поза молодого и уверенного в себе мужчины. Он стоял расслабленно, но был вместе с тем подтянут и собран, не переходя грань, за которой начинается вальяжность.

— Его позвали работать с аквалангом в затопленной шахте, — сказал Тимохин. — Это старый метод «Ихтиандра» — все для рекламы. — Он не осуждал и не иронизировал. Он преподносил факт взрослым людям, разговаривающим о важных вещах.

— Это опасно? — спросил Зимин.

— Известный риск, — ответил Тимохин. — Насколько я знаю, еще никогда аквалангисты в шахту не спускались.

— Он стоящий парень! — сказал Греков. — Ничего с ним не случится.

Женщины не обратили на Морозова внимания, он вышел на лестницу незамеченным. «А если бы я пришел к нему перед смертью? — снова подумал он о Чудновском. — Вспомнил бы меня?»

Он спустился на нижний этаж. Наверху хлопнула дверь, кто-то побежал по лестнице.

— Костя!

Это был Зимин.

«Вот холера! — чертыхнулся Морозов. — Будет тащить назад».

— Что, Сергей Максимович?

— Ты уезжаешь?

— Да, у меня же отпуск. Я хочу сделать важное для меня дело. После этого я ваш со всеми потрохами.

— Понимаешь, я хочу тебя попросить, — Зимин отвел глаза. — Не лезь туда. Я решил назначить тебя вместо Бессмертенко. С аквалангом в шахте еще никто не плавал. Я прошу. Это детство…

Морозов пожал плечами и сделал шаг вниз.

— Значит, вы знаете? — спросил он. — Но я не собираюсь устраивать фейерверка.

— То есть? — Зимин тоже спустился на одну ступень.

— «Ихтиандра» уже нет, Сергей Максимович. Назначаете меня или не назначаете, вы скажете, когда я вернусь. Хорошо?

Морозов торопился проститься. Он понял, что разгоряченный Зимин искренне хочет показать свое расположение. А то, что он может опасаться за него, Морозову не приходило в голову.

— А куда ты едешь? — спросил Зимин.

— В Старобельск.

— Где это? — Зимин все еще ему не верил.

— У меня там родня. Городок в Ворошиловградской области.

Все-таки кто знает, он играл или был искренним? Скорее всего, и то и другое смешалось в нем, и, как компанейский шахтерский парень, Зимин желал ему только хорошего, а как бюрократ — с выгодой для себя показывал это желание.

— Ну, счастливо, Костя, — Зимин протянул ему руку. — Смотри!

Он казался расстроенным.

Вернувшись домой, Зимин увидел, что первый беспорядок застолья с его внешней некрасивостью, бросившейся ему в глаза, когда он уходил, теперь сменился новой картиной. Стол был сервирован другой посудой, сиявшей отраженным золотистым светом люстры. На краю серебрилась еще не разобранная кладка ножей и вилок, тоже других, взятых из набора, подаренного Зимину к свадьбе. В последний раз ими пользовались в Новый год, и с тех пор они лежали в устланной малиновым бархатом коробке.

— Сережа, — сказала за спиной Зимина Женя.

Он посторонился, пропуская ее, и вдруг спросил:

— Тебе помочь?

— Что ты! — улыбнулась она.

Хотя в ее голосе не прозвучало даже тени упрека, Зимин смутился.

— Как хочешь, — сказал он. — Тебе не нравится… все это?

— Почему не нравится? Я хотела, чтобы ты пригласил своих… — Она поставила на угол блюдо, что-то отодвинула, поправила и переставила блюдо в центр. — А смотри, как пошел сыр с чесноком!..

— А где Игорь? — спросил Зимин.

— На кухне.

— Ладно, — он пошел на балкон.

Мужчины уже покурили. Они разговаривали о работе, словно на планерке. Богдановский вспомнил случай, когда разоблачил Грекова: у того под лавой был целый состав порожняка, а он получил еще один, раззвонив всем, что с минуты на минуту остановится, если не придут вагонетки.

— Прямо только вороны летают, — усмехнулся Греков.

— А это непорядочно, — сказал Аверьянцев.

— Что-что? — переспросил Греков.

— Непорядочно, — с тяжеловесным миролюбием вымолвил Аверьянцев и поглядел на Зимина.

— Мы получаем спаренные электровозы и четыре платформы с вагонетками, — ответил ему Зимин. — Можешь успокоиться.

— А я не волнуюсь. Вас снимут, а не меня.

— Знаешь, кого ты напоминаешь? — улыбнулся Зимин. — Моего сына. Вчера он говорит мне: ты не так меня воспитываешь, хоть раз послушай в девять часов передачу «Взрослым о детях».

— Я знаю, в одной школе у девятиклассницы нашли противозачаточные таблетки, — радостно сказал Кияшко. — К чему мы идем?

— Думаешь, я боюсь, что меня снимут? — спросил Зимин Аверьянцева.

— А по-твоему, лучше аборты? — сказал Греков.

— Да, месячный план мы провалили, — продолжал Зимин. — «Орел» подрезал… Но в сравнении с августом все равно дадим больше.

«Почему я оправдываюсь?» — подумал он.

— При чем тут аборты? — удивился Кияшко. — Если б с твоей дочкой случилось такое, как бы ты говорил? Раньше рожали по десять детей, слабые умирали, а сильные оставались, а теперь рожают одного и трясутся над ним. Вот и вырастает чудо.

Все что-то говорили, и лишь на другом конце балкона один Богдановский молчал, грузно опершись на перила и глядя куда-то в небо между домами.

«Могут снять! — решил Зимин. — А мы только стали голову из помоев высовывать…»

Он подошел к Богдановскому, тоже оперся локтями на перила и, желая сказать ему что-то хорошее, стал вспоминать, с чем же хорошим он может к нему обратиться. Про электровозы он уже сказал… Будущее, заключенное в мыслях о работе, сейчас сделалось узким.

— Мы с тобой ровесники, Валентин, — вымолвил он. — Через десять лет нам по пятьдесят. Выходим на финишную прямую.

— Уже вышли, — буркнул Богдановский, не повернувшись. — Да ты не бойся, никто тебя не тронет. Ты всегда будешь современным.

Он впервые говорил на «ты». Это было неожиданно и как-то нехорошо. Зимин посмотрел вниз, во двор, где по дорожке ходила со своим малышом соседская чета Зайцевых, и, хотя смотрел на дружную семью, видел и обвисшие толстые руки Богдановского, и его спокойное лицо, выражавшее что-то трудное. Вопрос «Что с ним?», возникающий как бы сам по себе, касался лично Зимина. Выходит из строя один из старых гвардейцев, выходит накануне больших дел — тут требуется стать психоаналитиком и лечить Валентина Валентиновича. Снимут, не снимут — пока вопрос не в этом…

Зимин вспомнил: месячник повышенной добычи, «орел», уход Морозова на рискованное приключение, но Богдановский не отвечал на эти сигналы.

В другом конце балкона Греков рассказывал историю о старом неверном муже, который назначил свидание одной красавице ночью в саду, а та послала вместо себя его жену, и он в темноте жену не узнал, принял за юную насмешницу… Зимин, не глядя на Грекова, представлял четкий мужественный рисунок его лица, подчеркнутый рукой знакомого парикмахера, и настроение его слушателей, Аверьянцева и Кияшко, тоже представлял: вот Аверьянцев — сто семьдесят девять сантиметров роста, поджарый, покатые широкие плечи, красноватая кожа, глаза светло-голубые, почти серые — открыто глядит на Игоря Грекова, во взгляде нет и тени враждебности, но есть твердость; вот Кияшко… А Кияшко как Кияшко…

«Может, из-за этого выбора красавицы?» — подумал Зимин и просигналил Богдановскому:

— У нас нет культа женщины. Мы поэтому дикари, азиаты…

Он вспомнил свое ощущение, когда Валя Богдановская, излучая злобную энергию, атаковала Валентина Валентиновича. В ту минуту Зимину было стыдно, а каково было ее мужу?

Богдановский повел рукой, как будто сигнал на него подействовал.

— Что же выходит? — продолжал Зимин. — Женщины почти нет. Есть женщина-мать, женщина-работник, женщина-домработница. А женщины как женщины — нет. Вот они и вымирают. А мужики превращаются в скотов.

Иногда Зимин умел хорошо сказать.

Голова Богдановского туго повернулась на короткой шее. Выражение какой-то обреченности по-прежнему оставалось в его спокойных глазах.

— Семейную жизнь надо строить, а не пускать на самотек, — наставительно произнес Зимин.

— Ты о моей семейной жизни? — спросил Богдановский.

— О твоей. Ты же на себя не похож!

Можно было подумать, что у самого Зимина не было семейных проблем. Почувствовав, что расшевелил Валентина Валентиновича, он в радости от собственной проницательности не заметил, как Богдановский загорается болезненным гневом. Но только были сказаны слова: «надо взглянуть на жену с другой стороны», как Богдановский выпрямился и, в отчаянии улыбаясь, воскликнул:

— Ты!.. Ты кто такой?.. Посмотри на себя! Нет, ты посмотри!

— Тише, тише! — усмехнувшись, остановил его Зимин. — Что с вами?

Он молниеносно перестроился, и его ирония (не растерянность, не неловкость, а едкая ирония) опытного, привыкшего к противоборствам человека действительно остановила Богдановского. Тот сделался смешон. Ведь не мог же он объяснять, что́ с ним… Он мог кричать, размахивать руками, возмущаться, а вот открыться — нет, не мог. Личная жизнь, какой бы горькой она ни казалась, была у него одна, и ради нее он должен был подавить свою вспышку.

«Жалко все-таки, — подумал Зимин, глядя, как Богдановский мучительно ломает себя. — Скоро опять полетит куда-нибудь в Калугу».

— Ну ничего, ничего, — сказал он без обиды. — Я не собираюсь лезть тебе в душу. Сам не люблю таких деятелей… — И похлопал Богдановского по животу. — Давай-ка с тобой выпьем. Сепаратно.

Он перестроился еще раз и, славно посмеиваясь, сделался своим парнем, обаятельным простодушным малым, на которого невозможно обидеться.

— Что ты? — приговаривал Зимин, подталкивая Богдановского. — Упираешься?.. Я тебя прошу, Валентин Валентинович…

— Да ну, — хмурясь, сказал Богдановский. — Да не хочу пить… Да что ты меня тащишь? — А сам медленно шел следом за Зиминым, еще не понимая, что подчиняется условиям давно заведенной игры.

Вскоре застолье продолжилось. Снова говорили о работе, политике, детях, писателях, дефицитных товарах, и все пошло вполне интеллигентно, естественно и в меру весело. Зимин чувствовал, что вечер удался. А почему бы ему не удаться? Гости не скучали, угощение было богатое, хозяйка — умна и красива. Так что, конечно, удался. Нелепо даже думать, что могло быть иначе… Нет, нет, удался вечер. И ничего страшного, что Богдановский отделялся от других упорной неразговорчивостью.

В действительности же все было не совсем так, как думал Зимин, играя разученные роли начальника, рубахи-парня, хозяина дома, мужа и отца. Он и сам ощущал какую-то странную, невыразимую тревогу. Словно среди гостей незримо присутствовал еще кто-то, грозный и всеведущий, и словно этот «кто-то» стоял за спиной Богдановского.

Мысль о будущем — так можно было назвать то, чего он боялся.

X

Морозов завел мотор и поехал к своему дому. Дорога на Старобельск находилась в той же стороне, но он отметил, что едет в сторону дома. Какая-то случайная догадка заставляла его думать именно так.

В этой догадке соединилось все сразу. Все, чем он жил последние минуты, дни и годы, — может быть, вся юность. У нее даже было название «Чудновский». Название или символ, но это не играло никакой роли. Покойный тренер не имел к названию отношения, хотя была использована его фамилия. В догадке не заключалось ничьего имени. Она была идеей, чувством вины и еще чем-то необъяснимым. Просто Чудновский умер, и это было прощанием с той далекой жизнью, которой когда-то жил Морозов. В ней были Вера, «Ихтиандр», шахматы, и что бы там ни было, а была свобода, которая не дает человеку пропасть бесследно. Что ждет Морозова дальше? Вот вопрос, возникающий из догадки, из любого отныне действия окружающих. Дальше-то что?! Казалось, сама жизнь кричит Морозову об этом. Она кричит, а мы не слышим или делаем вид, что не слышим, что еще хуже. Но он-то слышал! Он понимал, куда зовет его Зимин. Стать Зиминым — вот куда. И как ни упирался бы Константин, как ни рвал бы постромки, другого пути у него уже нет. Не видел он.

И поэтому, конечно, Морозов отказался от спасательных работ в затопленном шахтном стволе. Они не могли ему помочь, они его тянули назад, в прекрасное прошлое. Глупо было поддаваться Павловичу.

— Глупо и хорошо, — вдруг пробормотал он. — Именно глупо и хорошо!

Морозов проезжал старый центр города, — здание оперы в ложноклассическом стиле, танк Т-34 над могилой танкиста, кинотеатр имени Тараса Шевченко. Уже зажгли фонари. Возле кинотеатра двигались два встречных потока молодых людей, потом потоки шли обратно, образуя замкнутый круг. В этом движении всегда было что-то вынужденное, похожее на обычай с утраченным значением. Здесь гуляли Морозов и Вера несколько лет, несколько лет подряд, бесцельно, счастливо, по кругу…

«Глупо и хорошо!»

Морозов взглянул на спидометр: скорость была нормальная, шестьдесят километров в час. Это его удивило — что такое норма, для кого она? Он с удовольствием прибавил газа.

Вскоре показался дом, сиреневый свет убогой рекламы магазина «Тюльпан». Морозов поднял взгляд до третьего этажа. В его окне горел свет. Он механически включил левый поворот и въехал во двор. На балконе третьего этажа, чуть свесившись вниз, стояла Людмила, сквозь прутья белели ее ноги.

— Эй! — она замахала рукой.

Морозов высунул в окно поднятую кисть левой руки и тоже помахал ей. Он так и не понял, зачем въехал во двор. Должно быть, по привычке. А может, его не хотели отпускать в Старобельск?

Пришлось подняться. Он отпер дверь своим ключом, остановился и посмотрел на освещенную прихожую. Вчера, он помнил, здесь не горела лампочка.

Людмила вышла из комнаты, тоже остановилась, мягко опершись спиной на косяк.

Они смотрели друг на друга и улыбались.

У нее была новая прическа «сэсун», такая же, как у Жени Зиминой, — как будто приподнятые ветром и не упавшие волосы.

— Сказать, о чем ты думаешь? — спросила она.

— Я лучше сам. — Он шагнул к ней, наклонил голову: — Красиво…

— Чепуха, — сказала Людмила. — Ты собрался с аквалангом в шахту. Но я уже выпустила весь воздух.

— Там воздуха и не было, — отозвался Морозов. — Я тебя прощаю.

— Значит, не едешь?

— Еду. В Старобельск. Я хочу, чтобы ты все знала: я еду к Вере. Она сейчас там.

— Да, там акваланг не понадобится, — сказала Людмила. — Что тебе приготовить?

Он понял, что она сейчас спрячется за какое-нибудь хозяйственное дело, и тогда ей ни за что не объяснить, что с ним случилось.

— Ничего не надо, — сказал Морозов. — Возьму кофе, и все. Я уже приготовил, но эти черти выдули.

Она кивнула:

— Значит, кофе? — И пошла на кухню.

Он пошел следом.

— Понимаешь, иногда мне кажется, что ее не было совсем, — сказал Морозов и тронул Людмилу за руку. — Но иногда… Иногда просыпаюсь с таким горем, что жить не хочется. Она снится. Я ничего не могу сделать. Она снится, а ее нет…

Она накрыла его ладонь, слегка сжала и отстранила.

— Я ведь никогда не спрашиваю, что у вас случилось, — произнесла Людмила не очень весело, но все же спокойно, без ноток утешения, упрека или обиды. — В конце концов, у всех одинаково. Поезжай, переспи с ней и успокойся.

— Мила! — воскликнул он.

— Я же и виновата? — спросила она. — Давай лучше поужинай.

— Ужинал. Был в гостях у Зиминых.

Она сняла с чайника крышку и набирала воду. Кран открыла широко, струя клокотала.

— Все равно у тебя с ней не выйдет, — сказала Людмила. — Напрасно ревную. Вылечишься!

Она стукнула чайником о конфорку, сломала спичку, зажгла вторую.

— Мила, — окликнул Морозов, — не надо никакого кофе. Обойдусь.

— Ладно, сварю. Зимин тебя собирается повышать, если зовет в гости.

— Да брось ты этот чайник!

— Отстань. Последний раз ухаживаю за тобой.

Да, это было то, о чем он не хотел думать: последний раз. Он рвал с ней. Все ее разговоры о свободной любви были ерундой. И если бы она была уродливой, вздорной, жадной, глупой, ну, тогда, может быть, было бы порвать проще… Да нет, отчего же проще?

— Почему ты не догадалась забеременеть? — подумал он вслух.

— Идиот! — бросила она. — Я себя еще уважаю. Могла бы и сама тебя удержать.

Не хватало, чтобы она его действительно удерживала. Но ведь и не удерживает, не плачет, глаза сухи…

— Кто тебя за язык потянул с твоей откровенностью! — буркнула она. — Ехал бы молча. Верочка тебя бы выставила…

Людмила слишком часто повторяла это, словно убеждала себя или, может, — Морозова.

— Как ты будешь расплачиваться с Зиминым? — Она заговорила о другом, что сейчас ее совсем не интересовало. — Он тебя купил? Это было просто?

Здесь она могла не сдерживаться, понял Морозов. Он промолчал, потому что она спрашивала, а думала об ином.

— Зимин меня купил, — легко согласился он. — Купил! Я мелкий человек…

Она села, сгорбилась и смотрела долгим взглядом на огонь. Потом она вымыла термос, налила кофе, завинтила крышку. И молчала.

Морозов приблизительно представил все то, что Людмила должна была ему сказать. Он ждал. Прошла минута или две.

— Кофе готов, — вымолвила Людмила. — Помолчим на дорожку?

И он понял, что ничего она не скажет. Не захотела. Она поглядела на него и улыбнулась:

— Нам с тобой было хорошо, правда?

— Прости меня, — сказал он.

— Я все поняла. Но нам было хорошо, правда?

— Я должен это сделать, — повторил Морозов. — Пусть я сентиментальный кретин, но я должен.

— Господи, какой ты невыносимый, — снова улыбнулась Людмила. — Теперь я знаю, почему у вас ничего не вышло. Верочка была мудрее меня.

…В девятом часу вечера Морозов выехал. Теперь ничто не могло его задержать. Он рассчитывал после полуночи быть в Старобельске.

Его обгоняли редкие такси, он обгонял троллейбусы. На улице было мало машин. Наступили тихие часы просторных дорог, когда те, кто торопился днем, уже успели домой, а те, кто в долгом пути, чувствуют себя спокойно и хорошо. Правая нога плотно прижата к педали акселератора, левая упирается в пол, а не нависает над педалью сцепления, как нависала днем, потому что днем — это не езда, это бесконечные торможения, потоки и маневры; днем — это нервная работа, но вечерняя езда — это удовольствие. Верно, скорость пьянит. Но что творит с водителем свободная дорога? Манит? Одурманивает? Заколдовывает? Кто его знает, что она с ним творит… Только хочется лететь навстречу этому вольному пространству, размеченному километровыми столбами, и не сбавлять скорость на поворотах и, заваливаясь набок от центробежной силы, выкручивая руль и выходя на встречную полосу, думать о себе как бы со стороны: «Ну ведь это уж слишком!» И при этом бояться перевернуться и жаждать риска и скорости. Это странная увлекательная игра, и редко кто удерживается от нее. Есть такие минуты, когда надо остро ощутить себя и свою свободу распоряжаться собой и заглянуть куда-то в темноту.

Выехав за город, «Запорожец» шел на своей предельной скорости — сто километров в час.

Быстро темнело. Морозов включил фары. В белых столбах света были видны бесчисленные живые точки, летевшие навстречу машине. Они разбивались о стекло, оставляя черные пятнышки.

Поля, деревья и столбы уже теряли свою окраску и становились серыми. Одно лишь небо сохраняло на закате светло-зеленый цвет, переходящий в темно-синий.

В кабине все ярче казался отсвет приборного щитка и голубоватого указателя фар. От внешней темноты и этого слабого света, частью отраженного в низу ветрового стекла, кабина делалась еще меньше, а сама машина представлялась живым существом. Морозов изредка поглядывал на щиток и о чем-то мысленно просил своего «горбатого». О чем именно просил — не знал. Но «Запорожец» понимал его, это не вызывало сомнений.

Вечерняя и ночная дорога однообразна. Ослепят на секунду фары встречной машины, вы переключаете свои на ближний свет, а встречная тотчас тоже переключает, — и разъезжаетесь с теплым чувством к незнакомому человеку. Он понял вас и не стал мешать. Но попадется упрямец и на ваше перемигивание фар не обращает внимания, и тогда, видя перед собой непроглядную черную ночь, вы тоже ослепляете его и мчитесь с яростью.

Потом глаза снова привыкают к дороге, и минута за минутой, километр за километром ничего вокруг не изменяется. Тянется вдоль обочины поле с черными безголовыми стеблями подсолнуха, затем тянется лесополоса, а за ней — кукурузное поле, похожее на елочную делянку…

Игра с риском уже давно надоела, вы невольно начинаете отвлекаться от дороги, и перед вами встают иные картины.

В пути Морозов почему-то всегда думал не мыслями, а картинами. Мыслей или умозаключений у него не появлялось, но, видя асфальтовое покрытие, обочину, дорожную разметку и почти все подробности движения, вместе с тем видел — или вспоминал? — совсем другое. Такое двойное видение, конечно, мешало, отвлекало внимание, и поэтому днем Морозов был собран и сосредоточен. Может быть, днем и мелькала перед ним ерническая физиономия Зимина или черно-белый эскиз подземелья, однако — на мгновение…

А сейчас он стал спрашивать Людмилу:

— Ты сказала, знаешь? Ничего ты не знаешь! Если я не знаю, то кто же еще может знать…

На что Людмила ему отвечала:

— Все-таки Верочка была мудрее меня…

Больше Морозов не вспоминал о Вере. Он проехал сквозь какие-то поселки и деревни, тускло освещенные редкими фонарями, и дорога снова пошла среди темных полей и лесополос. Появились белесые клочки тумана. Пахло гарью недалеких терриконов. Морозов думал о Павловиче, зиминском сыне и о чем-то тревожном, пробившемся из разных дней и лет.

Так он ехал, и в лучах фар по-прежнему летели живые точки, и нечастые встречные машины перемигивали светом, а некоторые ослепляли. В дороге мало что изменилось. Но переменилось настроение Морозова. Он задавал себе нелепые вопросы…

«Почему не получилось с Верой?»

«Зачем я отказал Павловичу?»

«Почему я ни разу не пришел к Чудновскому?»

«Что́ я сделал с Людмилой?»

И ничего не мог ответить себе, и только гнал что есть мочи, ища в риске развлечение.

Странно ведет себя человек, когда находит на него такое настроение! Ему хочется разрушить планомерное течение жизни любым способом, ему тошно оставаться в одиночестве, тянет на люди, он становится болтлив и сентиментален, в нем зреют сумасбродства, и ему хочется действия, бескорыстного, самоотверженного действия…

«Еду в Старобельск! — повторял Морозов. — Еду в Старобельск!..»

Эти слова звучали в нем как обещание. Городок должен был все разрешить.

Морозов радостно вспомнил бабушкин дом, увидел выросший садик, постаревших соседей, и ему стало сладостно грустно. Он освобождался, он ехал туда…

Утром он еще спит, а бабушка стучит на кухне, и через проходную комнату шагают дед, отец и мать, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить Костю. Половицы все равно скрипят. Он слышит звяканье рукомойника, шепот, снова скрипят половицы. От свежей наволочки слабо пахнет нафталином. Глаза Морозова закрыты. Он оттягивает свой подъем, как ребенок, и чувствует, что сейчас это можно… Резко вскинувшись, Морозов встает босыми ногами на домотканый полосатый коврик. На стуле лежат его брюки и рубаха. Он толкает дверь в сени, где стоит газовая плита, и видит бабушку. «Доброе утро!» — весело говорит Морозов. Бабушка поворачивается на его голос, улыбается, морщится, глаза слезятся. «Мы тебя разбудили?» — ласково и виновато спрашивает она. Из-за одного этого выражения ласки и вины на ее лице Морозову становится жалко ее. У нее, как всегда, ветхое платье, а туфли обсыпаны мукой.

«Нет, не разбудили, — говорит Морозов. — Я ведь рано встаю. Привык».

«А раньше любил поспать», — вспоминает бабушка. Садятся завтракать. Отцу и матери надо торопиться на работу, но они расспрашивают сына и не торопятся. Отцу уже почти шестьдесят, а деду больше восьмидесяти лет. И Морозов видит, что вокруг него — старики. Все в доме осталось таким же, как и в тот год, когда он уехал учиться, — настенные часы в темном футляре, дубовый буфет с резным орнаментом, зеркало в бесчисленных черных точках, а то, что изменилось, не изменило общей картины, этих двух проходных комнат, этого низкого потолка, этих маленьких окон. Но прежде здесь жили два старых человека, теперь их стало четыре. Морозову бросается в глаза затертое пятно на отцовском галстуке.

Отец работает в межколхозной строительной организации, он ждет пенсии. «Тебе надо перейти в НИИ, — говорит отец. — Хватит лямку тянуть».

«Никого не слушай! — советует дед. — Главное, делай, что по душе. И не женись подольше. Не женись, Костик. Все бабы — ведьмы». Старик совсем высох, у него начинается катаракта обоих глаз. Он глядит сквозь толстые очки, а бескровные губы смеются.

«У тебя уже седые волосы!» — удивится мать. У нее крашенные хной темно-каштановые волосы, морщины вдоль шеи. Она никогда не простит отцу жизни в этом захолустье и говорит, что уедет вместе с Константином. Бабушка машет на нее рукой:

— Кушай, Костик.

Отец и мать уходят, а бабушка не отпускает Морозова из-за стола и настраивается на долгий разговор.

— Ты похудел, Костик… Может, ты на еде экономишь? Не надо на еде экономить.

— Нет, ба. Я не экономлю.

— А денег тебе хватает?

— Хватает.

— Мы тебе дадим. Я откладываю для тебя.

Морозову становится неловко.

— Зачем мне деньги? — спрашивает он. — Не надо.

— Нам что-нибудь купишь.

— Я и так куплю, не надо.

Но Морозову по-прежнему неловко: он давно обещал подарить бабушке кофту.

— Расскажи, как ты живешь? — выручает его дед. — Работы много?

— Когда как.

— Не путайся с падшими женщинами, — говорит бабушка. — Ты блюди себя.

— Ой, ба! — смеется Морозов и обнимает ее.

— Нет, Костик, я серьезно. Сейчас девушки не блюдут себя, много заразных болезней.

Морозов отмалчивается.

— А что тебе снилось? — бабушка меняет тему разговора. — У меня сонник. Я тебе разгадаю сон.

— Не помню, — говорит Морозов. — Иногда море снится, сад и девушка.

Бабушка выдвигает ящик буфета, где лежат фонендоскоп, книга лекарственных трав, сонник. Евангелие без задней обложки, игральные карты, таблетки аспирина и старые письма.

Она берет сонник и повторяет:

— Море, сад, девушка…

Дед заглядывает в книгу и шевелит губами. В соннике многое есть, а вот «моря» нету, и бабушка ищет слово «вода». Она знает сонник почти наизусть. Морозов тоже кое-чего помнит из него. Например, яблоки на дереве — новое родство, хлеб — радость, земляника — подарки, груша — печаль, лук — успех, морковь — выгода, рыба — деньги, грибы — помощь…

— Как отец? — спрашивает Морозов у деда. — Все еще боится начальства?

— Боится, — вздыхает дед. — Я уж молчу… А в прошлом году Василий помер. Помнишь, наша пасека у него в саду стояла?

— Да, бабушка писала.

— Твой отец боится начальству перечить, а потом кары от него имеет. Зачем же соглашаешься строить сверх плана, ежели знаешь, что никак не справишься? — Дед наклоняется к Константину, от него исходит чуть уловимый табачный запах. — Тебя тоже жмут? Или ты других жмешь?

— И меня жмут, а бывает, и я, — говорит Морозов. — Ты куришь, дед?

— Куда мне курить…

Бабушка поднимает над книжкой глаза:

— Курит, Костик. В сарае курит… Хоть ты ему скажи… Много ли ему осталось?..

— А ну цыц, глупая баба! — сердится старик.

— У-у! — укоризненно произносит бабушка.

Потом она снова отрывается от сонника:

— Костик, а где та девушка? Как ее звали?

— Вера. Я женюсь на ней.

— Ой, Костик! — огорченно говорит она. — Не женись. Она для тебя старая. Тебе надо молодую, чтобы ты ее себе воспитал.

Дед кивает.

Морозов улыбается им, встает из-за стола и выходит на улицу. Он идет к Вере.

Дальнейшее он не может себе представить… Дед и отец давно не живут на свете, мать вышла замуж, а в доме поселилась горечь.

На подъеме Константин включил третью передачу. Под днищем машины что-то громко треснуло. Он прибавил газа. Двигатель заревел, но «Запорожец» замедлял ход. Морозов нажал на педаль тормоза — тормоза сработали. «Полетела коробка, — спокойно подумал Морозов. — Конец путешествию».

Отпустив тормоза, он скатился с подъема. Он не остыл от езды. Не верилось, что поездка закончилась.

«Что ж ты так? — мысленно спросил кого-то Морозов. — Именно сейчас?»

Он взял лежавший за задним сиденьем аварийный фонарь, красный пластмассовый сундучок с огромным рефлектором. Став на колени за машиной, осветил поддон двигателя, задние колеса, корпус коробки передач. Блеснул белый стальной излом. Левая полуось была сломана.

Морозов встал, отряхнул колени и стал ходить по дороге взад-вперед. Поломка была простая. Если бы у него оказалась запасная полуось, он бы отремонтировался за полчаса.

Через несколько минут, проведенных в бездействии на пустынной дороге, Морозов с тоской подумал, что здесь придется сидеть до утра, а потом где-то разыскивать злополучную железку.

Он подошел к «Запорожцу», взялся за холодную, покрытую росой ручку и безнадежно посмотрел на мутно сереющий асфальт. Ни огонька!

Константин влез в машину.

— Что же делать? — спросил он себя.

Он взял термос, выпил горячего кофе и закурил. Надо было устраиваться на ночлег. Рано утром его зацепит буксиром какой-нибудь попутный грузовик и дотащит до ближайшего населенного пункта. Морозов не намеревался возвращаться.

Он нащупал под сиденьем рычажок, дернул его, и сиденье откинулось назад. Морозов попробовал прилечь. Было неудобно. В шею уперлась откинутая спинка, а ноги оставались на полу. Тогда он стащил с сидений матерчатые чехлы, свернул их и подложил под голову. Больше ничего нельзя было придумать.

И закрыл глаза.

К нему сразу подошла Вера в подвенечном платье и в короткой фате.

— Тебе нравится? — спросила она. — Жалко, что у нас самое хорошее теперь позади. Идем?

— Идем, — согласился Константин.

У нее было желтоватое лицо с тонкими морщинками возле глаз.

Вера протянула ему деревянную шахматную доску. Морозов огляделся, не зная, куда сунуть этот предмет. Вокруг ничего, кроме «горбатого», не было. Он опустил доску на гравийную обочину.

И доска сама собой раскрылась. Это был первый подводный дом «Ихтиандра», выкрашенный в белый цвет.

— Это мне снится? — спросил Морозов.

Вера кивнула на дом. В его помещении стоял Чудновский, одетый в черный концертный пиджак. В его согнутых руках над белыми манжетами сияла труба. Увидев Морозова, он заиграл: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» Протяжный, сдержанный плач разлился по дому.

Из отверстия в полу, где стоял прозрачный круг воды и скользили рыбы и рачки, вынырнула мокрая голова Павловича в маске и загубнике.

— Сыграй что-нибудь веселое, — попросил он, выдернув изо рта загубник.

— У меня сломалась полуось, — пожаловался Морозов.

— Вот видишь! — воскликнул Павлович. — Надо тебя развеселить. Французы давали своим акванавтам сухое вино, а у нас всегда был сухой закон.

— Что играть? — спросил Чудновский. — Раньше Костя любил рискованные варианты, например королевский гамбит или атаку Маршалла за черных…

Из дневника Константина Морозова

30 июля. Прошло несколько месяцев с того мартовского вечера, когда мы задумали погрузить в Черное море подводный дом и жить в нем. У нас не было ни подводного дома, ни гидрокостюмов, ни лодок. Мы крайние индивидуалисты и дилетанты. Среди членов клуба есть инженеры, техники, врачи, летчики, шахтеры, студенты, но нет ни одного профессионального водолаза.

С марта до июня каждому из нас по многу раз приходилось менять специальность. Сегодня мы чертим детали подводного дома, завтра свариваем эти детали из обрезков металла, послезавтра превращаемся в портных — кроим и склеиваем водолазные костюмы. Затем ремонтируем списанные лодки и моторы. Все это длится много дней, точнее — вечеров. А днем мы заняты на работе.

Сейчас месяцы вечерних работ, поисков оборудования, нужных специалистов, погрузка — это уже позади. По железной дороге ушли в Евпаторию два вагона с нашим оборудованием: дом, лодки, компрессоры, электростанция, кабели и шланги, медицинское оборудование. Мы вылетели самолетом. У каждого по 20 – 30 килограммов груза.

3.30 утра. Мы на Тарханкуте, недалеко от села Меловое, в восьмидесяти километрах от Евпатории. Нас встречают шестеро ребят, сопровождавших вагоны. Оборудование доставлено ими сюда за один день.

1 августа. Тарханкут все больше привлекает нас. Степь, камни, колючки, ни деревца вокруг. Но узнайте его поближе, и он вас очарует своими гротами и пещерами, скалами, морем, свободой и простором.

На холме у бухты с пологим песчаным берегом натянут белый купол парашюта. Вокруг палатки. Колодец, который, наверное, помнит крымских ханов. Тень от парашюта — единственная на всем побережье.

Белый дом из железа с красной надписью «Ихтиандр» стоит на траве. Пахнет полынью и овечьим пометом.

Я почти счастлив. Конечно, эксперимент пройдет блестяще, и мы заткнем за пояс Кусто с его программой «Преконтинент». Мне тревожно, но это хорошая спортивная тревога перед стартом. Иными словами, небольшой мандраж.

Вспоминаю Веру, отца, деда.

Я любил Веру, она любила меня. Почему же у нас ничего не вышло? Этот вопрос всегда приходит на ум, когда я вспоминаю ее. Иногда она снится мне, и, еще не проснувшись, я испытываю тяжесть непоправимого горя, подобного смерти. А утром, пока не отвлекся работой, испытываю тоску. Видит ли Вера меня во сне? Не знаю. Скорее всего, нет, — хотя это лишь предположение… Если она замужем, пусть она будет счастлива.

По-видимому, я жестокий человек. Как я могу искренне желать ей счастья, если одновременно надеюсь, что успех «Ихтиандра» заставит ее вспомнить обо мне? Ведь вспомнив, Вера возродит на миг и любовь и испытает горечь потери, какую испытываю я.

Но пусть она будет счастлива. Для меня на свете живут две Веры, одна — со мной, другая — без меня. Это мистическое объяснение, может быть, самое правдивое.

2 августа. Открытие лагеря. Бидоны с сухим вином. Почти пятьдесят человек поют песни.

4 августа. Найдено место для дома. Глубина двенадцать метров. Рядом удобная бухта для лодок и озеро, соединенное с морем подводным гротом.

Перенесли дом на берег. Начались работы с балластом: бетонные параллелепипеды на полторы тонны весом укладываются в кассеты, по три блока в кассете. Сухопутная команда закатывает их в море и передает подводной группе.

7 августа. Спущены на воду дом и десятивесельная шлюпка. Я едва не сломал ногу. При спуске лодки ударило бревном-катком. Тяжелую лодку едва волокли, но я заорал, и ее мгновенно подняли.

10 августа. Работаем шестой день. В бухте плавает наш дом. Он наполовину затоплен первой кассетой блоков. Вокруг него стая подводников в разноцветных гидрокостюмах. Мы заводим тросы, подтягиваем их ко дну лодки и затем манипулируем ими. Все это идет медленно и тяжело. Ловлю себя на мысли, что в шахте легче.

Среди всех выделяются Павлович, Ипполитов и Бут. Павлович по натуре разбойник. Подводный дом а-ля Кусто — его идея. Сегодня он обрадовал народ: «Вы думаете, сейчас тяжело? Напрасно думаете! Мы занимаемся неизведанным делом, за такие дела можно заплатить жизнью».

…Вечером с моря пришла гроза. Молнии, фантастические по силе и форме, врезались в воду. Шел тяжелый страшный дождь с ветром. Затопило две палатки.

11 августа. Люди устали, нервничают. Неудача — сорвалась нижняя кассета блоков. Трое готовятся к отъезду: не выдержали.

13 августа. Почти трое суток с короткими перерывами льет дождь. Лагерь еще стоит. Десятивесельную лодку сорвало с троса и било о камни. Двигатели вышли из строя. Дом целую ночь грохотал и булькал. Бухта залита грязью из прибрежных оврагов. Между палаток бродят печальные фигуры — кто в гидрокостюме, кто в плавках, кто в резиновых сапогах и в плаще. Только на кухне не утихает жизнь.

В эти дни было достаточно времени для раздумий. Прошла половина отпуска. Дом еще не установлен. В лагере все больше недовольных. Я не представлял, каким будет этот отпуск. Боюсь, мало кто представлял.

Кажется, мы стоим на быстро вращающемся круге. В центре группа железных ребят. Вокруг еще десяток. Они держатся прочно, хотя центробежная сила действует и на них. Дальше — остальной лагерь. Одни стараются приблизиться к центральной группе, другие слетают с круга. Главное — удержаться тем, кто в центре. Хочется думать, что я неподалеку от них.

14 августа. Общее собрание членов клуба. Быть или не быть эксперименту? Очень трудно. Никто не считает положение безнадежным. Заросший до глаз черной щетиной Павлович ерничает. Он уверен без оглядки. Почему-то такой лидер меня раздражает. Предлагаю назначить руководителем эксперимента Юру Бута. Павлович остается председателем совета «Ихтиандр», но безусловно он обижен. Нам приходится пожертвовать чем-то легким, цельным и, быть может, сильным ради успеха. А Бут умница, у него нешаблонное мышление, спокойствие, умение, планировать последовательные операции, анализировать каждую из них. Эти черты инженера-экспериментатора сейчас намного важнее, чем романтика Павловича.

15 августа. Первыми акванавтами хотят стать четверо: Павлович, Ипполитов, Бут и я. Медики начали нас обследовать. Мы носимся с бутылками для анализов…

Наконец дом прочно связан с балластом. Вечером под рев ихтиандровцев шлюпка вывела дом из бухты. На первых пятистах метрах заглох мотор, и пришлось грести веслами. За четыре часа две смены гребцов привели дом к месту погружения.

Наступила ночь. Небо, море, берег поглотила тьма. За большой лодкой в десятках метров покачивается белым пятном дом. Татакает мотор второй лодки, которая крейсирует вокруг. С берега лодки ориентируют ручные фонари. Около полуночи дом ввели в бухту, где будет проводиться эксперимент.

20 августа. Дом погружен на одиннадцатиметровую глубину. Подведены шланги и кабели. Почти все готово к приему аквалангистов. Совет экспедиции решил, что первым будет Павлович, вторым я. Ипполитова зарубили медики — у него врожденный порок митрального клапана. Узнав об этом, Павлович весело разругал его. Он был счастлив, что станет первым в стране акванавтом. Риск ему приятен. А если бы с Ипполитовым что-нибудь случилось, эксперимент пришлось бы прикрыть.

Я не ожидал, что выберут и меня. Бут больше этого заслужил. Он обеспечивал погружение. Его оставляют на берегу как незаменимого. Бут редко улыбается, а здесь прямо разозлился. Я предложил ему свой жребий, думая, что так будет справедливо. Но он отказался.

Сейчас наши медики готовятся к обследованию акванавтов в подводном доме.

23 августа. Штиль. Сине-зеленое море, голубое небо, солнце. На берегу два человека в аквалангах готовятся к погружению. Павлович и Ипполитов, который провожает акванавта, — он последний раз проверит освещение, связь, подачу воздуха и поднимется наверх. Через сутки я присоединяюсь к Павловичу.

Мы все молча смотрели на бурлящее в одной точке море. Из-под воды поднимаются тысячи пузырьков воздуха, образуя белопенный круг.

То, о чем мы мечтали весной, сбылось. Цель перед нами. Наверное, мы последние в мире дилетанты, которые смогли самостоятельно чего-то добиться…

Павлович остался под водой. Не знаю, что я завтра почувствую, но сегодня мы все думаем: он там один!

Я шахтер, враждебной средой меня не удивишь… Мы первые! Вот что удивительно.

Остаток дня Павловичу звонили по телефону раз сто. Он переоделся в сухое шерстяное белье и лежит на верхней полке. Смеется от возбуждения. Это эйфория. Ночью Павлович несколько раз просыпался с ужасом. Ему казалось, что вот-вот лопнут тросы. На поверхности началось волнение, и дом покачивало. Бут дежурил у пульта, спокойно твердил в трубку: «Саша, все в полном порядке». Если такой отважный человек, как супермен Павлович, был в смятении, то каково пришлось бы мне? Я не герой и не трус. Я обычный представитель большинства. Риск заключается в том, что в случае аварии (выход из строя компрессора, электростанции) нельзя выйти из дома — вскипит в крови азот.

24 августа. Ранним утром одиночество Павловича закончилось. Начались визиты врачей и медицинские исследования. У него стало реже дыхание, стал реже пульс, сузились кровеносные сосуды, сократилось число эритроцитов и поднялось артериальное давление.

Говорю с ним по телефону. Павлович рад мне, как брату. Ждет. Поэтически описал рассвет — «полощется рассвет, подступает к раскрытому люку, встает за стеклами иллюминатора. Вблизи скалы рой мелких ставрид. При каждом движении они блестят, как будто составлены из осколков зеркала».

Вчерашнее возбуждение и напряженность у него исчезли. И у меня тоже.

В контейнере с горячей водой опускаем в дом еду. 5000 килокалорий в день: борщ, жареные цыплята, шоколад, виноград. У Павловича зверский аппетит.

В последний раз я поднялся на уступ, нависающий над самым домом, лег грудью на нагретые солнцем камни и смотрел вниз, на бурлившую воду. Ни о чем не думал, только остро ощущал, что живу.

Пишу уже под водой. Небольшая жилая комната, две койки одна над другой, шахтные светильники, несколько контрольных приборов. В тамбуре баллоны и акваланги, здесь выход в море — вода плещется чуть ниже уровня пола. Оттого, что рядом Павлович, я почти спокоен. Не сразу доходит, что я в другом мире. Прошу выключить свет. За иллюминатором — отвесная скала, заросшая водорослями. Их кустики плавно колышутся. Там, наверху, поднимается волнение. Дом немного раскачивается, все длиннее становятся взмахи водорослей. В детстве я нырял с открытыми глазами и видел песчаные барашки на дне реки. Пока хватало воздуха, я плыл, уткнувшись носом в дно, и думал — вот-вот передо мной откроется какая-то тайна. Сейчас я тоже ждал какого-то чуда. Я не мог оторваться от иллюминатора. Павлович сказал, что видел нагую женщину, которая проплывала возле дома. У нее были длинные волосы и рыбий хвост. Я не сразу понял, что он шутит.

Включили свет.

Толстый кабель и еще более толстый шланг открыто пересекают дом. Смотреть на них приятно — это свет и воздух. Голубой лентой вдоль стены тянется телефонный провод. Неожиданно ощущаю в запахе изоляционной ленты, которого я никогда не замечаю, запах тарани. Это что-то новое.

Хочется подпрыгнуть и перекувырнуться. Жаль, что высота дома малая. Как много во мне силы!

Время летит необычайно быстро. Нам передают с поверхности сообщение ТАСС о первых акванавтах Черного моря, но оно меня не волнует. Поверхность затушевана, воспоминания бегут одно за другим. Мне приходит в голову усадить рядом с собой деда и отца. А они не понимают меня. Ради чего я опустился под воду? Кого-то спасать? Заработать деньги? Добыть полезное ископаемое? Нет, мне просто интересно. И не буду говорить, что я прокладываю путь другим. Я прокладываю путь себе.

Ночь была прекрасна. В иллюминаторы отсвечивали вспышки далеких зарниц. Мне приходилось погружаться ночью, но сейчас волнение дрожью прошло по телу. Берег, друзья, напутствия — все это теперь вспоминалось только краешком сознания… Кажется, я лежу на вагонной полке и поезд летит сквозь зимнюю ночь.

25 августа. После шестнадцати часов подводной жизни — жив и здоров. Очень легко выходить из дому в воду: как в родную стихию. Ставриды и ласточки нас не боятся.

Наша жизнь вызывает бесконечное удивление и побуждает к необычным размышлениям. Хочется, чтобы стояли где-то поблизости второй, третий, четвертый дом, где жили бы хорошие друзья. Войти бы в такой же дом, поговорить, поохотиться вместе, поработать…

Медики говорят, что в моих ассоциативных тестах все чаще появляются слова, связанные с поверхностью: лес, поле, ромашки, опушка, ветер, небо.

От медиков нет спасения. Их визиты заполняют весь день.

Вечером уходим в воду. Зеленоватый свет подводных фонарей освещает дом и дорогу к берегу. Рядом со мной Павлович с баллонами за плечами, в маске и в ластах. Он плывет в световом облаке, порождая тьму искр. Вот он скользнул вниз, коснулся камней, и они засветились. Я устремляюсь за ним. Чувство восторга, радости и восхищения красотой овладевает нами. Мы кружимся в плавном танце гидроневесомости.

Мы созданы не только для труда, но и для праздника. Не поняв этого, нельзя понять ничего.

Дома я с выражением читаю вслух Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля».

Медицинские обследования, анализы, тесты, общественная значимость нашего эксперимента — все это удаляется от меня.

Появляются мысли о вечности. Может, появляются оттого, что завтра Павловичу надо подниматься на землю? Сейчас азота у него в крови в два раза больше нормы. Хотя все предусмотрено, чтобы удалить излишний азот, полной безопасности нет.

26 августа. Павлович весел. Не его, а меня преследует смутный страх катастрофы. Предстоит десатурация и декомпрессия. Он дышит через загубник смесью кислорода с гелием, а потом — чистым кислородом, чтобы вымыть избыточный азот.

Его заросшее лицо блестит от пота. Павлович, если что-то и чувствует, никогда не признается. Он сам одолевает страх.

По телефону Бут напоминает порядок подъема: предстоит опустошить несколько аквалангов на глубине семь и три метра.

А мне не хочется оставаться одному. На прощание мы обнимаемся.

27 августа. Наверху волнение. Дом сильно качает. Перепады давления ощущаю барабанными перепонками. Готовлюсь к подъему.

В воде почти ничего не видно. Иду по воздухопроводному шлангу. Едва удерживаюсь от того, чтобы не рвануться вверх изо всей мочи. Из небытия поднимаюсь на землю. За время подъема и декомпрессии устаю больше всего.

На берегу дует сильный ветер. Идет дождь. Меня укутывают одеялом и плащом и тащат в палатку медиков.

Берег забылся. Краски необычно ярки, больно глазам. Кажется, что вокруг много суеты и лишних предметов. Иду медленно, боюсь оступиться. У Павловича было то же самое.

Без многого может обойтись человек, но только не без людей.

28 августа. По-прежнему шторм. После огромного напряжения лагерь расслабился, не знают, чем заняться. Как быстро все промелькнуло! Днем мы сфотографировались на прощание. Оказалось меньше тридцати человек. Это — устоявшие на круге. А начинало около сотни.

Холодно. Тяжелая мокрая земля пахнет осенью. Иссиня-черное море в белых бурунах. Вечером прощальный ужин. Спасаясь от ветра, собрались под скалой на берегу. Разожгли костер. Греемся и поем песни.

29 августа. Лагерь сворачивается. Сегодня не место вчерашнему элегическому настроению. Готовимся к нагрузке. Забиваем ящики. Укладываем палатки. Уже сняли мачту. Забираем самое ценное оборудование. Лодки, компрессор и многое другое оставляем в кошаре: вернемся весной. Нет ни времени, ни денег все увезти с собой. Наши отпуска закончились еще вчера…»

XI

Ежась от холода, Морозов проснулся и вышел из машины. Стоял серый туманный рассвет. Порывами дул холодный ветер.

Допив кофе, Морозов стал ждать попутный грузовик. Он не выспался, болели глаза.

Проехали два серебристых трайлера, «Жигули» и крытый армейский грузовик, но все они шли в обратном направлении.

Было еще рано. Откуда-то с поля доносилось карканье ворон. Непрерывно звенели провода высоковольтной линии. Морозов вернулся в машину и снова прилег. Он быстро задремал. Ему казалось, что он скачет вместе с дедом на конях, а за ними кто-то гонится, и вот конь под Морозовым слабеет…

* * *

Сквозь дрему он услышал шорох автомобильных шин и звук останавливаемого двигателя.

Возле «Запорожца» стоял зеленый фургон «Рафик», из кабины вылезал Павлович — спрыгнул, расставил ноги, зевнул и потянулся.

«Слава богу!» — подумал Морозов.

Павлович был выбрит, его толстое лицо было оживлено веселым напряжением. По-видимому, он уже десять раз прокрутил в уме работу в затопленном стволе и был счастлив предстоящим риском.

Морозову впервые пришло в голову: этот человек всегда искал одного счастья рисковать жизнью и никогда не был понят другими.

Морозов почувствовал зависть.

Он шел навстречу Павловичу и улыбался.

Они пожали друг другу руки. Из фургона вылезли Ипполитов и Бут, сонно поморгали и тоже подошли к Морозову. «Как? Они вместе?» — мелькнуло у него.

— Неужели ты нас ждешь? — спросил Павлович. — Ты когда выехал?

— Полуось полетела, — ответил Морозов.

«Это самый славный способ жить, — подумал он. — Самый прямой. И несовременный».

— Можем подбросить, — предложил Павлович. Он понял, что Морозов здесь оказался случайно и будет их задерживать.

— А то плюнь на все, закрой броневик — и давай с нами.

— Полуось — это серьезно? — спросил Ипполитов.

— Примерно так, если бы ты сломал ногу, — сказал ему Бут.

— Тогда нам надо ехать за полуосью, — вздохнул Ипполитов. — Где же он ее возьмет?

Он вопросительно поглядел на Павловича своими добрыми умными сонными глазами, ожидая от него действия.

— Лучше взять на буксир, — сказал Бут.

Павлович повел плечом и кивнул Морозову:

— Как ты думаешь?

Должно быть, ему хотелось услышать отказ Константина и если не отказ, то просьбу о помощи. Вчера он просил Морозова, сегодня было наоборот. Это выжидание было так не в характере Павловича и так в духе их все более холодных взаимоотношений, что на самом деле было трудно угадать, чего же в действительности хотел Павлович, задавая свой бесцеремонный вопрос. Была ли это игра в раздумье, или только проблеск мстительной мысли, или твердая мысль об их разных дорогах?

— Надо буксировать, — решительно сказал Бут. — Думать здесь не о чем.

— Да я не об этом, — усмехнулся Павлович, но не стал объяснять, о чем же он думал.

В его усмешке почудилась досада. Он всегда был упрям, а сейчас, больше не предлагая Морозову присоединиться к экспедиции, он просто откладывал это предложение на другое время.

Морозов вытащил из багажника белый капроновый трос. Фургон заехал впереди «Запорожца». Зацепили трос за обе машины.

В открытые двери фургона были видны лежавшие на полу зачехленные акваланги и чьи-то вытянутые с боковой скамьи ноги.

Перед тем как сесть в фургон, Павлович оглянулся, посмотрел на Морозова каким-то по-хозяйски удовлетворенным взглядом и подмигнул.

Морозов кивнул ему. В эту секунду Константин почувствовал, что Павлович ему дорог.

Поехали… Он подумал о Павловиче так, как если бы сам стал им.

Встать ранним утром, оставить спящих жену и сыновей, растаявших в туманном небытии сна, быстро бесшумно одеться и исчезнуть из дома. И машина умчит тебя неизвестно куда, в подземную темноту, в слепую воду, или в ад, или в космос, где еще до тебя никто из людей не бывал. И ты будешь там счастлив, ибо остро ощутишь природу своего зыбкого существования и победишь ее.

Но, подумав так, Морозов вслед за этим задал вопрос, который не мог задать себе Павлович: зачем, ради чего, с какой целью?

Он улыбнулся своим практическим мыслям. Он не мог опровергнуть Павловича, к каким бы логическим вопросам ни прибегал, потому что у них были разные системы измерений, и то, что казалось одному хорошо, другой считал забавой, в лучшем случае — спортом. А жизнь может быть и забавой, и спортом, и добычей, и любовью, и здравым смыслом; с ней легко не согласиться, но ее нельзя опровергнуть.

И сейчас Морозов впервые позавидовал Павловичу, что не может изменить себя… Он был сдавлен двумя катками, прошлым и будущим, а миг жизни, самой настоящей явной жизни, казался ему ничтожным.

«Ну ничего! — сказал себе Морозов. — Мне не семнадцать лет, я трезвый тридцатилетний мужчина и живу, как и полагается мне жить. Без трюков».

Он больше не думал о Павловиче.

Ко всем троим — Павловичу, Буту и Ипполитову — в клубе всегда было разное отношение. Павловича сначала любили и не замечали его заносчивости, Буту подчинялись с уважением к его ясному критическому уму, а вот к Ипполитову были настроены как-то без особой любви, без дисциплинированного уважения, но просто и по-свойски, хотя он был одним из руководителей. При полном отсутствии честолюбия Ипполитов среди резко выраженных индивидуалистов играл какую-то важную человеческую роль. Больше всего Морозова поражало, что Ипполитов умел гасить столкновения, находя компромисс между общей целью и личным интересом какого-нибудь студента.

У Ипполитова было два принципа, которые исцеляли «Ихтиандр» в дни тягот и тоски: «Каждый должен жить в согласии с собой» и «Добру не надо оправданий, но они нужны злу». Сейчас же, увидев Ипполитова рядом с Бутом, Морозов вспомнил о банальном противоречии, разрушающем их дружбу. Философия не могла тут помочь. В равной мере оба так же тянулись друг к другу, как и отталкивались.

Ипполитов улыбался, блестели во рту стальные коронки, придавая улыбке что-то машинное. Все зубы закрывались этими железными панцирями. У него было слегка отекшее лицо, пористый мясистый нос, короткие седые волосы. Но, несмотря на седину и явные следы раннего старения, преждевременные в его тридцать шесть лет, Ипполитов сохранил в своем облике что-то юношеское и трогательное. Его рост был большой, почти метр девяносто, правое плечо поднималось заметно выше левого, наталкивая на мысль о врожденном пороке сердца.

По сравнению с Ипполитовым Бут выглядел полным достоинств гордецом, каковым и показался Морозову этим ранним утром. Было в характере Бута нечто такое, что делало его великолепным инженером-экспериментатором и, значит, вынуждало предвидеть неудачи. Он редко улыбался.

Его огромное самолюбие так и не было удовлетворено в годы успехов. После того как клуб не стал лабораторией в научно-исследовательском институте, Бут словно споткнулся на жизненном пути. Он ясно увидел свое настоящее: старший инженер с заработком в сто шестьдесят рублей, жена, двое детей, и главное — за спиной ничего не оказалось. Дымку романтики, окружавшую «Ихтиандр», развеяло. Надо было перестроиться, забыть поражение и заняться чем-то реальным, например диссертацией. Но Бут с его гибким умом неожиданно оказался твердолобым в этом простом положении. Он решил ставить на «Ихтиандр» до конца.

И тогда его жена Лена порвала дружбу с женой Ипполитова. Она устала. Ипполитов давно был кандидатом технических наук, зарабатывал вдвое больше и, поддерживая в Буте иллюзии, сам ничем не рисковал. Новый образ Ипполитова был рожден не завистью, а отчаянием. Она защищала своих детей. Если бы можно было отправить Бута на принудительное лечение, как это делают с алкоголиками, Лена бы, наверное, решилась на такой шаг. Ей казалось, что, отключив Бута от друзей, она разбудит его.

Ей было на руку, что Наташа Ипполитова, выслушав ее боль, не приняла ни слова и повернула все против Бута. Выходило, что не Ипполитов играет ее мужем, а наоборот — из Ипполитова вьют веревки, вымогают у него деньги на разные прожекты, не дают лишний раз купить на рынке продукты для ипполитовских детей, что Бут делает себе карьеру чужой кровью. Она беспощадно пересказала Буту этот разговор, а Наташа, должно быть, постаралась раскрыть глаза Ипполитову. У них была одинаковая цель. Обеим надоело жить надеждами и проводить вечера в одиночестве. Они были правы самой главной правотой, которую им дало рождение детей. Они словно подытожили: «Мужья, всему свое время. Вы опоздали стать удачливыми. Будьте же такими, как вы есть, но только рядом с нами!»

И здесь Ипполитов был вынужден пойти против своих принципов. Он не мог оставаться в согласии с собой. Семья была частью его самого, а она-то и воспротивилась его действиям. Ему понадобилось оправдываться, и это только подчеркнуло его вину. Наташа быстро вспомнила: «Добру не нужны оправдания!», и он почувствовал, что молодое время ушло.

С той поры Бут перестал бывать у него дома. Обоим должно было быть тяжело и совестно друг перед другом. Что бы они ни думали, что бы ни умалчивали и ни скрывали, а их дружба вместе с «Ихтиандром» приближалась к концу.

* * *

Фургон въехал в большой серый разбросанный город, как будто механически составленный из десятка мелких шахтерских поселков. Одноэтажные дома были окружены садами и огородами, деревья наклонялись через заборы и роняли листья. За ночь тротуар был закрыт облетевшими листьями.

Городок еще спал. Однообразным и железным звуком стучала сломанная полуось.

Миновали газетный киоск, на стене которого висел красный плакат с улыбающимся счастливым шахтером. Потом проехали мимо магазинов со скромными витринами, мимо отделения автоинспекции и стоявшего там смятого, без стекол, новенького «Москвича», укрытого картонками и связанного проволокой. Фургон повернул налево. Здесь пошли пятиэтажные кирпичные дома. Наверное, близко был центр. Однако фургон повернул еще раз, и вскоре улицу снова составляли маленькие домики, заборы и сады.

Морозов нажал на клаксон. У фургона зажглись красные стоп-сигналы, он остановился. Константин вылез из машины, Павлович уже шел ему навстречу.

— Куда мы едем? — спросил Морозов.

— На ту шахту, — сказал Павлович. — Тут близко, ты не против?

Конечно, было поздно спрашивать морозовского согласия после того, как они там решили буксировать «Запорожец» до самой шахты. Однако ни в выражении лица Павловича, ни в его голосе не было заметно смущения: Морозов увидел лишь то выражение хозяйской удовлетворенности, с каким Павлович взялся ему помогать. Сейчас было бесполезно что-либо выяснять. Надо было решить — ехать или оставаться?

— Поехали, — сказал Морозов.

Скоро они были на месте. Обшитый белым шифером проходческий копер возвышался над степью. Сквозь серые облака мелькало солнце. Ветер усиливался. Издалека было видно, как из шахтного ствола поднимались огромные железные бадьи с водой. Они опрокидывались, и раздавался мощный глухой шум водопада.

Морозов представил, что должно твориться в глубине ствола. И он подумал, что теперь у него не останется возможности отступить. Если бы он не видел, не слышал — затопление ствола никогда бы не задело его. Теперь надо было перебороть свой страх.

Из фургона вышли Павлович, Ипполитов, Бут и Дятлов. Газетчик поднял над головой руки и замахал Морозову, улыбаясь неестественно удивленно, как будто не ожидал встречи. Он был возбужден, оглядывался и нетерпеливо топтался на месте. На нем был коричневый костюм в мелкую клетку и кремовая рубаха. Его маленький курносый нос покраснел: должно быть, Дятлов в дороге озяб.

Не обращая на Дятлова внимания, подводники глядели в сторону копра. Шофер фургона пошел за начальством.

Морозов отцепил трос, но не стал прятать в багажник, а положил на заднее сиденье рядом с термосом. После этого он окликнул ребят, и они подкатили «Запорожец» к зданию шахтоуправления, к глухой стене.

— Я бы хотел… — сказал Морозов и кивнул головой на шум падающей воды.

— Это опасно, — улыбнулся Павлович. — Вот они побоялись сказать дома, куда едут.

Они, то есть Ипполитов и Бут, тоже улыбнулись. Морозову захотелось представить рядом с ними их беспокойных жен, чтобы убедиться, что есть вещи посложнее подводных работ.

— Опасности надо избегать, — ответил он Павловичу, — но сегодня это, кажется, невозможно.

— Вот именно, — сказал тот веселым голосом. — Чем хуже, тем лучше. Мы заставим поверить в «Ихтиандр».

Однако это была старая песенка. Морозов повернулся к Дятлову:

— Расскажи подробно, что здесь случилось?

— Им нужно пройти вертикальный ствол глубиной около километра, — охотно ответил Дятлов. — Кругом водоносные породы. На глубине пятьсот метров прорвалась вода…

— Идут, — тихо сказал Ипполитов.

Дятлов замолчал. От здания шли шофер и высокий человек в каске и в короткой брезентовой куртке. Этот человек не глядел себе под ноги, его взгляд ощупывал приехавших подводников.

Дятлов шагнул к нему, пожал руку и назвался. Человек коротко посмотрел на него, ничего не сказал и подошел к Морозову. По-видимому, он угадал в нем старшего.

— Главный инженер, — представился он. — Кулешов.

— Константин Морозов, — ответил Морозов.

— Михаил, — добавил Кулешов.

— Заместитель председателя «Ихтиандра» по технической части, — значительным тоном пояснил Дятлов.

Кулешов чуть кивнул ему и стал знакомиться с остальными.

— Первый в стране акванавт, — продолжал пояснять Дятлов. — Член совета, кандидат технических наук… Тоже член совета…

Кулешов крепко пожимал руки. У него были усталые недоверчивые глаза и глубокая продольная складка на переносице под сросшимися бровями. Морозов заметил, что после пояснений Дятлова глаза стали холодными. Кулешову не нужен был этот парад с газетчиком, ему требовались простые храбрые люди…

— Прежде всего спасибо, что вы приехали, — сказал он. — Я знаю о вашем клубе… Но хочу предупредить: одно дело работать в море, и совсем другое — в шахте. Вы это понимаете?

— Нам бы хотелось… — начал говорить Павлович.

— Одну минуту! Я еще не кончил, — сказал Кулешов. — Вы должны знать обстановку. Проходка ствола велась в водоносных породах. Примерно на отметке пятьсот метров из одной скважины вырвалась вода под давлением сорок атмосфер. Скважину пытались закрепить, но не смогли.

— Чем крепили? — спросил Павлович.

В коротком вопросе слышалось раздражение. Павлович почувствовал холодное отношение, сильную натуру Кулешова, и его самолюбие было задето.

— Стальная заглушка на восьми болтах, — ответил Кулешов и продолжал, не останавливаясь на подробностях: — Вода прибывала быстро, мы вынуждены были отступить. Откачиваем шестикубовыми бадьями. Подъемные установки не останавливаются уже трое суток, но удается только удерживать постоянный уровень воды. Откачивать насосами еще не пробовали. Это месяцы работы и несколько десятков тысяч рублей затрат. Обращались к горноспасателям. Они бессильны помочь.

Кулешов замолчал и потом сказал:

— Еще раз — спасибо. Все теперь зависит от вас.

— А вы не верите, что мы поможем? — усмехнулся Павлович. — Между прочим, в «Ихтиандр» всегда не верили… Трудно поверить в то, чего сам толком не знаешь и не умеешь. Согласны?

— Сейчас вы позавтракаете, а потом начнем, — сказал Кулешов. — В столовой были предупреждены, идемте.

То, что он не услышал ни слов Павловича, ни тяжелого неприязненного тона, которым они были высказаны, понравилось Морозову. Этот высокий крепкий Кулешов был дельным работником. Поэтому-то он не заметил амбициозной вспышки. Возможно, ему вообще не было дела до подводников и они интересовали его как полезная вещь. И если эта догадка была верной, то ею же можно было объяснить и поведение Павловича.

«Хорошо бы с ним выпить, проговорить целый вечер, — подумал Морозов. — И открылся бы такой же нормальный, ни хороший, ни плохой человек, как все мы. Но на это нет времени. Павлович эту несуразицу чувствует острее…»

Столовая помещалась внутри главного здания, она была закрыта. Кулешов потолкал дверь, выругался и сказал:

— Ну я тебе покажу!

— Ничего, Михаил, — вымолвил Морозов. — Сейчас все равно не до еды.

— Ах, нехорошо! — Кулешов сделался еще мрачнее. — Что ж, тогда давайте переодеваться.

— Вот и хорошо, — торопливо сказал Ипполитов. Ему, наверное, стало неловко за Кулешова. — Мы дома поели. Знаете, перед самым спуском лучше вообще не прикасаться к еде.

— Что ж теперь делать? — проговорил Кулешов. — Такие мы, значит, хозяева!

— Вы можете выполнить одну просьбу? — нахально спросил Павлович.

— Какую?

— Видели «Запорожец»? По дороге там сломалась полуось. Надо бы где-нибудь найти.

— Гм, — ответил Кулешов. — Даже не знаю.

— Но вы все-таки попробуйте, — сказал Павлович. — Костя, где ключи от машины?

— Не надо, — покачал головой Морозов. — Где они достанут полуось?

— Ладно, попробуем, что же поделать, — Кулешов протянул раскрытую ладонь.

И Морозов отдал ключи, не слишком веря, что выйдет толк. «Я бы сейчас уже разговаривал с Верой», — подумал он.

…Бадья плавно шла вниз, миновала рабочий полок и остановилась. Было темно, сыро и холодно. Внизу в бетонном тесном колодце плескалась мутная вода. Сверху шел серый слепой свет.

Семь человек, стоявших в бадье, были одеты в одинаковые брезентовые куртки. Через плечо свисали зажженные лампы-коногонки. На дне лежали акваланг, отбойный молоток и инструменты. Двое из шестерых были проходчиками и стояли тут без всякого смысла. Седьмой была медсестра.

— Я иду первым, — сказал Павлович.

— Почему ты? — спросил Ипполитов.

— Потому что я!

Морозов с Бутом промолчали. Было ясно, что Павлович не уступит, да и не было у них в эту минуту его безоглядной решимости, как не было ее у Ипполитова.

Когда-то было что-то подобное. Белый домик с красной суриковой надписью покачивался полузатопленный в бухте под скалой. Ночью штормило. Надо было устоять на вращающемся круге, приведенном в движение их молодой волей, устоять перед последним испытанием, которое казалось тогда самым значительным, и, уйдя в глубину моря, выйти на землю победителями. Утром сделалось ясно и тихо. От берега до горизонта в спокойной замутненной воде сияли солнечные блики.

Тогда их тоже было четверо — Павлович, Ипполитов, Бут и Морозов, и тогда, кажется, тоже спорили, кому идти первым. Ипполитов не смог из-за больного сердца, Бут был нужен наверху, и остались Павлович и Морозов, которым было суждено начинать.

Теперь что-то повторялось: они снова были вчетвером перед новой задачей.

Но теперь каждый из них спрашивал себя: «Неужели мы едем последний раз?» — и, находясь в состоянии предначального возбуждения, не решался ответить себе.

Павлович перешел к противоположному борту, где крепилась лестница-стремянка. Его лицо из оживленного сделалось тупым и жестоким.

Морозов снова посмотрел вниз, еще не веря, что ему действительно придется туда спуститься. Он знал, что спустится. Но то, что всегда было в нем сковано сознанием, уже вырвалось из-под контроля. Константин не раз бывал под водой, погружался и в ночное тревожное море, и сейчас он вспомнил те погружения. Ему показалось, что он овладел собой. «Ты же не трус, — еще сказал он себе. — Там ничего не может случиться». Тем не менее Морозов чувствовал, что он-то и есть трус.

Павлович разделся и, рыча от холода, втискивал свое мускулистое волосатое тело в гидрокостюм. Ипполитов помогал ему. Бут прислонил к стене баллоны и, открыв вентиль, проверял подачу воздуха.

Морозов скинул куртку. Под ней была белая нательная рубаха, выданная вместе со всей спецодеждой. Он расстегнул ее, потом скинул сапоги и разделся совсем.

Павлович натягивал на голову маску. Ипполитов и Бут подняли акваланг и держали наготове.

— Костя! — подмигнул Павлович сквозь стекло маски. Он ловко и быстро накинул на плечи ремни акваланга, сунул в рот загубник и попробовал дышать. Потом перекинулся через борт и по лестнице с горящим светильником исчез под водой. За ним потянулся страховочный тросик.

Прошло довольно много времени — может быть, минута. Все молчали.

— Надо страховать, — сказал Морозов. Он надел маску и прыгнул в воду.

Было очень холодно. Константин держался руками за железную ребристую перекладину лестницы и смотрел на всплывающие белые пузырьки.

Из бадьи на него светили пять желтоватых лучей.

— Костя, может, ему пора? — спросил Ипполитов.

Прошла еще минута. Вытягивались и лопались гроздья белых пузырьков. «Лучше самому быть там», — подумал Морозов.

Впервые он так ясно ощущал тот конечный рубеж, за которым уже ничего не может быть, ни холода, ни страха, ни этих размытых бликов на плещущейся воде.

Павлович вынырнул, схватился за руки Морозова, дотянулся до лестницы, сорвал маску и загубник и жадно задышал открытым мокрым ртом. Его глаза не мигая глядели в ржавый борт бадьи. Загубник с шипением травил воздух. Павлович отдышался и полез вверх, сгорбившись под тяжестью баллонов. На Морозова обрушились струи воды, он отплевывался, тряс головой и тер глаза.

Все кинулись стаскивать с Павловича скользкий черный костюм. Медсестра дала Морозову простыню, и он стал вытираться.

— Ну что там? — спросил Ипполитов.

— Что там?! — бросил Павлович и повернулся к проходчикам. — Ничего у нас не выйдет. Будем подниматься!

Это были его первые слова. Он не походил на себя; он требовательно глядел на проходчиков, которых прежде не замечал, которые прежде не были ему нужны, но теперь он как будто чего-то от них ждал.

«Слава богу, что все кончается, — подумал Морозов. — Было бы смешно задохнуться в этой помойке».

Он наклонился и закрыл вентиль акваланга, все еще, выпускавший сжатый воздух. Ипполитов и Бут посмотрели на него.

— Значит, не вышло, — вздохнул низкорослый проходчик с белым рубцом шрама на верхней губе. — Ну что, подъем? — и тоже посмотрел на Морозова.

— Подъем, — кивнул ему Павлович. — Давай сигнал!

— Что ж, надо подниматься, — хмуро согласился Константин и спросил Павловича: — А ты скважину хоть видел? Какая она?

— Что?

— Скважину.

— Там нулевая видимость, — усмехнулся Павлович, — ничего не разберешь. Столько железа наворочено… у меня баллон зацепился за какую-то железку… и все. Больше и сказать нечего.

— Ладно, нечего так нечего, — согласился Морозов. — Лучше бы нам здесь совсем не показываться. Поднимаемся, что ли?! — И стал расстегивать куртку. — Ипполит, что молчишь? Поднимаемся? — Он скинул куртку. — Бут? Поднимаемся! — И стащил сапоги.

Павлович подошел к нему, схватил за плечи и тряхнул:

— Я был там! Мы взялись не за свое дело.

— Иди ты… — сказал Морозов. — Я знаю, что я делаю.

Ипполитов помог надеть гидрокостюм, и Константин, перевалившись через борт, не оглядываясь, ушел в воду.

Он осторожно двигался вниз, нащупывал правой рукой бетонную стену и левой защищал голову. Снизу слышался ровный глухой рев. Мутная белесая вода, освещенная лампой, билась в маску и терла песчинками ее стекло.

«Мы жили с ним в первом подводном доме», — вспомнил Морозов и почувствовал, что лжет.

Не было маленького дома у скалы, где раскачивались водоросли, где проносились сотни мелких ставридок, не было подводных рассветов, выхода в ночное море и вспышек зеленовато-белых пузырьков воздуха, похожих на холодный огонь, не было утренних радостных разговоров по телефону, не было Павловича… Был этот наводящий ужас рев.

Константин продолжал опускаться. Стали мерзнуть пальцы рук и ног. Казалось, что слабеет подача воздуха.

Он наткнулся на торчащую из стены проволоку, взялся за нее и замер. Надо было успокоить дыхание. «Беречь маску, — мелькнуло у него. — Если отбросит и потеряю сознание — как без маски?.. Впрочем, без сознания нельзя ничего сберечь. Господи, почему он струсил?!»

Морозов отпустил проволоку и снова схватил ее. Ему чудилась бездонная глубина подземного моря, ее жадное ожидание. На него словно кто-то взглянул снизу, из бездны, куда он должен был спуститься, несмотря на свою трусость, ибо наступил единственный миг, когда у него не стало выбора.

Он разжал пальцы.

Сила поднимающейся воды увеличилась, пришлось подгребать ладонями, больше — правой, потому что левая защищала лицо. Теперь он был вынужден оставить удобную ориентировку по стене, но время от времени старался прижаться плечом к вогнутой бетонной поверхности, чтобы не отклониться в середину ствола. И ему по-прежнему казалось, что кто-то за ним следит.

Страх глубины, сказал Морозов себе, это просто страх глубины, ты же знаешь, что он проходит.

Левая рука наткнулась на какой-то твердый предмет. Морозов попытался определить его размеры и, не отходя от стены, провел рукой ощупывающий полукруг. Предмет был большой. Длины руки не хватило, чтобы добраться до его конца.

«Здесь он остановился», — подумал Константин. Поколебавшись, он стал продвигаться над предметом и узнал в нем буровой станок. «Вот ты кто, дружок! — мысленно обратился он к нему. — Вот и хорошо». Что могло быть опасного в брошенном железном агрегате? Опасности не было. Наоборот, Морозов получил второй ориентир и, не возвращаясь к стене, прошел на метр к центру ствола, резко махнул сомкнутыми ногами и коснулся дна. Скважина была где-то поблизости. Крутило и отбрасывало цементную муть. В стекло маски косо ударился обломок бетона.

Морозов, закрывшись обеими руками, быстро повернулся к струе затылком. Вокруг бедер обвился страховочный тросик, и, освобождаясь от него, Константин успокоился. Он добрался до противоположной стены, обнаружил там какие-то металлические конструкции, но не смог определить их назначения. Он поднялся повыше и, держась за них, приблизился к устью скважины.

В бетоне была проломана дыра размером с человеческую голову.

Константин ощущал, как на той стороне, в двадцати сантиметрах от него, напряглось что-то чудовищное, от чего горняку нет спасения.

Он ощупал края дыры закоченевшими руками, тупо принимающими уколы. Устье невозможно было сразу закрепить.

Морозов выбрался из железных ребер конструкции и пошел вверх.

«Как бы не простудиться, — подумал он. — Нехорошо приезжать с гриппом».

Через полминуты он должен был подняться к своим. Какой-то восторг загорелся в нем.

И тут что-то потянуло его вниз. Морозов бросился к поверхности, гребя изо всех сил, но что-то снова потянуло ко дну. Чудовище схватило его. Оно больше не тянуло, а лишь не давало подняться.

«Нехорошо приезжать с гриппом, — почему-то повторил Морозов. — Господи, дай выйти! Дай выйти! Меня никто больше не загонит под воду! Я ехал к Вере! Дай выйти!.. Это последний раз!»

Ему казалось, что он кричит. Хотя во рту был загубник, Константин слышал свой крик, не слышал рева воды, а только крик.

Потом Морозов опомнился, нырнул на дно, освободил страховочный тросик и поднялся.

Лишь в бадье он пришел в себя, когда его вытащили из ледяного гидрокостюма, растерли и одели в сухую одежду.

— Костя! — спрашивал его Ипполитов. — Замерз?! — И почему-то виновато улыбался.

— Там буровой станок и какое-то оборудование, — сказал Морозов. — Видимость ноль. Скважину сразу не закрепить. Надо расчищать в бетоне место для болтов и заглушки.

Он поглядел через борт на темную глинистую воду и отвернулся.

Павлович поднял с пола отбойный молоток, тускло поблескивающий исцарапанным дюралевым корпусом.

— Там страшно? — ободряюще спросила у Морозова медсестра.

— Страшновато, — ответил он.

Она была еще очень молода, с высоким, как у всех украинок, лбом и нежным слабовольным ртом.

— Теперь я пойду! — сказал Павлович.

Но Бут махнул головой и усмехнулся:

— Нет, ты пойдешь последним. Иду я.

Он произнес это хладнокровно, занятый, по-видимому, только распределением их небольших сил. Он должен был предвидеть все: и даже эта медсестра в голубом платке под большой каской была здесь по его требованию.

— Тогда никто не пойдет! — заявил Павлович. Он отбросил молоток, взял акваланг и поставил его с железным стуком на борт бадьи. — Или я — или утоплю акваланг!

— Оставь эти штучки, — ответил Бут. — Я горняк и инженер. Значит, пойду я. Это шахта… С самого начала надо было идти Морозову или мне.

Он стал раздеваться, а Павлович исподлобья глядел на него недоверчивым взглядом, словно ждал, что тот будет отнимать акваланг.

Бут повел плечами. Его загорелое тело покрывалось гусиной кожей, и, надевая мокрый костюм, он морщился.

— Отвяжи тросик, — сказал Морозов. — Я чуть не умер со страху, когда он зацепился… Скважина с этой стороны. Справа буровой станок. Вот там какая-то арматура. С нее можно работать. Давай-ка сюда! — кивнул он Павловичу.

Павлович помог Буту надеть акваланг.

Морозов шмыгнул носом и улыбнулся:

— Жалко, воду нельзя подогреть.

Ипполитов свесил вниз отбойный молоток и, перебирая руками резиновый шланг, опускал его в ствол.

— Ну, привет! — сказал Бут и перелез через борт.

Вскоре из воды потянулись воздушные пузырьки, и через минуту раздались глухие очереди перфоратора.

Морозов глядел на мутную вспененную поверхность, догадывался, что делается внизу, и не знал, чем заняться.

Ипполитов стоял рядом с ним, готовый выручить Бута, и вздрагивал от холода. Он был в плавках, в резиновой рубашке, в сапогах на босу ногу и закутан в простыню и телогрейку.

Павлович же, казалось, был спокоен, вниз не глядел, а все рассматривал медсестру.

Глухие очереди отбойного молотка оборвались. Лопались всплывающие пузырьки.

— Ну что он тянет? — крикнул Павлович.

Ипполитов взмахнул своими длинными руками, сбрасывая простыню и ватник, скинул один сапог, но в это время снова раздалась очередь.

Медсестра подняла с пола простыню и опять укутала Ипполитова. Он стоял на одной ноге, поджав другую, и сосредоточенно следил за движениями воды.

— Ой, ну что вы! — засмеялась девушка. — Как не стыдно?

Морозов обернулся — Павлович одной рукой обнял медсестру и привлек к себе.

Она не вырвалась, а, наоборот, даже улыбнулась с лукавством и полудетским, полуженским кокетством. Ее улыбка разрушала первое впечатление чистоты, которое оставляла медсестра, но тотчас же рождала совсем иной интерес.

— Внимание! — скомандовал Морозов.

Павлович отпустил медсестру.

— Какой вы невоспитанный, — сказала она.

Он поднял с пола ватник и перегнулся через борт, словно не было ни окрика Константина, ни медсестры.

Уставший, задыхающийся Бут вылез из колодца и стоял, закрыв глаза, пока его переодевали. Серые струйки стекали с его слипшихся волос и катились по лицу.

— Все хорошо, — с восторгом и содроганием сказал он. — Передохнуть бы…

Ипполитов собрался и нырнул.

После него пошел Павлович.

— Там все в порядке, — вернувшись, сказал он. — Все хорошо, можно наживлять болты.

Но было хорошо не потому, что работа заканчивалась, дело было не в болтах, а в том, что ему улыбались Морозов, Ипполитов, Бут, медсестра и проходчики. И еще потому, что они были рады видеть его, и сверху падал серенький свет, и пахло сыростью и железом, и полотенце докрасна растирало грудь…

Они еще много раз уходили под воду. Отшвыривала от фланца бьющая из скважины струя, болели руки, ускользали гайки, — но это тоже было хорошо.

Морозов спросил: «Было страшно?», и они признались: да, было. Только один Павлович сказал: «Не было». И они поверили ему.

— Этот день как рождение ребенка, — добавил Ипполитов.

Пока они вот так беседовали, проходчики светили лампами на воду.

— Кажись, тихо, — сказал один.

— Уровень не повышается, — недоверчиво вымолвил другой.

Подводникам тоже захотелось посмотреть вниз. Они наклонились над бортом и молча, с надеждой, в полной тишине следили за медленным плаванием какой-то белой щепки в спокойном колодце. Притока воды больше не было.

— Ну что, мужики? — воскликнул Павлович. — Стоит жить, а?!

В ответ проходчики дали сигнал подъема. Бадья вздрогнула, на мгновение кинулась вниз и рывком ушла вверх.

Все кончилось. Работа, риск, случайная попытка возродить клуб — все кончилось. Можно было ремонтировать «Запорожец» и ехать к Вере. Морозов предполагал, что Кулешов уже наладил обед и, не исключено, — оркестр. Константину не хотелось сразу уезжать. Что-то саднило в груди.

На земле, когда они поднялись, серые утренние тучи давно были развеяны ветром, небо стало таким чистым и величественным, как над морем. Ветер не утих. Сдергивало с разъезженной дороги белесую пыль.

Соскучившийся Дятлов кинулся обнимать Морозова, Павловича, Ипполитова и Бута. Он спрашивал, просительно улыбался, кивал головой и не слушал, как ни странно, совсем не слушал, а лишь переводил взгляд с одного лица на другое. У него в руках был расчехленный фотоаппарат, и Павлович сказал:

— Не упускай момент!

Четверо стали в шеренгу, положили перед собой на землю акваланг и, скинув свои шахтерские каски, о чем просил Дятлов, подняли их вверх, улыбаясь хорошими открытыми улыбками. Фотоаппарат щелкнул.

По дороге широким шагом шел Кулешов, а за ним — человек двадцать или двадцать пять управленческого персонала. Кулешов был нацелен своим быстрым размеренным шагом пройти далекий путь. Свита не обгоняла его, а ликующим клином неслась за ним.

Из-за здания вытекла черно-золотая лавина. В ней гремели литавры, били барабаны, пели фанфары, кларнеты, трубы и четыре геликона. Впереди лавины, тоже в черном, с золотым тамбурином, маршировал сухонький седой старичок, в котором было весу никак не больше пятидесяти килограммов... Он размахивал своей золоченой палкой с кистями, и глаза его прижмуривались после удара литавр.

Снова щелкнул фотоаппарат, оставив на пленке маленький кадр: четыре улыбающихся человека, белая деревянная дверь, кусок шифера на крыше, эстакада копра, небо.

Этот щелк затвора, счастливое и надутое гордостью лицо Дятлова заслонили черно-золотую громкую лавину, стремительного Кулешова и ликующих управленцев.

Дятлов вытащил блокнот.

Что ему было ответить? Спустилась бадья, ныряли во тьму, поставили заглушку. Что я испытывал? Страх. Как? Неужели? Ну да, страх. Читателю это не интересно. Правда, это было только в самом начале, даже не страх, а инстинкт самосохранения. А шахтерская взаимовыручка? Да, конечно, желание помочь! Именно так! Наш клуб «Ихтиандр»… Это ты сам напишешь? Хорошо, пусть будет по-твоему. Про «Ихтиандр» можешь написать сам.

Нет, никто не сказал о том, что же произошло сегодня, какой день они прожили. Потому что нельзя было передать бешеный бег сердца, одиночество и холод, гаснувшую волю и то чудо самоотверженности, случившееся позже.

— Об акцентах мы договоримся дома, — важно сказал Дятлов.

Он знал свою роль и имел право на праздник. Дятлов привез сюда подводников, Дятлов! Он брал в блокнот материал, втискивал туда кубометры, тонны, дыхание, холод, план, риск, товарищество и что-то еще живое, неосязаемое, то, что всегда его мучило своей недостижимостью и что он не мог использовать в своих заметках. Он создавал свою постройку, которую следовало установить на надлежащее место. Истина заключалась именно в этом. Истина, которую надо писать с большой буквы: для человека главное дело найти себе надлежащее место. И Дятлов как бы служил при Истине.

Он умело упаковал в блокнот множество информаций, оглядел строительный пейзаж с административным зданием из силикатного кирпича и пожал плечами.

Между копром и зданием не было ни души. «Что за бестолковый народ? — подумал Дятлов. — Возмутительно!»

— Эй, товарищи! — сказал он проходчикам, стоявшим у него за спиной вместе с медсестрой. — Сообщите своему начальству: вода перекрыта. Пусть идут сюда.

— А начальство знает, — охотно ответили проходчики.

— Идемте в медпункт, — с энтузиазмом пригласила медсестра. — Надо измерить температуру. Вдруг простудились?

— Пошли, сестричка! — воскликнул Павлович. — Я чувствую, меня привела сюда судьба.

— Надо бы переодеться, — заметил Ипполитов.

— Готовится банкет, — понизив голос, как будто выдавая тайну, сообщили проходчики. — Не думайте, что мы вас отпустим. Это было бы по-свински.

— Нет-нет! — махнул рукой Ипполитов. — Глупости. Мы устали, нужно спешить домой.

— Ревнивая жена, голодные дети, — с идиотским выражением ерничества глядя на медсестру, сказал Павлович.

Она засмеялась, поняла, что она ему нравится.

Медсестра с детства воспитывалась на очевидных примерах грубой сумрачной любви и, рано познав простой механизм наслаждения, относилась к мужчинам со смешанным чувством постоянного любопытства, неуважения и какой-то надежды. Она никогда еще не видела раненых шахтеров. Она видела их крепкими, бесцеремонными, упрямыми, неумелыми в любви, неинтересными.

Сегодня, простояв несколько часов в раскачивающейся под мутной водой бадье, она вообразила себя женой одного из приезжих. Она выбрала Павловича.

Прикоснувшись к неизвестной для себя свободной отважной жизни, медсестра не хотела отходить от нее. И некуда было отойти, и не к кому.

Хорошо, что для подводников сделают банкет. Хотя ее наверняка не позовут и она не знает, что бы она делала, если бы позвали, все равно медсестра находилась в приятном беспокойном ожидании.

Между тем все пошли переодеваться и на ходу спорили друг с другом, оставаться или сразу вернуться? Настроение было легкое, даже шальное, словно земная поверхность вдруг стала опьянять.

Павлович взял медсестру под руку и тихо спросил:

— Хочешь, чтобы мы остались?

Она искоса и с усмешкой взглянула на него.

— Молчишь? — спросил он.

— Что мне? Останетесь, не останетесь? — лукаво засмеялась она.

— Ну-ну, — ответил Павлович. — Ты еще совсем зеленая. Живи так сильно, как будто завтра ты умрешь.

— Сами и живите! — Медсестра отвела в сторону горячую ладонь Павловича, задержала ее на отлете и, словно поколебавшись, оттолкнула.

— Что с тобой? — улыбнулся Павлович. — Разве я тебя обидел? — Он снова взял ее под руку, сильно сдавил, ощущая под грубой тканью куртки нежное тонкое предплечье… Он уловил в девушке какую-то перемену, однако ему не было дела ни до каких перемен. Она должна была быть ему наградой, он жаждал ее добиться…

Медсестра снова оттолкнула его ладонь. Она остановилась, ее верхняя губа приподнялась и лицо злобно напряглось.

— Все равно я тебя научу быть счастливой, — весело сказал Павлович. Но она отошла от него. В эти минуты в медсестре, никогда не умевшей уважать в себе женщину, случилось открытие.

Она впервые провожала мужчин на опасное дело, впервые ждала их возвращения и впервые радовалась, увидев их невредимыми. Она хотела защитить чужую жизнь. И в этом, именно в этом, она ощутила неведомую доныне свою ценность. «Я не случайна на земле», — поняла медсестра, и ее сердце, бившееся без любви ровно и сильно, сжалось в тоске по людям. Ее должны были любить! Почему до сих пор ее не полюбили?

И вот тут-то она была оскорблена фамильярным, бесстыдным обращением Павловича, ее оттолкнули, и она гордо отошла прочь.

— Вы куда? — попытался ее остановить Ипполитов. — Вы нам помогли. — Он улыбнулся и обнажил свои железные зубы.

Морозов посмотрел на нее. Эта девушка, безропотно растворившаяся в своем материальном существовании, могла быть для кого-то тем же, чем была для него Вера, — могла и, должно быть, не заметила этого. Вера тоже не заметила. И теперь незачем искать виноватых. Есть ли смысл обнаружить виноватым неизвестного бедного человека?

Морозов, не останавливаясь, шел дальше. Ипполитов задержался с медсестрой, — наверное, извинялся за Павловича, но что же он мог сказать? Людям часто не о чем говорить друг с другом, потому что они боятся говорить о жизни серьезно, им просто нечего о ней сказать, и они обмениваются пошлыми фразами, демонстрируя некую функцию общения. Вот сейчас Ипполитову захотелось выразить свою душевность, и он в этом искренен, и слова у него найдутся, но только девчонка не дождется от него правды. Утешения и извинения нужны одному Ипполитову, чтобы не омрачать чужой обидой своего чувства победителя.

Морозов оглянулся. Ипполитов держал руку на ее плече и что-то сердечно говорил, наклонив седую голову.

Тень бегущего облака промелькнула по глинистой дороге, накрыла пыльные кустики полыни и желтые осенние одуванчики, пробившиеся в последний раз на территории будущей шахты. Морозов улыбнулся: он случайно попал на спасательные работы «Ихтиандра», и у него быстро наступило отрезвление. Он слетал с круга.

Ему осталось завершить прощание и объявить о своей капитуляции с полным объяснением ее причин, чтобы о нем не думали плохо. Это даже не капитуляция, это юность прошла, и перед ним простирался новый океан, по которому надо плыть в одиночку. «Ихтиандр» умер, а океан бессмертен.

Когда-то они вырвались из клетки здравого смысла, отвергли маленькие роли, которые им предлагали в бесконечном спектакле, теперь же надо было вернуться к началу.

И Морозов не стал торопиться уезжать, хотя его машина уже была отремонтирована.

Появился главный инженер Кулешов, по-прежнему мрачный. Сейчас он был уже не в брезентовой куртке, а в обычном клетчатом пиджаке со значком киевского «Динамо» в петличке. Кулешов пожал руки подводникам, сказал четыре раза одно и то же:

— От всего сердца.

Трудно было понять, почему он так замкнут, то ли это была обычная забитость производственника, то ли следствие сегодняшних волнений, то ли экономное расходование эмоций, присущее современному человеку. Кулешов еще сказал про обед и настроился идти прочь. Но Дятлов ловко придержал его, приговаривая: «Два вопроса для наших читателей, очень прошу», и попытка Кулешова отодвинуться от корреспондента ни к чему не привела. Дятлов не отцепился, даже прикрикнул:

— Да что вы пятитесь, ей-богу!

— Слушаю вас, — усмехнулся Кулешов. — Только прошу короче.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два. А зачем это?

— Тридцать два, — повторил газетчик и записал в блокноте. — Вы кажетесь старше своих лет… Вы что-нибудь знаете о работе аквалангистов в шахтах?

— Нет, ничего… — Кулешов жестко взглянул на Дятлова, сросшиеся брови пригнулись к переносице. — Вы это не записывайте! За сегодняшнее мне в тресте объявляют выговор. Я не имел права привлекать непрофессионалов. Уголовная ответственность.

— Э, — сказал Дятлов и почесал свой курносый нос. — Вы же не маленький. Выговор вкатят, зато премируют месячным окладом.

— Это несерьезный разговор, — отмахнулся Кулешов. — Еще будут вопросы?

— Экономический эффект?

— Сто тысяч рублей.

— Вот видите! — ободряюще посмеялся Дятлов, пытаясь взять бездумный тон оптимизма.

Кулешов промолчал.

— Ну не тяни резину! — громко вмешался Павлович. — Жрать охота! Идем, Миша, а то твои столовские черти опять разбегутся, — он крепко хлопнул Кулешова по плечу, и тот ошалело сверкнул глазами от обиды и неожиданности.

Павлович явно валял дурака и хотел, чтобы этот смурной шахтостроитель наконец-то проснулся. Они сделали громадное дело, что же в молчанку играть? Приказ с выговором истлеет в архиве, а восстановленные из ничего, из провала времени, риском «Ихтиандра» и решительностью Кулешова два-три месяца теперь останутся для трудов и славы, и эти месяцы никому не дано отвергнуть. «Смотри! Мы были и мы есть!» — как будто прокричал Павлович. Казалось, его обязаны были услышать тысячи здравомыслящих несамостоятельных умов и смириться перед безграничным энтузиазмом. Кулешов был одним из них, в него ударилась стихия Павловича, ударилась в облике широко улыбающегося, некрасивого, коренастого человека с приплюснутым носом. Этот человек не боялся вызвать дурное впечатление, не заботился о манерах, он вызывал неприязнь и интерес.

Но Кулешов не выносил панибратства, и неприязнь к Павловичу пересилила любопытство. Он не заметил Павловича.

— Я попрошу об одной вещи, — сказал Кулешов Дятлову. — Не надо писать, что это уникальный случай, что «преодолевая трудности» и прочее в таком роде. Будет пошло.

— Вот как? — Дятлова это задело. — А как же по-вашему писать?

— Не знаю, только человек выдержит все. И опасности, и трудности, — Кулешов вздохнул. — И все остальное.

— А что это, «все остальное»? — пожал плечами Дятлов.

— Ладно, — сказал Кулешов. — Пишите что хотите… Извините, я вынужден срочно уехать. На обеде меня не будет. Давайте попрощаемся… Ваш «Запорожец» починили…

Наконец-то Павлович, Морозов, Бут и Ипполитов остались без посторонних. Было два часа дня. Побеленные окна технической бани смотрели в сторону обшитого шифером копра, откуда доносился шум выливающейся из бадьи воды.

Подводники переоделись и теперь курили. Здесь никто не мешал им поговорить. Дятлова отправили по кабинетам расспрашивать инженеров о производстве. Пусть газетчик был близким клубу человеком, но он никогда не был до конца своим, да и не понимал всего, что происходило у него на глазах.

В первые минуты, когда они остались одни, пожалуй, у троих из них, кроме Павловича, держался смутный осадок от разговора с Кулешовым.

Бут вспомнил одно серьезное собрание, где после теоретических выступлений и ссылок на зарубежный опыт, когда тупая скука охватила участников, вдруг Ипполитов сделал неожиданный доклад о работах «Ихтиандра», и вопрос о превращении клуба в научную лабораторию оказался предрешенным. Однако рохля Ипполитов и загубил дело. Он не устоял перед Павловичем, уступил ему право заключительного выступления, и тот рубанул сплеча, без интеллигентских эвфемизмов, что у него не укладывается в голове, как могут уважаемые коллеги докладывать о результатах иностранных исследователей, а где же ваши собственные работы? Самое страшное, что «Ихтиандру» не простилось, — Павлович был прав.

— Ну что, ребята? — спросил Морозов. — Мы сделали прекрасное дело, помогли людям. Не такие мы индивидуалисты, как нам кажется. «Ихтиандра» больше нет, а мы собрались для филантропии. — Он улыбнулся Павловичу, словно забыв о пропагандистской спекуляции или вовсе не знал о ней. Но он, конечно, не мог забыть, и только перед собой он был чист. Он шел в затопленный ствол по своей воле. Он подумал, что сломавшаяся полуось остановила его там, где и нужно было ему остановиться. — «Ихтиандра» больше нет, — сказал Морозов. — Но мы-то остаемся!

Он надеялся, что они его поймут и каждый про себя откажется от задуманного самоунижения. Раньше им принадлежало целое море с рассветами и ночными огнями, с затопленными кладами, с греческими униремами, римскими галерами, парусниками пароходами. Это невозможно было ни на что обменять. Это надо было оставить неприкосновенным.

— Я тебя не понимаю! — возразил Павлович. Он взял Морозова за руку и внимательно поглядел ему в глаза своими маленькими неподвижными глазами. — Ты призываешь бросить наш «Ихтиандр»? А что мы без него? Мы сразу превращаемся в ненормальных. О нас каждый подумает как о придурках: столько лет занимались и ничего не добились? Нет, Костя, поздно сдаваться. Нужно драться до конца. А если тебе надоело, мы тебя вышвырнем вон.

Он отпустил руку Морозова, встал со скамейки и подошел к окну под прорезь солнечного света, пересекающую голубую полосу табачного дыма. Павлович бросил окурок в форточку.

— Погодите меня вышвыривать, — сказал Морозов. — Раньше мы жили для радости, а теперь стараемся получить работу в НИИ? И всех-то делов?

— Интересную работу, — сухо заметил Бут. — Весь смысл в этом. — Он тоже встал. Его продолговатое строгое лицо было, как всегда, каменным.

Морозов повернулся к Ипполитову, который сидел рядом и смотрел грустно и сосредоточенно.

— Я не идеалист, — сказал он. — Но разве не противно помогать сегодня шахтостроителям только из корысти? Противно же. Мы теряем себя. Если мы так поступаем, то, значит, будем ждать этого и от других. А другие начинают отвечать тем же. Это замкнутый круг.

Ипполитов потупился:

— Мы и так долго продержались. Это только кажется, что ты можешь что-то изменить. Давно пора стать реалистами.

В его голосе слышалось кислое извинение.

— Пора мудреть, Костя, — рассудительно произнес Бут. — С твоим настроением далеко не уедешь.

— Что ж, — сказал Морозов. — Желаю повеселиться.

— Пообедаем вместе, — остановил его Ипполитов.

— Нет, тороплюсь. Да и не хочу.

«Постой! — вспомнил Морозов. — От кого-то я уже слышал, что пора мудреть. От какого-то дурака… Пошло мир устроен, ей-богу!»

И он вышел.

Машина была исправна, посторонние стуки в ходовой части отсутствовали. А Морозов был голодный. У него были мокрые после мытья волосы, небритое лицо. Он чувствовал бессмыслицу своего путешествия, которое уже длилось почти сутки.

Он добрался до городского пятиэтажного центра, увидел вывеску столовой и остановился.

Между домом и дорогой на узкой полосе земли росли желтеющие клены. Их стволы когда-то были побелены, и кое-где в углублениях коры оставался мел. На углу квартала, там, где деревья кончались, стоял газетный киоск.

Морозов достал из сумки электробритву, запер машину и купил газету.

— Разве шел дождь? — спросила его скучающая киоскерша с седыми кошачьими усами.

Морозов поднял голову. В небе летела стая ворон, светило солнце.

— По-моему, скоро пойдет снег, — сказал он.

— Все-таки вы очень странный молодой человек, — без тени улыбки продолжала киоскерша. — Как будто за вами гонится милиция. Гуляете с мокрой головой.

Морозов вложил бритву в газету и пошел в столовую. В зале пахло жаркой печкой, борщом, подгоревшим луком. Блестели зеленые пластмассовые столешницы. Возле кассового аппарата, огороженного алюминиевой стенкой, стояли ящики с пивом. За пивом была небольшая очередь, а возле трехъярусной стойки, заставленной тарелками и стаканами, никого не было.

Морозов поглядел в написанное синими чернилами меню. Ему казалось, что он когда-то прежде уже был в этой столовой, слышал эти запахи, читал это жалкое меню: «Сельдь с луком, салат мясной, борщ, суп полевой, хек жареный, бифштекс рубленый, компот, чай, кольцо песочное». Пивная очередь у кассы забрала у него несколько минут. Он подождал. Он чувствовал, как в нем зарождается способность к долготерпению.

Константин сел за стол и попробовал мясной салат, холодный вареный картофель с кусочками докторской колбасы и майонезом. Эту закуску мог одолеть голодный непритязательный человек.

Остальная еда была примерно такой же, и Морозов все съел. Он лишь отметил, что давно привык к невкусной дешевой пище, что почти всегда ест наспех и никогда не придает никакого значения еде. Почему же сейчас этот обед его коробил?

Покинув подводников, Морозов впервые ощутил одиночество. Он знал, что лучших друзей ему уже никогда не встретить и не пройти с ними второй юности. Его мечта не исполнилась, годы прошли, и надо было сознаться, что наступил предел, за которым становятся жалкими смешными прожектерами. И, сознавшись себе в этом, Морозов как бы сбросил с души очарование и энтузиазм прежней затеи, мешавшей явственно видеть жизнь.

Он увидел свой дурной обед.

Это видение было оскорбительным для него, а следовало терпеть. Теперь следовало научиться терпеть просто так, по-житейски, оттого что другого не остается.

За соседним столом пили пиво и разговаривали о женщинах.

Морозов взял газету с электробритвой и пошел в туалет, где побрился перед запыленным зеркалом. Одиночество, сильно ощущаемое им, давало ему какую-то тяжелую эгоистическую уверенность, что он сумеет найти себе применение.

Константин провел сомкнутыми пальцами по щекам, наклонился к зеркалу и подмигнул своему отражению.

Через две минуты Морозов был в машине. Он выехал из города и возле голубого указателя маршрутов, не раздумывая, решительно повернул домой, а не к Старобельску.

XII

Не будь у Ткаченко детей, он не понял бы и половины того, что понял о себе к сорока годам.

А Лебеденко был бездетным, жена стала ему изменять и сказала: «Я полюбила другого. Буду думать, что делать».

Бригадир спрятал Ткаченко подальше от врачей медицинской комиссии, тот отработал смену и, поднявшись на-гора, попросил товарищей спеть песню.

Сегодня на стадионе должен был быть футбольный матч, многие собрались пойти. До игры оставалось три часа. Договорились не расходиться по домам.

Капал редкий теплый дождь, тепло светило солнце. Высоко летали ласточки. Пахло мокрой пылью, блестело, парило. В последние сентябрьские дни природа дышала хорошо и вольно, она вдруг объявила о себе в промышленном районе…

И Ткаченко попросил спеть. Его твердо очерченное лицо своей чернотой напоминало фотонегатив.

Оконченная работа и будущий праздник футбола объединяли шахтеров азартом, страстью и свободой. Настроение у всех было прекрасное.

Но о чем же петь?

— Тю, чудной! — удивился Кердода, и его скуластое лисье лицо было веселым и лукавым. — Да никто песни толковой не знает!

— Разве не знает? — спросил Ткаченко.

— А теперь бала́-бала́ вместо песни, — ответил Кердода.

— Нет, надо хорошую песню, — сказал Ткаченко. — Я ухожу.

Он бодро улыбнулся.

— Куда ты от нас уйдешь? — громко спросил Лебеденко. — Мы с тобой до смерти здесь пробудем! Верно, Саня?

Он обнял Ткаченко. Серые капли дождя текли по его черным щекам, толстые запекшиеся губы держали грубое привычное выражение деловой доброжелательности. В душе Лебеденко был замкнут, там болело свое.

— Я от вас ухожу, — повторил Ткаченко. — Я уже место нашел.

— Даже место нашел? — засмеялся Лебеденко. — Во даешь!

Он еще бы много сказал, но Ткаченко его попросил:

— Ты все знаешь. Спойте на прощание.

Лебеденко промолчал. Он не стал утешать. Ткаченко не желал утешений, да и что было в них толку?

Он насупился и запел:

Степь да степь кругом.

Путь далек лежит.

Там в степи глухой

Умирал ямщик.

— Не-не! — перебил Кердода в ту секунду, когда Лебеденко надеялся, что ему подпоют. — Это по пьянке петь!

— Много ты понимаешь, — с досадой сказал бригадир. — Народная песня, понял!

— Все равно только по пьянке поют! — стал дразнить Кердода и, выбежав вперед, повернулся, хлопнул в ладоши, потом хлопнул по коленям и пошел задом наперед, смеясь Лебеденко и пританцовывая.

Где же это видано,

Где ж это слыхано?

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес,

На высокую поличку взнес!!

Кердода размахивал руками, как в лезгинке, потом подбоченился и задробил ногами на месте, играя плечами. Ремешок самоспасателя сполз с плеча на локтевой изгиб. Кердода стряхнул самоспасатель на землю.

Безрукий клеть обокрал,

Глухому в окно подавал,

Безносый табак нюхал,

Безгубый трубку курил,

Немой за старостой пошел?

И-эх!

Он крикнул это «и-эх!» так неистово и лихо, что у него перехватило горло. Он мотнул головой и заперхал.

— Хм! — одобрительно сказал Лебеденко. — Все-таки есть в тебе искра божья, чертов Кердода! Вот только все наперекор лезешь…

— А искусство свободно, — ответил Кердода. — Это тебе не «Жигули».

— При чем тут «Жигули»?

— А при том. Хорошая, видать, машина?

— Брось ты эту машину! — попросил Ткаченко с властью в голосе, которую неожиданно почувствовал в эту минуту. — Давай еще.

— Хорошая машина! — как будто вызывающе сказал Лебеденко. — Вчера за сорок минут был в Жданове. Море теплое. Жалко — цветет.

— Ты раб вещей, Николай Михайлович, — ответил Кердода. — Оттого ты всегда смурной. Это смертельная бацилла двадцатого века.

— Дурак ты, — отмахнулся Лебеденко. — «Двадцатого века»!.. Ты бы лучше так пахал, как языком чешешь.

— А, задело! — вымолвил Кердода. — То-то и оно. — И, поглядев на Ткаченко, кивнул: — Что тебе выдать?

— Ну эту… — задумался Ткаченко, и на его стянутом коркой лице опустились веки и поднялись, открыв сияющие белки.

Лебеденко ждал, что тот захочет печальную, тоскливую песню, и понимал, что надо будет поддержать, угрюмо и дружно рвануть хором что-то похожее на «ты, товарищ мой, не попомни зла», но настроение после того, как он вспомнил ночь на море, стало поганое. Уж лучше бы не бахвалился.

— Эту… — сказал Ткаченко. — Что дети любят. Помнишь?

— Что дети любят? — переспросил Кердода. — Да какую же?

— Разве не помнишь? Ты моей Машке пел, она смеялась… Ну?

Кердода неуверенно улыбнулся:

— Кажись, припоминаю. Как начинается? «Что задумал наш комарик жениться…»?

— Во-во! — кивнул Ткаченко. — А как дальше?

— «Что задумал наш комарик жениться, что задумал наш комарик муху взять», — покачивая головой, проговорил Кердода. — Оно?

— Нет, не оно. Забыл ты, забыл…

А Ткаченко не забыл: десять лет назад в воскресенье перед майскими праздниками он пошел с Машкой гулять в парк. Утром было свежо, солнечно и пахло талым снегом. Ночью стукнул небольшой заморозок. На деревьях уже разворачивались листья, но ветки еще оставались голыми, словно чернота зимы и зелень лета не уступали друг другу. Машка в своем красном пальтеце бежала по мосту. Вода в пруду блестела и играла. Чувствовалось, что холодная весна достаивает последние дни и что лето близко. А Ткаченко не терпелось ждать. Он не любил непостоянную промозглую донецкую зиму, с морозами, сырыми оттепелями, сквозняками в шахте. Он спускался под землю в сумерках утра и поднимался наверх в вечерней темноте, и потому все зимы были долгими сумерками… Возле карусели слышалась музыка из репродуктора. Со стороны стадиона, куда вели широкие террасы ступеней, украшенные железобетонными фигурами мужчин и женщин, доносилось быстрое эхо. Но это было не настоящее эхо, а другой репродуктор, установленный где-то в глубине. В холодном ясном воздухе стоял какой-то праздничный гул. Ткаченко было тридцать лет. Машка ждала воскресного праздника, и ему хотелось подарить ей его, чтобы она запомнила надолго. Они катались на карусели, на чертовом колесе и потом ели мороженое. Вот-вот должно было случиться чудо. Но больше в парке не было никаких развлечений. Время подошло к обеду, и девочка заморилась. «Папа, я устала», — призналась она. «Сейчас, Машка!» — сказал Ткаченко. Она была в румяной испаринке. Он присел на корточки и расстегнул ее пальто. Ему тоже стало жарко в плаще, спину припекало солнцем. Они разделись, как будто освободились. «Это лето пришло, Машка! — сказал Ткаченко. — Мы его первые увидали!» — «Правда, папа?» — засмеялась она. «Конечно, правда. Сейчас мы будем искать ландыши». Но не знал, растут ли в парке ландыши, и, поглядев на прошлогодние листья и робкую траву, сошел с дорожки, взял прутик и стал искать.

Где-то близко заиграла гармошка. Кто-то притопывал ногами, развеселый голос ахал и ухал. За нежной сквозной глубиной кустов покачивались люди. Мелькнул платок в руке пританцовывающей перед гармонистом пожилой женщины в коричневом пальто. Гулянье вышло по дорожке к Ткаченко. У женщины было лукавое хмельное лицо. Ткаченко не любил пьяных, он взял Машку за руку и, глядя на компанию, ждал, чуть улыбаясь.

«Иди к нам, солдатик! — позвала его женщина. — Свадьба у нас».

«Уже лето пришло, а вы не знаете», — сказала ей Машка.

«Ах ты пацанка!» — усмехнулась женщина и приостановилась. Гармонист тихо наигрывал плясовую. И тут она запела для Машки. Все остальные не были нужны, она глядела только на нее, прижав к груди большие, как у мужика, руки. Запела хорошо, совсем не в пример своей танцульке. Видно, они уже догуливали, раз вышли на улицу. Ждали-ждали праздника и пошли искать. И не нашли. Наверное, она с облегчением скинула с себя мороку: не нашли так не нашли, чего уж… Увидев Машку на полянке жухлой листвы и услышав ее «лето пришло», женщина могла сквозь зеленый венок хмеля засмотреться в далекую даль своей пожилой жизни. Ткаченко никогда не слыхал такой песни. Она была как сегодняшнее утро — и мороз, и весна, и по лету стосковались. Женщина спела, подошла по мягкой земле к Машке, потрепала ее по щеке. Потом ушла со своими, а полы пальто развевались.

«Кто она, папа?» — спросила дочка.

Ткаченко пожал плечами. Мало ли кто? И вдруг догадался, кто был перед ними: «Это зима, Машка. Она приходила с тобой попрощаться».

И она сразу с ним согласилась. Конечно, раз они первые встретили лето, то и зиму должны были проводить! Ткаченко поверил этой сказке. И хорошо было ему ощутить свою причастность к тому, что вокруг солнечно и тепло. А зимы больше не будет…

Ткаченко не забыл того праздничного воскресенья. Но тогда не было Кердоды, которого он заставлял вспоминать. Не было. Это чудилось Ткаченко. Хотел он снова услышать забытую песню и не знал, как достичь ее.

Шахтеры уже подходили к концу своего пути. По-прежнему моросил слепой сияющий дождь и пахло мокрой землей. В лужах отражались белые облака. Возле шахтоуправления под козырьком шиферной крыши стояла садовая скамейка, почти совсем сухая, с мокрой полосой на первом продольном бруске.

— Так и не придумал? — спросил Лебеденко. — Мы ведь пришли.

— Как? — удивился Кердода. — В прямом или переносном смысле?

— Стой, мужики! — приказал Лебеденко. — Я буду командовать. Сейчас поедем ко мне! Проводим Саньку Ткаченко, ясно?

— А потом на футбол, — добавил чей-то голос.

— Эй, футболист, — повернулся на него Лебеденко. — Быстрее сдавай лампу и мыться в баню. Побежишь за водкой. Мы пока покурим. Садись, Санек!

Он взял Ткаченко под руку и потащил к скамейке. Что-то мрачно-решительное, наболевшее рванулось из Лебеденко.

— Гуляем, — тихо и грозно вымолвил он. Закурил, выпустил дым и посмотрел в небо долгим взглядом.

Рядом с ним на скамейке сидел Ткаченко, а другие остановились и ждали.

— Знаешь, как бывает, — сказал Лебеденко, не опуская глаз. — Бывает, что тебе положено жить сто лет, а ты знаешь, что не сегодня-завтра ты свалишься в ствол, и тебе говорят: «Бери побольше, кидай подальше» — и всё, ничего больше не говорят, идиоты. — Он посмотрел прямо на того парня, которого отослал: — Ты, наверное, меня не понял?

Тот улыбнулся уголками рта. Железные застежки его спецовки тонко звякнули, словно он уже побежал. Но парень стоял неподвижно, весело глядя на бригадира, в котором — было видно — что-то вскипало.

— Ну стой, если тебе хочется, — молвил Лебеденко. — Знаешь, Саня, ты уйдешь, а что из этого последует для всех нас, я не знаю. — Он снял белую исцарапанную каску и костяшками согнутых пальцев пригладил свои жесткие приподнятые горкой волосы. — …Вдруг я вижу, доска отрывается, гвозди вылезли, блеснули. Их ржа еще не взяла. Только что глядел на нашего старосту Яковлева, морда в прыщах, а вот мне уже что-то светит, это небо над подъемной установкой. Лечу в ствол спиной вниз.

— Бывает, — сказал Кердода. — А как ты объяснишь, когда наперед говорят: «Меня сегодня убьет»? Наука не может объяснить.

— Ты о чем? — спросил Лебеденко.

— Ты ж предчувствовал, что свалишься в ствол!

— Да-а, — туго протянул Лебеденко. — Поглядеть бы, как у тебя мозги крутятся?.. Небось наука не объяснит. — Он снова наклонился к Ткаченко: — Страх — до или после. Верно, Саня? А когда полетел — все.

— Крутятся не хуже твоих, — сказал Кердода.

— А еще, Саня, — будем живы, покуда не помрем! Я тебя чем-нибудь обидел?

Ткаченко улыбнулся.

Лебеденко сжал его твердое предплечье и качнул к себе комбайнера:

— Забудь, если что было.

— Да не было, — сказал Ткаченко.

— Не было?

— Не было.

— Гуляем! — встряхнулся Лебеденко и отпустил его руку. — Едем ко мне.

Снова в голосе прозвучала негромкая странная угроза, направленная кому-то невидимому и враждебному. Это не был голос печали или прощания, каким следовало бы разговаривать с уходившим товарищем. Он напоминал отзвук боевого призыва. Что-то рвалось из Лебеденко наружу, а он трудно сдерживался, зная, что скоро это внутренне неслабеющее давление само найдет выход для себя и освободит его.

Оглядываясь потом назад, на те минуты, когда Лебеденко приглашал бригаду, многие вспоминали, что он как будто предвидел события прощального вечера.

Шахта отпустила людей. Они вышли из бани румяные и влажноволосые, с розово блестящими носами.

Посланный за водкой Хрыков вымылся раньше всех и стоял с авоськой возле машины Лебеденко. Они чем-то отличались от него, хотя между ними не было никакой другой разницы, кроме четвертьчасового разрыва времени, тех пятнадцати минут, которые парень провел в магазине, а они — в веселой банной колготне. Но парень уже казался оторванным. Бригада еще принадлежала подземелью, шла по инерции в общей упряжке, не вспоминая дома и семьи, связанная наступившей свободой. А его пробудила уж иная жизнь.

И, взглянув на Хрыкова, Лебеденко догадался, что тот забыл о футболе и гулянке — сейчас отдаст авоську и начнет врать, что у него спешное дело.

— Молодец, Хрыков! — сказал Лебеденко, не замечая протягиваемой авоськи. Он сел в машину и отпер все двери. — Залазь!

Хрыков влез. Лебеденко цапнул его за шею, притянул к себе, преодолевая сопротивление, и почти нагнул его голову, но Хрыков уперся ногой в тоннель карданного вала и распрямился.

— Слабо, Михалыч!

— Ах ты салажонок! — одобрительно пригрозил Лебеденко и по-атамански скомандовал: — А ну, мужики, залазь по одному!

Хрыков мельком через плечо взглянул на возню на заднем сиденье, от которой машина качалась, и на его чуть выпяченных губах появилась малозаметная холодная насмешка.

Сзади сидели трое, у них на коленях, согнувшись, сидели еще трое, а в обе распахнутые двери упорно встискивались двое рослых мужчин, Руцкий и Воробьев.

Лебеденко привстал, навалился боком на спинку и подталкивал Кердоду ближе к Ткаченко, стараясь освободить место для седьмого человека, словно забыл, что автоинспектор задержит его переполненные «Жигули» на первом перекрестке у Южного автовокзала, и именно над этой минутной забывчивостью Лебеденко, что в действительности не могло быть никакой забывчивостью, так как этот человек всегда предвидел угрожающую ему опасность, причем посерьезнее, чем объяснение с ГАИ, над этой-то странной забывчивостью усмехнулся Хрыков.

У Хрыкова был к Лебеденко маленький счет, который бригадир не принял к оплате, понимая, что сообразительный Хрыков догадался записаться в вечернюю школу ради того, чтобы никогда не работать в ночные смены, чтобы клочком проштемпелеванной бумаги, полученной за три посещения школы, заткнуть рот Лебеденко; но Хрыков не мог предусмотреть, что бригадир, вычеркнув его из ночной, станет приезжать в школу и потом, не объясняя, молча обведет чернилами зачеркнутую прежде фамилию.

— Ладно! — сказал Лебеденко, смиряясь с тем, что не удается превратить машину в автобус. — Закрывайте! Сейчас за вами вернусь.

И тут Хрыков понял, что бригадир все-таки забыл про автоинспектора, а может быть, даже захотел забыть, втянутый в какие-то другие события, которые надламывали его натуру.

Лебеденко повернул ключ зажигания, и Хрыков не вышел, как собирался сделать.

Машина выехала к открытым воротам, где (несмотря на отходивший с остановки троллейбус, чей путь наверняка должен был пересечься с ее путем), сильно и быстро набрала скорость и вылетела на улицу. Лебеденко взглянул в зеркало назад.

— Саня! — окликнул он. — Помнишь, как мы тумбы спасали?

— Да-a уж, — отозвался Ткаченко. — Черт нас дернул…

— Ц! — цокнул языком Кердода. — Когда свет замигал, я сразу допер, что начало давить.

— И утек, — сказал Лебеденко. — Как ветром сдуло!

— Ничего подобного, я сразу вернулся, — возразил Кердода. — Пробежал метров десять, пока пятки от страха припекало. — Он засмеялся. — Думаешь, есть такие дурни, чтобы под завал голову совать?

— А все-таки вернулся, — слегка удивляясь, вымолвил Лебеденко. — Скажи, Саня, не страшно было?.. Обидно было, то-то и оно, а так я бы первый оттуда смылся!

— Нет, не смылся, — сказал Кердода. — Слишком ты жестокий, чтобы упускать риск и геройство.

Лебеденко снова посмотрел в зеркало, встретился с настороженными глазами Кердоды.

— Нагнись, не видать, что сзади делается, — бросил он.

Кердода наклонился вперед, опустив голову между передних сидений.

Лебеденко покосился на его напряженный затылок с рыжеватой косицей и выступающим из-под ворота сорочки позвонком.

— Саня, чего молчишь? Значит, согласен с ним?

Ткаченко пожал плечами, но бригадир обернулся, отчего на шее собрались крепкие складки, и повторил свой вопрос, ловя его взгляд, направленный прямо на него и как будто застывший в воздухе на полпути. Лебеденко не мог долго ждать и отвернулся, догадавшись, что его вопрос уже никогда не будет понят. Для Ткаченко эта история с оседающей кровлей больше не могла повториться, и, что бы ему ни говорили, она для него превратилась в легенду, замкнутую в памяти и лишенную будущего, а для Лебеденко она могла повториться в любой день, и снова, в хрусте камня и в черной пыли, ему пришлось бы взвешивать свои шансы.

— На перекрестке все ложитесь, — приказал Лебеденко и включил радиоприемник.

«Маяк» о спорте, — послышался дикторский голос. — Сегодня в семи городах состоятся матчи футбольного чемпионата страны среди команд высшей лиги. Лидеры, спортсмены киевского «Динамо», принимают на своем поле ленинградский «Зенит»…»

Машина повернула. В приемнике раскатисто затрещало.

— Тише, — сдавленно произнес Кердода.

Лебеденко прибавил звук.

— «Арарат» тр-р-р…адской «Зарей», тр-р… «Шахтер» трр… трр-р… ское «Дина…»

— Троллейбусная линия, — объяснил Лебеденко. — Помехи.

— Наши выиграют, — сказал Хрыков и посмотрел на него. — Наши давно не играли так надежно.

— Можно встать? — спросил Кердода.

— Можно, — кивнул Лебеденко.

— Ох, спина затекла…

Вскоре приехали. Они никогда не были в гостях у своего бригадира, даже в праздники он отговаривался: жена не любит гостей (точнее, он говорил не «жена», а именовал ее богатырским именем Редедя).

Ткаченко раза два видел ее, оба раза — на новогоднем вечере на шахте; она была в открытом длинном платье с обнаженными плечами, что сразу бросалось в глаза, так как было самым смелым открытием среди других скромных женских нарядов, но ей простили вольность, признав, что она хороша; она была высокая, статная, а Лебеденко явно любовался своей женой, чего на коллективных вечерах, кажется, не бывало, и тогда все испытывали странную легкую влюбленность в нее… Три последних года Ткаченко ее не встречал и забыл, как она выглядела когда-то. Он знал, что она уже закончила институт, где-то работает и детей у них нет.

Поднимаясь по лестнице рядом с Лебеденко, он чувствовал любопытство и близкую разгадку чужой тайны, дом и вещи сами расскажут историю красивой студентки и бригадира РОЗ. Это занимало больше, чем его прощание, которое только начиналось и даже не вошло в официальный круг, но было пережито им, дав ему спокойную уверенность, что его собственная история никогда не завершится.

— Кто дома? — предусмотрительно спросил Хрыков.

— Никого.

Лебеденко звякнул ключами перед дверью, обитой коричневым дерматином и позолоченной круглыми шляпками гвоздей.

Они вошли. В большом зеркале в литой медной раме, висящем против входа, отразились их фигуры, облаченные в старые сорочки и брюки. Ткаченко поправил свои мягкие, чуть влажные волосы и насупил брови, как будто хотел казаться другим, чем был на самом деле.

Они остановились в коридоре со светло-желтым лакированным паркетом. Кердода, не наклоняясь, скинул туфли и, став без них ниже ростом, вопросительно смотрел на Лебеденко, ожидая, что тот предложит ему обуться.

— Ну, разувайтесь, парни, — по-хозяйски сказал Лебеденко.

Он тоже скинул свои дырчатые сандалеты, остался в бордовых носках и шагнул в глубь коридора, к встроенным шкафам, откуда вытащил груду старых домашних тапочек, в основном женских, большого размера. Сам же натянул зеленые кеды и не стал зашнуровывать.

Ткаченко достались серебристые туфли без задников, но он к ним не прикоснулся, хотя не испытывал ничего похожего на брезгливость. Он отодвинул их к стене и подумал, что на месте Лебеденко не стал бы показывать изношенные тапки жены, — невольно представлялась здоровенная бабища пудов шести весом, не имеющая ничего общего с той статной, легко танцующей, слегка растерянной от мужских взглядов…

Лебеденко толкнул дубовую дверь с никелированной ручкой, открылась спальня в обоях нежно-сиреневого цвета, двуспальная кровать, застланная чем-то ярким, блестящие поверхности низких бельевых шкафов, красный абажур, стул с брошенной на спинку просвечивающей женской одеждой; пахнуло дразнящей пряностью парфюмерии. Лебеденко закрыл дверь, сказав, что заходить сюда нечего, и у них, не имевших таких спален, осталось изумление.

Хозяин, решительно затворивший дверь у них перед носом, повел дальше, во вторую комнату, где они увидели стилизованный под старину югославский гарнитур, большой оранжевый ковер и цветной телевизор, но это уже не произвело прежнего эффекта.

Лебеденко с улыбкой смотрел на них.

— Богатый дом, — сказал Хрыков. — Где будем, здесь или на кухне?

— Где хотите, — ответил Лебеденко.

— Тогда на кухне! — выскочил Кердода. — Здесь я боюсь — обстановка как у какого-нибудь хомяка, по которому тюрьма плачет.

Лебеденко передернуло.

— Зря ты, — остановил Ткаченко. — Мебель есть мебель, ничего на ней не написано.

Он жил в подобной двухкомнатной квартире, так же из коридора — две двери: одна в комнату девочек, а вторая — к ним с женой; и мебельный гарнитур у него был тоже импортный, доставался по записи и стоил почти две тысячи, да еще полсотни пришлось переплатить. Он видел, что не сравнить его квартиру с этой, где жили двое бездетных людей, — здесь просторно и хорошо, но Ткаченко не захотел бы, наверное, здесь жить. Неизвестно по какой причине, в его голосе послышалась утешающая нота. Он смотрел на Лебеденко, а тот удивленно смотрел на него, понимая, что скрывается за его словами нечто тревожное.

Лебеденко знал цену своему дому и знал, как они будут на него глядеть. Поражены? Кердода сдуру ляпнул про хомяка, но это, в конце концов, в его духе.

Лебеденко жаждал, чтобы они подтвердили, что он взял за двенадцать лет, прошедших со дня, когда ему выдали синий диплом горного техника, нет, не взял, а вырвал все, что было в его силах. Раньше он не нуждался в их подтверждении. У него были жена, дом и работа, где никто его не мог заменить. Он показывал не просто меблированную квартиру, а часть того, что стало его естеством, собрав в себе длительный труд. И они обязаны были, хотя бы в силу того, что не сумели обладать таким же, а ведь работали не меньше, — обязаны были единодушно признать его усилия необыкновенными.

Именно единодушно! Не раздумывая: да.

Но Лебеденко услышал в интонации одного задумчивый вопрос: да, это я вижу, а дальше что? Более того, взгляд Ткаченко как будто пытался проникнуть туда, куда не следовало ему проникать, и, возможно, уже отметил, что в квартире хозяину негде приютиться.

Лебеденко шагнул вперед, погрузив кеды в длинный оранжевый ворс, похожий на траву. За шкафом у стены стояла раскладушка, невидимая с порога. Нет, Ткаченко не мог о ней знать. Хозяин дома спал на ней.

— Ничего хата, да? — с полуулыбкой спросил он и похлопал себя по затылку. — Вот где она!

Что ж, это была правда. В его словах естественно прозвучала ирония, отдаленно похожая на грубоватую шутку Кердоды и хорошо защищающая от всех оценок. Теперь они не требовались. Полюбовались — и достаточно! Лебеденко передумал: раз в нем видели только бригадира, добытчика, двойника железного Бессмертенко, то не в его силах было заставить смотреть на себя по-другому. И в подземелье, и в нарядной участка, и в кабинете Зимина, и вот дома — на него смотрели одинаково. Мужик-сермяга — вот кем он был!

«Нина! — подумал он. — Черт побери, но как же ты так?!» Лебеденко как будто снова увидел брошенную на стул в спальне ночную сорочку и ошеломляюще ясно вспомнил радостные бесконечные ночи, прикосновения, трепет и тихий, смеющийся стон; и так же ясно, как это воспоминание, он почувствовал утрату, она была сильнее, чем ревность.

Были минуты, когда мог убить изменившую любимую, и вчера он ушел из дома, примчался к морю и в сумерках на пустом пляже пересыпал из ладони в ладонь остывающий песок, бессмысленно глядя на мигание маяка с Белосарайской косы. «Я полюбила другого» — это было честное ее признание в предательстве. Она не захотела крутить свою любовь у него за спиной. Пять лет назад она решительно пошла за него замуж, хотя ее родня была шокирована, а теперь так же решительно уходила от него. Мать Лебеденко, умная самостоятельная женщина, работавшая весовщицей на рынке, издавна предсказывала разрушение этого брака, холодной вежливостью сватов открывшего ей ее необразованность и оторвавшего от нее единственного сына. Она не то чтобы не верила в любовь, а разделяла любовь на два вида — на утехи и семейную жизнь. Сама она была несчастлива с мужем как раз оттого, что у них утехами началось и кончилось. Она знала, что невестка, чьи родители были высокопоставленный инженер и преподавательница университета, не станет Лебеденко хорошей женой, подругой жизни, как говорила она, и ее нельзя было переубедить. «Рано или поздно тебя бросит», — твердила мать и ждала, когда сын услышит. «Меня? — смеялся Лебеденко. — Если бы ты знала, как она меня любит!..» — «Все равно бросит». И погодя снова: «Женись, как ваш Ткаченко. Хоть и с ребенком взял, зато живут счастливо». В то время к ним часто ходили в гости, и мать знала многое о товарищах сына.

Отец Нины был последним в старом роду, не раз названном в «Списке горных инженеров России», изданном в 1911 году в Петербурге. Дед, прадед и прапрадед Нины были штейгерами и управляющими на рудниках бассейна со времени его начального освоения, то есть со второй половины девятнадцатого века, когда после Крымской войны и освобождения крепостных в донецкой степи стали вестись угольные разработки. Их род был старше города, что было, наверное, одной из причин семейной гордости и чувства превосходства. Отец Нины обладал добродушным, уравновешенным характером. А интеллектуальный аристократизм никогда не выражался в прямой форме, словно отец к пятидесяти годам твердо усвоил, что чем проще он разговаривает с людьми, тем короче путь к пониманию. С Лебеденко ему было скучно, как и с большинством подобных людей, чьи интересы развились только в деловой стороне жизни. Его поразило, что муж дочери не умеет распорядиться своим свободным временем и явно томится, слушая музыку, которой его потчевали из семейной фонотеки, и порывается рассказать о нехитрых буднях своей бригады. Отцу, который мог в сорок седьмом году пройти пешком пятнадцать километров в соседний город Макеевку, где приезжий московский пианист Святослав Рихтер давал единственный концерт, было очень трудно приветствовать выбор дочери. Глядя на могучего, крупнолицего, симпатичного парня, он вспоминал многих товарищей своей сиротской юности, тоже сильных и славных, но не поднявшихся выше простой обеспеченности, которую им принесло с трудом полученное образование.

После женитьбы Лебеденко стал ходить с Ниной к ее товарищам, юным студентам и студенткам, которые исподтишка норовили устроить ему какие-нибудь экзамены. Тогда он был среди этих мальчишек единственным зрелым мужчиной, и преимущество сложившейся судьбы стояло за ним. Одетый в дорогой костюм, белую сорочку с тугим галстуком, тщательно подобранным Ниной, Лебеденко ходил расстегнув пиджак и держа руки в карманах, разыгрывая человека из простого народа, какого в нем видели (он плевал на это) ее родные и друзья. На семейных обедах у ее родителей он отвечал, что Нине незачем учиться, что он зарабатывает пять сотен в месяц и обеспечит жену и троих детей, которых намеревался произвести на свет в ближайшие годы. Теща подливала в рюмку — хотела узнать его норму. Он требовал стакан и чокался с тестем полным стаканом: за счастье Нины. «Ну, сынок, а сам-то об институте не думал?» — дружелюбно и строго спрашивал тесть. «Я, батя, туповат, — говорил Лебеденко. — Одно слово «институт» на меня тоску наводит». Потом Нина ласково упрекала его: «Какой большой и такой балда! Они думают, что ты серьезно… Мама корвалол пила. Я ей говорю, что ты все это от неловкости, у тебя маленький комплекс неполноценности, но ты сильный и добрый. Люблю тебя!»

То, что она назвала комплексом неполноценности, стало ощущаться Лебеденко гораздо позже, а тогда они не могли спокойно прикоснуться друг к другу, их разговоры не имели конца и обрывались одним и тем же, что, повторяясь, всегда было новым и в чем они проявляли много радостной изобретательности; позднее привычка притупила те праздники и расширила для каждого время и пространство свободной жизни. Лебеденко строил дом для Нины, а она для него училась и береглась от беременности, чтобы сохранить веселую молодость, — так они разделили обязанности своей любви, которая горела ровным сильным огнем, не предвещая приближающегося угасания.

— Ничего хата, да? — с полуулыбкой сказал Лебеденко и похлопал себя по шее. — Вот где она!

Нет, его ирония лишь маскировала созревшее в мозгу восклицание: «Куда все ушло?!» Как когда-то, очнувшись на дне ствола учебной шахты, он испытал ярчайшее открытие своей неумершей жизни, так теперь Лебеденко ощущал нелепость жизни.

И оставаться с этим ощущением было жутко. Это, наверное, была сама смерть.

— Хрыков! — тихо сказал Лебеденко. — Пора гулять!

И они стали готовиться к гулянью. Он поставил в холодильник бутылки и вынул оттуда три банки с лососем, яйца, помидоры, масло и пакет с картошкой.

Ткаченко стоял рядом и видел, что холодильник почти пуст.

— Вы тут управляйтесь, а я привезу хлопцев, — сказал Лебеденко.

— А если жена придет? — спросил Кердода. — Выгонит?

— Не придет, — сказал Лебеденко. — Она в космос улетела.

Он кивнул Ткаченко, как бы оставляя дом на него.

Он отсутствовал полчаса. За это время Ткаченко сварил рыбный суп, приготовил салат из помидоров и яичницу. Он искал в шкафу подсолнечное масло для заправки салата и не нашел, убедившись, что на полках так же пусто, как и в холодильнике. Ткаченко вспомнил, что бригадир прежде приносил с собой большие свертки с домашней едой, но теперь его подземные завтраки стали по-холостяцки бедными. «Без детей у них рано или поздно должно было кончиться», — решил Ткаченко.

В комнате включили телевизор, пришел Кердода и позвал:

— Саш, иди посмотри. Интересно!

— Постой, — сказал Ткаченко.

— Чего?

— Кажется, от него сбежала жена.

— С чего ты взял? — спросил Кердода. — Что он про космос сказал? Идем. Цветной телек — это вещь!..

«А может, действительно все ерунда?» — сказал про себя Ткаченко.

— Легкий ты мужик, — засмеялся он. — Не любишь тяжелых вопросов.

— А кто их любит, — ответил Кердода. — Однако люби не люби, а как подопрет — никуда не денешься.

— Это точно.

— Ты вот идешь жестянщиком на автостанцию…

— Откуда ты знаешь? — спросил Ткаченко, нахмурившись.

— Да про это все знают! — удивился Кердода. — Разве секрет? Подперло тебя, Саша, и ты уж, выходит, себе не хозяин, другие за тебя решили и распорядились.

— Фу ты! — сказал Ткаченко.

Ему сделалось досадно. Он не желал выслушивать болтовню о своей болезни.

— Не фукай, — улыбнулся Кердода. — Я всегда хотел тебе сказать, что я тебя уважаю, раньше — не выходило, а сейчас — говорю. Это одна видимая глупость, что тобой кто-то распоряжается. Никто не распоряжается! Только одни наши дети.

— А что дети? — пожал плечами Ткаченко.

— Распоряжаются нами, — повторил Кердода.

— Конечно, ребенку не откажешь, — согласился Ткаченко. — Ну идем, что там показывают? Мультики?

Он уже раздумал говорить о Лебеденко, потому что это было бы так же бессмысленно, как и беседа про болячки. Но Кердода, сам звавший к телевизору, теперь остановил его и, твердо улыбаясь какой-то необычной улыбкой, положил руки ему на плечи.

Ткаченко попытался отступить, но Кердода не убрал рук.

— Он раб вещей, — сказал Кердода, — а так нельзя. Он говорит — я побежал. Ну побежал. Я точно их головки увидел тогда. Смотрят и зовут, а над головой рушится. Нет, Саша, трое детей — это трое детей. Кто без меня их выкормит?

Может быть, он был искренен, но Ткаченко его почти не понимал и почему-то чувствовал нелепое ожесточение, ведь земля опускалась сперва прямо на него, на комбайн, качая и кося секции крепи, но он прошел и выскользнул из расщелины, не вспомнил о своих детях, и Лебеденко тоже не вспомнил о красивой Нине, а кричал: «Берите у проходчиков лес! Выкладывать костры!», и теперь Кердода как будто винил Лебеденко за его бездетную беду, что делало те прошлые тяжелые минуты маскарадной дешевкой.

— Эх! — сказал Ткаченко. — Если б все так было просто, как сейчас… Никому помирать неохота, ни с детьми, ни без… Дети здесь ни при чем.

Легкоумный Кердода разгадывался просто, и не надо было сердиться на его лукавство, как бы он ни мешал докопаться до тайны Лебеденко своим поздним ненужным оправданием. Ибо он весь состоял из суеты оправдания, не вчера и не сегодня стал таким…

Почему Ткаченко становился судьей, он не знал, но вдруг ему открылось, что это желание судить, прежде ощущаемое им только при встречах с жестокосердным Бессмертенко и самоподавляемое, теперь направляет его ум на житейские противоречия между тем, что подлинно хотели окружавшие его люди, и тем, чем они при этом хотели казаться; и он становился судьей.

Тут он подумал, что ничего о них не знает и что, простившись, будет домысливать их настоящие жизни. Он представлял вот что: какую физическую нагрузку может вынести каждый из них, кто первым согнется, а кто выдержит, хоть хрустнут кости; кто из них умен и практичен, кто хитер, кто смел, кто весел, а кто молчун, — но все это было мозаикой без начала и конца, освещенной в какой-то малой части, которая ничего не объясняла в общей картине. Нужен был ключ.

Куда и зачем они шли со своей силой, смелостью, хитростью и упорством?

Ведь шел когда-то Ткаченко (ему тогда было тридцать, ей — двадцать восемь) и чувствовал, что жизнь только-только начинается, и, забыв о своих дочках, родной и приемной, забыв о жене, о том, что некогда он опустился перед ней на колени и просил стать его женой, он шел по мокрому февральскому снегу на свидание и верил в свое счастье. Может быть, он даже не шел, а летел, и не верил, а был счастлив, — так тоже будет правильно, потому что ни первое, ни второе уже нельзя установить достоверно, ибо, завершившись, эта история продолжалась для Ткаченко по новым, отличающимся от обычной жизни законам. И у каждого, наверное, была какая-то особенная история, которая жила в человеке, что бы он ни делал сейчас, с кем бы ни разговаривал, каким бы ни хотел казаться…

Ткаченко ждала любимая женщина, некогда исчезнувшая и превратившаяся в мысленный образ, который нигде не встречал своего подобия, так как нельзя найти то, чего нет.

Иногда Ткаченко как бы выскальзывал из сна реального существования, с удивлением глядел вокруг и спрашивал себя, что определило ему именно эту дорогу.

В те минуты юный студент-первокурсник, никогда не узнавший идущих с жизнью потерь, смотрел на своего преемника, с болью узнавая свои переродившиеся, отвердевшие черты. Он был памятью Ткаченко об иной дороге, об иной женщине, пустой и прекрасной, и являл собой горькую тайну несбывшегося. Порой Ткаченко загадывал продолжение жизни студента-первокурсника и девушки, женил их, давал высшее образование и украшал их дом, населяя его веселыми гостями, но одного ему не удавалось представить — детей в том беззаботном и большом доме, принесенных из роддомовского небытия крошечных уродцев, за которыми следом шли страх смерти, сострадание и очищающее чувство долга перед жизнью. И тогда он обращался к своим настоящим жене и дочерям и любил их тревожнее и острее, словно недавно расставался с ними.

Но однажды после тяжелой рабочей недели и отупляющих сердце домашних бытовых забот, ввергающих ум в беспокойство, тогда, когда зима влачила по городу бесконечную серую слякоть, случай свел Ткаченко с той исчезнувшей женщиной, и он овладел ею в каком-то гостиничном номере, сломил ее слабое сладкое сопротивление и на несколько минут оказался в своей несбывшейся жизни. Ее нерожавшее бодрое тело умело любить, в нем был опыт наслаждений. И тут все кончилось.

Он и она ждали чуда, но испытали лишь то, с чем оба они уже были знакомы. Они расстались с холодной грустью, чтобы никогда больше не встречаться. Ткаченко был внутренне опустошен и постарел сразу на много лет. Больше к нему не являлись студент с девушкой, их не стало, а на их месте появилась саднящая незакрывающаяся ранка. Может быть, она и привела в конце концов к нынешней болезни.

Вот где был ключ ко всему. А без него было невозможно как-либо связать те дни и годы, которые он прожил на работе, в семье и там, далеко от них…

И Ткаченко подавил ожесточение, вызванное запоздалым объяснением Кердоды.

Он спросил себя, куда шел Кердода до того, как очутиться здесь, в квартире Лебеденко, до того, как осуждать Лебеденко за упорное мужество?

Что он знал о нем?

То, что Кердода раньше пел в хоре при Доме культуры и это почему-то раздражало Бессмертенко? То, что Кердоду любили женщины, как любят легких праздничных людей? То, что он был физически слабее других шахтеров, но не всегда это было заметно? Вот и все, больше Ткаченко не знал. Три или четыре года назад какой-то удар ранил Кердоду, стала видна его слабость, и сам он, должно быть, это понял; в нем что-то выгорало.

«Он мне сказал о своих детях, — подумал Ткаченко. — А я сказал, что не в детях дело. Но в чем? Это известно только ему».

Необычная твердая улыбка Кердоды погасла, он не сумел сказать того, что хотел, а Ткаченко не сумел понять.

Из глубины квартиры доносилось икающее рычание мультфильмовского волка, который в очередной скучной серии скучно гонялся за зайцем. Три мужских голоса там смеялись.

— Так ему и надо! — с пустыми глазами произнес Кердода. — Я знал, что и ему сюда вгонят гвоздь, — он постучал по груди. — Я не легкий мужик, Саша. Я злой мужик.

— Какой злой? — улыбнулся Ткаченко. — Ты…

— Нет, — перебил Кердода. — Его не жалко. Жалко, что я стал таким… Эх, да что теперь говорить!

В его голосе вырвалось столько горечи и боли, что Ткаченко больше ничего не сказал, хотя он сочувствовал Лебеденко. Он просто посмотрел на Кердоду, на этого маленького слабого человека, в чьей душе вмещалась сломленная сила, и еще раз подумал, что раньше был слеп. Все со временем уходит, и любую силу можно осилить более сильной силой, но нельзя победить даже самого маленького и слабого человека, пока он не признает поражения.

— Зачем ты пришел сюда? — спросил Ткаченко.

— Посмотреть, — ответил Кердода. — Взять да посмотреть!

— А если б он тебя не позвал?

— Ничего, я бы сам пришел и все увидел. Когда-нибудь пришел бы. Он бы меня не выгнал.

— Ты был у Бессмертенко? — догадался Ткаченко.

— Может быть, и был, — неохотно сказал Кердода, и снова его глаза были пусты. — Про то тебе не надо знать.

Ткаченко представил, как молча глядели на Бессмертенко эти немигающие глаза и как в четырехместной больничной палате творилась странная запоздалая месть за какое-то дело, известное только двоим, а возможно, даже одному, ибо вряд ли Бессмертенко помнил свою вину; наверное, старик о чем-нибудь спрашивал, но ответом было молчание, и тогда в нем восстал гнев, он схватился за сердце и лег лицом к стене, поняв, что посетителю нужно посмотреть на его немощь.

— Ты у него был?! — сказал Ткаченко. — Тебе мало его двух инфарктов?

Кердода промолчал. Он действительно ходил в больницу — на террасе одетый в линялый синий грубый халат Бессмертенко сидел в парусиновом шезлонге, глаза были закрыты, голова завалилась к плечу, лицо было желтое и заросшее седой щетиной; Кердода поднял руку, чтобы разбудить, и пожалел, не разбудил, надо было когда-то раньше, не здесь…

— Что тебе он сделал? — спросил Ткаченко.

— Кто? — уточнил Кердода.

— Оба. Бессмертенко и Лебеденко.

— Господи, — улыбнулся Кердода, — тебе-то не все равно?

Щелкнул замок, кто-то пришел, и разговор оборвался, застав Ткаченко на полпути между неизвестностью и догадкой.

В прихожей гудел голос Лебеденко, распределяя старые тапки.

— Мне не все равно, — сказал Ткаченко. — Как раз мне-то и не все равно.

Через минуту кухня была полна народу, стало тесно, шумно и весело, как всегда бывает в мужской компании; полированных красных табуреток не хватило, принесли мягкие стулья, раздвинули стол, поставили на середину миску с салатом и сковородку с яичницей: Ткаченко разлил по тарелкам суп, откупорили водку, подняли стаканчики и в ожидании взглянули на хозяина.

— Ну поехали! — сказал Лебеденко и выпил двумя глотками, пролив на рубаху несколько капель.

Наверное, от него ждали других слов, поэтому получилась заминка.

— За нашу бригаду, — сказал Ткаченко и, как бы извиняясь за тупость своего тоста, добавил: — Теперь — за вашу бригаду.

Но смысл поправки был утерян под нежный звон стаканчиков и крепкое перхание нескольких обожженных глоток. Закусывали, ели со здоровым, могучим аппетитом; двигались над столом руки с черными буграми ногтей, блестели зубы и глазные белки, вздувались красноватые повлажневшие скулы, а Ткаченко сидел с этими людьми последний раз, и было хорошо, что никто не собрался сказать об этом. Последний раз он был на равных, после смены, перед футбольной игрой. Крепкие загорелые парни бегут по зеленому полю земли, — такая яркая картина прошла в его сознании, и он впервые подумал, что любил стадион в часы матча, любил, как будто на девяносто минут игры переставал быть усталым подземным рабочим, а жил той свободной радостной жизнью, для которой он был, наверное, создан. И еще любил потому, что ходил вместе с этими людьми, потому что безумие победы, поднимающее на ноги в один миг сорок пять тысяч, рождало чувство мужского братства. В те дни, когда должен был играться футбольный матч, Ткаченко, рубя грудь пласта, всегда мысленно определял местоположение стадиона, и зеленое поле земли как будто приближалось к нему.

Он подумал, что теперь он не будет ходить на стадион. Без товарищей ему там будет уже не хорошо, как не может быть человеку хорошо, когда он становится один.

«Нет, — сказал он себе. — Что за чушь! Я буду к ним приходить. Хотя бы раз в месяц. Можно позвонить, договориться, встретиться…»

Ткаченко представил, как он приходит на шахту — и, конечно, все обрадуются; ему захотелось подтвердить их будущую радость примером, он вспомнил своего тезку, слесаря Фастикова, которому лебедочным канатом отсекло три пальца на правой руке, и вспомнил, как тот вначале появлялся в нарядной участка, рассказывал о своей новой работе (он устроился в ЖЭК), но потом стал чужим и приходил только в бухгалтерию за пенсией, хотя никто с ним не ссорился, — он просто уже не был связан с шахтой, а жалости ему не нужно было.

Да, признался Ткаченко, зачем себе врать? Последний раз, как ни хитри, есть последний раз. И надо к этому привыкнуть, надо понять, что если когда-то был первый шаг, то наступит последний, и надо тогда уходить просто, никому не причиняя хлопот.

Ничего лучше нельзя было придумать, думал Ткаченко, уйти без хлопот.

— Наливай по второй, — сказал Лебеденко.

Хрыков сорвал фольгу с горлышка бутылки.

Ткаченко разломил хлеб и, поддев вилкой глазок остывшей яичницы, положил его на хлеб. Суп был съеден. От салата остались белые ребрышки лука на дне тарелки. Закуска кончилась так же быстро, как и в минуты подземных завтраков, когда, сколько бы ни было в «тормозках» колбасы, котлет, вареных яиц и хлеба, все это сразу исчезало; уписывалось и трескалось, как в домне сгорало, и порой казалось, что не хватает самой малости, чтобы обычная еда превратилась во что-то другое, в акт преломления своего хлеба с другом. Серьезность подземных завтраков смутно ощущалась всеми.

А сейчас нараставшее желание праздника наталкивалось на угрюмую сосредоточенность хозяина и исходило в небольшие разговоры, в баечки Кердоды, как будто искало, кто из людей его выразит первым.

…В году эдак тридцать пятом, когда живо помнились дела вредителей, один ленивый шахтер притащил под землю будильник, чтобы работать по часам, и подвесил его на проволоке к деревянной стойке крепления, а в ту пору прибыла на шахту строгая комиссия — искать недостатки, которых всегда хватает, но не нашла ни одного недостатка, потому что услыхала, как стучит механизм адской машинки, и кинулась бегом спасаться. Когда же прилетели огэпэушники и нашли будильник, комиссия оконфузилась и уехала искать на другую шахту…

И второй раз прозвенели хрустальные стаканчики. Уже сладко задымили сигареты, громче зашумели голоса, вспоминали дела на участке, скорое назначение нового начальника, а с дел перескакивали на заработки, ругали Зимина и, забыв Зимина, смотрели на часы: сколько остается до футбола? Хмель веселою своею головою просовывался между мужчинами, но вел себя умеренно. Было похоже, что желанная праздность никак не может превратиться в праздник.

То ли мешал Лебеденко, отдельно сидевший, как атаман, думающий свою грустную думу, то ли было мало выпито…

— А не арестовали того с будильником? — спросил Ткаченко.

— А что? — сказал Кердода, щурясь и улыбаясь. — Потом он живого гуся притащил, а те решили, что черт гогочет.

— Ну нескладно соврал! — вымолвил Лебеденко, не подняв глаз.

— Чего ж нескладно? Был такой исторический случай на «Холодной балке», мужик спер гуся и временно прихватил в погреб, не на улице ж оставлять?

Лебеденко на это промолчал, но усмехнулся и взглянул прямо и твердо:

— Ты про всех что-нибудь брешешь, расскажи-ка о Морозове.

— Не могу, — подумав, ответил Кердода. — Морозова, должно быть, в раннем детстве крепко любили. А кого любили, тот на всю жизнь открыто идет, не заставляет любить себя силой.

— Опять нескладно! — сказал Лебеденко. — Ну бог с тобой, на нет и суда нет. — Он распрямился, выгнул выпуклую литую грудь и окинул взглядом застолье. — Слабо гуляем, мужики! Ну-ка!

Достали последнюю бутылку. Лебеденко опустил свою лобастую голову, подумал и начал говорить:

— Загадаю вам загадку. Хочешь быть счастливым один день — напейся. Хочешь быть счастливым один год — влюбись. Хочешь быть счастливым два года — женись… Верно говорю? — Он посмотрел на Кердоду, тот кивнул:

— А на всю жизнь — заимей друга.

— Да, верно, — сказал Лебеденко. — Куда ни кинь… Вот такая у меня загадка. Поняли? — И, не дав никому ответить, он поднял стаканчик: — За Саню Ткаченко! За самого лучшего среди нас человека.

Он потянулся через стол чокнуться; Ткаченко сунул навстречу свой стаканчик, глупо улыбнулся, чувствуя стыд своего нового положения, смущаясь дружным участием, сразу обращенным к нему. Хотел того Лебеденко или не хотел, но произошло то, чего не желал Ткаченко, — его стали жалеть. Чокались, обнимали, ободряли… Прошла минута. Ткаченко было неловко. Его внутренняя упорная твердость, служившая ему защитой, стала пропадать, и он по-настоящему расстроился. Он не хотел быть помехой.

Ткаченко встал.

— Я ухожу, — сказал он и ушел в прихожую.

Он посмотрел на старые женские тапочки, стоявшие отдельно от десяти пар мужской обуви, и стал обуваться.

Никто не вышел следом за ним. Он завязал шнурки и положил руку на рычаг замка. «Вот и все, — сказал себе Ткаченко. — Оказывается, это очень просто». Он не открывал двери, знал, сейчас прихожая заполнится людьми и его будут удерживать. Если он выйдет на лестницу, его догонят на лестнице. Но чем крепче его будут удерживать, тем сильнее он будет стремиться уйти…

Ткаченко ошибся: вышел только один Лебеденко и спросил:

— Уходишь?

— Ухожу, Коля. Неохота тоску наводить.

— Дурак! — сказал Лебеденко.

— Спасибо, — усмехнулся Ткаченко.

— Дурак, говорю. На кого решил обижаться? Хотел, чтоб мы делали вид, что знать ничего не знаем? Мы должны тебя проводить. Это не поминки по живому. Если не тебе, так нам это нужно. Нам, Саня. Понял? Мы не на войне, конечно. Но всякое бывает…

Сказав это, Лебеденко не стал дожидаться ответа, взял Ткаченко под локоть и шагнул к кухне.

— Стой, — сказал Ткаченко. — Я не лезу тебе в душу, хотя мог бы. Не лезьте и мне. Есть вещи, которые другим лучше не трогать.

— Ты выше нашего участия, да? — едко спросил Лебеденко. — Значит, мы должны врать себе. Будем петь и смеяться как дети?

— Не знаю, Коля, — сказал Ткаченко. — Только мне в чужом пиру похмелье. Не надо было идти с вами.

— С людьми нам надо сегодня быть, — вздохнул Лебеденко.

«Мы говорили об одном и том же, но на разных языках», — подумал Ткаченко.

— Эй, Хрыков! — крикнул Лебеденко.

Появился Хрыков, настороженно поглядел на обоих.

— Бери-ка его под руки, — сказал Лебеденко решительно и взял Ткаченко под правую руку.

— Не надо, — сказал тот.

— Ну! — произнес Лебеденко.

Хрыков улыбнулся и осторожно взял Ткаченко под левую руку.

— Окажем полное уважение Александру Ивановичу? — мягко произнес он.

— Вот именно! Пошли!

Они привели легко сопротивляющегося, хмурого Ткаченко к столу и усадили на место хозяина, спиной к окну, подальше от дверей. Лебеденко поставил перед ним его недопитый стакан и приказал:

— А теперь выпей!

Ткаченко выпил водку и терпеливо улыбнулся:

— Ну?

— Что «ну»! — строгим наставительным тоном произнес Лебеденко. — Будешь сидеть, а мы будем оказывать тебе уважение. Давай, Кердода, начинай!

Он выставил в коридор два стула, чуть передвинул стол и показал на освободившийся возле умывальника и стены угол.

— Кердода может! — с деланным неудовольствием протянул Кердода. — А вот рюмочку Кердоде поднести — никто не догадается…

Он зажмурился, нос сморщился, верхняя губа задралась, оголив крупные зубы; отклоняясь телом назад, Кердода начал:

Скачет галка

По ельничку,

Бьет хвостом

По березничку.

Остановившись, он стал клониться вперед, с лица исчезло выражение неудовольствия, лукаво блеснули глазные щелки.

Наехали на галку

Разбойнички,

Сняли они с галки

Синь кафтан.

А теперь повел жалостливо:

Не в чем галочке

По городу гулять.

И вдруг, усмехнувшись, закончил:

Плачет галка,

Да негде взять.

Тут же Кердода встал, вышел на свободное место и, тыча пальцем в Лебеденко, отбарабанил задиристую частушку:

Как у нашего Николы

голова из трех частей:

карбюратор, генератор

и коробка скоростей!

Он сыграл своими узкими плечами и зло махнул рукой:

— Не, что-то не то…

В нем поднималась мстительная волна. Она еще скрывалась за привычным барьером шутовства, и, наверное, только один Ткаченко увидел тяжелое кипение его старой обиды.

— Брось, самое то! — сказал Лебеденко.

— Ладно, — кивнул Кердода. — Не тебе говорить. Поднеси-ка рюмочку.

— Будет сделано, — улыбнулся Лебеденко.

Выпив, Кердода подышал, погладил себя по животу и подмигнул:

— Теперь другое дело!

Он в одно мгновение поменялся ролями с Лебеденко. Минуту назад он не мог приказывать ему ни в шутку, ни всерьез, Лебеденко стоял выше всех, Кердода — ниже всех, но сейчас это постоянное соотношение силы и слабости перестало что-либо означать.

Лебеденко желал забыться в веселье и увлечь за собой Ткаченко; Кердода хотел посмеяться над ним, — и оба не могли обойтись друг без друга.

Ткаченко пытался вспомнить, что между ними произошло, и, вспоминая их мелкие стычки и перебранки из-за работы, чувствовал, что не в них дело. Причина лежала где-то за чертой шахты, в той неосвещенной темной части мозаики, которую никогда нельзя было увидеть.

Кердода стал прохаживаться вдоль стены, притопывал ногами и негромко приговаривал:

— Годи, казаченьки, горе горевать!..

Скажет, притопнет и ступит два шага. Потом снова скажет, притопнет другой ногой и шагнет в обратную сторону. Сначала он говорил тихо и двигался медленно, затем — погромче и побыстрее, взмахивая руками и ударяя в ладони. Это не походило ни на танец, ни на песню, хотя движения и подчинялись однообразному ритму. В убыстряющемся повторении было что-то простое, но сильное, как в бое военного барабана.

— Годи, казаченьки, горе горевать!

Это было дикое запорожское заклинание, сколь безыскусное, столь и могучее. Оно незаметно овладевало людьми, хотелось прихлопнуть ладонью по столу, топнуть ногой и воскликнуть вслед за Кердодой эти летящие слова: «Годи, казаченьки, горе горевать!»

И вот хлопнули, притопнули. Задребезжала посуда. Лебеденко кивнул Хрыкову. Тот выбросил в коридор стулья и табуретки, стол притиснули в угол за холодильник; уже все стояли, один только Ткаченко сидел у окна перед оживающим гуляньем.

Кердода загадочно поднял людей.

Глядя на горячечное, обезображенное напряжением его лицо, Ткаченко показалось, что он вспомнил.

Кердода часто дышал, волосы прилипли ко лбу, открыв высокие залысины. В его лице была непоколебимая сила. Он не уступал слабости усталого тела, он одолевал ее с каждым шагом, и в углах глаз собрались веселые лучи, в углах рта — твердые складки.

За ним простирались годы подземной жизни, привычка к опасности и телесной несвободе; за ним стояли несбывшиеся надежды хорошей утренней поры, которую он уже прожил. Впереди лежало будущее время, холодное и однообразное, как зимнее поле в пасмурный день. Но нерастраченная энергия билась в крови Кердоды, иная, просторная жизнь, которую никогда уже нельзя было пройти, врывалась в слова заговора:

— Годи, казаченьки, горе горевать!

И Ткаченко ясно вспомнил, как лет пять назад Кердода собрался ехать за границу, на фестиваль в Австрию, куда впервые ехал его народный хор. Наверное, он тогда чувствовал, что если поедет, то его судьба переменится, потому боялся многих случайностей и даже боялся вспотеть в шахте, чтобы не простыть на сквозняке. Его нерасторопность, должно быть, задела бригадира Лебеденко, тот не смог ничего поделать и воодушевить Кердоду на трудовой героизм. Они попросту не поняли друг друга, приводя неотразимые доводы в свою пользу. Конечно, Лебеденко ничего не стоило посмотреть сквозь пальцы, и попроси его Кердода по-человечески, он поехал бы в эту Австрию без всяких разговоров. Но он не просил. Ему в голову не пришло, что надо просить. Он только удивлялся и возмущался, почему Лебеденко не хочет его понять. Он сам наперед решил, что нужно делать, и ему не требовалось одобрение бригадира. Они поругались. «Ты трутень», — по-видимому, так сказал Лебеденко. «А ты кулак!» — ответил Кердода. Потом вмешался Бессмертенко, и Кердода вместо заграничной визы получил выговор. А хор пел в Австрии очень хорошо и, вернувшись, превратился в профессиональный ансамбль. Понятно, что Кердода в его состав не попал. С тех пор он перестал петь.

Все это было в действительности примерно так, как вспомнил Ткаченко, только не было мстительной озлобленности Кердоды, она появилась незаметно, как седина в волосах, и было трудно связывать ее с какой-то одной причиной.

Но Ткаченко понял, что вспомнившаяся история как-то объясняет Кердоду. Он нашел ключ, его версия была правдивой. И у Ткаченко родилось чувство завершенности. Он постиг повесть чужой жизни, воссоздал ее из случайных обрывков, и теперь она принадлежала ему.

И он заканчивал эту повесть не злом, не местью, а торжествующей и несломленной человеческой силой. Кердода стал во главе праздника, мог ли он сейчас отплатить Лебеденко?

Нет, решил Ткаченко, уже нет, праздник не покорился озлобленности, но когда-нибудь потом… кто знает, что будет потом…

Решив так, он встал, притопнул ногой, и его голос слился с другими голосами.

Сейчас они поднялись в высокую даль, откуда стало ясно видно, что́ от человека уходит безвозвратно, а что́ остается с ним навсегда…

XIII

Тимохин никогда не думал, что Бессмертенко может заболеть. Начальник участка казался вечным. Тимохин его боялся, как дети боятся темноты. Это было болезнью.

Он попал к Бессмертенко сразу после института и в первый месяц, пока не согнулся, позволил себе раскрыть свой скромный студенческий запал — возражал против бесконечных ДПД, дней повышенной добычи, приходившихся на воскресенья. На глазах шахтеров Бессмертенко бросил ему:

— Ты живешь как альтруист!

— А что такое альтруист? — ядовито спросил Тимохин, надеясь, что Бессмертенко не ответит правильно.

Бессмертенко усмехнулся, верхняя широкая губа изломанно поднялась, нос сморщился у переносицы. Он беззлобно сказал:

— Дерьма в тебе много, вот что это такое!

Семижильный, грубый, некультурный, самоотверженный Бессмертенко быстро согнул Тимохина. Он особо не старался, получилось как бы само собой. Раз за разом у Тимохина все реже появлялась воля возражать, он отмалчивался, а отмалчиваясь, стыдился своего малодушия. Со временем стыд притупился, но боязнь не прошла, а даже стала болезненной.

Тимохин от рождения был терпеливым. В раннем детстве, после войны, он был страшно испуган, когда трое деревенских мальчишек, играясь с противотанковой гранатой, были разорваны на куски. Маленького Тимохина они отогнали на несколько метров, поэтому он уцелел. Взрывная волна контузила его. Он был покрыт кровавой грязью и теплыми внутренностями погибших мальчишек.

С тех пор у него до пятнадцатилетнего возраста случались провалы в памяти; взрослые его жалели, но ровесники с ним не церемонились — отбирали шапку, дразнили, доводили до слез. Он был тугодум, тратил на уроки по многу часов, но терпение в нем выработалось. После пятнадцати лет Тимохин выздоровел совсем. Летом он стал работать на жатве помощником комбайнера. Его первый шаг из детства в обычную жизнь был мучителен в физическом отношении. Ему пришлось просыпаться на рассвете в тяжелом отупении. Целый день до темной ночи, исключая короткие завтрак и обед на кромке поля у лесополосы и быстрые перегоны комбайна с одного поля на другое, он работал при машине. Тимохин очищал мотовила от намотов мышиного горошка или вики, вел комбайн на прямых участках, ремонтировал, когда требовалось бить кувалдой, ловил заправщик и делал ту подсобную простую работу, на какую был способен. Днем от поля поднималась туча пыли, и ночью при свете фар пыль казалась туманом, в ней летало множество мошек. Непрерывный рев, грохот барабанов, шнеков, соломотряса сопровождал Тимохина всю жатву.

Он возвращался домой к первому часу ночи, и из последних сил умывшись, ложился во дворе под навесом, и его не было до рассвета. В него въелось столько полевой пыли, что на подушке был серый круг посредине. Менять постель не было смысла.

Вся уборочная шла бестолково — в дождях, в поломках машин, в нехватке запасных частей, в наездах проверяющих. Тимохину казалось, что он навсегда останется в этом замкнутом движении. Столько человеческих мучений, терпеливости и силы прошло перед его глазами, столько раз он просил бегущие дождевые тучи уйти с неба и столько раз последние ночные минуты, когда скашивали последний ряд колосьев и поле становилось пусто, опьяняли Тимохина, что, когда он очнулся после уборочной, он уже не отступил в свое убогое, калеченное детство. Он хотел равенства среди сверстников, стал драться с ними, и его били. В конце концов его вызвали на педсовет, где умело и твердо довели до слез и заставили просить прощения неизвестно у кого и за что. Он просил прощения, сломленный угрозой исключения из школы и обрадованный тем, что не будет исключен. Те, кто назывался учителями, были удовлетворены, увидев в нем не озлобленность, а слезливую радость.

Потом он поступил в политехнический институт на горный факультет, куда никто не хотел идти из-за будущих трудностей. Абитуриенты рвались к электричеству, электронике, автоматике, им грезились научные учреждения и быстрая защита диссертаций. Горький хлеб промышленности оставался на долю приезжих, плохо подготовленных провинциалов, в число которых попадал и Тимохин. Зато их приняли всех до единого, а затем пополнили группы неудачниками с других факультетов.

Тимохин поселился в студенческом общежитии, где жило несколько тысяч человек. Он растворился среди них, свободных, покинувших родные дома, голодных и еще осененных надеждами.

Терпение выручало его и в учебе, и в бедности. Он часто навещал свою тетку. Иногда там приглашали к обеду, а если не приглашали и тетка кормила только мужа и дочь, то Тимохин, не обнаруживая голодной обиды, высиживал в кресле за книгой час-другой, пока тетка, смешавшись от раздражения и стыда, не кормила его какой-нибудь кашей и бутербродами. Так он прочитал несколько десятков хороших книг, которые расширили его запас слов.

С ним разговаривала тетина дочь. Она была старше десятью годами и видела в двоюродном брате бессмысленное диковатое существо, глухой побег родового древа.

Она пережила три любовных романа, сама оставила своих женихов и имела, надо сказать, скептический крепкий ум. Сначала ей не думалось, что брата можно образовать, но, поскольку он бывал в доме постоянно и сидел именно в ее комнате, она расспрашивала его о деревенской жизни и об учебе и прямо говорила ему, что он некультурен, необразован, что у него нет никакой личной цели, что у него всегда грязные ногти и тому подобное. Потом она стала подбирать Тимохину книги, завела обязательный список чтения.

За пять лет ей кое-что удалось. Однажды сестра сказала, что Тимохин научился говорить сложноподчиненными предложениями и, значит, превратился в интеллигента.

Он чувствовал, что она втайне презирает его, но любил ее за то, что она была свободной и не отталкивала от себя.

В институте Тимохин страстно желал жениться. Он рано начал лысеть и стеснялся. Но женщины у него были. Самой первой оказалась вокзальная шлюха, которую привели соседи по комнате. «Я у тебя первая?» — спросила та девушка. Он не запомнил ни ее лица, ни ее голоса, однако врезалась ее грустная женская интонация. И тогда он вообразил, что надо жениться, как это воображают школьники старших классов, студенты и солдаты. Ему казалось, что кто-то его грустно и нежно зовет. В отличие от всех Тимохин не мог найти себе невесты.

Привычка терпеть и ждать не оставила его. Он говорил себе, что выучится, начнет зарабатывать хорошие деньги, потом получит квартиру и тогда легко женится.

Его житейский план, размышлял он, не мог не осуществиться. Такие планы почти всегда зависят только от времени.

И со временем у Тимохина все появилось. Но к той поре, когда это произошло, он вытерпел от Бессмертенко столько, что жил не то чтобы согнуто, а уже лежал ничком. И конечно, те, кто мог любовью покорить Тимохина, оставляли его, едва поняв его уныние и скуку.

И вдруг Бессмертенко вечером увезла «скорая». Тимохин приходил на шахту в тоске, оттого что боялся встретить вернувшегося начальника, но страшилище не возвращался.

Тимохин стал исполнять обязанности начальника участка. Пока ждал Бессмертенко, он тянул лямку. А когда узнал, что старик не вернется, взвалил работу на Морозова. На него нашла вспышка судорожной безответственной смелости, пружина запертого самолюбия распрямилась и вытолкнула Тимохина на новый круг жизни.

Первой это почувствовала женщина, его недавняя знакомая Ирина. Дитя смешанного русско-осетинского брака, она была хороша собой, упряма и непрактична. Тимохину повезло в том, что он прежде никогда не встречался с ней. И теперь он сам и она стали двумя загадками, которые он сгоряча кинулся разгадывать.

Тимохин был бережлив, но в припадке свободы с радостью тратился на Ирину, покупал без разбору цветы, билеты на приезжих гастролеров, югославский пеньюар, художественные альбомы, электрический фен, кофейную мельницу и т. д.

Тимохин был робок и не завоевывал женщин; те немногие, кто отдавался ему, делали это из жалости или в поисках разнообразия. Но он смог сказать Ирине: «Я хочу, чтобы сегодня ты осталась у меня», и она покорилась.

Он открылся щедрым, уверенным в себе и опытным человеком, таким, каким хотела видеть его Ирина. Он не знал, надолго ли пришло к нему счастье жить без страха, и не признавался, что все-таки боится, не в силах был признаться.

А боялся он Зимина, одного-единственного человека, от которого зависело, быть ли Тимохину независимым хозяином или снова согнуться под чужой тяжелой рукой.

«Что Зимин может у меня отнять? — спрашивал себя Тимохин. — Что? Ирину? Здоровье? Квартиру? Жизнь, в конце концов?! Он же ничего не может со мной сделать, если я сам не поддамся. Ну не назначит — разве я от этого умру?»

И вдруг начальником участка назначили Морозова, младшего по возрасту и по должности.

Тимохин был обречен оставшуюся жизнь провести в униженном приложении к бывшей своей свободе. Отчаяние и обида увлекали на какие-то решительные поступки. Он рванулся к Зимину, чтобы потребовать объяснений. Привычка подавлять свои чувства была отброшена. В пустом кабинете один на один с растерявшимся Зиминым Тимохин увидел и понял, что тот боится скандала.

— У тебя нет ни одного друга, — сказал Тимохин. — Если ты попадешь в беду, за тебя никто не заступится.

Зимин уговаривал его успокоиться, «нам еще работать и работать, еще все сто раз переменится…».

Но Тимохин видел — боится!

И ничего же он не мог Зимину сделать, ни снять, ни лишить, ни даже предупредить… Но у Зимина в блудливых улыбающихся глазах таился страх.

Тимохин ушел удовлетворенный. Никто с ним ничего не сделает, если он не боится! Все. Теперь он не боялся и Зимина. Можно было жить.

XIV

Наутро Морозов приехал на шахту. Он остановил «Запорожец» в обычном месте, перед глухой кирпичной стеной рядом с зелеными «Жигулями» Грекова, и пошел по асфальтовой дорожке, оглядываясь на выход из шахтного двора, и видел полный людей троллейбус и то, как быстро и несуетливо люди выходят и идут к воротам. Это была утренняя смена, и Морозов хотел увидеть своих. Что-то неизвестное тревожило его.

Вчера вечером он позвонил Зимину и сказал, что случайно участвовал в подводных работах и поэтому его дальнейший отпуск теперь не имеет смысла. Вряд ли Зимин понял связь между теми работами и добровольным прекращением отдыха, Морозов сам до конца еще не понял своего решения и только знал, что он поступил так из-за своего дурного настроения. И если бы начальнику шахты вошло в голову что-либо здесь уточнить, он бы застал Константина врасплох. Впрочем, Зимин был занят собственными бедами и, приказав ему быть с утра, напомнил об обещании Морозова не участвовать в рискованном балагане, тем более что он, Зимин, свое обещание уже выполнил, подписал приказ о назначении Морозова начальником второго участка, так что пора мудреть, уважаемый Костя (или Константин Петрович, как вам больше нравится?), безусловно, тебя заставит помудреть должность, а все же ты и сам поспеши без подсказки и битья…

Морозов уловил в словах начальника шахты не слишком сильно скрытую и грозную мысль, что отныне он гораздо меньше, чем прежде, будет принадлежать себе. Однако если не себе, спросил себя вчера Морозов, то кому же?

Он проснулся с тревожным ощущением. Его не беспокоило новое назначение, хотя сперва он решил, что дело именно в нем. Нет, назначение было ни при чем: новой работы нечего было бояться. А тогда — что? То, что он оставил «Ихтиандр»? Нет, клуб больше никому не нужен. Стыд перед старыми друзьями? Едва ли. Им не в чем Константина упрекнуть. Но Вера? Людмила? Вот где он безнадежно и непоправимо виноват. Здесь нет ни тревоги, ни неизвестности, ни будущего. Морозов даже не знает, как назвать эту боль и пустоту!

Когда он поставил машину к стене, когда шел вдоль зеленого подстриженного газона, подпирающего короткой стерней полуживые листья, принесенные ветром с пирамидальных тополей, и когда оглядывался на шахтеров первой смены, он все время чувствовал, что вчерашний день был для него больше, чем день, неделя или год, что этот день был и великим, и жалким, но это не важно, а важно, что Морозову казалось, что главное вчера происходило здесь и без него. Всего лишь на один день он выбился из упряжки, и тяжелый производственный поезд, от которого он как будто бы отстал, снова оглушал Константина своим неостановимым ходом. Но радости от назначения — не было.

Морозов ощущал себя частью этого железного человеческого поезда, и ощущал, может быть, даже больше, чем был в действительности.

— Константин Петрович! — окликнули его.

Горный мастер Митеня стремился к нему бегущим шагом и тряс над головой пакетом с едой.

Следом за Митеней неторопливо шел бригадир Лебеденко, неся в левой руке такой же прозрачный пластмассовый пакет.

Видно, оба секунду назад шли вместе, пока Митеня не углядел Морозова. Митеня рванул вперед, а бригадир притормозил.

Митеня подлетел к нему и, еще ничего не сказав, своей радостной преданной улыбкой сообщил, что рад видеть Морозова и поздравляет. Горный мастер обычно в представлении Морозова и был горным мастером, заезженным, невыспавшимся и замордованным, как молодой специалист. И дело было не в одеждах, спецовке или чистой рубахе, не в слипающихся глазах, а в том образе, который назывался Митеня. Сейчас горный мастер был свеж; воротник его желтой рубахи открывал длинную мускулистую шею и крепкие ключицы, на одной из которых, слева, нежно темнел продолговатый синяк. И Морозов понял, что его образ Митени лжив, как служебная фотография в сравнении с живым человеком. Но от этого понимания мало могло измениться, а вернее — не сразу и не скоро.

— Константин Петрович! — воскликнул Митеня. — Вот чудеса! — Он склонил голову к одному плечу, потом к другому и весело играл глазами, вызывая своим последующим молчанием трогательное недоумение.

— Какие чудеса? — улыбнулся Морозов, но его улыбка вышла механической. Он не был готов к радости, вызванной непосредственной человеческой симпатией.

— Как? Разве вы еще не знаете? — спросил Митеня. — Нас ждут большие перемены!

— А ну тебя, — отмахнулся Морозов.

Подошел Лебеденко, пожал руку и укоризненно сказал:

— Не ожидал, Константин Петрович! Хоть бы намекнул для приличия… А то я с ним спорю, а он на́ тебе!.. Ну с повышением вас.

Морозов кивнул. Казалось, Лебеденко вот-вот скажет еще что-то, чтобы закончить шуткой. Без нее его слова не походили ни на поздравление, ни на какую-либо другую доброжелательность.

Они смотрели друг на друга. Этот широколобый, с низко опущенными пушистыми бровями и могучего сложения человек смотрел безрадостно.

Его фигура — в мешковатом свитере, узких брюках и сандалетах — была чем-то схожа с бетонными скульптурами послевоенных лет. Вот только она выражала что-то более сложное, чем скульптура, а непоколебимость была именно такая.

— С вас магарыч, — вымолвил Лебеденко свою шутку. — С такого заработка можно всю шахту угостить.

И он пошел, не ожидая ответа, большой, непоколебимый, с пакетом в руке.

— Переживает, — сказал Митеня. — Видно, вчера с женой полаялся.

— Предположим, с женой, — согласился Морозов.

Он подумал, что сейчас променял бы дружбу двух Митень на просто хорошие отношения с Лебеденко. Что Митеня? Отовсюду на него сыплются неожиданные удары, и никому нет дела до его беззащитности. А Лебеденко в той солидной силе, что без крайней нужды не следует с ним задираться.

Один — слаб, второй — силен; один привязался к Морозову, а второй оскорблен морозовским повышением. Самому же Морозову некогда дружить с Митеней и никак нельзя доводить отношения с Лебеденко до враждебности.

И, подумав так, Константин обнял Митеню и пошел с ним рядом, расспрашивая о вчерашнем дне и вообще о подробностях личной жизни. Качаем уголек нормально, отвечал горный мастер, а личная жизнь как личная жизнь, уснул только на рассвете, но это мелочи, а главное — не дайте нас в обиду…

Морозов его понимал: значит, уже появилось кое у кого мнение, что новый начальник станет погонялкой в руках Зимина. (Подробности любви, бессонная ночь — это было пропущено мимо ушей.)

И еще Морозов понимал, что, по всей вероятности, он губит себя. Почему у него не было радости?

Начиналось жестокое соревнование. Пока еще не было ни единого удара, пока стало просто некогда выйти на шаг в сторону из узкого длинного прохода, идущего к серому просторному горизонту, и следовало лишь ускорять шаги.

Через несколько минут Морозов проводил наряд, и ему недосуг было размышлять об отвлеченных предметах. Он встретил первых противников, которые вместе были сильнее его одного. Перед самым нарядом он сказал себе, что должен вытерпеть любые проделки Тимохина и Лебеденко, не то вспыхнет открытый огонь вражды и тогда вмешательство Зимина надолго свяжет руки Морозову.

Он сидел на хозяйском месте, возле сейфа, где прежде располагался Бессмертенко, а потом Тимохин. Сейчас Тимохин передвинулся за приставной стол с правой стороны, с левой же был Лебеденко. Митеня сидел на стуле возле стены рядом с остальными шахтерами.

Повел наряд Тимохин и дал задание. Перед Морозовым лежал чертеж-синька второго участка. Он слушал заместителя и смотрел на синьку. Своим обычным маловыразительным голосом Тимохин перечислил привычные операции: пробурить шпуры, зарядить взрывчатку, приготовить нишу для комбайна и так далее, — все шло по будничному накату.

Морозов оторвался от чертежной синьки, стал смотреть на Тимохина. Тот выглядел плохо. Под глазами собралась помятая мертвая кожа, а глаза были старые.

«Еще четыре года — и я буду таким! — подумал Морозов. — Но как он сразу сдал».

Он поискал взглядом Ткаченко. Наклонившись к Лебеденко, Морозов шепотом спросил:

— Где комбайнер?

Лебеденко промолчал: или не расслышал, или не захотел отвечать.

«Спокойно! — сказал про себя Морозов. — Пусть они меня даже не замечают… Мне нельзя мелочиться».

Он дождался, когда Тимохин закончил, и постучал по столешнице. Тимохин взглянул на него, но Морозов решил сам вести разговор.

— Николай Михайлович, есть вопросы по наряду? — спросил он.

— Все ясно, чего там, — вымолвил бригадир, отодвинул стул и привстал.

— Сядьте! — сказал Морозов.

Лебеденко усмехнулся и снова сел.

— Виктор Федорович, — обратился Морозов к Тимохину, — насколько я понял, вы сегодня планируете первой смене невыполнение плана?

Он заметно повторял Зимина, обращаясь резко-официально, словно совсем не было коротких приятельских отношений, словно безликая нейтральность могла осветить ему ту неизвестную темноту, куда предстояло идти.

— Да, некоторое недовыполнение будет, — ответил Тимохин своим каким-то голым голосом. Однако слово «недовыполнение» уже было окрашено упорством, оно спорило с морозовским «невыполнением». — Вчера было точно так же, — продолжал Тимохин. — Если бы ты был в курсе дела, ты бы не спрашивал.

Хотел ли он или не хотел, но Морозов понял, что на виду у всех Тимохин отказывает ему в праве распорядиться сегодняшними событиями. А этого нельзя было спускать. Следовало осадить заместителя, заткнуть ему рот, чтобы Лебеденко и остальным, кто пожелает мешать Морозову, это утро врезалось в память.

«А что же было вчера?» — мелькнуло у Константина.

Но его уже несло. И вместо того чтобы узнать прошлую обстановку, вместо того чтобы зажечь себе дополнительный свет, Морозов выпалил:

— Черт возьми, меня не касается, что здесь было вчера и позавчера! Прежде всего план! Он должен быть каждый день, каждую смену, каждый час. Все, что впрямую не затрагивает план, рассматриваем в последнюю очередь.

— Но ты выслушай меня, — попросил Тимохин.

— Я еще раз повторяю — план должен быть! — отрезал Морозов.

— Константин, я требую, чтобы меня выслушали! — твердо повторил Тимохин. — Здесь собрались не мальчишки…

— Ну говори, — кивнул Морозов.

— Вчера начат ремонт на откаточном штреке. Надо использовать эту возможность, чтобы полностью привести в порядок откатку. В наших же интересах! Не тяп-ляп, на живую нитку, а надо провести солидный ремонт…

— Понял, — кивнул Морозов. — Короче.

— Мы даем ремонтникам время.

— За счет плановой добычи?! — воскликнул Морозов.

По-видимому, он разгадал их остроумную уловку.

— Временно добыча понизится, — согласился Тимохин, — зато потом…

— А что думает бригадир? — перебил Морозов.

— Поддерживаю Виктора Федоровича, — хмуро сказал Лебеденко. — Надо смотреть правде в глаза. Может, кому-то не терпится отрапортоваться, только мне надоело по-дурному работать. Пора до ума дойти.

Морозов еще больше укрепился в догадке, что ему навязывают скользкий путь. Объединенные неприязнью к выскочке, а они непременно должны считать Морозова выскочкой, Тимохин и Лебеденко отважно решились на затяжной ремонт. Однако прежде, когда Тимохин был за начальника, он не обнаруживал такой хозяйской наклонности, — наоборот, гнал участок, зажмурившись и не обременяясь дальновидностью. Лебеденко, хотя был толковее, тоже не вмешивался в чужие заботы.

Выходило, что Морозов угадал верно: их перемена была нацелена против него.

— Разумное решение, — одобрил Морозов. — Прости, Виктор Федорович. Я погорячился… Нужно нам толково ставить дело и не ломать план по-дурному. А как думают люди?

Он взглянул на шахтеров, занятых внимательным изучением своих руководителей. Во время наряда они переговаривались и слушали Тимохина вполуха, будто говорило радио. Как только Морозов возразил Тимохину, они насторожились. Новый начальник, которого знали подсобником у Бессмертенко, не крикуном и мало что решающим человеком, стал для них загадкой. Если бы сейчас Морозов говорил о чем-то постороннем, о ремонте «Запорожца» или своем завтраке, они слушали бы все равно.

Но отвечать ему никто не собирался. Он еще был непонятен и не сказал свое окончательное решение.

— С погреба виднее, — заметил Кердода, который ничего не боялся. Он сидел в конце, у дверей. Крепкая фигура Лебеденко заслоняла его от Морозова, оставалась видна верхняя часть головы, веселые глаза и выгоревшие редкие волосы.

— С погреба, конечно, виднее! — согласился Морозов. — А если без шуток?

Эти двое ездовых бесконечной гонки вдруг стали тормозить на полном ходу.

У Морозова было два варианта: либо согласиться с ними, либо употребить силу своей новой власти. Соглашаясь, он ухудшал свое нынешнее положение, забирался в долги перед будущим, но поступал по-хозяйски дальновидно. Применяя власть, чтобы подстегнуть своевольных помощников, он охранял свою репутацию и ничего не изменял в общем течении дел.

Третьего варианта не существовало, а эти оба были связаны с материальными или нравственными потерями.

И тогда он принял промежуточное, компромиссное решение — вести ремонт без остановки участка. Морозов без ясного плана, робко пошел на перемены, не подозревая, что повторяет чужой метод латания дыр.

Его решение подействовало на шахтеров угнетающе. «Я превращаюсь в Тимохина», — подумал он.

В той напряженной обстановке, которую создали трудные горно-геологические условия, снабженческие неувязки и слабохарактерность Зимина, люди ждали обновления. Казалось, оно неизбежно должно случиться… Но вот не случилось.

* * *

Для Морозова началась новая пора жизни. Любая перемена в любом человеке ощущается им с того мгновения, когда он сталкивается с окружающими людьми, которые привыкли видеть его по-старому и потому всегда готовы оспорить новое. Перескочив через одну ступень служебной лестницы, Морозов механически ворвался в круг руководства и неизбежно должен был столкнуться с ним. Он чувствовал себя равным Аверьянцеву, Грекову, Богдановскому и другим. Он знал и умел не меньше их, но в этом круге для него была только одна роль — самого младшего. В действительности ни о каком равенстве речи не шло.

На второй день после возвращения Морозова Зимин позвонил в нарядную и позвал его к себе в кабинет. Морозов только что выехал на-гора, чтобы дать задание шахтерам второй смены и затем вместе с ними спуститься в подземелье. Дела были неважные: в угольном пласте прорезалась прослойка аллеврита и почти треть порожняка грузилась породой. За это явление природы отвечать приходилось Морозову, но ничего, кроме своего второго спуска в забой, он не мог придумать.

Голос Зимина был весел и даже ласков. Наверное, начальник шахты сейчас откинулся в своем вращающемся кресле и, чуть-чуть вращаясь, что он всегда делал, находясь в хорошем настроении, улыбался в сторону селекторного микрофона.

Морозов предполагал, что в первые дни Зимин будет стараться обходиться с ним по-человечески, чтобы, как следует из теории управления, поощрить новичка. Думая так, он был близок и к житейской правде. Зимин успел насолить всем начальникам участков, даже любимому Грекову, и теперь, чтобы внести раскол в ряды оппозиции, хотел расположить к себе Морозова.

Теория и житейская правда случайно совпали, но Константин едва ли мог избежать ошибок.

И он сразу ошибся, сказав о прослойке алеврита. В душе он надеялся, что отныне достиг реальной самостоятельности и Зимин будет ему доверять. Надежда была сильнее здравого смысла, который должен был его насторожить.

— Да, не повезло тебе, — сказал Зимин. — Смотри, возле тебя Греков и Аверьянцев. Они спуску не дадут. Надо постараться! Читал сегодняшнюю газету?

— Нет. Когда бы я успел?

— Ну зайди, — в голосе Зимина послышалось нетерпение.

Морозов, ожидавший участия или хотя бы понимания, увидел, что его подстегнули, как лошадь.

Он опустил трубку. Вошел Тимохин, он был во второй смене.

— Привет.

— Здоров.

«А при чем газета?» — подумал Морозов.

От Тимохина веяло спокойствием. Он был в летнем светло-сером костюме и в темных очках.

— Ты похож на итальянского мафиози, — пришло в голову Морозову. — Куда-то вечером идешь?

— Иду в одно место, — кивнул Тимохин. — Здесь все в порядке?

«Ах, ну конечно! — вспомнил Константин. — Сегодня напечатали статью Дятлова…»

— В каком там порядке! — бросил он. — Рубим породу. Прослойка.

Тимохин снова кивнул, точно посочувствовал.

Они поглядели друг на друга, и Морозов пошел к начальнику шахты.

Действительно, в газете был большой репортаж «В шахте с аквалангом». О Морозове там говорилось немного и довольно сдержанно, что тот «способный, судя по всему, организатор, недавно принявший руководство добычным участком». Но даже эта скороговорка с неопределенным «судя по всему» вызвала зависть Зимина. Прочитав репортаж до последней строчки, он не запомнил никаких других фамилий «необыкновенных людей, подводников», а только уловил суть дела и то, что в этом горячем уникальном деле участвовал его подчиненный. Зависть родилась как будто в виде запоздалого беспокойства из-за случившегося риска. «Я ему доверил участок, а он ведет себя как мальчишка» — вот была первая мысль Зимина.

Он пососал леденец, вспомнил свои мечты о славе, и вдруг невольно мелькнуло: «Молодец!» Мальчишка шел к цели, не сворачивая. Разве не молодец! Газета ясно писала, что за такое дело можно представить к правительственной награде.

Зимин прижал клавишу переговорного устройства.

— Газету читал? — спросил он Халдеева.

— А что? — ответил Кивало.

— Загляни на минутку.

Халдеев вошел, очки блестели, и лицо казалось непроницаемым.

«Боится нагоняя», — насмешливо отметил начальник шахты.

— Вызывали, Сергей Максимович? — приостанавливаясь и наклоняя лобастую голову, спросил Халдеев.

— Да, вызывал, — сказал Зимин. — Что за манера спрашивать об очевидных вещах?

Кивало молчал, глядя прямо в глаза.

Зимин подождал и стал говорить дальше, не оставив язвительного тона:

— Помнится, ты возражал, когда я хотел назначить Морозова? На вот, почитай!

Халдеев сел к приставному столу и положил перед собой газету. Он читал медленно и настороженно.

— М-да, — произнес он, закончив. — Интересно…

— Что интересного? — спросил Зимин.

— Да все, — Халдеев сделал рукой округлый жест. — Но зачем это им нужно?

И Зимину сделалось невыносимо скучно. Не зная, для чего он вызвал главного инженера, и испытывая внутреннюю неосознанную потребность укрепить свое чувство одобрения и избавиться от зависти к Морозову, Зимин вдруг столкнулся с пустотой. Халдеев был лишь оболочкой, скрывающей пустоту какого-то универсального общего приема. Наверное, поэтому он не ходил в гости и говорил только о совершенно безликих предметах — о производстве, о своем умении готовить вареники, о спортивных телепередачах. Но всегда он был удобен.

Зимин, не встретив даже проблеска живого чувства, понял, что ждал от Халдеева неисполнимого чуда. Тому было бы легче претерпеть физическую нагрузку, отработать целые сутки в шахте или высидеть многочасовое совещание, чем самостоятельно шагнуть на незнакомую дорогу. И, поняв это, Зимин заговорил общепринятым языком.

— А как думаешь, что скажут по поводу статьи в тресте? — спросил он, не называя ни фамилии Морозова, ни его связи с шахтой, ибо такие тонкости Халдеев улавливал мгновенно.

— Ничего особенного, — уверенно вымолвил главный инженер. — Могут даже не заметить. Вот если бы критиковали, тогда другое дело. А так — ну вроде детектив. Прочитал и забыл.

— Угу, — с досадой промычал Зимин.

— Нет, ничего страшного, — успокоил Халдеев. — Ну разве Рымкевич пошутит по этому поводу. Мол, детские забавы…

— Эх, бюрократ, бюрократ! — воскликнул Зимин. — Люди подвиг совершили, а ты думаешь, как бы из этого чего-нибудь не вышло!.. Подготовь приказ. Объявить Морозову благодарность.

Мысль о благодарности проскочила ни с того ни с сего, словно назло Кивале. И Зимин сразу увидел, насколько он благороднее и выше Халдеева. Ему стало приятно.

— Мы минусуем, — осторожно сказал Халдеев. — Нас неправильно поймут.

— Кто же?

— Ну хотя бы старые начальники участков, Греков и Аверьянцев. Не успели парня назначить, а уже балуем.

Зимин не понял, почему ему хотелось услышать возражения, но он их ждал, и они появились. Как человек практический, полагающийся только на опыт и интуицию, он не обладал определенным нравственным чувством, чтобы без постороннего вмешательства искренне оценить статью о Морозове. Зависть смешалась с одобрением. Ни пользы, ни вреда Зимин не предвидел.

Но он не уважал Халдеева. Заглянув в него, словно в зеркало, Зимин брезгливо отвернулся. Все прояснилось.

— Пусть твой Греков и Аверьянцев не суют нос в мои дела! — весело и холодно сказал он. — Так и объясни… А тебе пора становиться политиком. За эту благодарность он мне горы сроет.

Халдеев кивнул и первый раз улыбнулся. Понял.

«Да, издам приказ», — окончательно решил Зимин, найдя применение и опору своему шаткому нравственному чувству.

…Зимин говорил с главным бухгалтером Жилкиным, когда телефонный звонок прервал беседу в самом страстном месте. Седой, розово-упругий шестидесятилетний Жилкин упрямо отказывался давать деньги одному больному шахтеру. Зимин просил, хвалил Жилкина и сулил представить к награде «Шахтерской славой». Но бухгалтер не поддавался и только повторял, что не имеет права, все понимает, потому что душа у него есть, однако денег не даст.

Тут-то возникла невидимая крашеная красотка из приемной Рымкевича и вежливо-злым голоском сообщила, что сию минуту с Зиминым будет говорить Валентин Алексеевич Рымкевич.

Зимин был вынужден отложить ловлю Жилкина.

— Ну и щука же ты! — покачал он головой. — Алле! Слушаю. Здравствуйте…

Рымкевич говорил негромко, в обычной манере властных людей, знающих, что их обязаны слушать. Опытный аппаратный работник Кивало ошибся: в тресте статью заметили.

— Да, тот самый Морозов, — отвечал Зимин, пытаясь предугадать настроение старика.

— Ну а что ты сам думаешь? — спросил Рымкевич с усмешкой, словно догадывался, как трудно будет ответить на этот прямой вопрос.

Зимин становился тем, кем был только что Халдеев. Он был уверен, что Рымкевич любой ответ, если захочет, обернет против него же.

Жилкин благообразно глядел на Зимина робким виноватым взглядом, что выражало одновременно и мудрость и стойкость.

— Мне кажется, Валентин Алексеевич, вы в молодости были таким же рискованным парнем, — сыграв простодушие, сказал Зимин. — А такие люди всегда по душе. С ними можно идти на все. — Он на миг замолчал. Подумал, что его слова искренни, но на всякий случай добавил: — Конечно, в зрелом возрасте приходят более глубокие интересы.

«Нет, я большой политик! — проиронизировал Зимин про себя. — Ни одной свежей мысли, зато и ни одной ошибки».

— Как план, Сережа? — заботливо вымолвил Рымкевич.

— Будет, Валентин Алексеевич. Стараемся.

— Старайтесь. Я верю, что у вас скоро пойдет на лад.

Зимин вдохнул воздуху, чтобы попросить помощи. Он выпрямился, неестественно долго улыбаясь и чуть-чуть кивая головой. Но паузы все не было и не было. А перебивать начальство неловко.

— А знаешь, я хочу с ним потолковать, — сказал Рымкевич. — Приезжай-ка с ним вечером.

Зимин перевел дух.

Жилкин тоже засветился, как будто компенсировал свою неуступчивость. «Нет, ангел мой, — улыбнулся ему Зимин. — Я здесь хозяин!»

Приглашение Рымкевича было полоской рассвета в темной беззвездной ночи. Оно обещало многое, не обещая ничего конкретного, малого, что составляет тревогу жизни.

— Да, приедем. Конечно, приедем! — сказал Зимин.

Он еще не представлял масштабов выгоды и удобства, которые сулило внимание Рымкевича, и не думал ни о сверхлимитной поставке материалов, ни об уменьшении плана, потому что об этом было преждевременно думать, но вместе с тем у него не было другой меры, кроме удобства и выгоды.

Рымкевич простился до вечера. Телефон утих.

Зимин встал, уперся ладонями в край стола и дурашливо прокукарекал Жилкину:

— Хе-хе-хе! Рымкевич звонил, понял? А ты тут тягомотину развел. Выдай ему деньги под мою ответственность!

— Но Сергей Макс…

— Вы-дай! — не слушая, приказал Зимин.

— …имович, тогда напишите…

— Вы-дай!

— …распоряжение, что ли.

— Тебя надо уволить, — покачал головой Зимин и написал распоряжение. — Вот! Чтоб сегодня же Ткаченко было выплачено. До свидания.

Жилкин кротко опустил глаза на бумагу с зиминским росчерком, беспардонно взял ее и спрятал в карман, после чего ушел.

«Хе-хе-хе! — подумал Зимин. — Мы еще в обойме».

* * *

Морозов никогда не разговаривал с Рымкевичем, видел его только один раз, лысого, загорелого, сухого, похожего на жесткокрылого бронзового жука.

Лет десять назад Константин думал, что Рымкевич никуда от него не уйдет. Время для мести тогда было бесконечным. Он воображал себе, как скажет ему: «Я сын Морозова. Я хочу сказать вам, что вы подлец!» — и все, больше ничего не сделает, лишь посмотрит, как исказится от страха его лицо; и до самого последнего своего дня Рымкевич будет помнить, что в городе рядом с ним живет сын Петра Григорьевича Морозова.

Закончив институт, Константин столкнулся с Рымкевичем в коридоре треста. Управляющий шел вместе с двумя мужчинами, они смотрели на него и что-то говорили, а он на них не смотрел. Казалось, он гипнотизировал своим превосходством. И Морозов растерялся, ощутил ничтожность своего положения. Он увидел себя: на подбородке прыщики, дешевая рубашка, мешковатые джинсы. Он испугался унижения, которое уже было почти неизбежным. Управляющий поравнялся с ним. У него были тяжелые складчатые веки и блестящая голая голова.

— Валентин Алексеевич! — окликнул Морозов. Он знал, что проиграет. Он был глупый юнец, но в нем вспыхнула упрямая гордость.

Голова Рымкевича повернулась.

Морозов шагнул вперед, однако ему в грудь уперлась крепкая рука одного из спутников Рымкевича.

— Некогда, молодой человек! Приемный день в четверг.

Пока мужчина это говорил, холодно глядя перед собой, Рымкевич уже прошел несколько шагов. Все было точно так, как предвидел Константин. Можно было крикнуть в спину или догнать, оттолкнуть чужие руки, но он стоял будто громом пораженный. И потом, раздумывая над этой встречей, Морозов горько понял, что с его слабостью было бесполезно прорываться к управляющему: тот не услышал бы его.

А вот теперь Зимин передавал Морозову приглашение Рымкевича!

Морозов ничего не ответил Зимину. Он взял газету и стал читать статью.

Черный копер, обшитый белым шифером… Железный стук акваланга о ржавое мокрое днище бадьи… Мутный вспененный бурун, скрывший Павловича… Страх, отвращение к себе, усилие воли…

Морозов вспомнил весь тот день, начавшийся с поломки полуоси и кончившийся возвращением домой. Статья была правдива и одновременно лжива, в ней точно описывались славная история «Ихтиандра» и работа в затопленном стволе, но ее выводы были бессовестным враньем. Морозов знал, что работы велись не бескорыстно, ради идеи, как про то написал Дятлов. Он знал, что статья будет именно такой, а не другой, но, прочитав ее, был оскорблен. Они отняли у него то, с чем были связаны его лучшие годы. До нынешнего дня у него еще жила маленькая надежда, что они не преступят память о той чистой свободной жизни, которая у них была и которую нельзя было втискивать в малогабаритный объем выгоды и удобства.

И вот ее не осталось. Конец «Ихтиандра» был закреплен.

Морозов поднял глаза, и Зимин сказал:

— Я объявляю тебе благодарность в приказе.

Константин пожал плечами. Это была насмешка, он проиграл, зачем ему пустая благодарность?

— Я не хочу благодарности.

Вот как вышло. Он проиграл, отец проиграл, а Рымкевич уцелел и выжил. Но Константин не чувствовал себя побежденным, наоборот — все они, уцелевшие, выжившие и выигравшие, никогда теперь не могли победить. У них внутри сидела червоточина, она убивала дух. Не было в мире такого дела, такого достижения, ради которого можно было идти по этому сумеречному пути, никогда не было и не будет. Те, кто соблазнился им, пусть их сотни или тысячи, предали человека в себе.

— Позволь мне решать, как руководить, — возразил Зимин, широко улыбаясь одной из своих симпатичных улыбок. — Твоя скромность здесь неуместна. Надо сделать так, чтобы как можно больше узнали о вашем подвиге. Сейчас привыкли думать только о собственном благополучии, а вот мы им покажем настоящие ценности.

То, что Зимин употреблял слово «мы», заставило Морозова едва заметно усмехнуться.

«Как они стараются обмануть себя! — подумал он. — Как им хочется говорить о настоящих ценностях…»

Зимин заметил его усмешку.

— Я серьезно говорю, не скромничай, — сказал он. — Мне со стороны видно больше, чем тебе. Вот и старик тебя зовет. Работа с людьми — это прежде всего политика. Тут надо все тонкости учитывать… В общем, поздравляю тебя. Иди домой, соберись. К пяти жду здесь.

Зимин крутнул кресло, повернулся к окну. Морозов по-прежнему остался сидеть.

— Ах, да! — сказал Зимин. — Чуть не забыл! У тебя есть один больной. Его берут на СТОА жестянщиком. Я ему достал путевку в санаторий и выписал пятьсот рублей.

Было видно, что ему приятно это говорить. В его лице появился блеск невидимого света, и Морозов ощутил, что сейчас Зимин не фальшивил: по-видимому, среди пустоты его души еще попадались невыгоревшие прослойки естественной доброты.

— Спасибо, — сказал Морозов. — Ткаченко заслуживает больших почестей. Он хороший мужик. Когда мы будем его провожать, надо это сделать по-человечески.

— Само собой! — с удовольствием вымолвил Зимин. — Вот теперь ты становишься настоящим руководителем. Не скупись на добро.

Морозов пропустил мимо ушей эту обычную зиминскую демагогию. Сейчас он откажется от поездки к Рымкевичу. Ему нечего говорить старику. Но об этом следует сказать в последнюю очередь, перед самым уходом, а прежде нужно поговорить о работе участка.

И он поговорил об этом.

Добро привязывает к человеку: Зимин почувствовал себя хорошо из-за участия в судьбе больного и почти не спорил с Морозовым, когда тот потребовал себе еще ремонтников. Он согласился. Он испытывал странную симпатию к этому новому начальнику участка, которого недавно считал пустым гордецом. Трудно было сказать, отчего она возникла.

Зимин посмотрел на Морозова, заметил узкий голубоватый шрам на виске, который видел и прежде, но не замечал, и еще увидел темные подглазья, бледный, несмотря на загар, лоб и легкую сетку морщин.

Перед Зиминым был взрослый мужчина. Он не походил на двадцатитрехлетнего молодого специалиста, каким запомнил его Зимин. Да и запомнил ли? Мало ли юных лиц мелькало? Они были похожи одно на другое.

И вот из ничего, из безвестности и многолюдья этот человек пробился наверх. Пусть он шел ненормальным путем, пусть его увлечение подводными домами было нерасчетливой тратой сил, но ведь он достиг своего. Морозов — победитель. А победитель — это не просто удача, не просто везение, это разрешение великой тайны жизни.

Может быть, сейчас Зимин только слегка завидовал Константину. Их разделяла десятилетняя разница в возрасте. Если перебросить Морозова на десять лет вперед, то неизвестно, какую высоту он возьмет. Кто знает, дойдет ли он до начальника шахты? Наверное, дойдет и на ней не остановится. Он переиграет простодушный случай без особой ловкости, но с тяжелым упорством.

Через десять лет он обгонит Зимина.

Такого человека нельзя любить, но как с ним не считаться?

Морозова следовало поставить в свою команду, дать ему малую свободу и незаметно управлять.

«Интересно, — продолжал рассуждать Зимин, — какое отношение он имеет к Рымкевичу? Тут что-то есть. Статья — только повод для встречи. Ведь и раньше печатали какие-то статьи. Может, он не читал? Допустим. Почему же он приказал назначить Морозова вместо Тимохина? Значит, что-то связывает их. Определенно что-то есть!»

Однако как бы ни благополучно выстраивалась карьера Морозова, как бы ни намекали обстоятельства на его противостояние Зимину, Зимин все же завидовал ему лишь отчасти. Прежняя зависть исчезла вместе с уходом Халдеева…

Заглянув в чужое будущее, он прежде всего должен был оценить и свое собственное. Нельзя сказать, что у него не было шансов. Нет, пока еще были. И не малые. Они копились десять лет, складываясь из богатых и пустых месяцев, миллионов отмерших мозговых клеток, полезных визитов в трест и комбинат, деловых попоек, необходимых связей, — из чего они только не сложились, эти немалые шансы. Даже в обычный тарифный отпуск Зимин шел неохотно, опасаясь, что за двадцать четыре дня его могут забыть, обойти или подсидеть, черт возьми.

Он вспомнил свою жену, и ему стало стыдно и больно. «Куда ты лезешь, малыш?» — мог крикнуть он Морозову. Зимин промолчал. Он сказал бы это другу. Вероятно, сказал бы, не побоялся открыться… Но друга не было. Кругом либо подчиненные, либо начальники, — одни зависели от него, от других зависел он. Было множество приятелей, сотня или полторы. Казалось, у всех давно наступило время легкого приятельства, а время дружбы миновало.

Нет, Зимин промолчал. Каждый выбирает свой путь сам. Каждый получает то, чего хотел. И теряет то, что потом не возвращается.

Ах, вот почему он испытывал к этому новому начальнику участка странную симпатию! Он сам был когда-то таким же молодым тщеславным героем, ведь был, правда, был…

Но что толку сожалеть о неиспользованных возможностях, если течение жизни — это бесконечные потери. Надо вырывать свою маленькую победу, иначе все окончательно потеряет смысл.

И Зимин повторил, что вечером они едут к Рымкевичу, от этого зависит твоя карьера, Константин Петрович. Впрочем, о карьере можно было бы и не говорить. Морозов и без этого все понимает.

— Нет, Сергей Максимович, не поеду, — сказал Морозов. — Я должен идти со второй сменой. Не могу.

— Ну, даешь! — изумленно воскликнул Зимин.

— Не могу, — повторил Морозов.

Он почувствовал радость нравственного поступка. Он отрекался от желания мстить. Оно было сродни чувству страха, и, освободившись от него, Константин испытал то, что испытывают, глядя в ночное море, — мгновение вечности.

Он прощал, идя наперекор застарелой огромной силе, которая прочно владела им, как закон, и которая отступила перед жаждой иного, нового закона.

Если бы этим решением заканчивалось все старое, то как просто можно было бы стартовать на чистом новом пути!

Но ничего не заканчивалось и ничего не начиналось. Месть и прощение, безусловная подчиненность начальнику и личная свобода, порыв честолюбия и надежда сохранить душу чистой — все это, как и десятки других взаимоисключающих противоречий, командовало на этом старте, где в воздухе реял транспарант: «Выигрывает сильнейший, а не лучший».

Поэтому, чтобы действительно отказаться от поездки к Рымкевичу, требовалось совершенно освободиться от зависимости. А как он мог? Разве трудно было предположить, что Зимин способен взять назад обещание помочь участку? Или блокировать все распоряжения Константина? Нет, Морозов вполне допускал такой поворот.

Чтобы не поддаться искушению, он встал, с сильным пристуком подавая стул к столу, и хотел уйти.

— Меня ждут. Вторая смена, наверное, в сборе.

— Ничего, — лукаво сказал Зимин. — Не беги, не беги…

— Да я не бегу! — возразил Морозов и напряженно улыбнулся.

— Ну вот и не беги, — Зимин тоже встал.

«Какой он маленький», — неожиданно отметил Морозов короткий рост Зимина.

Именно сейчас Константину показалось, что начальник шахты недолюбливает всех, кто выше его хоть на два сантиметра.

А Зимин, глядя на Константина, думал: «Пора ему понять, что он играет в моей команде, а не я — в его. Он хочет пойти к Рымкевичу один. Это против всяких правил!»

Однако, несмотря на столь неприличную уловку Морозова, Зимин оставался спокойным. У него было несколько вариантов ответного хода, и простых сильнодействующих, как, например, угроза, и тонких дипломатичных, как откровенность.

— Я хочу дать тебе совет, — сказал Зимин. — В твоем возрасте юнец становится мужиком, добивается первых побед. А я знаю, что такое первая победа! Это чистейший спирт. Тебе кажется, что ты трезвый, но ты хуже пьяного. Ты пренебрегаешь мелочами, ты презираешь неудачников и с вызовом смотришь на своих начальников. Когда я получил орден, я наделал столько ошибок, что стыдно вспоминать. А всего-то и надо было понять одно: правила игры придуманы до меня.

Зимин покачал головой:

— Слышь, Костя! Я потребовал, чтобы в мою участковую нарядную поставили телевизор. Самое смешное, мне его поставили!

И он с гордостью усмехнулся.

Морозов слышал об этой истории еще от Бессмертенко, но тот вспомнил ее, когда был сильно зол на Зимина, когда ему нужно было подчеркнуть его никчемность.

— Надо было видеть, как его несли! — продолжал Зимин. — Как гроб!.. И тогда пошло — дескать, Зимин зарывается, Зимин — Наполеон, Зимин не считается с товарищами. Телевизор — мелочь, а что из-за него пошло? Это, Костя, жизнь. Нас окружают люди. А в молодости нам кажется, что сегодня вокруг нас одни, а завтра будут другие, так что можно не обращать на них внимания. Вот где ошибка! Те же самые будут и сегодня и завтра. Понял, о чем я говорю?

Зимин подошел к Морозову, взял его под руку и подвел к окну.

Он сел на подоконник и сказал:

— Садись-ка, мой юный друг.

Морозову сделалось неловко. Он ждал жесткого разговора, связанного с угрозами, который был бы в духе их прежних отношений и который, как ни странно, не мог бы заставить Константина уступить. Но вышло иначе. А мягкость толкала на ответную уступчивость.

В кабинет вошел кадровик Пелехов.

— Разрешите? — спросил он, вытянувшись по-военному.

— Я занят! Подождите! — резко ответил Зимин.

Пелехов кивнул седой головой и удалился, неслышно прикрыв двери. На мгновение Морозов как будто увидел себя чужими глазами и понял, что ему неловко одалживаться у Зимина этим мягким обхождением.

Он не догадывался, что за мягкостью стоит прием столь простой, как и угроза.

— Мне надо идти, — напомнил Константин. — Тимохин без меня не будет проводить наряд. В пласте идет прослойка…

— Хе-хе-хе! — насмешливо сказал Зимин. — Давай прямо — ты не хочешь, чтобы я шел с тобой к Рымкевичу? С твоей стороны это не по-товарищески. Чем помешает несчастный неудачник Зимин? Наоборот, может и пригодиться. — Он толкнул плечом в плечо Морозова и продолжал в прежнем тоне дружеской иронии: — Или хочешь взять свой телевизор?

— Ну и жизнь у вас, — посочувствовал Морозов. — Тайны мадридского двора. Везде чудятся интриги.

— А ты думал!

— А если вы ошибаетесь и мне наплевать на телевизор?

— То есть как? — улыбнулся Зимин.

— Если я не иду к нему по личной причине? Допустим, мне противно его видеть?

— И что же? Вообще не идти? — Зимин уперся обеими руками в подоконник и искоса взглянул на Морозова.

— Вообще, — кивнул Морозов. — Мы бедные, но гордые.

— Гордость — это слишком простодушно, — сказал Зимин. — Не обижайся, но ты еще не политик. А руководитель обязан быть политиком. Когда ты уяснишь эту элементарную истину, ты будешь в полном порядке. — И Зимин снова взглянул на Морозова, чтобы уловить выражение его лица.

Морозов, наморщив лоб, грустно и задумчиво смотрел перед собой.

Теперь ему стало ясно, что от него требуется участие в какой-то игре Зимина с Рымкевичем.

И он еще понял, что начальник шахты в конце концов изловчится и хитроумно загонит его в угол, употребив для этого крепкие выражения, например «патриотизм», «общественная польза», «чувство долга» и, может быть, «престиж родного предприятия».

Подобным образом пытался убеждать и Павлович, но в сравнении с Зиминым он был слабаком.

«Их сломали, — подумал Константин о своих товарищах. — Я сопротивляюсь неизвестно чему».

— Он тебе противен? — продолжал Зимин. — Но разве может быть противен вот этот стул? Он может быть удобен или неудобен, полезен или бесполезен. Так и Рымкевич. Главное, чтобы ты не оказался в дураках.

— Ну это слишком цинично! — сказал Морозов. — Лучше остаться в дураках, чем потом не уважать себя.

Он отошел от окна.

Зимин улыбался, но весь сжался, и его лицо сжалось, глаза недобро сузились. Морозов оскорбил его.

Они молча смотрели друг на друга.

— Кажется, я ошибся в тебе, — без всякого выражения вымолвил Зимин.

— Не знаю, — сказал Морозов.

— Пожалуй, ты совсем зеленый.

Морозов пошел к двери.

— Стой! — грубо произнес Зимин.

Константин повернулся. Он знал, что сейчас Зимин взорвется, и, внутренне ожесточившись, ждал.

— Проведешь наряд, но в шахту не спускайся! — с напряжением произнес Зимин и плотно сжал губы.

Морозов едва заметно кивнул, постоял несколько мгновений и вышел. Вспыхнувшая в нем сила сопротивления осталась нерастраченной. Ему было тяжело.

Когда за ним закрылась дверь, Зимин слез с подоконника и стал сосредоточенно насвистывать мелодию из кинофильма «Крестный отец». Он дважды начинал ее, но слышал, что фальшивит. В третий раз получилось хорошо. Зимин зашагал по кабинету, заложив руки за спину, и тихо мурлыкал: «Ту-ру-ру-ру-ру…» Он нарочно не хотел думать о Морозове, чувствуя, что, сдержавшись, он психологически выиграл… Морозов знает, что оскорбил и остался безнаказанным, поэтому у него неизбежно возникнет комплекс вины. И Зимин в конце концов добьется своего.

Пока Морозов шел со второго этажа на первый, с ним случилось что-то вроде солнечного удара.

У него в ушах стоял едва различимый гул печальной песни. Ему чудилась дорога в весенней степи, поднимающаяся на холмы и гривы, бегущая вниз к речным долинам, оврагам и балкам. Среди сухих стеблей узколистого ковыля, тонких былинок костров и почернелых колючек татарского катрана мелькала нежная прозелень мелкого мха и сине-зеленой водоросли.

Он увидел степные тюльпаны и сон-траву, расцветающие в конце апреля. Из года в год каждую весну повторялось их рождение, не имеющее ни начала, ни конца. Зацветали ирисы и адонисы. В середине мая, перед суховеями, загорались темно-красные пионы, а дорога выводила в летний день, тянулась вдоль обнаженных сланцев ромашками, люцерной и чабрецом, сбегала к песчаникам, заросшим тимофеевкой, поднималась в гору, на меловой берег Айдара, где уже росли другие травы и где бабушка собирала впрок горицвет, пиретрум и кузьмичову траву, пучки которых висели все лето в сенях, источая горьковатый запах увядания.

В песне говорилось, что «на горе жницы жнут, а под горою, яром-долиною, казаки идут», и не все казаки вернутся домой…

Что-то сделалось с Морозовым; что-то задавленное могучим пластом бесформенной мешанины вдруг вырвалось из подсознания, и, как сквозь распахнувшееся окно в комнату с застоявшимся воздухом влетает порыв ветра, так же сильно и естественно открылось в душе Константина какое-то окно, и он повернулся к нему.

«А еще хорошие медоносы — иван-чай, донник, эспарцет и клевер», — когда-то сказал дед Григорий. И его слова прозвучали снова. Пространство и время, сквозь которые они пробились в эту минуту к Морозову, лишили их первоначального смысла; они перестали обозначать связь пчелы с цветком, но в них звучали совсем иные слова, сказанные в безумстве: «Я люблю тебя!» И звучал смех Веры. Где-то стояла выбеленная известкой стена с черной надписью: «Здесь жил Гаршин», а бабушка вскапывала мусорную землю перед домом и сажала яблони, и отец писал рассказы о счастливых людях, забыв о своей беде… Это находилось где-то очень близко, ближе того кабинета, откуда только что вышел Морозов, и ближе той работы, за которую он возьмется через несколько минут. Это как будто рванулось Константину на помощь в безнадежной борьбе, в которой у него не хватало сил, чтобы его дух устоял против доводов рассудка и честолюбия.

Как ему хотелось первенствовать! Хотя бы в малом, хотя бы на крошечном участке отстающей шахты. Как хотелось стать самостоятельным и независимым!.. Ему была нужна карьера. Наконец он признался себе — карьера, чтобы заполнить пустоту, разверзшуюся после развала «Ихтиандра», чтобы не быть подручным у невежды, чтобы чувствовать свою ценность и ощущать бег жизни. Да, его цель изменилась. Отныне это была карьера. И Морозов мог бы сказать в связи со своим новым назначением: «Мне вдруг повезло», но он был далек от такой мысли и не испытывал радости. Наоборот, он понимал, что теперь, приняв должность, он обязан принять и условия игры.

Константин начинал новое дело с тяжелой душой. Что-то выходило совсем не так…

Он спросил себя: почему он противится Зимину, ведь ничего страшного не случится, если они поедут к Рымкевичу?

«Я ошибся, — подумал он. — Пошли они к черту с этой карьерой, этим назначением и всем этим дерьмом! Играйте без меня. Это иллюзия жизни и приманка для трусов. Я чуть было не купился на нее. А что может быть больше жизни?.. Без меня! Теперь-то уж без меня». И, решив так, Константин спустился в подземелье вместе с рабочими второй смены.

Спустя четыре часа Морозов выехал на-гора: прослойку алеврита благополучно миновали. Ей было сто миллионов лет, она образовалась тогда, когда земля была безлюдна, а время измерялось геологическими периодами. Но миллионы лет, заключающие в себе движение моря, подъем древнедонецких гор, дыхание вулканов, тихий рост могучего леса на склонах, — эти миллионы являлись песчинкой в сравнении с тридцатью годами Константина Морозова.

Он поднялся на поверхность, переоделся и уехал домой.

Он гордился собой.

…А Зимин поехал к Рымкевичу один, но не был им принят.

Сергей Максимович вернулся в машину больным. Жгло в желудке. По-видимому, обострилась язва. Держась правой рукой за живот, он мрачно сидел рядом с шофером и задумчиво глядел на сияющие закатным огнем окна треста.

Что движет нашей жизнью?

Он только что совершил ошибку.

Карьера? Слава? Деньги? Семейное благополучие? Нет, все это не полно и потому фальшиво.

Он только что просчитался…

Как игрок, имеющий прекрасную позицию и вдруг теряющий после одного торопливого хода свое преимущество, так Зимин упустил шанс из-за самоуверенности.

В самом главном он был прав, в том, что правила игры, события и причины желаний определяли должность и профессия. Именно должность и профессия! Они вбирали в себя суть человеческой натуры, как мишень вбирает в себя стрелу.

Ошибка Зимина была в том, что от общего закона, ежечасно подтверждаемого делами большинства, отступили сразу два столь разных человека. Одним из них он командовал, другому — подчинялся. Но Морозов не пожелал подчиниться. А Рымкевич отверг неписаное правило, гласившее, что управляющий обязан принять начальника шахты.

Казалось, Зимин еще слышал слова Рымкевича:

«Как? Ты один?.. Нет, один ты мне сейчас не нужен!»

И ему было обидно, как может быть обидно лишь тщеславному и завистливому человеку.

Отыграться на Морозове он теперь мог не сразу, а Рымкевич был недосягаем, и надо было думать, чем поправлять положение.

Дома Зимину стало совсем плохо. Он лежал, закрыв глаза. Ему чудились горящие тяжелым огнем окна и холодные глаза Рымкевича, полуприкрытые сухими складчатыми веками.

Жена сидела рядом с ним на краю тахты, покрытой черно-красным клетчатым пледом. Лицо мужа было бледно-желтым. Она смотрела на его запрокинутую голову с высоким покатым лбом, с приподнявшимися над небольшими залысинами потными темно-русыми волосами, с уродливо крупным носом. Сквозь неплотно закрытые веки просвечивали полоски белков. Глазные яблоки пульсировали.

Она была угнетена небывало резким ухудшением, но ее душа оставалась спокойной. Жене было стыдно перед собой за это странное спокойствие. Она пыталась вызвать жалость к мужу, хотела вспомнить его молодым, компанейским, ждущим радости. И не вспомнила. То, что было у нее в прошлом, этого человека уже не касалось.

— Дай еще таблетку! — попросил Зимин и раскрыл глаза.

— Больше нельзя, — сказала Женя. — Подожди, сейчас отпустит.

— «Отпустит»! — раздраженно передразнил он. — Довела меня своими обедами из кулинарии! Сколько раз я просил: мне нужна диета, у меня сумасшедшая работа… Нет, тебе жалко потратить лишний час!

Зимин был несправедлив к ней. Даже сегодня он видел на плите бидон с простоквашей, из которой Женя откинет творог. Каждое утро он завтракает творогом. Она готовила ему паровые котлеты, овсяную кашу, бульоны и овощные соки… Но обеды из кулинарии тоже были у них в доме. В пятницу в конце дня Женя покупала готовые шницели, гуляш или отбивные и готовила обед для себя и для сына. Она составляла крепкие и острые подливы и соусы из томатов, уксуса, красного перца, чеснока и трех-четырех трав. Зимин макал кончик ножа в такой вкусный соус, морщился и принимался за свою пресную еду; его настроение портилось.

Зная его натуру, Женя понимала, что ему хотелось, чтобы никому вокруг не было лучше, чем ему. Она говорила себе: «Он стесняется перед сыном. Ему хочется быть сильным». И не всегда верила этой мысли, хотя крепко держалась ее.

Сейчас Женя промолчала на его нелепое обвинение. Что ж, Сергей болен, а больные в большинстве эгоисты. Их раздражает даже чужое здоровье.

Действительно, Зимину казалось, что Женя недостаточно к нему внимательна.

Он лежал на спине, несколько отвернувшись к стене так, чтобы не касаться жены. Ее молчание раздражало еще сильнее, чем возражения. Он хотел, чтобы она начала с ним спорить. Тогда бы у него появилась возможность упрекнуть ее в жестокости.

— Где Игорь? — спросил он, зная, что сын сегодня занят во Дворце пионеров.

— У него турнир, — сказала она. — Я позову Зайцева?

— Этого… — Зимин не нашел, как обозвать соседа, и запнулся. — Этого коновала?! В прошлый раз он потребовал у меня доски для дачи.

— Ты сам предложил, — напомнила Женя. — Я позову его. — В ее голосе слышалась терпеливая настойчивость. — Только держи себя в руках, а то мне будет неприятно.

— Вот подохну, всем станет приятно! — съязвил он.

— Подожди, я быстро, — Женя встала, озабоченно поглядела на его маленькую фигуру с напряженными руками и, как будто убедившись, что без нее с мужем ничего не произойдет, быстро вышла из комнаты.

— Ох! — вздохнул Зимин.

Щелкнул дверной замок. И удивительно — боль стала притупляться, словно она жгла специально для того, чтобы Женя убедилась, как Зимину тяжело. Но вот ушла — и не стало для кого ее показывать.

«Надо же, как ты распустился! — подумал Зимин. — Дома из-за тебя всем тошно. Игоря нет, Женя нарочно ушла. А всего-то и делов, что меня могут освободить от должности. Ну так что, с кем не бывало? Рымкевича раза три снимали, не умер. Все равно трудоустроят. Нет, это не оправдание».

Он встал, взял с тахты подушку и запихнул ее в бельевой шкаф. «Хватит валяться!»

…Вернувшись, Женя увидела, что муж разговаривает по телефону. Вместо синего тренировочного костюма на Зимине были трикотажная приталенная сорочка бежевого цвета и светло-коричневые легкие брюки.

Его лицо, по-прежнему бледное, было энергично, оживленно.

— Да. Так. Хорошо! — кивал головой Зимин. — Аверьянцев дает! — Он взглянул на Женю и улыбнулся. «Ты одна?» — спросил он глазами. Она развела руками: нет Зайцева. — Сейчас пойдем в кино, — сказал он поверх трубки и сразу ответил собеседнику: — Перегони им порожняк. Никакого резерва! Не надо нам этого резерва. Все перегони! Да, ты правильно понял… Ну ладно. Будь здоров.

Он положил трубку.

— Кажется, идет на лад, — сказал он, повернувшись вместе со стулом. — Если не прихватит какая-нибудь зараза, я план сделаю.

Зимин рывком встал, обнял Женю и поцеловал в щеку.

А она горько улыбнулась. Его оживление было вызвано производственной обстановкой, решила она. Слова о кино и этот быстрый поцелуй родились в случайной игре.

Пусть на шахте что-то переменилось и Сергею стало легче. Наверное, ей тоже должно быть легче, ведь она непрерывно испытывает давление всех этих удач и неудач, управляющих ее мужем? Но Жене легче не стало. Она, не застав Зайцева дома, вернулась в хмуром сосредоточенном состоянии, которое обычно сопутствует всякой нужде. Ей нужно было ухаживать за мужем, а ей хотелось остаться одной. Как ни тягостно одиночество, в нем Женя была свободной от фальши.

— Хорошо, ты сделаешь план, — сказала она, — но мне уже все равно.

— Как «все равно»? — простодушно воскликнул Зимин. — Я же ради вас с Игорем!..

Он смутился, не решаясь принять ее всерьез. Женя понимала, что ему сейчас уже расхотелось дразнить ее, ибо он оберегал свое приподнятое настроение, как недавно перекладывал на нее тяжесть.

— Нет, Сережа, это мы ради тебя, — сказала она. — Мы подпорки к твоему плану. Я еще не старуха, самое большое, что я могу, это любить тебя и Игоряшку.

Скрываемая от самой себя женская обида вырвалась в ее словах и стала осознанной. Да, она еще любила его! Пусть он жалкий, надломленный, эгоистичный, однобокий, пусть какой угодно, да только он бывал и другим.

Ее рот напрягся, на щеках появились красноватые пятна, и глаза широко раскрылись, чтобы из них не вылились слезы. Женя ужаснулась тому, к чему ее вынесла жизнь.

Еще мгновение назад желавшая освободиться, эта тридцатидевятилетняя самостоятельная женщина растерялась от мысли, что она может остаться без мужа.

Ей казалось, что она готова к разрыву и не идет на него только из-за семейного долга, но в ней говорила неглубокая гордость. Кроме семейного долга, были и другие причины, — во-первых, Женя, рано испытав близость с мужчиной, очень долго страдала тем женским недугом, который у врачей именуется фригидностью, и только Зимин вывел ее из окаменелой безрадости; во-вторых, она не могла представить себя с кем-либо другим; в-третьих, без него она бы не сумела жить так же удобно, как жила до сих пор, ее зарплаты хватало ровно на столько, чтобы купить импортные сапоги; и, в-четвертых, у Жени не было никакой другой жизненной идеи, за исключением семейной.

Все эти во-первых, во-вторых, в-третьих, наверное, составляли физическую и материальную стороны последней причины. Такова была грубая основа ее супружеской привязанности.

— Ты не любишь меня! — воскликнула Женя и часто заморгала. Слезы полились из глаз; она теперь хотела, чтобы Зимин увидел, как ей больно и как она близка к увяданию.

А вообще Женя презирала подобные бабьи сцены и никогда прежде не прибегала к ним, предпочитая молчание. Плачущие женщины казались ей примитивными самками, способными общаться с мужьями только органами чувств. Однако она заплакала так естественно и хорошо, что все не высказываемое годами вдруг пошло с сердца и оно обновилось.

— Ты не любишь меня! — это был не упрек, не притязание, но вера в то, что эти слова тотчас будут опровергнуты. «Люби меня! Ты любишь меня!» — вот так слышала себя Женя.

Из сильной, красивой и спокойной женщины она превратилась в жалкую, красноносую, напряженную. Нос и губы напухли, лицо подурнело.

— Ну что ты! — Зимин довольно неуверенно похлопал жену по спине. — Ну успокойся. Какой сегодня дикий день… Ну хватит. Я же люблю тебя. Улыбнись…

Жалкий вид жены совершал с ним какое-то странное превращение. Привыкший к ее внешней многократно доказанной независимости, Зимин постепенно утратил ощущение своего превосходства; и в семье стало два лидера. Но вместе с утратой превосходства Зимин лишился еще чего-то, что притягивало его к жене.

— Ты плачешь? — спросил он удивленно. — Не плачь, Женя. — Он перестал хлопать ее по спине и прикоснулся лицом к ее мокрой горячей щеке. — Не плачь, родная. Не надо…

Услышав слово «родная», Женя всхлипнула, слезы полились еще сильнее, и она вспомнила, что много плакала в первый год замужества. Тогда она еще не приросла к Зимину и не могла забыть Василия.

— Помнишь, как мы плакали вначале? — вдруг сказал Зимин.

Если бы он сказал не «мы», а «ты», Жене все равно было бы понятно, какое чувство близости испытывал сейчас муж, думая одинаково с ней. Но он сказал «мы». Это было выше простого общего прошлого. Это было новое прошлое, которого не было в действительности и которое могло родиться из любви.

«Мы плакали…» — повторила про себя Женя и, издав горлом смеющийся стон, обняла мужа.

Они поцеловались страстно, как давно не целовались.

…Через несколько сумасшедших минут Зимин и Женя, уже пережившие мгновения любовного экстаза, ощущали горьковатую умиротворенность. Она настигла их неожиданно, как неопытных любовников, и они молчали.

Зимин был горд собой и благодарен жене, а она медленно остывала и спокойно и нежно прикасалась губами к его влажному лицу.

Им казалось, что они молчат не потому, что им нечего друг другу сказать, а потому, что большего, чем они дали друг другу, уже нельзя дать никакими словами.

— Ой! — притворно ужаснулась Женя. — Сейчас придет Игорь!

Но она даже не собиралась вставать и продолжала ласкать мужа.

Ни Зимин, ни Женя не думали, почему их отношения долго были холодны, почему сегодня они были согреты случайной вспышкой любви и какими они станут в будущем. Им казалось, что отныне начинается новая пора, что им наконец удалось узнать друг друга.

Но в действительности Зимин и Женя, сами того не подозревая, желали только удобства в любви, как желали этого большинство супругов. Была ли это любовь или один ее суррогат, определить трудно. Наверное, все-таки любовь, ибо они стремились именно к тому, что и получилось.

— Меня позвал Рымкевич, а потом выгнал, — сказал Зимин обиженным голосом.

— Родной мой! — ответила Женя. — Я ведь чувствовала, что у тебя неприятности. Днем я читала второму курсу, так не хотелось читать. А перед самой переменой я поглядела в окно и встревожилась за тебя.

Она говорила неправду. Во время лекций ей пришлось вспомнить Любечский съезд, и она не могла думать о муже. Однако ей казалось теперь, что неясный тревожный образ человека, явившийся в тот час, был Зиминым, а не кем-то совсем другим.

— Я кое-как дождалась звонка, — продолжала Женя. — Оказывается, тебе было плохо…

— Какая ты хорошая, — сказал Зимин.

Он рассказывал сегодняшнюю историю, и ему чудилось, что жена может ему помочь.

— Любеч, Любеч, — чуть слышно вздохнула Женя.

— Что? — спросил Зимин.

Она улыбнулась и, завернувшись в простыню, пошла в ванную. Зимин удивленно посмотрел ей вслед. Почему она ничего не стала говорить?

Донесся шелестящий шум воды. «Эх, женщины! — усмехнулся Зимин. — Они думают спинным мозгом, что им до наших дел?»

Когда Женя вернулась, она сказала:

— Сережа, твоя история очень банальна. Я тебе объясню… Пока иди, умывайся.

— Хе-хе-хе! — сказал он.

Женя ему нравилась. Она была в синем купальном халате, едва подпоясанном и не закрывающем продолговатые красивые истоки грудей; ее розоватое чистое лицо отражало какое-то загадочное чувство, словно она собралась колдовать.

Едва Зимин вышел, Женя быстро подошла к письменному столу и окинула его взглядом. Ей нужно было найти записную книжку мужа. Не найдя ее здесь, она взяла со стула бесформенно лежавшие там брюки и вытащила из кармана потрепанную книжку. Женя никогда прежде не опускалась до такого бесстыдства, но сейчас она действовала решительно, не задумываясь о моральной стороне своего поступка.

Раскрыв книжку, она увидела под обложкой угол свернутой двадцатипятирублевки. Неизвестная ей жизнь показала свою примету. Что было там, в глубине страниц, какие имена и адреса? Женя нашла телефонный номер Рымкевича и спрятала книжку назад, в карман брошенных брюк.

Она еще не знает, что скажет старику, но главное — она, по-видимому, его поняла. Он подобен ее милому служаке Зимину и, в отличие от него, достиг высшего предела своей карьеры. Что ему остается? Да Рымкевичу скучно! Простая скука толкает его к чему-то необычному. Ему хочется игры, и он пытается играть с подчиненными.

И Женя поступила, как задумала. Муж ушел в магазин за шампанским. Другой причины, чтобы его выпроводить, ей не пришло в голову.

Она позвонила Рымкевичу с лукавой улыбкой, ощущая себя смелой и удачливой, такой, какой она никогда не была из-за постоянно угнетенного темперамента и какой вдруг могла себя ощутить. Женя ускользнула из-под тяжести мертвого города Любеча. Когда она догадалась, что ей следует принять участие в делах и бедах мужа, она почувствовала себя уверенной. Дела и беды были маленькие.

Трубку сняла женщина — то ли жена, то ли дочь Рымкевича, и Жене ответили, что Валентин Алексеевич гуляет с внучкой.

— А вы кто будете, извините за нескромный вопрос? — спросила Женя независимым доброжелательным тоном, еще не зная, зачем она спрашивает, но чувствуя, что даже без Рымкевича она сумеет добиться своего.

— Я жена Валентина Алексеевича, — суховато ответила женщина, и Женя предположила, что та сейчас, наверное, испытывает ревность и любопытство.

— Здравствуйте! — сказала Женя. — Я ваша младшая сестра по судьбе. Я жена начальника шахты Зимина.

«Не слишком ли фамильярно?» — мелькнуло у нее, однако она отмахнулась от этого сомнения.

— Гм, — произнесла женщина и замолчала.

— Я нахожусь в том возрасте, когда мужья теряют к семье интерес. — Женя хотела сказать «теряют к женам интерес», однако не позволила себе бестактность. — Одни начинают выпивать, другие заводят любовниц, а третьи просто хандрят. А у шахтеров пробивается еще усталость… Вряд ли вы можете мне помочь, но мне кажется, что мы, шахтерские женки, в чем-то все одинаковы. Наш удел — всегда ждать…

— А вы устали ждать? — с неясным осуждением спросила женщина.

— Я об этом не думала, — искренне ответила Женя. — Но я боюсь остаться вдовой… Это ужасно!

— Ну что вы, дорогая! — интонационно улыбнулась собеседница. — Сейчас не то время, да и начальник шахты — это не простой углекоп. Наверно, вы придумываете себе лишние страхи, это бывает.

Ее тон напоминал уверенный, снисходительный и профессиональный бодрый тон врача.

— Мой муж болен, — сказала Женя. — У него застарелая язва желудка. Должно быть, вы сами знаете — двухразовое питание и ненормированный рабочий день.

— Еще бы не знать! — отозвалась женщина. — Валентину Алексеевичу оперировали язву в пятьдесят седьмом. А тогда еще повысили планы угледобычи, помните?

— Нет, не помню, — призналась Женя.

«Настоящая шахтерская женка», — подумала она о жене Рымкевича.

— Да, — сказала женщина. — Натерпелись тогда… А у вашего часто обостряется?

— Как понервничает…

— Ему нужна диета.

— Конечно! Чего я ему не готовлю… — сказала Женя.

— А не пробовали — кусочек сала натощак? Еще говорят, надо утром выпить граммов пятьдесят водки и два сырых яйца.

— Нет, мы против самолечения.

— Да, лучше не рисковать. Он, наверное, у вас шумный, заполошный? У меня тоже такой. Все очень похоже.

— Да, заполошный, — ответила Женя. — Все близко к сердцу принимает. Сегодня Валентин Алексеевич его поругал, а он чуть живой домой добрался.

Ей не следовало этого говорить, потому что «шахтерская женка» уловила в ее словах жалобу на Валентина Алексеевича и холодно произнесла:

— Ну а что делать? Это работа.

— Работу мы не изменим, — согласилась Женя. — Но мы должны защищать живое. Мы — женщины, в этом наша главная задача.

Она почувствовала, что разговор достиг главного, ради чего она затеяла его. Ведь не жаловаться, не сетовать на свою судьбу собралась она.

В ее голосе исчезли просительные нотки, он стал тверд.

— Я прошу вас как женщина женщину: найдите способ повлиять на Валентина Алексеевича, чтобы он пощадил моего мужа.

— Но я не знаю, — удивилась жена Рымкевича. — Я никогда не лезла в его дела…

— Я тоже никогда не просила за мужа, — возразила Женя. — Я поступаю некрасиво, против принятых правил, но я защищаю жизнь человека!

«Какая жуткая демагогия! — подумала она. — И почему мне не стыдно?»

— Не знаю, чем я вам могу помочь, — услышала она. — А почему бы вам не обратиться к Валентину Алексеевичу? А еще лучше — пусть сам муж.

— Господи, что же вы так! — воскликнула Женя. — Неужели вы забыли, как было вам, когда было плохо вашему мужу? Неужели в вашей душе нет сострадания? Тогда как вам тяжело! Тяжелее, чем мне.

— Гм, — сказала собеседница. — Все-таки я вам ничем не помогу. Даже если скажу ему, так он меня изругает. Кому от этого легче?

— Ну что же, — вздохнула Женя. — На нет и суда нет.

Она попрощалась спокойно и доброжелательно, но проигравшей себя не почувствовала.

Вероятно, пройдет немного времени, и какое-нибудь семейное событие напомнит этой пожилой женщине о словах Жени. Неважно, что это будет — внучка ли шлепнется на пол и разревется, заболит ли желудок старика, или он косо посмотрит на жену… Главное — Женя коснулась ее собственной судьбы.

«А что я хотела сказать Рымкевичу? — спросила она себя. — Я бы что-нибудь сымпровизировала!»

И она засмеялась, встряхнув своими подстриженными волосами.

Ей было хорошо, потому что то, чего она добивалась, было благом для ее семьи.

Но где-то в глубине, которой не могли коснуться никакие блага и дела, ей было нехорошо.

Правда, это не играло никакой практической роли.

…И как много из того, что не имеет никакой практической роли, движет людьми! В тот день, уехав с шахты, Морозов испытывал гордость, но все-таки это была печальная гордость оставшегося в одиночестве, когда ты видишь, что все вокруг тебя опустили голову перед страшным идолом, приблизительно именуемым жизненными обстоятельствами, а ты один, то ли сильный, то ли инфантильный, еще упорствуешь, не решаясь себе признаться, что ниоткуда, кроме твоего самосознания, теперь нет поддержки. Поэтому в твоем упорстве не будет смысла, оно не оставит следа и пройдет, как сон.

Морозов поехал к Ипполитову домой, чтобы спросить его: «Неужели тебе не стыдно перед самим собой?»

«Стыдно, — скажет Ипполитов. — Но я хочу жить интересным делом».

Он забыл, что жена Ипполитова теперь не переносит Бута и весь «Ихтиандр».

Он, пожалуй, даже не вспомнил, есть ли у Ипполитова семья, как будто сейчас на земле остались только два человека, Морозов и Ипполитов, а других временно не стало.

Дверь открыла Наташа, но он только поздоровался с ней, не заметив ни ее медленного холодного приветствия, ни ее самой.

Ипполитов и Морозов были одни в маленькой комнате, перегороженной книжным шкафом. По одну сторону шкафа стоял у окна письменный стол, а по другую — детская кровать. Велосипед «Орленок», ящик с игрушками, фотография подводного дома, открытая форточка, осколки амфоры, морские раковины, раскрытый журнал «Авиация и космонавтика», электронный биолатор «Кассио», сегодняшняя газета с репортажем Дятлова — такова была внешняя обстановка, улавливаемая взглядом Морозова, но не соединяемая в единое целое.

От каждой вещи исходило какое-то силовое поле.

Маленькая коробочка биолатора с темным квадратным табло и двумя рядами кнопок напомнила о Вере. Загадочный расчет, происшедший в электронной схеме, просто объяснил, почему Константин и Вера расстались: их физические ритмы совпали на восемьдесят процентов, интеллектуальные — на шестьдесят девять, а эмоциональные — всего на семь. Эти-то семь процентов все и решили. Желтый огонь цифр, вспыхнувших в окошке табло, сводил любовь к жесткому теоретическому варианту… Какое непостижимое унижение для свободы человека таилось в этой электронной машинке!

«Очень редко мы чувствовали одинаково, — подумал Морозов. — Я навязывал ей свое настроение, а она мне свое… Но если бы мы тогда знали про эти семь процентов, это остановило бы нас?.. Не знаю. Может быть, не остановило».

В том и дело, что он все-таки сам выбирал любую дорогу, и ничто не могло отнять у него это право. Ничто, даже самое глубокое, страшное знание…

Тем временем, пока он думал о биолаторе, другие предметы как будто тоже обращались к нему.

Велосипед «Орленок» напоминал о затравевших тропинках на берегу Айдара.

Журнал «Авиация и космонавтика» наводил на мысль о связи космических и подводных исследований.

Репортаж Дятлова возвращал к первому эксперименту «Ихтиандра» и дневниковым записям тех лет: «Мы стоим на быстро вращающемся круге. В центре группка железных ребят. Вокруг еще десяток ребят. Хотя центробежная сила действует и на них. Дальше — остальной лагерь. Одни стараются приблизиться к центральной группе, другие слетают с круга…»

Осколки греческой амфоры почему-то напоминали, что в сорок третьем году отец вернулся из Караганды и что на их доме висел транспарант: «Из пепла пожарищ, из обломков развалин возродим тебя, родной город!»

С Морозовым случилось что-то похожее на эйфорию.

Ипполитов, высокий, седой, с перекошенными плечами, в тельняшке, выпукло обтягивающей живот; Ипполитов, честный человек, совесть «Ихтиандра», — странный рыцарь Дон Кихот; Ипполитов, ясный ум технократа, — он должен был внять морозовскому заклинанию: «Что ты делаешь? Отрекись!»

— А если бы тебя не выдвинули в начальники, как бы ты сейчас говорил? — улыбался Ипполитов. — Захотел бы упускать наш последний шанс? Или все равно ушел бы в сторону?

— Слышу жалкую речь Павловича! — закричал Морозов. — Разве вы пошли спасать ради спасения? Ради своей выгоды! А не будь выгоды, вы остались бы дома, пусть там хоть потоп!

Он не кричал. Ему только казалось, что он кричит. Еще произносились слова рациональных доводов, еще велась интеллигентная мягкая беседа, еще Морозов управлял собой, однако внутренне это был бой. Желая переубедить Ипполитова, Морозов был настроен жестоко и в действительности хотел сломить волю своего товарища.

Пока еще Ипполитов не понимал, что Морозов стремится разрушить его самую большую ценность, твердое и ясное представление о будущем. Вскоре ему почудилось в настойчивости Морозова что-то тяжелое, он попытался избавиться от этого неудобства. Ипполитов взмахнул длинными своими руками и снял со шкафа пластмассовую желтую коробку со слайдами.

— Я тебя понимаю, Костя, — сказал он, показывая из-за улыбки стальные зубы. — Ты растущий организатор. Ты холост. У тебя развязаны руки. А у меня дети и больное сердце. Сколько мне отведено жить, я не знаю. Наверное, я уже устаю. «Ихтиандр» моя главная надежда на удачу во всей жизни. Не выйдет — я пропал…

Он терпеливо и дружелюбно посмотрел на Морозова. Его взгляд словно просил: «Давай это оставим. Не насилуй меня».

— Но ты должен признаться, что стыдно спекулировать на «Ихтиандре», — кивнул ему Морозов.

— Здесь слайды с подводными домами, — сказал Ипполитов и снял крышку с коробки. — Давай поглядим?

— Да, если бы мы сейчас вышли на берег моря, если бы прошло назад лет пять… — Морозов взял из коробки маленькую яркую картинку и взглянул на нее против оконного света.

На слайде в зеленой воде торчал полузатопленный белый дом; на охристо-солнечном берегу стояли Ипполитов, Морозов, Бут и Павлович; качалась у берега шлюпка с опущенными веслами; искрился свет воды и резко темнели тени от скалы…

— Ты хочешь сказать, что мы уже не знаем друг друга и пользуемся давнопрошедшей информацией? — спросил Ипполитов.

— Жалко, что нельзя вернуться, — сказал Морозов. — Может быть, это приснилось? Спроси у себя, почему ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Ты боишься признать, что я прав!

— Ты ведь отступник, — серьезно произнес Ипполитов. — Ты изменяешь делу.

Он взял из рук Морозова слайд и, прищурившись, вскинул его к глазам.

— Я изменяю? — переспросил Константин.

— Эх, какими мы были! — вздохнул Ипполитов и закрыл коробку.

— Значит, я отступник, — покачал головой Морозов. — Слава богу, не подлец и не спекулянт!.. А вообще-то такие словечки еще пойдут в дело, пойдут, вспомнишь меня! У меня тоже есть их запас. Так и вертятся на языке. Признайся, что в душе ты согласен со мной — «Ихтиандра» больше нет, а вы устраиваете свою выгоду. Признайся, и я оставлю тебя в покое.

— А если не признаюсь? — спросил Ипполитов.

— Признаешься! — рассердился Морозов. — Не мне, так своей совести признаешься. — И голос его дрогнул, сорвался.

Однако каждый из них был по-своему прав; один подчинился власти реальности и был близок к тому, чтобы отречься от желания добиваться чего-либо, кроме практической цели, а второй хотел выполнить то, что требовал от него внутренний нравственный закон. Они не могли примириться на чем-то среднем, потому что этого среднего не существовало. Будущее должно было далеко развести их. И уже начало разводить.

Каждый из них мог считать себя победителем, пожертвовавшим малым ради большого.

Но в этом течении двух жизней неподалеку от нынешнего дня — поднимался ветер, небо обтягивало дождем, росли волны…

Тогда Ипполитов был за пультом, а Морозов — в подводном доме, их последнем, третьем доме.

По брезентовому тенту, накрывающему пульт управления, барабанил дождь. Ипполитов глядел на волны и мысленно просил море остановиться. Под водой пока еще было спокойно, там ужинали. Ровно чередующиеся гребни летели от горизонта, иногда вспыхивая белой пеной. Море не слышало его голоса. Все выше становились волны, начинался шторм. Ипполитов был бессилен. Он скомандовал: «Проверить барокамеру! Подготовить пункт приема акванавтов! Аквалангисты — на берег!» Подводный дом могло сорвать с креплений и вытолкнуть на поверхность. Тогда бы все погибли от кессонной болезни.

— Юра! Мы выходим… — крикнул Морозов из подводного дома.

И потянулось ожидание. Мелькали огни фонарей на берегу, но главного огня — из глубины, от светильника акванавтов, — еще не было.

Ипполитов ощущал горечь смирившегося перед неодолимой силой человека.

Когда акванавты поднялись, их одели в свитера, напоили кофе, а ему пришлось удерживать тех, кто рвался спасти оставшиеся в доме записи, фотоаппараты и отснятую кинопленку.

Море гнало на берег огромные волны. Через несколько часов раздался телефонный звонок из пустого дома. Ипполитов снял трубку. Кто-то на другом конце провода размеренно дышал. Кто там был? Он догадался, что от качки свалилась с аппарата трубка, но в душе был убежден — это море ответило ему.

Утром слушали последние магнитофонные записи переговоров с домом; вначале шла обычная информация, но вот на поверхности, а затем и в доме забился пульс шторма. Диалог Ипполитова — Морозова был нарочито спокоен, каждый старался поддержать другого, а в интонации и в многословии уже чувствовалась тревога. И наконец — срывающийся голос Морозова: «Юра! Мы выходим…» У Ипполитова сжалось сердце.

Он не мог предвидеть, что когда-то в будущем у Морозова снова сорвется голос, что снова сожмется его сердце и снова он будет бессилен, но уже не перед морем…

— Своей совести признаешься! — твердо повторил Морозов.

«А Вера меня НЕ любила, — вдруг ясно понял он. — Я всегда знал это и боялся признаться».

Он снова был свободен. Для чего? Для какой цели, для какой любви? Будет ли когда-нибудь что-то похожее на ощущение бессмертия, испытанное им в море, когда он был победителем? Захочет ли он еще раз пройти по обледенелому карнизу, чтобы постучать в чье-то окно? И что он передаст своему потомку?

Морозову показалось, что он видит свою бабушку, ее впалые, слабые глаза смотрят куда-то далеко, а перед ней на столе лежит ученическая тетрадка и ручка. Бабушка собралась писать письмо, и вот она уже пишет: «Пусть стойкость не покидает тебя. Если ты надеешься сотворить добро, но видишь, что надежды сразу не сбылись, не опускай от огорчения рук, не решай в бессилии плыть по течению, предаваясь общей испорченности…» (Через день Морозов действительно получит от нее письмо.)

— Юра! Я ухожу, — сказал Константин. — А у вас все должно получиться. Вы добьетесь своего без меня…

Надо было еще что-то сказать. Он запнулся, с напряженным, скованным лицом грустно глядел на Ипполитова, ожидая от него какой-то прощальной искренности, но Ипполитов уже отдалялся, растворялся в том скорбном холодном многолюдном поле, которого так долго избегал и которое все же забрало его.

— Юра! Юра! — позвал Морозов. — Что мы сделали с собою?

Ипполитова уже не было рядом с ним, а он по-прежнему мысленно повторял это, как будто был уверен, что тот слышит.

Где ты, Вера, моя любимая… И она тоже слышала!

В высоком ясном небе лежали белые стрелы, предвещающие перемену погоды. Дул порывистый крепкий ветер. С кленов сыпались листья. На секунду в зеркале отразилось багровое солнце, Морозов чуть подался вперед, чтобы не видеть заката. Машина шла быстро, и впереди нее бежала длинная тень.

Наступала осень. Как всегда, она прилетала мгновенно, никого не щадя. В небе что-то иссякало, барометр показывал исключительный перепад давления на протяжении одного дня; и человек со слабым сердцем испытывал тоску.

Морозов ехал домой. У него было здоровое сердце, а ранний осенний антициклон добрался и до него.

Метрах в пяти от машины сел на дорогу серый воробей и тут же взлетел от испуга, но не успел — и слабо стукнулся о днище «Запорожца». Морозов автоматически перенес ногу на педаль тормоза. Тормозить было бесполезно. Он оглянулся, зная, что лучше бы не оглядываться. Воробей бился на дороге, растопырив крылья. «Я убил его? — подумал Морозов. — Как ему больно!»

Поколебавшись, он все же остановился. То, что совсем недавно летало где угодно, беспечно жило, теперь затихало в его ладони. Из разинутого клюва выступила кровь. Закрытые пленкой глаза вздрагивали. Морозов подул на воробья, на его перебитые крылья с белыми полосками на коричневатых перьях и положил птицу в траву. Он не знал, зачем останавливался. Каждый день автомобили убивают собак, кошек, голубей и других малых живых существ, таких, как эта несчастная птаха. А мало ли он видел разбитых, изуродованных машин, темных пятен на асфальте, засыпанном белыми осколками закаленного стекла?

Следовало бы сразу забыть о воробье, словно его унесло осенним ветром. Ведь каждый шофер старается отогнать тяжелые мысли, которые рождает вид катастрофы. Каждый твердит себе: «Этого со мной не случится». Каждый хочет быть удачливым.

Морозов поехал дальше и забыл. Но саднило в душе что-то поднявшееся из подсознания, из неуправляемой темной памяти, которой не было дела до сегодняшних проблем.

Он поставил «Запорожец» во дворе, посмотрел вверх на свой раскрытый балкон, потом — на окна соседки Зинаиды Никифоровны, встретился с ней взглядом, улыбнулся, и она отпрянула от окна.

«Скоро женюсь! — решил он. — Довольно дурака валять».

Ему не хотелось подниматься домой, потому что он как будто боялся телефонного звонка с шахты. Едва Константин умоется, аппарат заговорит голосом Кияшко: «Куда-то задевался транспортер…» Впрочем, транспортер потеряли уже давно, на этот раз будет что-нибудь новое.

И Константин не пошел домой. Он направился к маленькому сухому фонтану с гипсовым зеленоватым мальчиком в центре, сел на скамейку, раскинул руки и положил ногу на ногу.

Двор закрывала тень дома. Воздух был еще светел, но словно замедлялся и создавал зрению невидимую преграду. Со старых кленов срывало листья, и они сыпались на землю, на скамейку и в фонтан.

Тот, кто сажал эти клены, уже лежал в песчанистой земле на старобельском кладбище, и, должно быть, сейчас над ним тоже кружились зеленые и желтые листья.

— Костя! — тихо позвали его.

— Да, Вера, — сказал он. — Где ты?

— Ты слышишь меня?

— Слышу. Где ты, Вера? Я хотел ехать к тебе…

— Я далеко, Костя. Не надо ехать. Выигрывают только безоглядные мужчины. В любви женщина ничего не решает, ты это знаешь, Костя?

— А кто решает, Вера?

Шумел в кленах ветер, а странный разговор больше не продолжался. «Какая глупость! — сказал себе Морозов. — Разве у меня нет серьезного дела?»

Он встал со скамейки и пошел по двору, вспоминая, что там внизу, где стоят дома из белого кирпича, когда-то были огороды, в которых росли зеленый лук, редиска, картошка, петрушка и укроп; за огородами прежде была Семеновка, откуда набегали мальчишки во главе с корейцем Муном (кто-то говорил, кто Муна завалило в шахте, но в это не верилось, — он должен был остаться со своим поселком); теперь двор стал меньше: часть отняли для здания областной прокуратуры и автомобильного проезда… Морозов даже не помнил, в каком году выкорчевали несколько рядов деревьев. Тогда он не обращал внимания на такие перемены. Но если бы обращал, мог ли что-то изменить?

В том-то и вопрос. Не лучше ли отвести глаза, когда ты бессилен? Не лучше ли скрыться под маской равнодушия и сохранить энергию для реального дела, а не для иллюзий? Можно не отвечать, Константин Петрович. Ответ только один: нет!

Нынешним ветреным холодным вечером Морозов решил перед кем-то исповедаться. Хотя бы перед собой, небом или кленами, все равно перед кем, лишь бы определить точные нравственные границы своей жизни.

В конце концов Морозов понял, что он избегает прямого столкновения с Рымкевичем. В этой мысли таился вызов всей его философии, позволившей отказаться от мести и от использования старика в корыстных целях. Эта мысль проломила с трудом построенную крепость и сделала жалкой нынешнее сопротивление Константина желанию Зимина заигрывать с Рымкевичем. Разве не утешение слабосильному — отказ от единоборства под флагом миротворчества? А он был именно слабосильным героем, который пытался скрыть это в умствованиях о нравственной чистоте. Что это было, как не попытка уклониться от жизни, подменив жизнь рассуждениями о ней? Это очень удобно — послать все проблемы к черту, выйти из игры, как он вышел из «Ихтиандра», и остаться незапятнанным холодным наблюдателем.

В тот вечер Зимин приехал к Морозову, и они отправились домой к Рымкевичу. Это произошло с твердой логичностью, поразившей Константина, словно встреча была давно предопределена.

Зимин был малословен.

— Пошли, — сказал он, не объяснив направления.

Садясь в «Запорожец», Зимин с силой хлопнул дверцей, и кузов маленькой машины вздрогнул. Морозов усмехнулся и покосился вправо.

— Извини, — буркнул Зимин.

Это были его первые слова, произнесенные после того, как они спустились по лестнице во двор. Константин включил фары, и дальний свет устремился на беловатые качающиеся кусты, за которыми начинались бывшие огороды (там стояли типовые дома с горящими окнами).

В кабине от приборного щитка исходило слабое свечение.

— Где он живет? — спросил Морозов.

— На бульваре Пушкина, за драмтеатром… У тебя здесь уютно. Сколько она стоит?

Морозов промолчал, хотя вопросом о «Запорожце» Зимин, по-видимому, предлагал помириться.

— Тяжелый ты мужик, — полуобиженно-полураздраженно сказал Зимин.

— Возможно.

Зимин вздохнул и, когда выехали со двора, продолжал новым тоном:

— Значит, он просто твой благодетель-инкогнито?

— Он мелкая душонка, — ответил Морозов. — Сегодня вы в этом убедитесь.

— Ну, положим, я тоже его знаю! — оживляясь, возразил Зимин. — Он работник, каких надо поискать.

— Он мелкая душонка. Боюсь, сегодня вы ничего не добьетесь, но рискуете потерять…

— Нет, я все-таки пойду с тобой.

— Идите. Дело ваше.

Зимин расслабился, засунул руку за спинку, сиденье заскрипело. Он что-то пощупал в кармане чехла и спросил:

— Что ты тут возишь?

— Где? — повернулся Морозов. — Термос.

— По-моему, ты неправильно думаешь о нем. Я думаю, когда он умрет, его будут хоронить с военным оркестром по высшему разряду.

— Я уже ничего не думаю, — сказал Морозов. — Я просто знаю.

…Рымкевич, увидев их, на мгновение прикрыл глаза тяжелыми складчатыми веками, отчего его лицо замерло в скорбном выражении. Тут же глаза открылись, блеснули льдистыми белками, и неживая маска старческих черт сразу ожила.

— Все-таки настигли меня! — вымолвил он с легкой иронией созвучной каким-то его тревогам.

И Морозов подумал: неужели старик ждет расплаты? Однако почему он стремился к ней, какая тоска гнала его на суд? А может, он хотел не суда, но хотел укрепиться в своем зле, сотворенном больше двадцати лет назад отцу Константина, ибо стоило убедиться теперь в слабости ветви, чтобы решить о бессилии самого древа?

Рымкевич протянул Морозову узкую длинную ладонь:

— Здравствуй, Петр.

Морозов не принял его руки.

— Его зовут Константин, — сказал Зимин.

— Ты похож на Петра Григорьевича, — сказал Рымкевич, не опуская руки и протягивая ее еще ближе. В интонации его голоса слышалась попытка навязать форму дружеского разговора старшего с младшим и одновременно — то, что Рымкевич ощущает фальшь своего первого шага.

Рымкевич ступил вперед, его рука цепко схватила опущенную руку Морозова, потянула к себе, пожала и очень быстро отпустила.

— Не ершись, не ершись! — решительно вымолвил Рымкевич, словно завершив непростое дело. — Пора поближе познакомиться.

Морозов молчал. Когда-то в строгих сумерках трестовского здания он ждал встречи с ним, но до нее в действительности было так далеко, что теперь встретились уже совсем другие люди.

Промелькнули и ушли пожилая женщина с крашенными хной волосами и маленькая девочка в клетчатых брюках на помочах. Рымкевич открыл дверь в комнату, с порога которой была видна огромная книжная полка, закрывающая всю дальнюю стену, и выступающий клавишный отдел старого пианино, стоявшего в ближнем правом углу и наполовину скрытого за простенком.

Рымкевич пропустил сначала Морозова, затем Зимина.

— Извините, конечно, что врываемся к вам… — осторожно сказал Зимин.

— Брось, — ответил Рымкевич. — Поговорить можно только дома. Если бы можно, я бы принимал здесь со всех шахт, чтобы люди чувствовали себя людьми, а не затурканными производственниками.

— Да, демократизма в угольной промышленности не густо, — улыбнулся Зимин.

— Жестокая работа, вот и не густо, — сказал Рымкевич неодобрительно. — Ты как считаешь? — спросил он Морозова.

Но Константин по-прежнему молчал, осматривая комнату, в которой что-то тревожно угнетало его.

— Петрович! — окликнул его Рымкевич.

Возле книжной полки выглядывали из-под стула прислоненные один к другому черные ядра гантелей. К окну примыкал двухтумбовый письменный стол, на нем лежали листки с машинописным текстом, стопка тонких детских книжечек с обтрепанными переплетами, необработанный крупный сколок аметиста бледно-фиолетовых оттенков, закрытый горный компас в бронзовом футляре, шариковые ручки, лампа и ракушка обычная морская, продольно-овальная рода Arca. В простенке между окном и балконом висела гравюра доисторического лепидодендрона, напоминающего клубящуюся тучу с голенастой ногой, а у стены стояла узкая кушетка, укрытая пледом.

Осматриваясь, Морозов ощущал на себе взгляды Рымкевича и Зимина.

С крышки пианино смотрели фотографии детей и молодой женщины с крашеными волосами, той, которая поздоровалась с ними две минуты назад. За пианино стоял еще один полированный обеденный стол. Над ним висела большая фотография в застекленной раме: снимок мужчины неполных сорока лет от роду в форме горного инженера с петлицами административного директора второго ранга, что равнялось чину подполковника. Его лицо выражало самоуверенность и какую-то жестокую одухотворенность. Снимок Рымкевича относился ко времени, когда семья Морозовых либо переехала в Старобельск, либо была близка к переезду.

«Нет, я его не простил! — подумал Константин. — Простить — это смириться».

— Я прочитал газету. Вы молодцы, — сказал Рымкевич. — Поверьте, как мы устали проигрывать! Ведь все живут, чтобы набить брюхо, а потом гибнут от ожиренья. Иногда кажется: что-то у нас не так… Но всегда находятся настоящие люди. Всегда.

Он кивнул на книги:

— Когда меня снимали с работы в первый раз, я заперся и вдруг стал читать. Ты выслушай меня, а потом суди. Выслушай, Петрович.

— Меня интересует только одно, — сказал Морозов.

— Я знаю, — ответил Рымкевич. — Но не спеши меня осуждать, дай сказать… — Он опустил глаза и прикоснулся пальцами правой руки к своему бритому жилистому затылку. — Что-то ломит. Давление…

— К перемене погоды, — вымолвил Зимин.

— Что же молчишь? — продолжал Рымкевич. — Невежливо это.

Морозов сел к столу, улыбнулся, но ничего не сказал.

— М-да, — сказал Рымкевич, переступив с ноги на ногу. — Ну хорошо…

Константин видел, что тот вполне владеет собой и уже не испытывает неловкости. Он вспомнил отца в форме горного инженера с золотыми скрещенными молоточками в петлицах, вспомнил, как спускались вместе с ним в шахту и мчались в электровозе по тихому темному провалу. Вспомнил строчку из донесения горноспасателей: «Обстоятельства и причины аварии», и тут из воспоминаний вышла простая боль. Он снова был мальчиком в школе, его обвиняли в том, что его отец преступник и его будут судить.

— Твой отец был красивый человек, — сказал Рымкевич. — Внешне — гордец, титан, а характер мягкий. А как он пел?! Голос грустный, сильный… Начнет казацкую песню, а у самого слезы на глазах. Все его любили. Я, наверное, больше всех любил, хоть, бывало, и ругались. У нас много общего. Родились не здесь, наша родина — тихая сельская сторона, а родители переехали в голодный год в Донбасс. Ты знаешь, что такое Донбасс тех лет?.. Нет, мы не мечтали становиться горняками, ничего хорошего в том не видели. Однако стали… Я любил его, и я же испортил ему жизнь. Почему-то так вышло…

Морозов глядел на него. Рымкевич отвел глаза.

Зимин спросил:

— Может, я пойду?

— Стой, раз пришел, — сказал Рымкевич. — У него на участке случились подряд две аварии с жертвами, — продолжал он, с усилием поворачиваясь к Морозову. Его лицо наливалось тяжелой краснотой, в белках разбухали черные прожилки, и он снова прижал ладонь к затылку. — Две аварии… Я исполнял обязанности начальника шахты. Мне было тяжело. И я обвинил Петра Григорьевича… Кто-то должен был отвечать, потому что были смертельные жертвы. Вы уехали. С тех пор я его не видел. Я забыл про него. Мне казалось, что этого со мной не было. Но потом я узнал, что ты вернулся в город…

Он замолчал, провел рукой по темной полированной столешнице, отражающей свет трехламповой люстры. На столе остался тусклый след пота.

Зимин, глядевший на эту белую крепкую руку с круто отставленным большим пальцем и думавший о другой руке, поддерживавшей Морозова, вдруг отошел к балкону.

— Я сяду, — сказал Рымкевич.

Он взялся за спинку стула, но стул как-то косо стукнулся ножками об пол и покачнулся. Морозов поддержал стул.

— Ничего, — пробормотал Рымкевич.

Он не стал садиться. Поколебавшись, Морозов встал.

— Сиди, ты чего?.. — сказал старик.

Он разрушался на глазах Константина. Черты лица, собранные воедино выражением внутренней борьбы и отсветом властной привычки, теперь теряли свое единство, как это бывает у сильно усталого человека, который знает, что никто на него не смотрит.

По-видимому, когда Морозов встал, Рымкевич осознал свою слабость.

— Нет, все не так! — вымолвил он. — Мне так только казалось, но объективно… я не обвинял, я был вынужден, как руководитель, составить отчет по форме. Он нарушил правила безопасности. Я не мог, не мог его выручить.

Морозов кивнул. «Если бы отец нарушил, его бы судили, — подумал он. — Рымкевич лжет».

— Впрочем, что я говорю? — сказал Рымкевич. — Все равно не поверите!

Он перешел на «вы».

Он был по-своему прав и в первом случае, когда признался в предательстве, и во втором — когда отрекся от своей вины. Стремясь к внутреннему усовершенствованию, он одновременно заботился и о житейском благополучии. Первое делало его свободным, а второе — лживым. Он захотел найти что-то среднее, безболезненное. Наверное, это-то окончательно разрушило его.

— А вы поверьте! — попросил Рымкевич. — Я не мог выручить вашего отца… Зато я помогал вам. У вас сохранили квартиру. Я был в приемной комиссии, когда вы поступили в институт. Я поддержал вашу кандидатуру на новую должность…

— Вы торопитесь! — сказал Морозов.

— А вы готовы меня судить? — усмехнулся Рымкевич.

— Занимайтесь этим сами.

— А что вы знаете обо мне? Что вы знаете об одиночестве, когда приходят ночные мысли? Я решил встретиться с вами и все объяснить…

— По-моему, отец простил вас, — сказал Морозов. — Или простил, или забыл, или презирал, но он вспоминал без зла. Он был просто лучше вас и знал это.

— Да, он был лучше… А может… может, вам нужна моя помощь?

— Нет, не нужна.

Рымкевич оглянулся на Зимина. Сергей Максимович смотрел в окно, как ветер гнет темные деревья.

— Сергей, нужно помочь? — повторил Рымкевич.

— А чем вы поможете? — покачал головой Зимин. — Нет, спасибо.

— Как? — воскликнул Рымкевич с оттенком прежней властности. — Возьми на столе записку твоего Халдеева. У него целый план реконструкции.

— Ладно, — нехотя сказал Зимин.

Лицевые мускулы напряглись, рука потянулась к столу, но, не достав, опустилась.

— Валентин Алексеевич, я слышал весь разговор, — произнес Зимин с сомнением и тревогой. — Я хотел уйти, но вы меня удержали. Я хочу сказать, что думаю про все это.

— Ну, давай, — ответил Рымкевич, хорошо знающий свои отношения с начальником шахты.

Зимин несколько мгновений смотрел вверх. Тон, которым говорил он, не оставлял сомнений, что Зимин решил осудить Рымкевича. Но чем дольше затягивалось молчание, тем яснее становилось Морозову, что Зимин не решается сказать то, что хотелось ему сказать. Несколько мгновений на невидимых весах невыразимо тоскливо раскачивались два желания: быть справедливым или быть благополучным.

— Я вам не судья, — тихо произнес Зимин. Он нашарил на столешнице докладную записку Халдеева, и ссутулившись, уткнулся в нее. По всей вероятности, в этот миг он был благодарен за эту неожиданную записку, которой Халдеев наверняка желал укрепить свои позиции перед возможными переменами.

Глаза Рымкевича подернулись сухой бестрепетной пленкой. Они стали похожими на глаза деда Григория Петровича Морозова, когда тот предавался воспоминаниям. На его лице теперь составилось выражение какой-то жесткой одухотворенности, словно не было ни разрушения, ни раскаяния. Тяжелая краснота лба и висков и расширенные гипертонией глазные сосуды, как это ни удивительно, не напоминали о волнении, они просто казались естественными признаками пожилого возраста.

«Вот все и кончилось, — сказал себе Морозов. — Мягкотелый интеллигент… Что я могу? Я безоружен. Мне не под силу расквасить ему рыло, хотя у меня крепкие мускулы. Я даже не смогу сорвать со стены портрет и расколотить вдребезги. То есть могу, но не вижу в этом смысла. Он остается безнаказанным».

— Надо выпить по рюмке, — Рымкевич подошел к шкафу.

«Он ждал нашей встречи, — продолжал Морозов. — Но испугался той правды, которую собирался сказать. Он презирает себя…»

Константин улыбнулся, шагнул к Зимину и заглянул сверху через плечо в машинописный текст.

«…Крайне важно продумать замену двигателей подъемной машины на высокооборотные (1000 об/мин.)…»

— Интересно? — спросил он.

— Что интересно? — ответил Зимин. — Это? Прожект!.. Кто нам даст время и оборудование?

Голос его был чрезмерно энергичен.

«Нет, я не безоружен, — сказал себе Морозов. — Я не безоружен, что бы ни происходило».

Он повернулся к Рымкевичу, разливавшему коньяк в рюмки.

— Вот и все, Валентин Алексеевич, — вымолвил он.

Рымкевич поднял голову. Рюмка наполнилась, коньяк потек на стол. Пахло приторно-ванильным запахом.

— Я знаю, что делается у вас в душе, — сказал Морозов, глядя в его удивленные неспокойные зрачки.

Послышались бегущие мелкие шаги, в комнату вбежала девочка лет пяти, в ночной длинной сорочке и в мягких тапочках на босу ногу. Она остановилась на пороге.

— Спокойной ночи, дедушка, — сказала она, хмуря толстенькие брови. — Ты не будешь рассказывать сказку?

Рымкевич посмотрел на нее, потом на Морозова, и Константин его понял.

— Ты знаешь, кто твой дед? — спросил Морозов у девочки.

— Спокойной ночи, Вика! — торопливо сказал Рымкевич.

— Мой дедушка — шахтер, — по-прежнему хмурясь, ответила она.

Морозов покачал головой.

— Мой дедушка — шахтер! — повторила Вика. — Я знаю!

— Он хороший человек, правда? Он тебе должен рассказать, что такое мужество и гордость. Ты его запомнишь таким, когда вырастешь?

Девочка почувствовала в словах незнакомого взрослого что-то пугающее и с надеждой обернулась к деду, но Рымкевич в этот миг видел, наверное, только Морозова.

— Петрович, — мрачно и жалко говорил он, — Петрович, оставь ее…

— Таким ты его и запомнишь, — с усилием улыбнулся Морозов. — Иди, девочка. Спокойной ночи.

И он ушел из этого дома, ушел свободнее, чем входил в него, ибо теперь Константин окончательно предал забвению вину Рымкевича.

* * *

Ночью Валентина Алексеевича Рымкевича поразила невыносимая боль в затылке и левом виске. Он увидел вспышку белого огня, кто-то поманил его с полуулыбкой на юном строгом лице. И Рымкевич почувствовал, что он сейчас умрет.

«Это сон! — подумал он. — Я сплю!» Но он знал, что не спит и что никто ему не поможет.

На улице шумел ветер. В просвете между шторами качалась тень акации, заслоняющей кроной фонарь. У окна молча стояла мать Рымкевича. Она умерла в тысяча девятьсот сорок шестом году.

В глубине его мозга лопнул какой-то засов, распахнулась какая-то дверь, куда схлынула боль. Мать подошла к нему и накрыла одеялом половину тела.

Рымкевич почему-то вспомнил, что ее звали в поселке не по имени, а по кличке — Пятая. Она оставила своего мужа, когда его выдали на-гора с перебитым позвоночником. До нее в поселке было всего четыре женщины, отправившие мужей в дом инвалидов, но люди, презирая предательство, наказали только мать Рымкевича, лишив ее имени. Не было ни Первой, ни Четвертой, но был какой-то предел, за которым не стало терпения молчать. Наверное, кто-то удивленно вымолвил: «Это пятая!» — и она должна была принять кличку вместо имени.

…Утром Рымкевича обнаружили парализованным, отнялись правая рука и нога, пропала речь. «Неотложка» приехала быстро, но не могла помочь.

Всех домашних охватил ужас, и все мысленно укоряли больного, предвидя многие тяжелые заботы. Горе, эгоизм, пустая суета возле умирающего — это определяло общее настроение дома в то утро. Всем казалось, что Рымкевич ничего не видит и не слышит, но он внимал с жадностью последним мгновениям жизни и только не мог произнести ни слова.

— А дедушка еще спит? — весело спрашивала кого-то Вика. Должно быть, ее уже собрали в детский сад. — А почему мы не поедем на машине?

— Сломалась машина, — ответил сдавленный женский голос.

Рымкевич застонал, замычал что-то. «Приведите Вику!» — хотелось крикнуть ему.

— Ну идем! — поспешно произнес голос. Щелкнул дверной замок. Внучку увели.

Над ним склонилась женщина с крашенными хной волосами. Ее лицо было мучнисто-белым, полные щеки и подглазные полукруги оттянуты вниз тяжестью лишней кожи. Он встретился с ее заплаканными жалкими глазами и замычал: «Вику!»

— Дать воды? — спросила жена.

Он ударил левой рукой по одеялу.

— Сейчас снова будет врач. Лежи спокойно, не надо волноваться.

Ее подбородок вздрогнул, и бледные синеватые губы горестно сомкнулись, как будто удерживая плач.

Рымкевич отвел руку назад, нащупал спинку кровати и, подтягивая омертвевшую половину тела, попытался привстать. Она схватила его за пальцы, стала отрывать их от спинки. По его лицу тек обильный пот.

— А-а, — пугающе тоскливо сказал Рымкевич.

— Чего тебе, Валюша? — спросила жена.

Он закрыл глаза и тихо повел рукой, отпуская ее. Но жена не уходила. Было слышно ее дыхание и редкие всхлипы, которые она старалась подавить.

«Бедная ты моя! — пронеслось у Рымкевича. — Бедная старая моя женка! Как тебе было со мной трудно… А станет еще труднее. Своим детям уже не нужна, а меня уже нет. Походишь за Викой еще год, до школы, и заторопишься. Ждет тебя одиночество, я бросил тебя…»

Кровать закачалась и поплыла. Подул ветер, пахнувший сырой холодной землей. По подушке побежал быстрый солнечный свет, остановился и пропал, закрытый каким-то темным силуэтом, похожим одновременно на облако, дерево и человека. Запахло автомобильными газами. Качка прекратилась, и под тихие незнакомые голоса кровать медленно закрывалась стенами и потолком. Низкий потолок скользил над Рымкевичем и вдруг уперся в согнутое колено парализованной ноги, сначала — осторожно прикоснулся, потом нажал с силой, и колено приподнялось еще выше. Движение замерло из-за сопротивления разбитого тела. Из полузакрытых глаз выкатились слезы.

От боли он понял, что с ним делают. Он лежал на носилках, которые заталкивали в машину «скорой помощи», это была «Волга»-универсал устаревшей модели. Рымкевич не видел людей. Ему показалось, что за ручки носилок держатся сын и дочь, — они всегда торопились. Но он сейчас был в их власти, с ним могли делать что угодно… И страшнее боли стала страшная мысль, что его бросят в каком-нибудь инвалидном доме. Кто-то освободил ногу, и потолок машины закрыл небо над Рымкевичем, однако испуганное сознание теперь напряженно боролось с дремотой.

В то солнечное холодное утро в городских больницах было много новой печальной работы. Где-то за облаками развертывались слепые силы, по широкому руслу от Карского моря до Азовского неслись океаны ветра, стучали в окна домов и сжимали сердца людей.

…Морозов проснулся рано, ощущая непривычную сонливость. Среди ночи он просыпался: к кому-то вызывали «неотложку», кто-то кричал во дворе: «Скорее! Сюда!» Разбуженный, он не мог сразу заснуть, и ему казалось, что надо куда-то спешить.

Он перебирал в уме возможные причины своего состояния и отвергал их одну за одной: ни любовь, ни свободное дело, ни семейные предания, ни карьера не могли сейчас пробить броню, которая окружала Морозова. Ему нечего было желать. Но какой-то неслышимый звук тревоги проникал сквозь стены, какие-то глухие глубины памяти излучали сигнал опасности, не похожий ни на что определенное, невнятный и загадочный.

«Я устал, — думал Морозов, — Ветер за окном вызвал чувство одиночества. Не надо поддаваться…»

И он заснул тяжелым сном.

Ночью позвонила Людмила. Откуда-то она уже знала, что Константин не доехал до Старобельска, и была испугана мыслью об аварии. Звонила, не надеясь застать его дома. Но — застала, обрадовалась.

Морозов нашарил в темноте шнурок торшера и включил свет. Часы показывали половину первого.

— Ты где? — спросил он.

— Да так… в гостях, — с пренебрежением ответила Людмила. — Вот вспомнила про тебя.

Наверное, она хотела встретиться: ведь ни Старобельска, ни свидания с Верой не было, а был только один разговор о поездке, который теперь стал сном, бесплотной игрой подсознания, фрейдистскими штучками и чем там еще?.. Людмила жила по своим открытым и чуть-чуть циничным законам.

Поэтому сейчас Константин ждал от нее прямолинейного вопроса: «У нас с тобой все по-старому?» — и не знал, как отвечать.

Если допускать, что возможна градация любви, любовь с первого взгляда, первая любовь, вторая, третья, супружеская, отношения любовников, простой адюльтер… — то получается многообразная и противоречивая картина едва ли не главнейшего явления жизни, которая будет всегда шире отношений одного мужчины и одной женщины. Но что такое — любовь?..

Любовь Морозова к Людмиле не исключала его любви к Вере, настолько это были разные чувства.

Но он не дождался ее вопроса: «У нас с тобой все по-старому?»

Она сказала, что виделась с Верой. Вера уже приехала из Старобельска и, когда узнала о его путешествии, не смогла скрыть радости. И еще Людмила сказала, что Вера до сих пор не замужем, пережила неудачный роман, но выглядит просто очень хорошо для своих двадцати девяти лет.

В том, что с подчеркнутой объективностью говорила Людмила, раскрывались два ее желания, и каждое стремилось подавить другое.

«Ты хочешь ее, вот она!» — это говорил друг.

«Она столько лет была тебе чужой!» — это говорила женщина.

По-видимому, происходило необъявленное прощание, без слез, без упреков, под защитой самоиронии, — так, как принято в наши дни.

— Позвони ей, и сейчас же она придет к тебе, — подсказала Людмила.

— А ты? — спросил он.

— С меня достаточно, что ты уже дома.

Она опустила трубку.

Морозов понял, что не хочет встречи с Верой. Каким бы современным человеком он ни казался себе, как бы ни допускал многовариантность любви, но, представив лицо взрослой женщины, которое увидел несколько дней назад, возвращаясь с шахты, вспомнив ее девочкой на зеленом берегу Айдара, вспомнив, как они искали дом Гаршина, как он шел по обледенелому карнизу к ее окну, как НЕ поехал в Старобельск, Морозов сказал себе: «Я всегда буду ее любить. Для этого не обязательно встречаться. Все!»

XV

Утро естественно освободило Константина от ночного беспокойства. Привычки руководили им. Он поставил чайник на плиту и пошел умываться, чтобы через несколько минут заварить чай, побриться, поджарить яичницу с брынзой, выпить настоявшегося чаю и идти из дому.

Собравшись, он подошел к окну и долго смотрел во двор.

Из соседнего подъезда вышел толстый мужчина с большим портфелем. Ветер задрал полу его плаща и облепил вокруг ног брюки. «Валерка Сагайдак, — подумал Морозов. — Вот так и живем, дружок…»

Он с улыбкой проводил взглядом товарища своего детства, потом взял с письменного стола сложенный вдвое листок, оставленный Людмилой, и стал читать:

«Чтобы спокойно принимать свои поражения, необходимо научиться реально смотреть на самого себя и окружающих, необходимо с ранних лет учиться проигрывать.

Кто не любит, пребывает в смерти.

Для человека, живущего в страхе и ненависти, — мир тесен, мрачен, грозен и бесцветен. По закону иррадиации эмоции, направленные на одного человека, излучаются на всех и все. Любя одного — любят весь мир, а ненавидя — ненавидят все вокруг, а вместе со всеми и самого себя.

Если последней целью негативных эмоций становится разрушение, то таким эквивалентом позитивных эмоций является созидание и слияние с окружающим миром в сексуальном акте. Это единственный способ противопоставления смерти благодаря сохранению бессмертия культуры и жизни вида».

В конце листка рукой Людмилы было добавлено: «Видишь, как просто? Ведь мы живем только потому, что любили и до нас. Согласен?»

Морозов выдвинул ящик, сунул туда листок и разорванную фотографию Веры и вышел из дома с беспокойным предчувствием. И он был благодарен Людмиле. За что? Он не знал, за что. Ему показалось, что она поворачивает его к новой действительности, которую он не видел, но о которую больно ушибался. И он подумал, что все Морозовы отличались такой слепотой, дед был спасен бабушкой, а отец погиб; а кто спасет Константина?

Между ветровым стеклом «Запорожца» и почернелыми рычагами «дворников» застряли опавшие листья.

В кабине слабо пахло бензином и еще тем, чем всегда пахнет старая машина, — резиной и маслом.

Морозов захлопнул дверь, выжал сцепление, повернул ключ в замке зажигания и в положенное время оказался на шахте, сначала — на ее верхнем уровне, потом — внизу, где-то рядом со своими коллегами Аверьянцевым и Грековым.

Белый день остался за его пределами, наступила добычная смена.

На участке Грекова заканчивался ремонт двухпутевого уклона, разбитого «орлом».

У Аверьянцева вчера добыли полтора суточных плана, и в связи с этим часть грековского порожняка была переброшена ему.

Общее равновесие по-прежнему поддерживалось неустойчивым и напряженным состоянием всех трех участков. Любая случайность могла опрокинуть его.

Ночью у Морозова ремонтировали подъездные пути.

Несколько рядов новых шпал выделялись светлыми прямоугольниками. На них лежали сине-черные с ржавыми пятнами новые рельсы. Они не были никак закреплены. Их можно было сбросить толчком ноги.

А наверху считалось, что здесь все закончили. Где-то произошла неувязка, и движущаяся машина производства, еще как будто управляемая руководителями, на самом деле двигалась, никому не подчиняясь.

Увидев разобранные рельсы, бригадир Лебеденко ощутил досаду и презрение к тем, кто работал здесь ночью.

— Гнилухи! — сказал он. — Совсем совесть пропили… Константин Петрович, пожалуй, нам придется и тут вкалывать.

— Мы вынужденно отдохнем, — поправил его Хрыков, улыбнувшись плутоватой дурашливой улыбкой.

— Свинья грязь найдет! — Лебеденко пресек намек ленивого парня. — Надо установить рельсы.

Издалека приближалось желто-белое пятно электрического света. Кто-то шел по штреку.

— Так, — произнес Морозов.

— Ладно, чего там! — легко сказал Кердода. — Дело ясное. Скупой платит дважды, а ленивый делает дважды.

Он заглянул в вагонетку, достал из нее тяжелый молоток, именуемый «понедельником», и бросил его на рельсы.

— Будущий стахановец, — усмехнулся Хрыков. — Давай выслуживайся…

Кердода пожал своими узкими плечами и поглядел на Морозова, ожидая, должно быть, что тот ответит Хрыкову.

«При Бессмертенко так не разговаривали, — подумал Морозов. — А при мне — заговорили».

— Придержи-ка язык, — сдержанно сказал он.

— Все, молчу, — насмешливо ответил Хрыков. — Мое дело телячье.

Из глубины штрека появилась человеческая фигура. Через минуту молоденький мастер ремонтно-восстановительного участка рассматривал рельсовый путь и, скрывая недоумение, хмурил свой гладкий лоб.

— Я не готов принять решение, — наконец сказал он нелепым тоном киногероя. — Надо посоветоваться.

— Здесь весь инструмент, — кивнул Лебеденко.

— Ты только нам покажи, как делать.

— Вы не суетитесь, — посоветовал мастер, подчеркивая вежливое обращение на «вы». — Каждый должен нести свой чемодан. Занимайтесь своими делами. Все будет в порядке.

Может быть, он был прав, прочитав какую-то книгу по управленческим проблемам и руководствуясь отвлеченными идеями, но в нем было видно то, что всегда оскорбляет людей, — равнодушие. Ему бы простили неопытность, резкость или даже глупость, а вот равнодушие вольно или невольно вызвало к нему враждебность.

— Мальчик, а как вас зовут? — улыбнулся Хрыков.

— Моя фамилия Струков, — с холодной вежливостью ответил мастер.

— Ну так струкайте вы отсюда! — сказал шахтер. — Веселее — струк, струк!

Он, наверное, думал, что Струков вспыхнет и наговорит смешных глупостей, но мастер как будто не услышал его, высокомерие послужило ему защитой. А Хрыков, почувствовав свое бессилие, больше ничего не стал говорить, нарочито отвернулся.

Было видно, что в коротком поединке мастер по крайней мере не проиграл. Правда, это ничего не меняло. Он по-прежнему олицетворял собой распространенное современное зло, олицетворял еще в большей степени, чем прежде, ибо, показав, что обладает характером, обнаружил общеизвестную неуязвимость своего порока.

Нет, Струков не хотел помешать бригаде. Он стремился к порядку, чтобы противопоставить свою волю вязкой бесформенной действительности. Все попытки самодеятельности привели бы еще к большему беспорядку. Он должен был твердо защищать дисциплину, только это делало его сильным.

— Эх, Струков, Струков! — покачал головой Лебеденко. — Жалко мне тебя. Ты парень еще молодой, от твоего поведения вся твоя судьба зависит. Разве тебе не сказали, что здесь начали ремонт по личному приказу…

— Кого? — спросил Струков.

— А это пусть тебе наш начальник объяснит.

— Так по чьему же приказу? — Струков повернулся к Морозову.

— По какому там приказу! — усмехнулся Морозов. — Нам сказано, мы и делаем.

— Ну а кто же распорядился? — снова спросил Струков.

Ему бы промолчать и остаться на своей неуязвимой позиции, стоя на которой ему ничего не надо было от добычников, но своими вопросами он высунулся на приманку Лебеденко за пределы своего безразличия, не понимая, что отдает инициативу в чужие руки.

— Зимин распорядился, ясно? — Лебеденко хлопнул мастера по плечу. — В общем, действуй, парень… Мы пока перекурим.

Он окликнул Кердоду, словно приглашая его к шуткам, и присел на уложенные возле стены шпалы.

Кердода примостился рядом с ним, скинул с головы каску и стал поправлять зажим лампы. Без каски он казался подростком рядом с большим Лебеденко.

— Ну как дома? — спросил Кердода.

— Ничего, нормально, — ответил бригадир. — А у тебя все по-старому?

— По-старому. Дети растут, мы стареем.

Лебеденко кивнул, соглашаясь с этой истиной. Вчера вечером он отвез к тестю два чемодана с одеждой жены. «Зайди, Нина у себя», — сказал тесть. «Если захочет меня увидеть, эту неделю я хожу в первую смену», — ответил Лебеденко и ушел.

Но Кердода, спрашивая о домашних делах, скорее всего спрашивал без всякого умысла. Что он мог знать о Нине? У них было общим только одно — шахта, лава, план, вот этот мастер Струков…

— Краткий перекур с дремотой! — объявил Хрыков и тоже сел рядом с Лебеденко.

— Что же вы предлагаете? — спросил у Морозова Струков.

— Можно через сбойку выйти на первый участок, взять рабочих с грековского уклона.

— Как? Самовольно перевести их сюда? — удивился мастер.

— Надо уметь брать на себя ответственность, — сказал Морозов. — Впрочем, ты ничем не рискуешь, ведь есть приказ Зимина… Через пару часов они освободятся.

Но мастер не поверил, стал звонить в нарядную своего участка — не дозвонился и тогда вызвал диспетчера Кияшко, который, конечно, не слыхал ни о каком распоряжении. Только неуверенность Кияшко, не позволившая ему сказать ни да, ни нет, выручила Морозова.

— Это, похоже, и в самом деле так, — ответил диспетчер мастеру. — Ситуация все время меняется… Позвони-ка главному инженеру.

— Некогда мне раззванивать! — сказал мастер.

То, что сделал Морозов, было самоуправством и анархией, однако у него появилась возможность одолеть неожиданную преграду. И если он ее одолеет, если даст сегодня добычу, то никто не будет обвинять его. Либо промолчат, либо похвалят за инициативные действия.

Он рискнул, даже не раздумывая о моральной ценности своего решения.

Он столкнулся с обычной неувязкой. Такой же, какая была накануне спасательных работ в затопленной шахте, когда потеряли двигатель транспортера. То случилось несколько дней назад, но с той поры многое изменилось. Морозов отказался от Веры и простился с юношескими мечтами «Ихтиандра».

Нет, все же это была не очень обычная неувязка, из тех, к которым привыкли и развратились из-за привычки их терпеть. Морозов увидел ее так, как будто она была первая в его жизни, как будто не существовало мысли, что, если понадобится, бригада поработает до горького пота, а все службы поднатужатся и, прихватив у месяца воскресные дни, героически взгромоздятся на плановую высоту.

Морозов осознавал в себе лишь то, что отличало его от других. Там, где он был подобен тысячам людей, он был лишен возможности сравнивать свой внутренний опыт с чужим; он был листком в кроне дерева или каплей в реке, которые ничего не изменяют в общем движении природы. И наверное, поэтому крепче всего Константина роднило с другими людьми его отличие от них.

Морозов понял, что неувязка унизила его. Ему стало неловко перед юношей Струковым, потерянно стоявшим рядом с ним, не решающимся идти за рабочими к Грекову.

Морозов взял его за руку:

— Отойдем-ка…

— Зачем? — дерзко спросил Струков. — Бардак был — бардак и останется, если мы не помешаем… Только мы с вами! Кто-то должен говорить «нет». Я думал, что вы такой человек.

Среди шахтеров затих разговор. Все насторожились, угадывая, что последует за словами мастера, пойдет ли он за ремонтниками?

Вспышка Струкова вызвала в Морозове желание ее подавить, но ведь когда-то, начиная на шахте, Морозов думал точно так же, как теперь говорил мастер, и втянулся в дело «Ихтиандра» потому, что искал выхода…

— Да, ты прав, — сказал Морозов. — Я искренне на твой стороне…

— Утешаете? — усмехнулся Струков. — Не надо. Сегодня я проиграл, но завтра!..

— Я все-таки на твоей стороне.

— И посылаете меня на уклон? Вы?!

— У нас нет другого выхода.

— Но кто-то должен сказать «нет», — покачал головой Струков. — Кто-то должен стать заслоном. Кажется, вы раньше, — понимаете, когда-то раньше! — могли быть на моей стороне. Но теперь вы уже не можете, а я… я еще не могу.

И, сказав это, Струков укоризненно посмотрел в глаза Морозову, как смотрят дети. Потом он посмотрел на Лебеденко и бригаду, и никто ему не ответил, потому что в его словах и взгляде было что-то общее для них всех. Казалось, взгляд Струкова говорил: «Немногие начинают эту борьбу, редко кому достает мужества, но мысль о ней живет в каждом».

Он ушел, хрустя сапогами по гравию. Его фигура темнела в сумерках, потом осталось зыбкое излучение лампы и вскоре скрылось.

Стояла необыкновенная тишина.

Минут через десять на участке появились ремонтники, но их привел не мастер, а начальник участка Богдановский. К тому же с ним был и главный инженер Халдеев.

Морозов начал объяснять причину простоя, Халдеев успокоил его:

— Знаю, Константин Петрович!.. Сейчас все будет в порядке.

На лице Кивалы поблескивали влажная кожа лба и стекла очков. Наверное, он торопился сюда.

— Как такое могло случиться?! — спросил Морозов.

— Виноватых мы накажем… Скажите, как это отразится на плане?

— А как вы сами думаете? — съязвил Морозов.

— Ну не надо так. Не переживайте. Обычная неувязка… Да! Я не поздравил вас. Поздравляю. В статье о вас хорошо написано. Большой был риск?

— Не больше, чем здесь, — сказал Константин. — Вы не хотите поговорить с бригадиром? Он там возле ремонтины…

Кивало поглядел, прищурившись, как Лебеденко ругается с Богдановским, и улыбнулся:

— Пусть толстяк сам отвечает за свои ошибки.

Тем временем ремонтники начали закреплять рельсы. Они работали угрюмо, ловко и молча.

Вышедшая из управления производственная машина неожиданно самоотрегулировалась и лишила смысла попытку Морозова поправить положение своими силами.

Вот-вот должен был появиться Струков с другими рабочими.

Все могло закончиться бесславным скандалом на глазах бригады. Еще не поздно было послать кого-нибудь на перехват Струкова, но Константин медлил, не зная, на ком остановиться.

Ему не хотелось ни перед кем обнаруживать свою ошибку, хотя она была очевидной. Казалось, что никто не обратит на нее внимания, пока он сам не скажет о ней.

Это был приступ стыдливого малодушия, которое осознавалось не как малодушие, а как желание сохранить свой авторитет.

И все же это было неполной правдой. Ошибка, авторитет, осуждение — что они значили в сравнении с тем чувством слабости, которое он не мог не испытывать и которое побуждало преодолеть ее? Нет, они мало что значили.

Тут была другая причина: Струков.

Он был младше Морозова на десять лет, и ему еще предстояло постичь то, что понял Морозов, привязать себя к цепи жизни, в которой ты временно станешь последним звеном. Он был лучше и слабее Морозова, потому что еще не смел нарушить свои внутренние правила. От него потянулось смутное воспоминание об отце и Рымкевиче, один из них тоже был лучше, а второй — сильнее…

Морозов подошел к Хрыкову и сказал ему перехватить Струкова.

Все шло своим ходом.

Он не заметил, как Лебеденко остановил Хрыкова, и не знал, что бригадир говорит: «Ты их не найдешь. Они должны прийти сюда». Теперь ошибку нельзя было поправить.

Борьба за первенство далеко не заканчивалась. Она входила в горячую полосу, вынуждала Морозова разрушать свой прежний образ второразрядного исполнителя и силой добиваться равенства с теми, кто видел в нем выскочку.

Хотел он или не хотел, но она началась без предупреждения с чьей-либо стороны, и, хотя Морозов мог ее легко предвидеть, он оказался не готовым к ней. Константин не понял простой закон человеческой группы, ставивший новичка на последнее место; он еще жил старыми представлениями о себе.

Тем временем начальник участка Греков, у которого Струков забрал путевых рабочих, шел вместе с этими рабочими и мастером на участок к Морозову. Он был взбешен, накричал на Струкова, но, столкнувшись с его спокойной твердостью, догадался разделаться со своим главным сегодняшним соперником, с Морозовым.

Прием, использованный Морозовым, назывался «тянуть одеяло на себя» и применялся Грековым постоянно, принося конфликты и удачу. Жажда преуспевания побуждала устранить препятствие.

Он шел широкими шагами, часто оглядываясь на путейских и злясь на них. Выйдя к вентиляционной двери, перегораживающей штрек, как заслон, он остановился. Дверь была сколочена из толстых сосновых досок. Был слышен шум пробивающегося сквозь какую-то щель воздуха.

— Веселей шагай! — крикнул Греков.

Путейские не прибавили шагу. Когда подошли к двери, Греков чуть отступил, пропуская их вперед. Струков взялся за толстую ручку и потянул на себя. Дверь не поддалась. Он дернул, но она снова не раскрылась. Струков схватился за ручку обеими руками и рванул изо всех сил. Только тогда дверь медленно стронулась с места, освободив сильный ветер.

— Ишь как присосало! — заметил один из рабочих.

Струков подождал, пока они не пройдут, и выжидательно поглядел на Грекова.

Греков хотел ему сказать что-то злое, но увидел в глазах парня, что тот знает, что Греков не упустит возможности обидеть, и промолчал.

Вскоре они были на участке Морозова.

Встретив здесь главного инженера и Богдановского, Греков подумал, что ему повезло. Чем выше было препятствие, тем сильнее поднималось в нем желание разрушить его. И, не принимая во внимание, что Струков мог действовать по приказу Халдеева, Греков, импульсивно улыбнувшись, кинулся к Морозову.

Константин понял, что скандал неизбежен.

— Не ждал меня? — без приготовлений начал Греков. — Думал, сойдет? А я руки поотрываю за такие кавказские штучки. У меня умыкнуть — это ж надо наглости набраться, Морозов! Вон привел для тебя, забирай! — он мотнул головой в сторону Струкова. — Забирай!

— Можешь уводить обратно, — сказал Морозов. — Я послал человека предупредить, чтобы они остались у тебя. Видно, разминулись…

Он пожал плечами, испытывая видимую неловкость, которая сразу стала ясной Грекову.

Ни Халдеев, ни Богдановский еще не поняли, что случилось. Но Халдеев, кажется, уже догадался, что появление Грекова лично ему не принесет особых сложностей, и поэтому смотрел с любопытством: его глаза закрывала тень каски, а от ярко освещенного седловидного носа спускались к углам рта две складки, левая тоже освещенная, правая — затемненная.

В отличие от него Богдановский хмуро слушал перебранку и косился на стоявшего рядом Струкова. Толстый, в расстегнутой спецовке, с обтянутым белой рубахой животом, начальник участка внутришахтного транспорта переступал с ноги на ногу и медленно приближался вплотную к Грекову и Морозову, словно его притягивало.

Почувствовав неуверенность соперника, Греков быстро повернулся к Халдееву:

— Надо научить молодого руководителя элементарным истинам! Или это с вашего ведома у меня снимают рабочих?

— А в чем дело? — спросил Халдеев.

— Это я решил взять людей! — вдруг заявил Струков.

Лучи трех ламп скрестились на его лице, отразились в зрачках белым огнем и отодвинулись, чтобы не ослеплять. На Морозова повеяло чем-то давним, какими-то добрыми надеждами и горечью. Ему почудилось, что невысокий паренек хочет что-то объяснить ему — поставить перед ним зеркало.

— Это мое решение, — продолжал Струков. — На уклоне еще много работы, а здесь можно закончить очень быстро. Я позвонил к нам на участок, но там никого не было. Тогда я решил….

— Что ты берешь на себя? — остановил его Богдановский. — Не мог ты сам решить. Тебе подсказали!

Халдеев кивнул и улыбнулся:

— Так-так, Валентин Валентинович, интересно… Не будем здесь выяснять отношения. Греков, забирайте своих и идите работать. А вы, молодой человек, напишите объяснительную… Вопрос исчерпан?

— Альтруисты! — усмехнулся Греков. — Набрали детский сад… Сколько можно ждать, когда мне отремонтируют уклон? Я требую, чтобы Богдановский дал еще людей!

Он забыл про Морозова, он теперь жаждал немедленно подавить и Богдановского и навязать всем свою волю.

— Вы не можете меня оскорбить, — ответил Струков. — Вы рвете с других участков самое лучшее и считаете себя порядочным человеком?

— Ты, сопляк! — бросил Греков.

— Товарищи! — воскликнул Халдеев, взмахнув руками и заслоняя Грекова, как будто тот мог кинуться на Струкова. — Вы же ИТР! На вас смотрят! Богдановский, уймите своего мастера. А вы, Греков, не мальчишка, надо выбирать выражения.

Но он был бессилен остановить Грекова, и его просительный тон отражал это бессилие.

— Можешь искать себе работу! — сказал Греков.

— А я не у вас работаю, — ответил Струков.

— Ничего, все равно ищи. Таких работников никто держать не станет.

— Ну, ладно-ладно! — прикрикнул Халдеев. — Я сказал, хватит!.. Чтобы объяснительная была у меня.

— Хорошо, — согласился Струков. — Я не отрицаю своей вины.

И он улыбнулся Морозову, словно говоря: «Ничего, я устою. Я их не боюсь». Снова Морозову почудилось странное зеркало, в котором он отражался.

«Может быть, природа каждому из нас высылает дублера, — мелькнуло у него. — Кто-то должен устоять…»

— Оставьте Струкова! — мрачно сказал Морозов. — Прошу всех посторонних покинуть участок… Убирайтесь вон!

Через несколько минут посторонние ушли. С их уходом что-то завершилось в молодой жизни Морозова, но что-то и приоткрылось.

Стучали гаечные ключи путейских. Тяжелые рельсы соединялись накладками. Потом для проверки по ним прогнали вагонетку с гравием. Железные колеса отбили на стыках цокающую сдвоенную дробь. Дело было сделано.

Морозов посмотрел на темные хлысты новых рельсов. К полудню с них сойдут сизоватые лишаи ржавчины, обнажится полоса стального блеска, и их будет трудно отличить от старых.

— Как настроение? — услышал Константин голос Лебеденко. — Даем стране угля?

— Начинай, Михалыч!

— По-ударному, как это умеет Лебеденко?

— Само собой, на тебя вся надежда, — улыбнулся Морозов.

— А знаешь, это я сказал Хрыкову, чтобы он их не останавливал, — произнес Лебеденко, тоже улыбаясь. — Для вашей же пользы.

— Ну? А тебе не стыдно?

— Стыд не дым, глаза не выест. Вот я перед вами, какой есть, Лебеденко Николай Михалыч, и без меня вам не обойтись.

— Пока не обойтись. Только пока, — сказал Морозов. — Потом ты вдруг останешься один.

— Туманно грозите, — ответил Лебеденко. — А я скажу лучше. Не будете давить бригаду — и всем будет хорошо. На Лебеденко можно положиться. Пусть даже я останусь один.

…В то солнечное ветреное утро, когда в больнице угольного комбината, в отдельной палате, по соседству с палатой Бессмертенко, умирал Валентин Алексеевич Рымкевич, когда на трех добычных участках шахты работали ликующий Аверьянцев, злой Греков и задумчивый Морозов, когда комбайн Кердоды на предельной скорости врезался в черный пласт, а электровозы несли груженые составы к главному стволу, — в то утро Зимин позвонил в трест, надеясь на встречу с Рымкевичем.

Весть о болезни управляющего ошеломила его. Сколько он помнил себя, Рымкевич был вечен.

Неясная тревога охватила его, и он, перебирая возможные ее причины, связался с диспетчером, чтобы знать свое истинное положение. Вчерашняя сводка, лежавшая перед ним на вчерашней газете, уже не радовала Зимина. Она была правдива и слепа. Он не верил в ее хорошие цифры.

Наверное, такой же лист бумаги сейчас немо лежал и на столе Рымкевича. Теперь не стало надежды.

Каким бы тяжелым ни был старик, как бы ни доставалось от него Зимину, но только с ним можно было поднять славу рекорда. Он бы рискнул…

Зимин вспомнил холодные светло-серые глаза первого заместителя управляющего Назарова, который должен был автоматически принять дела Рымкевича; этот умный, расчетливый человек увидит только то, что скажут ему сводки, и не пожелает рисковать ради чужого азарта.

«Эх, Валентин Алексеевич! — упрекнул Зимин старика. — Как же быть?»

Диспетчер успокоил его, и он, представив себе упорный поход комбайнов, железный бег вагонов, всю цепь добычи, перестал думать о шахте.

Его рука, взявшая сводку и потом бросившая ее на стол, имела какую-то. свою память. В ней держалось воспоминание о машинописных страницах докладной записки Халдеева, о том, как записка эта лежала рядом с горкой детских книжек и какими-то морскими ракушками, о том, что почему-то было неловко, даже досадно держать эту записку...

Зимин не хотел помнить вчерашний вечер у Рымкевича, а рука помнила.

«Хотел меня обойти! — подумал он о Халдееве. — Знает, крючок, кляузные приемы. Подай он свою цидульку через меня, как это должно быть, тогда пришлось бы делить лавры со мной. Пожадничал Кивало лукавый. На моих горестях захотел выдать себя за великого преобразователя и моего преемника. И обмишурился!»

Подвижный эгоистичный ум Зимина принялся искать тактику обращения с Назаровым. Надо было подчеркнуть свою лояльность, но сделать это тонко, чтобы не задеть скорбное чувство.

«Вот меня бы назначили!» — с неожиданной беспечностью прилетела мысль. И Зимин повернулся вместе с креслом. Он увидел себя на месте Рымкевича — открывается дверь кабинета, по-хозяйски шагает высокий поджарый Виктор Данилович Назаров и вдруг видит: за столом сидит Зимин. И тогда что с Назаровым случается?

Почти минуту Зимин был заворожен своим воображением. Потом неохотно вернулся к реальной действительности и стал составлять первую фразу для разговора с Назаровым: «Какие печальные новости…»

Нет, это показалось фальшивым, ведь первому заместителю повезло. Может быть, следовало начать так: «Черт возьми, что за жизнь! Но что делать, Виктор Данилович? Я понимаю, как нелегко вам принимать бразды правления в такой обстановке. Рассчитывайте на меня во всем. Сделаю, что могу…»

Зимин еще раз повторил про себя заготовку и нашел ее удачной — и понятно, и деликатно. Он готов был к новой игре.

А тревога не проходила. Кто его знает, может, что-то есть в этих Жениных гороскопах, сравнивающих Зимина с клоуном, который заставляет публику смеяться, когда к его собственным глазам подступают слезы?.. Может быть, и так. А впрочем, какая разница? Пусть будет что будет, Зимин доиграет до конца, и никакая чертовщина не помешает ему узнать, что ожидает его.

Он отодвинул сводку и газету с репортажем. Бог весть почему, он повысил Морозова, уступив Рымкевичу. Морозов стойкий человек, но сколько в нем гордыни! С ним будет очень неудобно работать…

— Халдеева ко мне! — объявил он по селектору.

— Халдеев в шахте, — ответили ему.

— Как только выедет, ко мне!

Морозов уважал свое мнение, он будет твердо держаться за него и, должно быть, ни перед чем не согнется. Каково иметь такого в подчиненных? Но Зимин вчера получил от него памятный урок борьбы за существование без страха и злобы.

Он как будто остановился и оглянулся на всю жизнь и увидел, что свои годы провел на бегу, торопясь, задумываясь только о производстве и не замечая в себе человека. А этот человек был. И вчера у Рымкевича он невольно поставил себя на место Морозова, чтобы осудить зло и несправедливость, которые раскрылись у него на глазах.

От этого благородного бесполезного вмешательства Зимин испуганно шарахнулся в сторону, испытывая стыд и удивление собой.

Спустя сутки он все же понял, что самым реальным фактом была именно эта жалкая попытка быть на стороне слабого против сильного. Не вся попытка, но первый ее порыв, на миг освободивший Зимина. Остальное перечеркнул удар Рымкевича. То, во имя чего Зимин был двоедушен, сегодня потеряло смысл.

А что же осталось? Досада? Раскаяние? Неловкость практического деятеля, обладавшего неразвитым нравственным чувством? Да еще сознание того, что теперь он вряд ли когда-нибудь сможет быть другим в новой встрече с Рымкевичем?

Неужели Зимин должен был повториться — с Назаровым Виктором Даниловичем?

Загудел зуммер селектора.

— Халдеев, — сказал голос Халдеева. — Вызывали?

— Срочно ко мне! — распорядился Зимин.

— Через десять минут буду.

— Быстрей не можешь?

— Хорошо.

«Эх ты, Кивало-Кивало, — подумал Зимин. — Обмишурился!»

Халдеев явился через пятнадцать минут. Он был в темном костюме, светло-синей рубахе, волосы мокрые, сохранившие от расчески форму стекловидных узких прядок. Его строгая одежда резко отличалась от залоснившейся синтетической пары Зимина. В этом был какой-то вызов, рождающийся из проигрышного сравнения. Главный инженер казался спокойным, обновленным, неуязвимым.

— Как там? — спросил Зимин.

— Все нормально, — ответил Халдеев, садясь к столу. — Сегодня будем с плюсом тонн в сто.

— Вчера я имел счастье читать твою докладную. Почему ты лукавишь за моей спиной?

— Вы бы ее задержали.

— Задержал? — как будто изумился Зимин. — Чтобы я задержал? Плохо ты меня знаешь, дружок, а оттого и плохо про меня думаешь.

— О вас я думаю ни плохо, ни хорошо. В той обстановке, в которой мы карабкаемся, у любого начальника шахты хватит благоразумия не лезть с прожектами. Но мне простительно. Во-первых, я выступаю как частное лицо. Во-вторых, не подставляю вас: если Рымкевич вздумает вставить вам лыко в строку, вы всегда ответите, что Халдеев еще неопытный производственник и действовал самочинно.

Он говорил убедительно, с обычным твердым выражением лица, и Зимин, сам любивший поактерствовать, не мог понять, почему его главный инженер, безответный Кивало, вдруг так хорошо держится?

Герман Викторович Халдеев (тридцати шести лет, русский‚ образование высшее, прежнее место работы — ответственный работник производственного отдела треста, женат, двое детей. Жена — учительница начальных классов) знал, что он нужен Зимину прежде всего своим кабинетным опытом и не уважаем Зиминым из-за этого опыта. Но что он мог изменить, если обычай искать удобный путь для выполнения чужих приказов сформировал его настойчивым, терпеливым и совсем неспособным самостоятельно идти без поводыря. Это был человек с чувством долга, без честолюбия, без ясной житейской программы. Его записка была делом идеалиста, решившего одним махом разрешить все проблемы: утвердить себе цель, поправить обстановку на шахте и такой переменой обстоятельств защититься от Зимина, который все большо терял уверенность в себе.

И если бы Зимин знал, с кем имеет дело, он бы понял, что Халдеев никакой не карьерист, не лукавец, а простенький мужичок.

— У Рымкевича кровоизлияние в мозг, — сказал Зимин. — Его оценку нашим действиям мы уже вряд ли узнаем.

— Почему кровоизлияние? — спросил Халдеев, потом отвернулся и вздохнул.

Зимин молча смотрел, как тот снимает очки и протирает платком стекла. «Это перечеркивает и его надежды, — подумал он. — Во всяком случае, с запиской он проиграл».

— Что говорят врачи? — спросил Халдеев.

— Все решится не сегодня завтра.

Халдеев снова стал протирать очки, а Зимин смотрел на него, пока ему не надоело.

— Тебя следовало бы проучить, да почему-то нет на это настроения, — сказал Сергей Максимович. — Принеси второй экземпляр своего опуса, вместе поработаем.

Халдеев ничего не ответил.

— Он всегда заступался за тебя, — вымолвил Зимин. — Мне его тоже жалко… Теперь придет вместо него какой-нибудь чистоплюй, с ним хлебнем.

— Хлебнем, — согласился Халдеев и встал. Его лицо снова приобрело обычную твердость. — Сейчас принесу второй экземпляр.

«Наверное, его снимут», — как-то механически подумал он о Зимине.

Морозов считал Зимина слабым руководителем, лишенным страсти и упорства. Но, рассуждая серьезно, он не замечал одного противоречивого обстоятельства, которое должно было бы разрушить жесткие следствия оценки «плохой — хороший».

Зимин был слабым руководителем потому, что полагал, будто успех дела зависит лишь от таких же руководителей, как и он сам; он видел в Рымкевиче, Назарове, Халдееве, Грекове и еще в десятках связанных с ним инженеров некую замкнутую систему, действующую по своим внутренним законам; его личная карьера зависела от выполнения этих законов.

Наверное, ему не могло не повезти, ибо он следовал здравому практическому опыту.

На самом деле он был слабым руководителем не потому, что действовал по неправильным законам. Нет, они таковыми не являлись, но были узкими маленькими правилами управленческой иерархии, которые требовалось знать и забыть тотчас, когда начиналась работа.

При всем своем азарте и подвижности Зимин был бесплоден, давно не понимая тех, кто стоял вне его круга. Вот что делало его слабым руководителем.

…Сдав Тимохину смену, Морозов остался в нарядной, чтобы подготовить для бухгалтерии документы. Он знал об ударе Рымкевича, но весть совсем не задела его. «Ну что ж, — вскользь подумал он. — Он свое прожил…»

Константин не остыл от сегодняшней гонки, еще грохотавшей в нем своими сумеречными образами. Он по-прежнему ощущал давление каменного неба, рев комбайна и странную жалость к новому машинисту Кердоде. Он помнил какие-то неразличимые слова, выкрикнутые Кердодой и заглушенные железом. Морозову было жалко машиниста и когда тот неуверенно и с оглядкой на Лебеденко медленно запускал механизм, и когда вдруг включил максимальную скорость, от которой могли расплавиться победитовые резцы. Но вот не расплавились…

Морозов подумал, что еще вчера у него было два пути, а нынче остался один и что Рымкевич умирает.

«Годи, казаченьки, горе горевать! — мелькнуло у него невесть откуда возникшее воспоминание. — Кажется, так выкрикивал Кердода. Разве он пел? Но под землей не поют!»

Он стал отмечать рабочие дни своих шахтеров, дошел до фамилии футболиста Акульшина и заколебался. Что было делать?

«Зачем это мне? — спросил он себя. — Какой из меня герой? Никому от этого лучше не станет. В счастливый конец я не верю».

Морозов ничего не решил и принялся оформлять наряды других шахтеров.

«Да, все правильно, — возразил он. — Но что взяло жизнь Рымкевича? Он умирает в больнице и обдумывает прошлое. Он должен мучиться, потому что никогда не сумеет ничего исправить. Все останется так, как есть».

А отец Морозова умер легко и быстро. Издерганный сельский строитель, бывший горный инженер, бывший радист, он так ничего и не смог выполнить.

Константин улыбнулся, заметив, что, пока он раздумывал, рука сама вывела против фамилии футболиста — «прогул». Он хотел было зачеркнуть, а вместо этого написал то же самое против другой фамилии. «Черная касса» прогорела, — сказал он себе, отпер сейф и сунул бумаги рядом с недопитой бутылкой коньяка. — Я начинаю хорошо. Лучше не бывает».

…Ранняя смерть отняла у Петра Григорьевича Морозова возможность передать сыну опыт своей жизни, и однажды, листая записную книжку, в которой быстрым четким почерком были записаны номера телефонов, три или четыре современных анекдота и несколько афоризмов, Константин как бы заново прочитал: «Вольтер. Рука отцов чеканит в сердцах детей узор, что позже духом станет, что будет углублен», а прочитав, понял, что эти строки, оставленные рукой, которой уже нет на свете, дышат горькой тревогой; наверное, отец чувствовал свою вину... Возвращаясь назад, можно найти подтверждение какому-то смущению Петра Григорьевича перед Константином и даже явной слабости, но ведь только — возвращаясь и домысливая. А как оно было на самом деле, кто скажет? Почему он не женился во второй раз и лгал, говоря, что срочно уезжает в ночь на воскресенье в командировку, хотя какая могла быть работа в выходной день…

Бабушка тогда озабоченно смотрела на Костю, боясь, что он не поверит отцу. А он верил и жалел его.

Почему отец брался строить незапланированные объекты, все эти скотные дворы, клубы, дома, на которые не выделялось ни гвоздя, ни мешка цемента? Его просили, уговаривали, но стой он твердо, никто бы не смог заставить. А он уступал, размахивался на широкое строительство, чтобы потом, когда замрут подъемные краны и бетономешалки, идти с протянутой рукой, прося дополнительные деньги на все незавершенные объекты, плановые и неплановые. Он получал новое финансирование вместе с наказанием, причем его наказывали те, кто просил, да они и не могли поступить по-другому, потому что должны были следить за порядком.

Он написал несколько рассказов, и неудивительно, что там все герои были счастливыми в делах и любви. Его графомания была садом, куда он бежал от противоречий, предоставляя право другим осудить его.

Почему отец не захотел устоять? И мог ли он устоять? Итог его жизни, подведенный вполне официально, перечислял зернохранилища, школы и фермы, но был слишком ничтожным для Константина. Нужен был иной счет…

Но слишком печально и поздно созревает такой счет. Партия доиграна до конца. И на исходе, когда становится далеко видно, когда все твои надежды, упущенные возможности и малые завоевания — вот они, еще неотрывны от тебя, когда лгать себе уже бессмысленно и ты очищаешься от будничной неправды, тогда что даст тебе силу вынести этот последний свой страшный суд?

Что такое мгновенная смерть, если не удачная попытка освободиться от ответа и передать вину идущим за тобой? Цепь разорвана, и через несколько десятилетий зыбкая марь неясных предположений окутает еще одну фотографию в семейном альбоме, который открывался карточкой дальнего родственника, безвестно пропавшего на первой мировой войне.

Константину стало больно, словно кто-то позвал его. Со смертью Рымкевича умирало и возрождалось что-то родное, горькое, несчастное. Что-то тянуло Морозова спешить в больницу, увидеть старика и проститься.

Он поехал в больницу, но туда его не пропустили, потому что был неприемный день.

— Я к Рымкевичу, — с особым чувством объяснил Морозов и зачем-то кивнул на рукописный список больных, приколотый рядом с окошком.

— Ну так что? — ответила дежурная. — Придете завтра. А сегодня — только передачи.

Он не понимал, о чем она говорит, слышал низкий приятный голос, видел круглое девичье лицо с голубевшей на левой скуле жилкой, темные турецкие глаза, красивый темно-розовый рот и спрашивал себя: «А что же такое завтра?»

— А вы его родственник? — спросила она.

— Нет.

— Он умер, — сказала девушка. — Было второе кровоизлияние…

— Когда?

Она не ответила.

— Пропустите меня, — Морозов дернул ручку двери. — Откройте.

Девушка встала, жалостливо посмотрела на него.

— Не надо туда ходить, — сказала она. — Его уже увезли...

— Откройте! — потребовал он, стуча дверью, отчего дребезжали стекла. Он видел, что она не хочет впустить его, не хочет не потому, что боится нарушить порядок, но потому, что, если впустит Морозова за перегородку, ее заденет чувство чужого горя, а этого она, должно быть, и не желала.

Морозов вошел. Девушка сняла халат с железной стойки-вешалки и сунула ему.

С халатом в руках он взбежал по лестнице на второй этаж и остановился перед темным коридором, куда выходили палаты. Над столиком дежурной сестры, на котором лежала раскрытая конторская книга и какие-то блестящие предметы, сипло зазвенел звонок и замигала сигнальная лампочка. Морозов отступил назад. Теперь перед ним была стеклянная дверь на веранду, огороженную белой колоннадой. Он по смотрел на освещенные осенним солнцем пустые парусиновые шезлонги, раздуваемые ветром, на косые тени колонн, лежащие на желтом кафельном полу, и понял, что дальше идти некуда.

Из кабинета вышла седая женщина, взглянула на Морозова, точно хотела отчитать его, и пошла по коридору. Он накинул халат. Через несколько шагов она снова оглянулась, и он, подумав, что она сейчас спросит, к кому он пришел, скрылся на веранде.

Здесь, в углу простенка, защищенного от ветра, сидел в шезлонге бывший начальник морозовского участка; голова чуть отвалилась набок, и легкие завихрения воздуха шевелили серые седые волосы. Его глаза были закрыты, лицевые мускулы расслаблены, от мучнисто-белых крыльев носа шли темные морщины. Бессмертенко был похож на старика. Поверх больничной пижамы на нем был синий байковый халат, а на ногах — шерстяные носки.

Увидев Морозова, он обрадовался и долго жал ему руку.

— Ты — меня проведать? — спросил он.

— Вас, — ответил Морозов. — Ну как вы тут?

— Не знаю, как я тут, — проворчал Бессмертенко. — Сам видишь. Ежели пришел старые счеты сводить, — в самую пору. Садись.

— Какие счеты! — Морозов подтащил шезлонг и сел, низко провалившись в продавленную парусину.

— Не обижайся, — вздохнул Бессмертенко.

Они помолчали, как молчат давно не встречавшиеся люди, которым после первых же слов понятно, что они уже не те, что нужно искать новый тон разговора и заново узнавать друг друга, а чем это закончится — неизвестно. Потом заговорили о том, что их связывало, однако разговор о шахте быстро иссяк, ибо по-настоящему не интересовал ни Бессмертенко, ни Константина.

Бессмертенко закрыл глаза.

— Пойду, — сказал Константин.

— Уже? — Старик колюче посмотрел на него. — Быстро ты… А больше не увидимся.

— Почему? — спросил Морозов, чувствуя, что возвращаются их прежние отношения старшего и младшего, и помимо воли поддаваясь им.

— Сам знаешь почему! Я был волкодав угольной промышленности…

— Что?

— А вы волкодавов не любите. Да и с чего нас любить? Для этой любви требуется расстояние, мы же слишком тесно друг к другу. Любим — мы, а вы — судите, — Бессмертенко отвернулся, стал глядеть вниз на облетающие деревья больничного сквера. — Ну чего уж там… Иди.

— Я ведь ухожу с шахты, — сказал Морозов.

— Куда?

— Не знаю.

— Значит, уходишь… А кто вместо тебя?

— Найдут какого-нибудь волкодава.

— Отказываешься? — спросил Бессмертенко. — С чего это?

— С того. Мне оно не нужно.

— Черт вас разберет! То нужно, то не нужно… Ну а кто же вместо меня будет? Кто дело потянет?

— Кто захочет, тот и станет. Чего об этом говорить? Не всем же лезть в начальники. Слава богу, жизнь — это не одна только карьера.

— Жизнь, — повторил Бессмертенко. — В том-то и дело, что жизнь. Куда от нее денешься? У нее один закон: если ты не сделаешь того, что можешь сделать, то ты паршивый дезертир. Подумай, Константин, чего ты хочешь? Дезертир никогда не скажет про себя, что он дезертир.

— Уйду, — сказал Морозов. — Я семь лет тянул лямку, но так и не знаю, ради чего? Ради должности? Ради заработка? Может, ради идеи? Так нету у меня никакой идеи…

— А, никуда не уйдешь, — улыбнулся Бессмертенко. — Вот только время у нас такое, что не каждый разберет, что такое лямку тянуть, а что такое жить. Но ты серьезный мужик, ты разберешься… Когда разберешься, тогда и меня, может, вспомнишь: жил, мол, человек Бессмертенко — сопел, клокотал и вас гонял. Ну, не уйдешь? — Он наклонился, похлопал Морозова по колену. — Не уйдешь!

Но Морозов, видя на его грубом лице незнакомое выражение дружеского участия, плохо понимал, о чем говорит старик, и лишь чувствовал, как теперь далеко тот находился от него. Он вспомнил, что отец возражал против горного факультета и как, не в силах объяснить свое возражение, однажды горько сжал рот и стал тереть левую сторону груди.

Наверное, все были правы — и отец, и Бессмертенко — той прижизненной правотой, которая называется личная судьба. Правы ныне были все предки Морозова, выбравшие ту, а не иную судьбу, — и те, чьи кости покоились на тихом старобельском кладбище, и те, кто стал землей Галиции, Балкан, Пруссии, Померании, Трансильвании и многих других мест, которых уже не помнят, — правы потому, что за свой выбор они уже ответили.

Морозов попрощался с Бессмертенко, сказав ему то, что тот от него ожидал, но этот ответ, каким бы он ни был, не мог быть окончательным. Не мог, ибо было бы замечательно просто — однажды лишь сказать и тем разгадать долг своей таинственной короткой жизни. А какие она сулила ему испытания, какие варианты, каков был ее срок, — всего этого Морозов не знал.

XVI

К вечеру похолодало, ветер стал утихать, и склоняющееся над ладьей стадиона солнце окружила красная дымка. Высоко-кучевые облака быстро шли по северной стороне ясного неба, а легкие кучевые облака, признак летнего неба, теперь долго не вернутся. Раскачивались большие ветви деревьев, окружавших пруд, и сквозь поредевшую листву вода сияла пенистыми барашками и золотистым стекловидным огнем. Было примерно четыре балла по шкале Бофорта.

В такую погоду на море гребни длинных волн опрокидываются, а брызги стучат в камень, на котором вырублена фигура аквалангиста и слово «Ихтиандр».

Над городом спокойно и неизбежно творился природный закон обновления.

Это было небо нынешней осени, таким же оно будет, наверное, и через год, пять лет, двадцать, пятьдесят… Никого из ныне живущих уже не останется, а оно будет так же высоко и холодно. И какой-то Морозов, которого сейчас еще нет, посмотрит на это небо карими, чуть-чуть азиатскими глазами, унаследованными бог весть от каких пращуров-степняков, и ни с того ни с сего сделается ему тоскливо и больно… Даже помимо своей воли он будет грозным судьей Константину Петровичу Морозову, но Константин Петрович станет и ему судьей.

Стеклянная стена

Глава первая

Он помнил себя худущим драчливым четырехлетним мальчишкой. Если в детском саду его наказывали, ставя угол, он убегал домой, пугая родителей своими переходами через улицы и трамвайную линию. Впервые он осознал, он Михаил Устинов, в ту минуту, когда уступил в драке новенькому мальчику, недавно переехавшему в их двор. Мальчика звали Тарас Ковалевский. Драки между ними вспыхивали и в детском саду, и во дворе, и в школе. Кончались они по-разному, а однажды Миша и Тарас долго, до темноты разговаривали возле теплой кирпичной стены дома и поклялись дружить всю жизнь. Потом они вслух не вспоминали той клятвы, стесняясь детской откровенности. В ней таилась какая-то загадка, уже не понятная повзрослевшим парням.

В десять лет у Михаила обнаружили, что его левый глаз слаб от рождения. Наверное, это передалось ему от отца, в юности повредившего глаз, тоже левый, кремнистым осколком из-под кресала. Из-за слабого зрения Устинова не взяли в секцию современного пятиборья, куда записался Тарас. Что было делать? Как догнать друга? Подаренный дядей учебник шахматной игры стал первой ступенькой на пути Устинова к самопознанию. Когда сверстники преодолевали на настоящих лошадях преграды конкура, он постигал иную борьбу. Проигрыши сильно ранили его, их боль и разочарование были острее радости победы.

К той поре, когда на его подбородке неожиданно зазудели юношеские прыщики, перворазрядник Миша думал о своем будущем как о будущем гроссмейстера. Он был чемпионом города среди школьников.

Он стал высоким парнем, очки больше не носил, устав от их сковывающей хрупкости. Черт с ним, что без них левый глаз все равно ничего толком не видел.

Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят четыре килограмма, плечи широкие (поэтому брюки купленного костюма пришлось ушить), немного сутуловат, как все шахматисты, при разговоре упорно смотрит в глаза собеседнику, не стесняясь своего чуть косящего глаза, — таким Устинов уезжал из родного города вместе с Тарасом Ковалевским.

Москва встретила конкурсными экзаменами, самоуверенностью москвичей-абитуриентов и настороженностью приезжих, поселившихся на третьем этаже пустующего общежития.

Войдя в этот семиэтажный дом, Устинов и Ковалевский пять лет шли по его коридорам плечом к плечу, готовые дать отпор любому, кто пожелал бы их подмять, шли, как идут по чужой земле, и за ними тянулись остальные однокурсники. Среди них были сильные, смелые парни, которым было бы нетрудно захватить первенство, но они были одни. И, когда двухметровый Семененко, мучимый пьяной удалью, влетел к ним в комнату, подбоченился и спросил: «Ну что? Драться будем?» — они его вынесли, связанного бельевой веревкой, красного от ярости и стыда. Но с другими они жили мирно. Студенчество подарило Устинову полную независимость от кого бы то ни было. Он даже не очень страдал после провала в шахматном турнире, показавшего ему его посредственность. Он бы играл и дальше, однако в следующий турнир вошли только победители, и ему оставалось ждать до нового года. Зато, привыкший к систематическим занятиям шахматами, Устинов учился легко и нескучно. Ковалевскому было труднее. Тарас и в институте был ярче своего друга, влез в организацию студенческого оркестра, где вытребовал для себя гитару-соло, хотя мог играть лишь простенькие мелодии. Он приставал к Устинову с бас-гитарой и манил грандиозным успехом у лучшей половины обитателей общежития. Он был прав — у оркестрантов появились свои девушки. Но не мог же он дать музыкального слуха своему другу? Поняв, что бас-гитара не суждена Устинову, Ковалевский вручил ему марокасы — погремушки, которыми следовало трясти в особо жаркие мгновения, и даже опешил, когда тот отказался от них.

Порой Устинов своей независимостью вызывал в Ковалевском вспышку досады и нескрываемого желания подчинить его.

Их дружба держалась на взаимном притяжении; вдвоем они были более совершенны, чем каждый порознь. Насколько яркой индивидуальности Ковалевского требовалась опора в натуре Устинова, настолько Устинов с его рациональным отношением к людям нуждался в переводе своих взглядов привлекательным доходчивым языком. В основе дружбы скрывалось явное противоречие. Оно то вспыхивало, когда Устинову казалось, что Тарас становится шутом, и он брался за безнадежную работу перевоспитания, то затухало, когда оба уставали от споров.

Посторонние видели в Ковалевском лидера, а он, зная, что это не так, трудно смирялся с реальным соотношением своего и чужого характера.

Они были сильны только на малом пространстве студенческой жизни, а вокруг них стоял чужой город, о котором отец Устинова сказал, что здесь-то и нужно жить, здесь живется жарче, интереснее, люди раньше изнашиваются и помирают; именно так — ярче и опаснее, а что остается? Однако эту мысль пожилого провинциала они не собирались принимать на веру, и родной город по-прежнему оставался родным, где в любом случае могли продолжить невидимую цепь родительских связей, дружеских знакомств, той многолетней спаянности семей их круга, которая была самым реальным наследством ведущего поколения.

У Ковалевского дома осталась Маша, и ее не могли заменить даже десятки поклонниц джазовой музыки. Он писал ей чаще, чем получал ответы. Для Машиной матери Тарас был законченным хулиганом, как, впрочем, все дворовые ребята. Как она влияла на дочь, какими страхами подавляла ее — трудно было догадаться. Она уберегла Манту от греха, выпестовала в ней железную сдержанность, но была бессильна помешать ее встречам с Тарасом.

Котда Устинов раздумывал, стоит ли включать в диссертацию главу о добрачных отношениях молодых людей, он сразу вспомнил Ковалевского с его целомудренной любовь, верность которой он сохранял только в душе.

В общежитии царил культ любви. Отец был бы потрясен, узнай он об этом, ведь его воспитание в сыне мужчины закончилось запретом шататься по улице после одиннадцати вечера; словно ночь грозила поглотить Устинова.

«Но я обязан честно отражать жизнь, — буркнул себе под нос аспирант Устинов. — Пусть это не всем понравится, черт с ними!»

Первым, кому это не понравилось, был его руководитель Николаев, прикрывший свое недоумение мнением никому не ведомого, а также всем широко известного авторитета по имени Наснепоймут.

— Знаете ли, Миша, для вас эта проблема не самая главная. В старые добрые времена люди узнавали плотскую любовь в первую брачную ночь, и семьи были крепче. Конечно, для вас это еще не довод, вы сторонник подбора партнеров по схожести их психофизиологических ритмов... Но послушайте, что говорят медики, психологи, военные. Каждый спортсмен знает, что невоздержанность ведет к поражению. И, видите ли, Миша, можно поставить вместо спортсмена любого человека — инженера, актера, солдата — результат тот же. Я не отмахиваюсь от проблемы раннего полового и относительно позднего социального созревания индивидуума. Просто я хочу, чтобы вы наконец оторвали взгляд от статистики и посмотрели на моральное состояние молодежи. Семейная половая жизнь всегда была связана с альтруистическими чувствами. У нее есть и преимущества, и конкретные обязанности — забота о жене, детях, престарелых родителях. При ваших невинных добрачных отношениях — этот эвфемизм, думаете, прикроет обыкновенное б...ство? — остается одно слатолюбие и никаких обязанностей. Ведь вам не кажется, что наши предки от дикости считали девственность признаком душевного здоровья? Тут мы должны стоять за чистоту домостроя. Любой бабник — непременно самовлюбленный эгоист. Беспринципный слизняк. А если женщина в этой роли? Вообще пиши пропало!.. Теперь понимаете, Миша, что стоит за вашей бесстрастной цифирью? Болезнь! Говорить о ней, конечно, надо. Только как, какими словами?!

Глядя на полуседого Николаева, одетого в дорогой костюм, алую рубаху без галстука и сабо на толстых подметках, Устинову нетрудно было припомнить незамысловатые романы пожилого проректора института.

Кого ни взять из однокашников, никого нельзя было назвать ни святым, ни погрязшим в грехе. Нет, ничего особенного, нормальные люди. Хороший и дурной, умный и глупый, волевой и мягкотелый — вот портрет каждого.

Он чувствовал обязанность сказать о том, что случилось с ним, Тарасом, всем его поколением. Он первым спросил себя: что же сделалось с нами, что сняло все запреты и как это откликнется в будущем?

Вспоминая летние тяготы, он, наверное, должен был гордиться собой. Лето рекрутировало крепких трудолюбивых парней в студенческие строительные отряды, где, объединенные в жесткую коммуну, они ставили себе ясную цель построить дом, школу или гараж и заработать пять-шесть сотен рублей. Жили в палатках, над которыми плескался быстро выгорающий флаг, работали часов по двенадцать; обжигаемые сибирским солнцем, рыли траншеи в вечной мерзлоте, месили бетон, тесали бревна. Они выдерживали однообразие ‚ требования устава, «сухой» закон, а то, что выдерживали все, нетрудно было вынести и двоим. Простой закон коллективной жизни как будто глядел на парней испытующим взглядом и помогал каждому сделать чуть большее усилие, чем доводилось ему делать когда-нибудь прежде. Но два месяца — это все же что-то подобное игре. По вечерам измученные работой люди бесшабашно плясали под электрогитары и плечистый Дениска лупил в барабан, вскрикивая от восторга.

Три летних сезона уже вырабатывали опыт и привычки, оказавшиеся важнее заработков. Осенью деньги не считали. Они разлетались бог весть куда, хотя их всегда не хватало. Забылись и заработки, и застолья в честь отмены «сухого», но никогда не забудется сковорода, полная жареной картошки, в комнате русоволосого черниговца Ивана, неторопливая еда голодных мужиков, чувство товарищества...

Однако Устинов не гордился этим прошлым и не идеализировал его. «Что ж, узы товарищества! — хмыкал он. Любым группам нужна как воздух идеализация своей истории. Для молодежи полезно лишний раз подчеркнуть величие примера. Ну а мне это ни к чему».

Конечно, с тем трудовым опытом уже резче означились славные физиономии и добродушных простаков, и хмурых трудяг, и отчаянных голов, и обаятельных карьеристов, однако в них не было ничего такого, чего бы Устинов не узнал еще под крышей общежития. Наука заключалась в том, что какими бы ни были его однокашники, он не мог заменить их другими, потому что других не было. Это была не наука знания того или иного предмета, но наука быть частью целого и оставаться самим собой.

Тут-то и случилось столкновение Устинова с Щербаковым, сильным предприимчивым человеком, не признающим никаких законов, кроме собственной воли.

Он был родом с Южного Урала, из многодетной бедной семьи, рано стал работать, вступив на проторенную родителями дорогу. Но ему повезло встретить тренера, который сделал из него боксера-перворазрядника. Спорт открыл Щербакову глаза на скудость его юной жизни. Переезды с командой, бои на ринге, острый воздух соревнований, распаляющий честолюбие и манящий судьбой избранных, — это противостояло рабочей спецовке, старому станку, скуке. Щербаков выломился из колеи, вырвался в двухгодичную школу тренеров, стал чемпионом страны среди студентов. И оставил спорт, не став соперничать с могучими бойцами.

Щербакова в институте не любили, да и он не искал чьей-либо любви, держась независимо. На его стороне были преимущества силы, опыта, возраста. И еще денег, которые он зарабатывал каждое лето в шабашных бригадах,

На жаргоне студенческих строительных отрядов такие бригады назывались «дикими». Считалось, что в них собирались рвачи и всякий сброд. Студенты с презрительным любопытством смотрели на бородатых, пестро одетых конурентов, обитающих где-то на подпольных задворках их общепризнанного патриотического движения.

Однако, когда осенью все возвращались в общежитие, Щербаков выведывал о заработках и снисходительно посмеивался. О своих он не говорил, а на расспросы отвечал: у меня бы вы имели по тысяче в месяц!»

Пригласив Устинова и Ковалевского, он должен был рассказать им о своем деле, но не торопился раскрываться. Его глаза помещались в широких глазницах, над ними уступом нависали густые брови, отчего казалось, что он видит тебя больше, чем ты его. Щербаков почти ничего не рассказал. Ему было не просто объяснить двум искушенным в сезонных работах парням, какая им уготована роль. Сейчас он нуждался в их объединенной силе, хотя в прошлые годы привык сторониться ее. В то лето он собирал не одну, как прежде, а три бригады для работы в трех местах, и ему требовались подготовленные люди. Соблазнить их было несложно: деньги да настоящая жизнь без всяких ограничений, запретов, расписаний, уставов. Вас это устраивает? Прекрасно.

В конце июня, сдав экзамены за четвертый курс, они прилетели в Челябинск и оттуда на самолете местных линий, на автобусе и попутными мотоциклами добрались до станицы Углицкой, где располагалась главная база Щербакова.

Солнце уже садилось за сизовато-черный лесок на горке, а Устинов отыскал опередившего его Тараса возле осевшего бревенчатого дома. Ковалевский стоял на крыльце рядом с прыщеватым парнишкой, возле них смирно лежала вислоухая пятнистая дворняга.

Миновав захламленные сени, увешанные грязными ватниками, Устинов оказался в небольшой комнатке, смежной со второй просторной комнатой. Спинки тесно стоявших кроватей тут и там были завалены разной одеждой. С потолка свисали голые лампочки.

— Щербаков будет вечером, — сказал Ковалевский. — Бросай чемодан. Надо пожрать. Эй, где у вас столовая?

Паренек, расковыривавший грязным пальцем глянцевито-розовый вулкан на подбородке, тупо посмотрел на него и ответил, что столовая давно закрыта.

— Но поесть же нам надо! Где молока купить?

— А вы тоже из Москвы? — спросил прыщавый у Устинова.

— Пошли, покажешь! — Ковалевский подтолкнул его к дверям.

— А черт их знает! — выругался паренек. — Сам пойди да спроси.

Устинов и Ковалевский спускались вниз по улице, заглядывали во дворы и шли дальше. Никогда прежде они не просили у чужих еду и поэтому робели.

Вернувшись обратно, друзья встретили Щербакова. Возле крыльца прыщавый паренек тер тряпкой тяжелый мотоцикл, сияющий никелем и черной краской. Щербаков вышел из сеней, поздоровался за руку, спросил:

— Ну, как, поели? Работать можете?

На нем были мятые брюки, серая ковбойка, оранжевая пляжная кепка с широким козырьком. За месяц, который они не виделись, он оброс до самых подглазий густой мужицкой бородой и запалился полевым загаром.

Не оставляя времени на раздумья, Щербаков сразу подчинил их. И через десять минут, знакомясь с обстановкой на ходу, новички уже таскали носилками песок и цемент для бетономешалки.

Щербаков силами четырнадцати человек строил в Углицкой арочный коровник. Проемы между опорами были закрыты дощатой опалубкой, и, вопреки проекту, который предусматривал кирпичные стены, туда наваливали бутовый камень и заливали бетоном.

— Плевал я на проект! — сказал Щербаков, глядя на своего первого помощника Шурку Рожкова, расторопного верзилу с нежными продолговатыми глазами. — Я дал техинспектору на лапу, и он отвалил в сторону. Что канителиться! Нам давай бетон! Бето-он! — вскричал он с яростным и неуместным воодушевлением. — От бетона скорость и деньги. Как, Шурка?

— Порядок, шеф. — Шурка подернул щекой, обнажив два золотых зуба, и повернулся к приезжим студентам. — Нам скорость подавай... Это что у тебя — ССО? — Он тронул Ковалевского за нарукавную эмблему. — Студенческий строительный отряд? Надо бы по-другому. ДД. Дикая дивизий, понял? Или ДК. Дикая копна.

— Отстань! — сказал Тарас и отвел его руку.

— Я серьезно, — усмехнулся Шурка. — Давай сам напишу. Не жалко.

— Хватит лотрыжничать! — осек его Щербаков. — Что я велел? Не загрызайся! Ничего худого они тебе еще не успели сделать.

Вечером, после работы, друзьям выделили две кровати в передней комнатке, где спали Щербаков, Рожков и еще трое взрослых парней, называемых «гвардейцами». Все они были земляками Щербакова и обращались к нему без угодливости, почтительной фамильярностью, тогда как с остальными членами «дикой», шестнадцати-семнадцатилетними ребятами, они чувствовали себя полными хозяевами, окликали всех одним прозвищем «сынок» и гоняли с разными мелкими поручениями.

Умывшись во дворе вместе с «гвардейцами», приезжие стояли в их компании и слушали разговор о разуме дельфинов, об укреплении восточной границы и о том, что жениться не имеет никакого смысла. Почестнев, маленький мускулистый, с огромными лохматыми бакенбардами, припомнил, что бросил свою невесту.

— Гляжу в зеркало, а у меня синяк на плече, — объяснил он. — Значит, укусила! Кто ж, думаю, научил тебя людей кусать? Нет, нам таких невест не надо.

— Охота врать! — сказал его приятель Ермолин. — Она баба с пониманием, а у тебя — пять классов. Испугался, Колька.

— Ты-то — профессор! — желчно ответил Почестнев.

Возившиеся у рукомойника «сынки» затеяли ссору из-за очереди. Прыщавый паренек схватил ведро и облил младшего Почестнева, тоже маленького, мускулистого, одетого в перешитый солдатский китель. Вода плеснула на землю рядом со старшими, обрызгав светло-зеленые клеши «гвардейца» Усика, ловкого двадцатитрехлетнего парня с белесыми стрелочками аккуратных усиков.

— Иди сюда! — приказал прыщавому Усик.

Тот стал осторожно приближаться, но, не дойдя метров двух, остановился.

— Не бойся! — беззлобно прикрикнул Усик. — Смотри, что со штанами наделал! Чтоб к утру почистил и выгладил.

Он бросился к «сынку», зажал под локоть его голову и притащил его к «гвардейцам».

— Что назначим? — спросил Усик.

— Пусти! — вырывался паренек. — Я к тебе сам подошел!

— Пусть москвичи назначают, — предложил Шурка.

— Давай москвичи, — согласился Усик и сунул прыщавого головой к Устинову.

— Мучить слабых — большое свинство.

— Так что, отпустить балбеса? — удивленно спросил Усик. — Беги, Стеклянный! Смотри, чтоб к утру выгладил... — Он оттолкнул паренька, помолчал, потом задумчиво произнес: — Хорошие вы ребята, москвичи, только почему все такие умные, что аж противно?

— Ничего, Усик! — ответил Шурка. — А ты дураков хотел найти, чтобы тебя забавляли? Забавляться надо культурно. Вот отдаст тебя шеф своим москвичам, то-то ты запрыгаешь.

— А мы Усика не возьмем, — возразил Устинов. — Нам одного усатого Тараса хватит.

— Значит, меня возьмете или их? — спросил Шурка, кивнув на Ермолина и Почестнева.

— И вас не возьмем, — сказал Устинов. — Теория управления не рекомендует собирать команду из одних лидеров.

— А что она рекомендует?

На крыльце показался Щербаков с длинноухой дворнягой на руках.

— Пожрать ничего нет? — спросил он.

— Не делить шкуру неубитого медведя, — сказал Устинов.

— Сейчас, шеф, — отозвался Шурка. — У «сынков» хлеб был.

— Давай хлеб, — согласился Щербаков, спускаясь вниз. Ты бы консервов купил, а то я скоро ноги протяну. Костей набрали?

— Кормили. Младший Почестнев накормил. Ты бы сам вовремя жрал, — заботливо посоветовал Шурка и поднялся в дом.

Должно быть, ему доставляло удовольствие опекать Щербакова. Он никому это не перепоручал, хотя мог бы.

Вечером или после обеда, когда «дикая» лупила друг друга картами по носам, варила самодельным кипятильником чифир в кружке, Ковалевский валялся на кровати и наигрывал на гитаре Усика старинные романсы, а Устинов записывал в блокнот свои впечатления.

Этот блокнот сохранился и поныне. Почему-то жалко его выбросить, хотя карандашные строчки, полустертые, криво сбегающие к низу листка, Устинов перечитывал лишь однажды, испытывая ясное нежелание читать их. Засунув блокнот в картонку со старыми письмами и поломанными игрушками, он как будто навсегда признал их ненужность.

«26 июня. Облегчение наступает, когда кончается цемент. Иду к кузову от грузовика, там осталось немного. Гружу. Лопата чиркает по доскам. Цемента хватило на два замеса бетономешалки. Переходим на пилораму. Сидим с «гвардейцами» на бревнах, загораем. «Сынки» петушатся друг с другом. У Афони — первый юношеский разряд по боксу, он показывает Боечину технику ударов. Боечин говорит: «У тебя первый женский». Афоня ударил посильнее, Боечин ответил, разбил ему губу. Их растащили.

Нас расспрашивают о Москве. Никто там не был. Особенно в «сынках» чувствуется ожидание, будто мы откроем им какую-то тайну. Вечером я и Тарас притащили из столовой флягу с кипятком, прорубили в полу в сенях щель, отгородились дверью и по-человечески вымылись. «Сынки» были поражены нашей затеей. Наверное, до сих пор никто не сообразил, что можно так мыться.

Щербаков дал подзатыльник младшему Почестневу, Ивану. Тот дразнил щенка. Старший брат не смолчал, накричал шефа и утвердил свое право, пнув Ивана под зад.

7 июня. Происхождение Ермолина. Говорит, что у него дед был помещиком, имел двухэтажный дом, а дядька ушел с белыми в Китай. «Если бы не революция, я бы нанимал эту копну народа». Он беззлобен, ленив. Рожков, Почестнев и Усик, в отличие от него, явно хотят власти.

28 июня. Афоня с двенадцати лет у Щербакова. Рассказывает, как шеф прыгнул с забора и проткнул ногу гвоздем. Заорал диким голосом: «Тащи бинт!» Афоня кинулся в ближний двор, сорвал с веревки сохнувшее платье и притащил.

Дружок Афони — Юра Боечин. Тоже яицкий казак. Продолговатое тонкое лицо, черные глаза-смородины. А у Афони нос и рот выдаются вперед наподобие волчьей пасти. Боечин утверждает, что есть книга с генеалогическим древом его рода. Прапрабабка — фрейлина Екатерины II. Дед — помещик. Отец побирался, умер. Афоня уличает его: раньше Боечин говорил что-то другое. Собирается в Златоуст, в педучилище. Афоня завидует, куражится.

29 июня. Я воткнул щепку в опилки и сделал солнечные т. Афоня проверил по обычным часам. Теперь все играют в солнечные часы.

Пилорама. Скатываем по аппарелям неохватные бревна, пилим на доски и брус. Пилорамщик — горделивый, замкнутый. Разговорились. Оказывается, дремучий в электричестве. Недавно здесь загорелся электродвигатель, и он тушил водой. Как его не пришибло током? Боечин попробовал объяснить ему, что вода — проводник тока. Оскорбился, чуть было не остановил пилу. Пришлось Шурке и Щербакову изображать возмущение Боечиным. С неприкрытым притворством они стали расхваливать пилорамщика. В их словах смешались лесть, наглость и презрение».

Шли дни. Крутился барабан бетономешалки, росли стены коровника. Устинов тяжело втягивался в работу: как ни убеждал себя, что она ничем не отличается от тех, которые были в прошлые лета, он все делал замедленно, как уставший человек. Если бы не Ковалевский, Михаил бы признал, что влез не в свои сани, Однако он не мог бросить Тараса и должен был терпеливо ждать, чем закончится их война. Именно война, он так определил свое состояние тревоги и угнетенности.

— Миша, — предупредил его Щербаков. — На вас смотрят во все глаза. Думаешь, легко объяснять, почему я взял чужаков? Про Тараса ничего не говорят. Боевой. А про тебя говорят. Знаешь что? По-простому. Воловой! Ты и впрямь сонный. Надо работать, крутиться, забыть о себе — будут уважать.

Потом Щербаков еще несколько раз сравнивал Устинова с Ковалевским. Он желал ослабить связь между друзьями и приблизить Тараса к себе.

После обеда или ужина Ковалевский быстро находил себе дело: то пел под гитару «Гори, гори, моя звезда», «Утро туманное», то разъезжал по улице на рыжей кобыле, взятой с колхозной конюшни, то поддразнивал Усика шутками вроде «Бороде честь, а усы и у кота есть», в которой «гвардеец» усматривал критику своей прекрасной внешности.

Миновала неделя. В воскресенье работали до шести часов вечера и пошли в баню, где «сынки» заронили огонь. Щербаков, примчавшийся на пожар, разъярился и без разбору бил всех, кто попадался навстречу, короткими ударами ладони кого по уху, кого по голове. Огонь быстро потушили, сгорело несколько досок пола.

— Извините, ради бога! — проникновенно говорил он хозяину. — Я все оплачу. — И обнимал его за плечи, заглядывал в глаза и заискивающе улыбался. Но, услышав, что баня за страхована, Щербаков немедленно отдал хозяину тридцать рублей и взял с него слово не вызывать страхового инспектора.

Инспектор был для него почему-то опасен. Щербаков вдохновенно действовал в минуту опасности, любил повторять фразу Наполеона: «Вдохновение — это мгновенно сделанный расчет» и терялся перед любым намеком на власть. Он презирал всех этих страховых, финансовых, технических инспекторов, милиционеров, хозяйственников, презирал, давая им взятки, и презирал, когда взяток не брали. Он был выше их всех. Он создал свое дело. Но они, ничего не создававшие, несамостоятельные, думающие желудком только о нынешнем те, могли ему помешать. На следующий после пожара день толпа местных мужиков окружила избу и потребовала, чтобы к ней вышел тот, кого назвали «с вусами». Уже сильно смералось, почти до ночной темноты. На светлеющей сухой дороге стояли густые тени человеческих фигур. На другой стороне улицы светили окна дома. На их фоне двигались отдельные плечи и головы. Потом окна сразу погасли. Из клуба доносилась музыка. Щербаков вышел к мужикам один, увидел палки и велосипедные цепи, приготовленные для драки, и громким уверенным голосом спросил:

— Что случилось? Давай разберемся. Ежели кто из наших нашкодил, я его сам накажу, а ежели пришли повеселиться...

— Повеселиться! — зло крикнули ему. — Давай сюда своего хлыща с вусами, не то сами вытащим!

— Ты, друг, меня не пугай, — сказал Щербаков. — Давай толком говори. Тарас! — повернулся он к крыльцу. — А ну выйди!

Пока Ковалевский, твердо ступая и настороженно вглядываясь в толпу, шел по двору, тот же голос сказал:

— За что на танцах девку избили?

— Этот? — взяв Ковалевского за предплечье, спросил Щербаков. — Узнаете? Этот?!

Едва слышно звякнула цепь, пыхнули несколько огоньков сигарет.

Ковалевский размял сигарету и ненатурально спокойно бросил в толпу:

— Кто даст прикурить?

Ему не сразу зажгли спичку. Подняв перед его глазами маленькое пламя, подержали с мгновение и поднесли к сигарете.

— Может, ошибка, мужики? — спросил Щербаков. — Обознались?

— Да что он нам баки заливает?! Пошли, сами найдем!

Отодвинув Ковалевского, толпа двинулась вперед. Щербаков толкнул кого-то в грудь, негромко сказал:

— Стой, мужики! Шурка, Усика сюда!

Прежнее яростное воодушевление послышалось в его голосе, не просьба, не угроза, а как будто знак могучей силы.

В тот же миг рядом с ним был Усик и скучающим взглядом смотрел перед собой.

— Он? — спросил Щербаков и, не дожидаясь ответа, приказал: — Ну! Бил девку?

— Я обнять хотел, — улыбнулся Усик.

Щербаков ловко ударил его снизу в лицо. Усик отшатнулся, шагнул куда-то в сторону, потом его повернуло, и он стал неохотно падать. В толпе одобрительно и жалостливо ахнули, пораженные хладнокровным щербаковским умением.

— Можешь открывать счет, — сказал Щербаков Шурке с выражением неутоленной ярости.

Шурка послушно стал считать, как судья на ринге:

— Раз, два, три...

— Мужики! Сами видите! — повернулся к толпе Щербаков. — Не пожалею никого из своих. Я приехал вкалывать, а не ссориться с вами. Нам нечего делить.

Шурка продолжал считать. Усик приподнялся и с трудом сел, покачивая головой.

Щербаков подошел к нему, приподнял его и оглянулся:

— Еще? Или сами хотите?

Стояла тишина. С крыльца скатилась дворняга, кинулась к хозяину, скуля и тонко-сдавленно тявкая.

— Уведите его, — распорядился Щербаков и, взяв собаку, пошел в избу.

Ковалевский и Шурка подняли «гвардейца» и повели следом.

Щербаков сидел на своей кровати, трепал щенка за ушами и, казалось, не замечал ни лежавшего парня, ни подавленных осуждающих взглядов.

— Молодец, шеф! — хрипло сказал Усик. — Я уж думал амба, забьют.

— Напоследок мы им устроим! — посулил Шурка.

— Я тебе устрою, — сказал Щербаков. — Голову оторву.

Он не боялся ни толпы, ни своей «дикой».

Наутро Щербаков вдруг поручил Устинову ехать на цементный завод. Собравшись после завтрака идти на пилораму, Михаил узнал, что ему надо ехать. Он едва успел переодеться и не упустить отъезжавший с мехдвора огромный колесный трактор «Кировец». Уже сидя в высокой, качающейся на ходу кабине, прижатый попутчиком с мальчиком на коленях, Устинов вспомнил, что Щербаков толком и не смог ответить, какими фондами цемента располагает колхоз и как они распределены по кварталам. Щербаков так торопил его, что угроза опоздать к отходу трактора заслонила главное. «Да есть эти фонды!» — пренебрежительно отмахнулся шеф. И до Устинова с запозданием дошло, почему послали именно его. Он почувствовал, что как будто играет серьезную партию. Ход трактора, ход электрички, ход разговоров в заводской столовой, куда Устинов попал после полудня, и даже останавливающая чужие взгляды нарукавная эмблема стройотряда — все это составляло дебютные ходы его игры. Как умелый шахматист, он знал, что лучше иметь плохой план, чем играть без плана, и рискнул войти в комнату отдела сбыта раньше, чем кончился обеденный перерыв. Ему нужно было выиграть темп у других приезжих толкачей («шахматы — трагедия одного темпа», — улыбнулся он).

Там за столами сидели женщины средних лет, стриженые и завитые, по-видимому, в одной и той же парикмахерской, похожие друг на друга тем, чем похожи люди в маленьких городах, и не похожие глазами, носами, складками на шее, морщинками и родинками. Их взгляды сказали Устино‚ что постороннему тут делать нечего.

— Здравствуйте! — сказал Устинов. — Я хочу спросить, знаете ли вы, сколько у нас каждый год справляют свадеб? Два с половиной миллиона. И каждая вторая семья обречена на развод. — Он прислонился к косяку. — Можно я здесь подожду? А то одному скучно. Давайте поговорим.

С мужчинами такое бы не прошло. Но женщины вряд ли ли ему отказать в гостеприимстве и беседе. Взглянув на их глазами, он увидел незнакомого молодого мужчину, отвлекшего от будничного однообразия. Упоминание свадеб и разводов невольно вызывало смутные воспоминания, задевало тайну каждой, ибо нет на свете такой семьи, где бы хоть однажды не произносили про себя это слово «развод», а просьба поговорить обнаруживала не искушенного в снабженческих мытарствах простодушного парня.

— Кто я? — ответил он им. — Я знаю про вас почти все. Как вы были девочками, как ждали прекрасного рыцаря, как выходили замуж и как думали, что цель достигнута и счастье с вами.

Как бы шутя, он начал читать лекцию о социологии семьи, пожал плечами и сказал:

— Да что это я вам толкую?! Пришел юнец, морочит вам голову. Так?

Затевая свой план и предвидя его выгоды, Устинов не подозревал, что тщеславному желанию подняться выше Тараса будет противостоять совсем иная жизнь.

— Идите сюда, — позвали его.

За дальним столом сидела женщина с подкрашенными хной, красновато-темными волосами, уложенными двумя жиденькими косами вокруг головы. Никакой парикмахерской здесь не пахло.

Устинова оттесняли с выгодной центральной позиции, отвлекая его к окну, где он должен быть стать спиной к большинству.

— Вы студент? Наверное, из Москвы?.. То-то бойкий... У, какая у вас замечательная профессия!.. Неужели вправду можно узнать все отношения между людьми? А вот почему дети нас не понимают?

Она просто и сердечно поведала ему свою беду. Ее сыну шестнадцать лет. Гуляет допоздна, не говорит где. Выпивал, а она его прикрывала. Потом муж взялся за ремень, а Борис (так зовут сына) три дня дома не ночевал, а у мужа был сердечный приступ.

— Опять вы про своего Борьку! — сказали ей со скукой. — Просто переходный возраст. Перебесится да в армию пойдет.

Видно, здесь не раз слышали про шестнадцатилетнего мальчишку и не желали снова вникать в известное дело. Устинов повернулся на голос. Взгляд тридцатипятилетней женщины словно сказал ему: «А вот я!» У нее были черные глаза и брови, плоский нос и нежная смуглая кожа. От нее исходила волна грубой чувственности.

— А что ваши исследования говорят о семье? — спросила она. — Чужая душа — потемки. Захотели — живут вместе, не понравилось — разошлись. Вы-то женатый?

— А я думаю, слишком много им сейчас дается, — сказала первая женщина с косами. — И сыт, и обут, и транзистор...

— Вы не дружите с сыном, — сказал Устинов. — Нет, я еще неженатый. С детьми надо дружить. Чаще всего они не попонимают родителей, потому что выросли в иной цивилизации. Для вас, например, образцом служила старшая сестра или подружка, а для него — целый мир образцов в кино, телевидении, журналах. Ремнем уже ничего не добиться. Только отдалитесь от него еще больше... Ну а как это, захотели — разошлись? А дети? А общее имущество? А опасность остаться одинокой? А взгляд на разведенных как на людей второго сорта? Нет, вы даже не подозреваете, какие силы охраняют семью. Здоровая семья — здоровое общество.

— Как с ним дружить? — задумчиво спросила женщина с косами.

— Вот женитесь, тогда по-другому заговорите, — усмехнулась смуглянка.

— Что ж, когда-нибудь женюсь, — сказал Устинов. — Вы не могли бы посмотреть, сколько тонн положено колхозу «Звезда»?

Когда он вышел из комнаты отдела сбыта, он не испытал радости удачи. Во дворе воробьи купались в белесой цементной пыли, и ему захотелось немедленно принять ванну, переодеться в чистое белье и забыть все, что было с ним в последние дни.

Он возвращался на электричке, потом втиснулся в последний вечерний автобус и два с половиной часа качался, на задней площадке, зажатый со всех сторон. За ним стояла девушка в синем цветастом платье и пыталась отодвинуться, уклониться, но в конце концов смирилась и мучила его своими сильными прикосновениями. Устинов не видел ее лица и не оглядывался.

В соседней с Углицкой деревне все вышли из автобуса. Он посмотрел на девушку, разочарованно отвел взгляд и зашагал домой. Да, все-таки домой, повторяя свой путь, который он проделал в первый день. Те же километровые столбики и темные борки встречались ему, тот же сухой проселок с сырой грядой грязи посредине и тот же месяц в небе, уже почти округлившийся и похожий на удивленное лицо. Но в первый день месяц смотрел тревожно и столбики стояли дальше друг от друга, чем теперь. Запоздалое чувство простора и спокойной силы владело Устиновым, и с этим чувством победителя он вошел в станицу, растянувшуюся в поздних сумерках тихими светящимися окнами.

Ни Щербакова, ни Ковалевского в Углицкой не было. «Гвардейцы» хоть и удивились ловкости Устинова, но вряд ли настоящему обрадовались его словам: «Нам отдают фонды четвертого квартала. Цемент можно забирать самовывозом». Один лишь Шурка, оставленный Щербаковым на хозяйстве, демонстративно пожал Устинову руку и одобрительно сказал:

— Шеф знал, кого брать! — И сразу простецки улыбнулся: — Мы твой одеколон распили. Тебе не жалко?

— Я давно хотел предложить его вам, — пожал плечами Устинов. — Но прошу больше не лазить в мой чемодан.

— Но мы же друзья! — укоризненно воскликнул Почестнев. — Да хочешь, могу ведро одеколону тебе купить? Подумаешь, в чемодан залезли! А ты запирай... Бутылку-то привезти не догадался?

Умытые, с влажными, еще как бы склеенными волосами, «гвардейцы» сидели на крыльце и курили. В клубе играла музыка, но идти на танцы, наверное, было нельзя.

— Ладно, выпили так выпили, — сказал Устинов. — Разговаривать нечего. Послышалась отдаленная дробь мотоциклетного мотора, потом по улице пролился низовой рассеянный свет фары, приехали Щербаков и Ковалевский. Они привезли хорошую весть: за шестнадцать километров от Углицкой отыскали объект. Щербаков тут же подарил его Устинову в обмен па самовывоз цемента и, прихрамывая, добрался до крыльца и задрал правую штанину.

— Шурка, где йод? — спросил он. — Мы малость навернулись.

Его колено чернело засохшей кровью.

— Шеф у нас лихач! — засмеялся Ковалевский. — Могли и гробануться. Мне-то ничего. По статистике водители гробятся чаще.

— Ну что там за объект? — спросил его Устинов.

— Они хотят коровник перестроить в свинарник. Работы недели на три. Шеф хват! Давали семь тысяч, а он выторговал двенадцать. — Ковалевский говорил энергично и радостно, обращаясь только к другу, но все же чуть громче, чем нужно было единственному слушателю. Он, казалось, вовлекал всех в свою удачу.

— Только бинт, — раздался из сеней Шуркин голос.

— Найди одеколон. У кого есть одеколон?

— Нету одеколона, — с досадой вымолвил Шурка. — Только бинт.

— Ладно, так заживет. — Щербаков опустил штанину. Ну, Миша, ты теперь доволен? — спросил он Устинова. — Завтра отвезу вас на объект. Я обещал, я держу слово.

— А мы так и договаривались, — сказал Устинов.

— Нет, Миша, ошибаешься! — продолжал Щербаков. Ты считаешь себя умнее всех, а посмотри на себя — кто ты! Работать еще не приноровился, с народом не нашел общего языка... Ну цемент достал! Любой бы на твоем месте достал.

— Колено болит? — спросил Устинов. — Надо приложить подорожник.

— Точно! — подтвердил Почестнев. — Подорожник лучше всякой химии! Сейчас нарвем.

— Да, Миша! — покачал головой Щербаков. — Парень ты неплохой... И молодец, что не обижаешься. Обижаются только дети да бабы... — Он повернулся к забору, где Почестнев жег спички, и спохватился: — Где Усик?

— Лег спать, — усмехнулся Шурка со снисходительной ласковостью. — Ты бы, шеф, тоже на боковую.

Перед сном Устинов записал: «Тарас рассказывает, как брали объект. Щербаков торгуется с председателем: «Набросьте еще полторы тысячи, пятьсот из них — ваши!» Председатель устоял. У прораба в доме был ремонт, в комнате стояла прислоненная к стене дверная коробка. Щербаков дернул ручку, шагнул и врезался лбом в стену. Рыжая борода, запавшие глаза-двустволка».

Однако утром переезд на новое место, устройство, осмотр старого коровника и, главное, сила власти над людьми — все захватило Устинова. Оглядев своих людей, шумно занимавших кровати в большой комнате и спорящих из-за мест у окон, он подумал, что это напоминает приезд студенческого отряда: хлопоты первых минут всегда одинаковы. Но на этом сходство закончилось. Он не знал «сынков», не представлял, как ими управлять. Лучше всего было сразу занять их работой и подчинить ею. Пока Ковалевский ходил в управление и на склад получать белье и инструменты, Устинов распорядился убрать комнату. Он повернулся к Усику и Деду, тридцатилетнему чахоточному сварщику, попавшему в разряд «сынков» из-за худобы. Но они промолчали.

— Может, ты, Афоня? — предложил Устинов широконосому лупоглазому парню, который упросил в последнюю минуту Щербакова отпустить его на новое место.

— Назначайте меня комендантом, за чистоту ручаюсь, — сказал Афоня.

— Давай.

— Я комендант? — Афоня отлянулся. — Боечин, хочешь, долг прощу? Вымоешь пол или триста раз по носу?

Устинову уже довелось видеть Афонины экзекуции, после которых уши и носы вспухали и синели. Боечин лег на матрац и рассеянно глядел в потолок. Афоня, улыбаясь широким ртом, наблюдал, как тот стряхивает пепел на пол, потом ушел в прихожую за ведром.

Услышав звяканье, Боечин поднялся и крикнул:

— Афоня! Я согласен.

— Ась? — высунулся Афоня, дурашливо морщась. — Кто звал?

— Я согласен, — повторил Боечин. — Сейчас вымою.

— Одумался, — укоризненно произнес Афоня. — Ну я пока еще добрый. Двести пятьдесят прощаю.

— Ты говорил — триста!

— Говорил. А что ответил? Нет, двести пятьдесят. А пол— так я тебя просто пощекочу, чтоб впредь быстрее думал.

— Уступи, Афоня, — сказал Устинов. — Надо начинать по-хорошему.

— Ладно, — неохотно согласился Афоня. — Не дают сделать из Боечина человека.

Когда вернулся Ковалевский, в комнате блестели влажные полы, пахло мокрыми досками, и он, понятливо улыбнувшись Устинову, долго шаркал у порога ногами. Потом принесли со склада белье, рукавицы, лопаты, ломы, пообедали и пошли работать.

Они очищали коровник от навоза, выламывали кормушки, срывали полы, и если кто-нибудь поднимал голову, чтобы оглядеться, то видел разбросанные в длинном сумрачном помещении редкие фигуры людей, занятых разрушением, и почти не замечал никаких результатов труда.

— Не останавливаться! — покрикивал Устинов. — Втянемся — легче будет.

— Начни соревнование! — усмехнулся Усик.

— Победителю — бутылка, — робко сказал Дед.

Лица обоих были забрызганы черной жижей, кое-где растертой полосами. Усик и Дед работали лучше других, уже сорвали весь пол на своем участке и добрались до лаг, сбитых огромными гвоздями. Одна из этих лаг, набрякший оклизлый брус, сорвалась с лома и освежила их лица вонючей жижей.

— Можно и бутылку в честь первого дня, — сказал Устинов.

Он по-новому расставил людей и отвел каждому участок работы. Снова застучали ломы, заскрипели гвозди, внешне мало что изменилось, однако все оживились: то ли определенный урок, то ли обещанная награда повлияли на них.

— Давай-давай! — торопил Ковалевский. — У шефа такой воли не было.

Они вышли из столовой и остановились в нерешительности. Солнце едва село, в небе прощально сиял голубой день. Столовая, магазин, правление колхоза и клуб располагались на возвышенности, откуда открывались ярусы красных и зеленых крыш, густые купы садов, угол тихого пруда, над которым по плотине пыльно катилась серая лава овечьей отары. Вслед за овцами проехал грузовик, полный женщин в платках, и остановился возле конторы. Замелькали оголившиеся колени, послышался смех. Из дома напротив выехал на мотоцикле паренек в оранжевом шлеме.

— У, куркуль! — с завистью вымолвил Афоня. — Девку посадит — и айда в лес. А что нам делать?

— Пошли в кино, — предложил Ковалевский. — А то зарезать кого-нибудь хочется.

Афоня радостно засмеялся, сделался со своим расплывшимся носом и широким ртом похожим на волчонка.

После кино Афоня собрал компанию играть в карты, снова обыграл Боечина и, наклонившись над ним, наотмашь бил его по носу, обреченно торчащему между двух потрепанных карт, закрывавших глаза. Дед из обрывков электропровода смастерил кипятильник и, насыпав в кружку полпачки чая, сварил черное пойло. Ковалевский бренчал на гитаре и тихо напевал:

— Я помню тот Ванинский порт и крик парохода угрюмый, как шли мы по трапу на борт, в холодные, мрачные трюмы.

Устинов раздумывал о том, что потратил больше пяти рублей на развлечения, а ведь Щербаков дал деньги только на еду. Он уже предвидел, что самое сложное начинается после работы. Но как их удерживать по вечерам, чем занимать их простые души, как сохранить между ними и собой ту особенную связь, которая есть и власть и доверие, — всего этого Устинов не знал. Глядя на ребят во главе с Афоней и на отделившихся от них Усика и Деда, он чувствовал, как все далеки от него.

Боечин лежал и читал половину старой газеты.

— Чего пишут? — приставал к нему Афоня.

— Что надо, то и пишут, — отвечал Боечин. — Новую игру придумали.

— А чего за игру? — отозвался Афоня.

— Тебе-то что?

— Как называется?

— Отстань.

— Трудно сказать?

— Бангладеш, — нехотя сказал Боечин.

— Чего? Бангладеш — это у них гора такая, выше ее нету, — с охотой и с ноткой сомнения заговорил Афоня. — По географии проходили. Там живут снежные люди.

Боечин промолчал.

— А что, не так? — спросил Афоня уже с большим сомнением.

— Могу сыграть в бангладеш, — предложил Боечин, сложил газету и пошел к дверям. Трудно было догадаться, что он задумал. Его лицо было невыразительно, хмуро и слегка обижено.

Афоня посмотрел ему вслед, отвернулся, но затем снова посмотрел.

— Э! Ну давай!

Боечин вернулся, показал несколько серебряных монеток на ладони, велел:

— Клади. Здесь полтинник.

Афоня поискал в карманах, набралось только тридцать копеек. Он просительно улыбался. Но Боечин согласился играть и с тридцатью.

— Называй цифру, — недовольно сказал он. — Лучше самую большую.

— Сто. Хватит?

— Я сказал, лучше самую большую.

— Ну тысяча.

— Ау меня две тысячи, Деньги мои. Бангладеш.

— Нет! — возразил Афоня. — А тридцать копеек?

— Я же выиграл! — сказал Боечин. — Все видели.

— Видели-видели! Так тебе и надо! — отвечали «сынки». — Не все тебе выигрывать.

— Ну отдай! — обескураженно протянул Афоня. — Это нечестно. — И, видя, что над ним потешаются, махнул рукой. — Черт с тобой!

Устинов взял в клубной библиотеке несколько книжек и, договорившись с библиотекаршей, сутулой девушкой в сером платье, что она будет давать ему книги даже в воскресенье, решил читать ребятам вслух.

Однажды, когда отец с матерью куда-то ушли, он сидел дома над шахматной доской, разбираясь с дебютным справочником в запутанных ходах староиндийской защиты. В ночном окне отражалась настольная лампа, яркое пятно клеток с фигурами, на кухне говорило радио. Он задумался о том, что на доске расставил фигуры не Миша Устинов, а двое других, теперь уже умерших людей. Он пошел на кухню, вытянулся, прижавшись спиной к дверному косяку, иссеченному уходящими все выше и выше зарубками.

— Пожалуйста... приручи меня! — сказал грустный мужской голос.

— Я бы рад, — отвечал ему ребенок, — но у меня так мало времени. Мне еще надо найти друзей и узнать разные вещи.

— Узнать можно те вещи, которые приручишь, — сказал мужчина. — У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

Слушая радио, он ощутил, что только что приобрел и потерял доброго искреннего друга, с которым мечтал стать таким, каким еще не был.

Готовясь читать, Устинов думал, что его будут слушать «дикие» от Деда до Боечина, однако этот замысел показался Ковалевскому безнадежным, и он предложил всех привязать к кроватям, не то разбегутся и подведут авторитет руководства. Когда Устинов собрал в комнате людей, Тарас хотел выйти на улицу. Михаил попросил его остаться.

— Я прочту настоящую книгу, — сказал Устинов. — Ее написал один военный летчик. Он погиб в сорок четвертом году. Если кому не понравится, пусть тихо выйдет и не мешает.

Он начал читать громким, чуть монотонным голосом, не поднимая глаз и словно не слыша шепота, скрипа, шагов. Затем — по-видимому, люди стали привыкать — сделалось тихо.

Устинов прервал чтение на том месте, где когда-то остановилась радиопередача, и, улыбаясь самому себе, закрыл книгу.

Ковалевский высунул вперед подбородок, показывая на дальний угол: там Дед спал в одежде, лицом к стене, а Усик полулежал с закрытыми глазами. В другой стороне комнаты Афоня тасовал колоду. Стеклянный разглядывал в зеркальце созревший на лбу прыщ. Белобрысый мордвин Федя Пьянзин спал, свернувшись калачиком. Боенчин, Сухомлин и младший Почестнев сонно глядели на Устинова со своих кроватей. Михаил поморщился и ответил Ковалевскому:

— Да, ты прав.

— Хорошо читал, — сказал Тарас и погромче, чтобы все слышали, добавил: — Сейчас во французской армии психологи по «Маленькому принцу» определяют умственные способности новобранцев. Если кому скучно, он кретин.

— К-х! — солидно прокашлялся Федя Пьянзин.

— Молодец! — похвалил его Ковалевский.

— А еще читать будете? — спросил младший Почестин. — Вон Афоня звал, мы не пошли.

— Значит, понравилось? — спросил Устинов.

— Хорошая книга! — объявил Афоня. — Усик, ты тоже не спал?

Устинов так и не понял, отчего все они при явном безразличии хотели внушить ему, что его чтение им пришлось по душе.

Ковалевский был вынужден объяснить, что Устинова пожалели, что народ, увидев перед собой снисходительного московского барчука, пылко старавшегося развеять его темноту, не знал, чего от него хотят.

Однако Устинов заспорил, доказывал, что надо дать им ощущение дома, что Щербаков видит в них рабочий скот и развивает только скотство. Он решил продолжать чтение.

— Проще сыграть в футбол, — возразил Тарас.

Дневная работа двигалась прежним настроем, перевалила срединный пик. В полдень приехал Щербаков. Он, чуть прихрамывая, прошел по коровнику, потом отозвал студентов и разочарованно сказал:

— Я думал, вы уже кончаете!

Ковалевский кивнул на черные подсыхающие горы, наваленные вдоль белых стен, начал объяснять, что быстрее никак не возможно. Щербаков пытливо смотрел на него тяжелым взглядом, который, казалось, не смотрел, а только видел. Борода, закрывавшая лицо, усиливала это впечатление.

— Как вы с народом? — подозрительно спросил он.

— Пока бог миловал, — сказал Устинов. — Все нормально.

— Нормально, когда деньги на руках. А сейчас ненормально.

— Ну, это демагогия, — пожал плечами Устинов. — Люди работают без лени, отношения у нас хорошие, даже дружеские. Живем в чистоте, каждый день моют полы и купаются. Разве это не нормально?

— Слишком ты самоуверен, — с укоризной произнес Щербаков. — Рано, Миша. Еще рано!

— Шеф, надо бы купить футбольный мяч, — сказал Ковалевский. — Помнишь, что говорил Наполеон? Духовная сила относится к физической как три к одному. Хорошо после работы погонять мячик. Полезно для дела.

— Мелко, Тарас! — улыбнулся Щербаков. — Что там мячик? На днях кончаем в свинооткормочном, я устраиваю пир с шашлыками. Вот это будет разрядка. А когда вы закончите, и вам пир закачу.

— Зачем нам пир? — спросил Ковалевский. — Дешевле купить мяч.

— Ну заладил! — оборвал Щербаков. — Без меня ты совсем попал под каблук Устинова. Не похоже на тебя, Тарас! Ты же мужчина!.. Да, еще есть сложности. Вы втягиваетесь в настоящее дело. Но у вас власть! Я вам дал неограниченную власть над своими людьми, а вас тянет на развлечения. Надо так работать, чтобы сил хватало только пожрать и дойти до дома. А если у вас по-другому — значит, вы развращаете моих людей.

— А ты скажи им, что они лотрыжничают, — заметил Устинов. — Ты их только оскорбишь. Они кто угодно, но не лодыри.

— Да ты меня учишь? — с добродушной грубостью спросил Щербаков. — Хочешь, поменяемся местами? Не учу... Давай! — закричал он с воодушевлением. — Держи их в кулаке! Мотайся! Забудь про жратву! Или ты привык по расписанию? Давай попробуй. А то в чужой лодке щука толще? Или — опять демагогия?

— Ладно, — заметил Ковалевский. — У тебя одни привычки, у нас другие. Не будем ссориться.

— Кажется, еще не ссоримся, — сухо вымолвил Устинов.

— Ну не обижайся на правду, — сказал Щербаков. — Показывай, Тарас, как устроились. А ты, Миша, оставайся пока здесь.

Ковалевский чуть смущенно посмотрел на Устинова и пошел за Щербаковым к мотоциклу.

«Мы еще поборемся, — сказал себе Устинов. — По-моему‚ шеф начинает чего-то бояться».

Он взялся за лопату и стал работать, но вскоре объявил перекур. Ему не хотелось рассуждать с самим собой — пусть и ребята порассуждают, выберут, что лучше: пир или свобода? Именно так резко сложилось в его мыслях, пир и свобода. Пусть выскажутся, чем бы они хотели заняться вечером, если у них останутся силы, ведь они не только люди Щербакова.

Однако упоминание о шашлыках вызвало в бригаде совсем не то оживление, которого он ждал. Усик стал вслух мечтать о ночных кострах, о розовых бараньих тушах, о чаде жареного мяса, ящиках водки, диких танцах, о бушующей в жилах небывалой силе. Глаза Усика глядели не на Устинова, а куда-то во тьму пира и горели хмельным восторгом.

— Шеф любит с нами погулять, — радостно сказал Афоня. — Эх, дурак я, сам себя наказал!

— Чем ты наказал? — спросил Устинов. — Ты никогда баранины не ел?

Но он уже понимал, что не сможет переубедить их, что Афоня, с четырнадцати лет ездивший с Щербаковым, — дикарь, кочевник и останется им, как бы Устинов ни желал другого.

Проводив Щербакова, вернулся Ковалевский и вяло принялся за работу. Яркое солнце светило в оконные дыры, манило наружу из сырого полумрака.

— Зря его дразнишь, — сказал Тарас. — Ничего не изменишь, только осложнишь нам жизнь.

— Он хочет нас поссорить, — ответил Устинов. — Разве не видишь, что это ему выгодно? Не такой уж он жадный, чтобы пожалеть пятерку на мяч. Просто ему не нужны уверенные в себе люди. Их уверенность — это шеф. Их идеал шеф. Справедливость, культура, будущее — все шеф!

— Что ты хочешь доказать? Миклухо-Устинов среди аборигенов Южного Урала.

Впоследствии Устинов не раз вспоминал обстановку «дикой» и снова шел тем же путем. Пусть его чтение всегда дослушивал лишь один человек, пусть другие, продав кому-то цемент, пьянствовали с Усиком возле костра за прудом, но все-таки Устинов достигал своего и в неудаче, ибо неудача это еще не поражение. Уже став отцом и наблюдая в дочке свои интонации голоса, свою детскую горячность, упрямство, нестойкость, драчливость, он понял, что его задача перед жизнью состоит в том, что он дал жизнь другой жизни и не должен жалеть себя.

— Афоня, — спросил тогда Устинов своего единственного слушателя, — почему же ты остался?

— Не знаю, — ответил тот. — Остался, и все. Мне осенью в армию.

И все. Наутро проворовавшийся Усик был отправлен обратно в Углицкую. Вскоре Щербаков увез туда всех ребят, оставив Устинова и Ковалевского для обеспечения бетонных работ. Объяснил это тем, что он уже построил коровник в свинооткормочном совхозе и хочет быстро закончить дело в станице.

— Я ему завидую, — признался Тарас. — У него вся сила идет в дело. Власть для него не цель, а средство дела.

— Но ты бы не хотел стать на его место, — сказал Устинов. — Он из другого времени. Это наша родная полутатарщина — давить, сеять недоверие, унижать. Слава богу, мы с тобой другие. Если бы у нас была в почете семейная история, мы, должно быть, и докопались бы до подобного предка в пятом или шестом колене. Говорят, у меня в роду была пленная турчанка, вот ее и пленил какой-нибудь такой крутой мужик. А теперь вытащи его в современность, подкрась — готовый Щербаков. В чем же тогда прогресс? Нас учили, что прогресс — в смягчении условий жизни и нравов. Убедил?

— Убедил! Проигрывать тому, кто ниже тебя, позорнее всего. Плевал я на твой прогресс, если с ним мы не можем выдержать! Мы приехали зарабатывать, и надо держаться так! — Ковалевский поднял сжатый кулак.

— Так мы и держимся, — сказал Устинов.

Спустя четыре дня Щербаков и Шурка привезли всю «дикую», больше тридцати человек, и еще одну бетономешалку.

Здесь был и Усик. Он держался молодцевато, показывал «гвардейцам» жилье, на студентов совсем не смотрел. Весело, с криками и руганью «дикая» кинулась захватывать места, воровать друг у друга одеяла и подушки, сгонять «сынков»-старожилов с кроватей. Щербаков исподлобья наблюдал за устройством и не вмешивался. «Надолго! Сколько надо, столько и пробудем! — ответил он на рос Ковалевского. — Отчитывайтесь, что успели приготовить?»

Потом он выстроил людей перед коровником и давал задания. У него на руках лежал вислоухий щенок. Он почесывал его и шутил с Шуркой.

— А куда мне вас? — спросил он у студентов. — Свое дело вы сделали. На черную работу — неловко. А другой нету. Куда, Шурка?

— К Усику на бетон, — сказал Шурка. — Авось подружатся.

— Гы! — засмеялся Афоня. — Везет Усику, как утопленнику.

— Любую работу, Миша, надо уметь делать, — сказал Щербаков. — Или ты особенный? Тебе не нравится?

— Пока еще нравится, — ответил Устинов.

— Шеф, копна за Усика обижается, — вполголоса заметил Шурка.

— Сами решайте, — усмехнулся Щербаков. — Захотите — отправлю, не захотите — пусть остаются.

— Копна-а! — озорно крикнул Шурка. — Чего хотите? Оставим или пусть катятся в свою Москву?

На его нежном лице вокруг рта напряглись мускулы, брови низко опустились, словно он хотел повторить вдохновенную мимику Щербакова.

— Пусть катятся! — нагло, компанейски и с каким-то добродушием ответил старший Почестнев. — На что они теперь шефу? Теперь мы сами!

— Братец на дурное всегда первый, — негромко отозвался на левом краю строя голос младшего.

— Прибью, Иван! — пригрозил старший.

— А кто тебе штаны будет гладить?

— Кончай базар! — цыкнул Шурка. — Усик, чего скажешь?

Усик густо налился кровью, как наливаются только блондины, но промолчал.

— Ладно, — сказал Щербаков, — давай работать.

Он предпочел проститься скрытно, спокойно, по возможности дружелюбно. Вечер лучше подходил для прощания, и оно началось еще за ужином, когда Щербаков и Шурка подсели за стол к друзьям. И на голубом пластике столешницы сразу появились тарелки с молочным супом и жареной бараниной, поданные расторопным «сынком».

— Как в институтской столовой, — кивнул Щербаков на пластик. Что Миша надумал после института? В аспирантуру? Тебе надо в аспирантуру, а Тарасу на производство. Ты кабинетный человек.

— Молодец, достал цемент! — сказал Шурка, блестя золотыми коронками; т

— А с Усиком вы дали маху, — вздохнул Щербаков. Копна уж хотела рвануть сюда, воспитывать вас.

— Да, дали маху. — Шурка тоже вздохнул. — Копну обидели.

— На кой черт держать ворюгу и пьяницу! — усмехнулся Ковалевский. — Ты сам не мог с ним сладить в Углицкой и нам подсунул.

— Ладно-ладно, — ответил Щербаков. — Не заводись. Я сам виноват: надо было предвидеть, что вы не уживетесь.

Спокойный дружеский ужин, один из многих однообразных привычных столовских ужинов, имеющих свой стиль, свою замкнутую культуру и, должно быть, приучающих едоков к терпению. Насытились, вышли... Стояли у штакетника, а Щербаков подсчитывал: работали неполный месяц, проели по сотне рублей... Ни досады, ни смущения не слышалось в его голосе. Мы трезвые мужики, признаемся, что нам лучше расстаться. Тарасу давал двести, Михаилу сто рублей.

— Смотри, шеф! — пригрозил Ковалевский. — Когда нибудь мы придем за долгом.

Щербаков оглянулся на Шурку, и оба улыбнулись.

— Я бы на вашем месте по-человечески попросил, — предложил Шурка. — Шеф у нас жадный. Не гордись, Миша, попроси!

За ними были деньги, вероломство, сила. Чего они еще хотели?

— Ты должен отдать наше, — сказал Устинов.

— Иначе будем драться, — предупредил Ковалевский и отступил влево, Устинов — на шаг вправо. — Плевать, что вас тридцать рыл. Вам придется нас убить или отдать наше.

Щербаков мгновенно повернул голову вправо, влево.

Шурка прикрыл его со стороны Ковалевского. Их перестроение было грозное.

Тарас вытащил из-за спины короткий арматурный прут. Кто знает, когда он успел сунуть его под пояс. Шурка качнулся вперед на носках и оглянулся, ища своих. Возле дома сидел Усик, строгал ножом березовую чурку.

— Эй! — крикнул Шурка.

— Тихо! — Щербаков дернул его за руку. — Оставь нас. Никому ни слова. Я здесь сам договорюсь.

— Чего? — отозвался Усик.

— Ладно, — отмахнулся покрасневший Шурка и пошел к нему, озираясь.

— Ду-рак, шеф! — раздельно сказал Ковалевский. — От жадности можешь потерять весь свой бизнес.

Щербаков стал смеяться, вскинул голову — и прижимая к груди руки:

— Дурак, дурак! Чего я с вами связался. — Он шагнул к Тарасу и тронул его за плечо:— Оставайся. Я одному Шурке плачу тысячу. Тебе тоже будет тысяча. Честное слово! А вдвоем вы мне не нужны. Устинову дам три сотни. Плюс сотня за харчи. В каком отряде заработаешь четыре сотни за месяц? А ты оставайся!

— Брось, — хмуро сказал Ковалевский. — Брось. Мы друзья. Вдвоем приехали, вдвоем уедем. А с тобой мы расстанемся по-хорошему.

— Я тебя уважаю, Тарас.

—И я тебя уважаю. Сколько даешь?

— Правильно, друга не бросают. Тогда я тебе даю триста, а ему двести. Как в стройотряде. Согласен?

— Шут с тобой! Давай.

Спустя несколько лет Устинов вспоминал Щербакова без ненависти и думал о своем тогдашнем желании его убить как о минутном затмении. Все ушло. Забылись даже лица. Лишь один лупоглазый губастый Афоня легко вставал перед внутренним взором. И Устинов глядел из своей московской безопасной дали, будто шарил телескопом по ночному небу. Эй, дикий кочевник, где ты теперь? Ушел в армию, возмужал, выворотил жизнь светлой изнанкой? Или набрал бригаду и сидишь с ней у огня перед дымящимся на углях мясом?

Глава вторая

Двое загорелых парней нетерпеливо смотрели в окно самолета. Они возвращались домой. Пока сохранялся дом, они оставались детьми. Устинов закрыл глаза. Он вспомнил, как давным-давно отец говорил ему, что духовная сила относится к физической как три к одному: понимаешь, сынок, один смелый одолеет троих... Устинов хотел бы думать, что своей стойкостью он полностью обязан отцу, но это было не так. Любовь к нему складывалась из гордости, жалости и прощения. Мой старик — это образ того, кто качал его на своих простреленных ногах, строил с ним из лавки автомобиль, учил плавать, застенчиво пытался объяснить, почему не надо торопиться с женитьбой, подразумевая не женитьбу, а опасность заражения венерической болезнью. Отец никого не боялся, однажды дрался с пьяными шоферами... Он был выдающимся инженером, хотя из-за войны не закончил институт. Его авторские свидетельства, отмеченные красными печатями с алыми лентами, заполняли целый ящик письменного стола. Однако в будничной жизни он довольствовался умением ладить с начальством, брал в соавторы директора института и каких-то столичных деятелей.

— Спишь? — донеслось до Устинова.

— Угу, — буркнул он и открыл глаза.

Тарас, высунув вперед твердый угловатый подбородок, с улыбкой глядел сверху вниз. Толстые рыжеватые усы придавали ему добродушно-покровительственный вид.

— Мама испечет пирог, — сказал Устинов.

Он угадал — пирог, конечно, был испечен. Зато во многом другом ошибся и лишь спустя годы смог судить трезво, как и положено человеку его профессии.

Мать была домохозяйкой, как и девять десятых всех женщин послевоенного времени. Ее круг, независимо от ее желаний, очертила семья, в которой она, пока была здорова, занимала последнее место. Мать обладала бесконечным терпением и из года в год выдерживала тяжелую нагрузку, понятую Устиновым лишь при подготовке его кандидатской диссертации. Он никогда не подозревал и даже не сразу поверил специальным исследованиям, что ее незаметный труд, например только при стирке и развешивании белья, брал столько же сил, сколько работа тракториста, глажение было не легче работы каменщика... По-видимому, первым толчком к диссертации было глухое чувство вины, осознанное лишь много лет спустя, когда он уже ничем не мог ей помочь... Статная высокая женщина с сине-серыми добрыми глазами, не обременяя близких требованием внимания, отдыхала в разговорах с такими же, как она, соседками-домохозяйками, чьи идеалы прочно опирались на плато семейного быта. Рано или поздно однообразная жизнь должна была тупо перемолоть на своей неостановимой мельнице ее здоровье и душу и отшвырнуть еще дальше от мужа, и без того удаленного пространствами неведомой ей инженерии. Подобные истории творились вокруг нее, вокруг двора, составленного тремя большими домами, вокруг, казалось, всего города. Слухи о супружеских изменах, уходах мужей были привычным фольклором того времени, не подкрепленные статистикой разве что только по причине жесткого закона о разводах. Устинову легко было догадаться, почему после изменения этого закона статистикам прибавилось работы ровно вдвое и почему отмененный закон был всеми своими жилами связан с войной. (Вообще же, считал он, достойны презрения и, увы, неотвратимы первые атаки молодого критического ума, всегда направленные на оценку родительской судьбы.) Мать знала, что отец, некогда покоривший ее страстной влюбленностью, давно не питает к ней ничего, кроме прохладной привычки, и знала, что ей нечего противопоставить неостановимому ходу мельницы. Он приносил ей книги из институтской библиотеки, дарил на Восьмое марта и дни рождения цветы и флакон духов, из года в год повторяя это неизменное сочетание, и считал себя хорошим мужем. Порой она просила пойти с ней в кино или погулять, но он находил причину отказаться. Устинов замечал, как она поникает, опускает взгляд и неслышно уходит на свою территорию кухни. Однажды, когда отец выступал по телевидению, показывая популяризаторские фокусы с взрывами (он был из авторитетов в создании взрывобезопасного электрооборудования), мать завороженно смотрела на экран и с горечью вымолвила:

— Как много он знает! Он там, а мы здесь...

И ее «там» означало не телевизионный экран, а нечто связанное с ее страданиями, о которых Устинов имел смутное представление и боялся углубляться в них. Знание в ее словах означало пропасть между нею и мужем.

Она оказалась права — пропасть росла. В голосе отца зазвучали раздраженные интонации, и, хотя он всегда спохватывался, возвращался к своей обычной ласковой речи, обогащенной уменьшительными суффиксами, что, как он полагал, должно выражать его любовь, эти язвы беспричинного раздражения все увеличивались. Отец даже разругал ее старомодную прическу, послевоенный «паж», локоны которой доходили до плеч. У матери были густые каштановые волосы, и Устинов возразил отцу, что, например, ему ее прическа нравится. Его защита, должно быть, пристыдила. Больше о моде не говорилось.

Но их ничего не могло спасти от усталости, от обязанности каждодневного общения, ставшего принудительным и рождающим тоску по новому.

Теплый ночной ветер дул в аэропорту. В траве газона торчали светлые опавшие листья. Над фонарями, окружавшими площадь, начинался темный воздух, который в вышине темнел еще сильнее, но у горизонта обрывался зеленовато-фиолетовой полосой.

Донесся женский голос, сказавший с южнорусской интонацией:

— Та хде они подевали все такси?

Устинов был дома. Надо было только позвонить и сказать: «Я вернулся», чтобы тотчас родные голоса ответили ему.

— Мама, это я! Я прилетел. Как вы?

— Приезжай, сынок, — попросила мать.

Ни радости, ни интереса не услышал он в ее голосе.

— Мама, ну как вы? Не ждали, да? — Он пробивался к ней, борясь с тревогой, которая заполняла его.

— Мы здоровы. Приезжай.

Он вышел из будки. Скрипнула железная дверь. Поехал просторно освещенный изнутри троллейбус. Стройная, высокогрудая молодица повернулась к Устинову, и ее взгляд что-то сказал ему.

Спустя полчаса он обнимал маму, охотно подставлял щеки для все новых поцелуев, предвидя, что обряд встречи матери с маленьким сыном закончится с появлением отца,

— Мишенька, Мишенька! — говорила мама. — Совсем большой.

Он чувствовал, что она по-прежнему отдает ему больше, чем он мог вернуть ей, и неизвестно почему тяготился.

— Батя! — крикнул он. — Встречай!

— Его нету, — ответила она, поникнув. — Он нас бросил, и я теперь одна. Тебе, наверное, сердце подсказало, что я одна?

— Как бросил? — усмехнулся Устинов. — Что тут у вас происходит?

Но он сразу понял, что все случилось именно так, как она говорит. Они его обманули. Может, даже не вспомнили, что он существует и вернется домой. Он покачал головой, глядя с ласковой снисходительностью на ее одутловатое лицо, виноватые тусклые глаза, крашеные красноватые волосы с широкой седой линией пробора.

— Старая? — спросила мать. — А он молодой? Всю жизнь прожили, а он бросил. Мне так стыдно, Миша, что во двор не могу выйти... Ну идем. Тебе надо поесть. — Она, тяжело переставляя ноги, пошла на кухню.

—А где он?

—У нее, — не поворачиваясь, сказала мать. — Сучка.

Устинов остановился на пороге своей комнаты, теперь бывшей, потому что сюда перебралась мать. Вместо тахты стояла кровать с никелированными спинками. Полуразобранная постель оставляла впечатление незавершенности. Наверное, телефонный звонок застал мать за приготовлениями ко сну. На столе лежали очки и раскрытая книга. Пахло чем-то лекарственным.

Во второй комнате было темно, слабо блестели стеклянный абажур настольной лампы и прутья кровати. С кем он должен бороться, что делать, что противопоставлять распаду — эти вопросы не имели ответа. Устинов возвращался домой, но вернулся к чему-то другому. «Завел бы любовницу, —подумал он. — На старости лет уходить из дома — это идиотизм. — И тут же раскаялся: — Я не знаю, почему он ушел. Чем они жили без меня, да и со мной — разве я это знаю? Я ничего не знаю. Он мой отец, она моя мать».

На кухне Устинов увидел, как мать наливала в чайник кипяток, наклонив к плечу голову и высоко подняв дрожащий локоть.

— Дай мне, — сказал он и заварил чай.

— У меня есть молочная лапша, — сказала мать. — Я же не знала, что ты приедешь.

— Сейчас умоюсь, — ответил он. — Молочную лапшу я всегда любил, ты забыла.

— Не забыла. Просто другого ничего нет.

— У тебя нет денег? — спросил Устинов.

— Есть. Что деньги? Мне стыдно выходить, я тебе уже говорила.

— Я утром все куплю. Кого ты боишься? Масляевых! Или этих старых дев?

— Нет-нет, — забеспокоилась она. — Они мне иногда помогают. Ты с ними не разговаривай, а то... ты уже взрослый мужчина, Миша, что ты им скажешь? Чтобы не думали, что от меня ушел муж? Ноги у меня совсем плохие.

— А что с ногами? Ты была у врача?

— Зачем мне врач? Я завариваю землянику, делаю компрессы из чистотела. Я никакому врачу уже не нужна. Даже если бы ты бы врачом, что бы ты сделал? Положил бы в отдельную палату и прикрепил сиделку? Ну иди купайся. — Мать с улыбкой отпустила его, и он как бы спохватился и ушел в ванную.

«И он тоже был таким, — думала она, удерживая внутренним зрением почерневшее сухощавое лицо сына. Она механически открыла почти пустой холодильник, подвинула на огонь кастрюлю. — Это мой завтрак. Утром приготовлю ему яичницу. Да, такой же. Почему я не вышла за Виталия? — Она попыталась вспомнить ухаживавшего за ней мужчину, но это не удалось. На миг мелькнуло какое-то белозубое пятно. — Он должен пойти к нему и сказать, чтобы вернулся. Он послушает. Он вернется. На что ему молодая? Он старик, храбрится, а все равно старик. Надо отнести Мише полотенце».

Тяжело ступая распухшими ногами, мать зашла в его комнату, зажгла свет и, глядя на зеленый абажур лампы, неодобрительно пошевелила губами, как будто за столом спиной к ней сидел он. В ней шевельнулась неодобрительная же полумысль-получувство. В шкафу рядом со стопкой разноцветных полотенец она увидела его майки, отвела взгляд, потом снова посмотрела. «Миша приехал, а тебя нет, — сказала мать. — Ты даже не знаешь. Ребенок всегда с матерью. А ты с кем? Пусть я старуха, но сын-то мой. А молодая сучка загонит тебя в могилу. Разве она будет стирать тебе майки и носки? Скорее сам будешь ее обстирывать. А отвар ромашки? Ты ей не скажешь, а она не догадается».

Вспомнив о его слабых глазах, она почувствовала, что начинает жалеть его, но это не было ей приятно, она только удивилась, что может и жалеть.

Она накормила сына, но о нем больше не сказала ни слова. Михаил тоже не заговорил об отце.

— Сходи к соседкам, поблагодари, что помогают мне, — сказала мать. — Сходишь?

— Конечно, — ответил сын, подумав, что с утра поедет к отцу.

Проснувшись в чистой, почти не смятой за ночь постели, он вспомнил «дикую», обрадовался, что все уже закончилось и что впереди целый месяц каникул. Он тут же потрудился забыть прошлый месяц, думал только о будущем, и отсутствие отца воспринималось теперь как случайное событие, которое он легко поправит.

— Как ты спал, сынок? — спросила мать.

— Прекрасно, мама. Дома хорошо спится. А как ты?

— Я плохо сплю.

— Надо больше гулять, — наставительно-ласково сказал Устинов.

— Больше? — улыбнулась она. — С моими ногами?

Они стали завтракать. Устинов быстро закончил глазунью‚ не насытился и, намазав маслом большой ломоть хлеба, съел его, запивая горячим чаем, который привык пить, почти не остужая. Мать съела полтарелки овсянки и спросила, не хочет ли он каши. Устинов сказал: да, хочу. Она пошла своей ныряющей походкой к плите, навалила в тарелку горку каши, и он все съел.

— Помнишь, как ты устроил пожар в Карловке? — спросила мать, показав на свой желтоватый с неглубокими частыми морщинами лоб. — Там была колючая проволока... Вот здесь, видишь? — Она нащупала маленький шрам. — Помнишь? Я налетела на проволоку. Стоял такой дым, что ничего не было видно. Ты ему будешь звонить? Я знаю, он хочет вернуться, но гордость не позволяет. Скажи, что я его прощаю, пусть возвращается.

— Угу, — ответил Устинов. — Напиши список, что мне купить.

— Я приготовлю бисквиты, вечером позовешь Тараса... Помнишь, на твои дни рождения я всегда готовила бисквиты?

Устинов не стал возражать и подумал, что они с Тарасом действительно могут посидеть вечером хотя бы полчаса, чтобы она не скучала.

— Ну так напиши список, — повторил он. — А я пока позвоню.

— Кому позвонишь? — Мать поглядела на него испуганно-открытыми глазами и спустя мгновение сосредоточенно искала карандаш.

Грузно наклонившись над ящиком, мать сосредоточенно перебирала хозяйственные мелочи, какие-то пакетики, мотки шпагата, пузырьки с цветочными семенами.

Он позвонил и сказал, чуть волнуясь:

— Папа? Я приехал. Здравствуй.

— Миша? — весело спросил отец. — Ты дома? Можешь приехать? Хотя нет, погоди... — Он помолчал и продолжай с оправдывающейся интонацией: — После двух я свободен. Как? Ты не сильно занят?

— Хорошо, — согласился Устинов. — Мне еще нужно купить маме продукты.

— Ты меня не очень ругай, — сказал отец.

Мать сидела на кухне и смотрела остановившимся взглядом поверх очков.

— Написала? — спросил сын, беря листок со стола. — Так. Хлеб, молоко, говядина, масло, мука, яйца, сметана... Будет сделано, мама! Давай сумку побольше.

— Нет, он не придет назад, — вздохнула она. — Я его знаю. Ты... ты все равно скажи! — она снова вздохнула. — Прости меня, сынок, так стыдно на старости... — И закрыла лицо рукой, крупно вздрогнула всем свои большим телом.

— Мама! — строго сказал Устинов. — Он меня послушает. Успокойся! Послушает.

— Иди, — сказала она, не отнимая руки. — Я успокоилась. Иди.

Устинов вышел из подъезда, собираясь пройти через двор, но почувствовал, что идти таким путем почему-то неловко, а хочется сразу обогнуть угол дома (он жил в последнем подъезде) и идти в магазин по улице. Причина, мешавшая ему, была еще непонятна. Оглядевшись, увидев в углу знакомую фигуру ученицы шестого или седьмого класса, которая в его отсутствие выросла и вот качала перед собой голубую коляску. Устинов подумал, что теперь ему неудобно встречаться со старыми знакомыми.

Купив в гастрономе продукты, Устинов зашел в винный отдел и носом к носу столкнулся с соседом, краснолицым отставным подполковником. Гордиенко что-то дружески прогудел, не отнимая от губ стакана с вином, и, допив, повернулся так, что почти прижал Михаила к прилавку, ожидая, когда тот засунет в свою сумку купленные бутылки.

— Отслужил, солдат? — спросил Гордиенко добродушно-безразличным голосом. — Ты ведь в Германии служил?

Должно быть, все отсутствующие воспринимались Гордиенко одинаково. Устинов вспомнил висевший у соседей карандашный портрет в застекленной раме: сероглазый молодцеватый генерал-майор Гордиенко с веточкой в руках у садового забора. Неизвестный художник, наверное, доставил Гордиенко большое удовольствие, произведя его в генералы.

— Выпьешь, — предложил сосед. — Раньше ты вот таким был. — Он провел ладонью вровень с мраморной доской прилавка. — А теперь ты гвардеец! Сонечка! — велел он продавщице. — Налей-ка ему стакан, а мне чуток, на два пальца, чтобы чокнуться.

— Нет, в другой раз.

Дома Устинов позвонил Ковалевскому и предложил вместе пойти на рынок.

Тарас был хмур, возбужден — по-видимому, тоже что-то случилось.

— Отец от нас ушел, — сказал Михаил.

— Я знаю, — ответил Ковалевский, глядя сердечным, поглупевшим взглядом.

— Ты звонил Маше? — спросил Устинов. — Давай позовем ее. Мама приглашает нас на ужин. Помнишь, как я выстрелил пластилином из воздушки и попал ей в руку? Она даже не заплакала? Оспина на всю жизнь, наверное, осталась.

— Эх, напиться хочется! Тебе не хочется?

— Вы опять поругались?

— Уехала к бабке во Львов, — сказал Ковалевский.

— Ну и что? — усмехнулся Устинов. — Лети во Львов.

— Я бы полетел... Она там с матерью.

Ковалевский отвернулся, стал смотреть через улицу на закрытую бетонным забором и обросшую густым кустарником водонасосную станцию. Там когда-то был тайник, в котором хранились винтовочные гильзы, ржавый револьвер без барабана, противопехотная граната без запала. Пирамидальные тополя шелестели блестящими жесткими листьями, как будто текли волнами на несильном ветру. Листья легко загибались на длинных черенках и переворачивались беловатой изнанкой.

— Пошли пешком, тут же рядом, — сказал Ковалевский.

Улица вела к центру города, называлась Первой линией, и город шел навстречу с бывшими каменистыми пустырями двадцатилетней давности, застроенными белыми кирпичными домами, с кукурузными полями, теперь скрытыми трибунами восьмидесятитысячного стадиона, с яблоневыми и вишневыми садами, превратившимися в подстриженные тополя, акации, клены.

— А все-таки мы трусы, — сказал Устинов. — Не знаю, что мы могли сделать...

— Он сам трус! — ответил Ковалевский. — Сила на его стороне, да? Но он заплатил нам больше, чем мы заработали бы в отряде. Не хотел, а заплатил!

— Ему не нужен шум. Мы для него два муравья, он мог нас вышвырнуть — и тогда что? Брать ружье, приставлять к его башке?

— Примерно так, — весело кивнул Ковалевский, — поэтому он и заплатил. Как учил старик Гегель? Господином становился тот, кто не боялся смерти, а раб боялся.

— Я бы выстрелил, — подумав, признался Устинов. Этого-то я теперь и боюсь.

— Ну сейчас не стреляют, достаточно одной готовности.

Устинов вошел в кабинет, окликнул отца, и тот, подняв голову, улыбнувшись, засмеялся, встал из-за стола, и они обнялись. От щеки отца пахло привычным запахом одеколона. На мгновение Устинов забылся. Лицо с высоким лбом, прямым, твердо очерченным носом, черными глазами под толстыми стеклами очков выражало иронию, симпатию и радость.

— Ну, как поработал? — спросил отец.

— Поработал. Поднимал сельское хозяйство.

— Садись. — Отец кивнул на ряд стульев вдоль стены, наполовину освещенный ярким солнцем. — И на сколько подняли? На недосягаемую высоту? — Он подхватил шутливый тон, словно пробуя его удобство.

— О, да! Выше некуда, — сказал Устинов, не желая поддерживать этот тон и все же поддерживая. «Если бы не мать, — подумал он, — мы бы никогда не осмелились заговорить просто».

Они сели.

— Стало быть, выше некуда? — Отец похлопал его по коленке. — Совсем взрослый мужик стал...

— Мама очень плохая.

Отец сгорбился и смотрел на свои тяжелые руки с белыми, чисто промытыми пальцами.

—На балконе кресло с одеялом. Сидит в тени, без дела, без книги, думает. Ветер шевелит волосы, а она сидит. Все кончилось, ты понимаешь? Ей некуда идти, больше некого ждать.

— Да, Миша, да...

— Ты не должен ее бросать.

— Я люблю Раису, сынок. Давно. У меня лишь она... Я хочу вас познакомить. Ты тоже попробуй меня понять...

— Ты не должен ее бросать.

— Ну что ж... Когда-нибудь ты поймешь, а я уже буду далеко. Тебе еще долго жить...

— Значит, не вернешься, — вздохнул Устинов. — Я уеду, у тебя есть Раиса... Пусть мама умирает в одиночестве?

Отец посмотрел удивленно и виновато.

— Да, да, — сказал он. — Конечно, ты прав. Я старый облезлый козел. Но я ее люблю, сынок. Ты любил когда-нибудь? Наверное, еще не успел, не знаешь, что это с тобой творит. Но ты живешь, когда любишь... Я тебе никогда не говорил, что есть любовь к женщине. Я сам толком не знал. Я за тебя боялся. Всегда боишься, чего не понимаешь. А выходит, что боишься своей жизни... Моя дружба с Есауловым?! Теперь стыдно. Заискивал, брал в соавторы... Чего я боялся?

— Но ты любил маму, — сказал Устинов. — Она прощает тебя, и ты должен вернуться. Сегодня она печет пирог. Может, ты придешь?

— Ты не хочешь понимать... То, что я должен делать, я делаю. Я оставил ей все.

Но Устинов усмехнулся, и отец с горечью подумал: «Волк. Молодой глупый волк». Он спросил себя, почему последние полтора десятилетия, когда сын медленно превращался в мужчину, у него редко появлялась смелость думать о его будущем и что-то делать для этого будущего. Казалось, некуда торопиться, все успеется, и довольствовалсямалым: был бы здоров и недурно учился. Ну и еще шахматы как противовес чему-то темному, неуправляемому, а вот душа, все, что росло и наполнялось жизнью... «Душа, сердце, — повторил отец. — Он боялся атомной бомбы, даже плакал ночью. Пятьдесят второй или пятьдесят третий год. А я? Сидел в президиуме рядом с бюстом. Молодой лауреат Сталинской премии. Нет, не очень молодой. Он плакал. Зачем я его бил? Господи, нашалил в школе, а я ремнем».

— Чтобы тебе и твоей любовнице было хорошо, ей лучше всего умереть, — сказал Устинов. — Твоя любовь — это ее смерть, что бы ты ни говорил. Ты любишь и живешь, а она? Ты не можешь освободиться от нее.

— Тебе еще рано рассуждать о смерти, — холодно сказал отец.

Он все же не верил, что молодой эгоизм в конце концов окажется сильнее его, что жизнь блеснула ему закатным огнем. Как умный человек, он был сдержан, не сумел объяснить свое чувство — объяснять значило препарировать, и оно без того было страданием.

— Я говорю о своей матери, — ответил Устинов. — Я хочу, чтобы она и ты могли нормально жить. Неужели это так сложно?

Однако он не знал, что нужно сделать для этой нормальной жизни, и не решался признаться в своем незнании, — оно соединяло и правоту матери, и правоту отца, и его, Устинова, сыновье желание сберечь родительское гнездо. Но надо было выбирать, и Михаил выбрал.

— Сложно? — повторил отец.

Они сказали друг другу все, что могли сказать, и сделались далеки. Но чувство прошлого, раскаяние, нежелание признаться, что теперь они отделены друг от друга, это чувство еще приостанавливало разрушение и давало надежду избежать разрыва.

— Я пойду? — спросил Устинов, ожидая, что отец остановит его.

— Сейчас пойдем. Все-таки вам надо познакомиться. Это недалеко. — Отец пересел за стол. — Сейчас позвоню.

— Не звони.

— Нет, это недалеко.

— Я не пойду. Мне она... неприятна.

Отец молча смотрел на него и кивал головой, словно говорил, что терпеливо выслушает сына.

— Я пойду, — Устинов встал, вопросительно улыбнулся, не зная, как надо прощаться.

Отец тоже встал.

— Какие у тебя планы?

— Не знаю, наверное, съезжу...

Дверь открылась, отец механически перевел взгляд на вошедшего Семенькова.

— ...к морю, — продолжал Устинов. — Если с мамой все будет в порядке.

— Извините, можно? — с вкрадчивой настойчивость и спросил Семеньков. — Я все о том же. — Он посмотрел на Михаила, приятно улыбнулся. — Наследник, Кирилл Иванович?

— Не найдешь общего языка, переведу его в лабораторию Плахотного, — сказал начальник отдела взрывобезопасного электрооборудования Кирилл Иванович. — Останешься без старшего сотрудника.

— Кирилл Иванович! — с выражением недоумения и неверия в угрозу воскликнул Семеньков.

— Хорошо, Валентин, я к вам скоро приду.

— Ждем, — кивая и радостно улыбаясь, проговорил Семеньков, попятился, снова улыбнулся Михаилу, вышел.

— Ничего, Миша, это работа, — ответил отец на вопросительно-брезгливый взгляд Устинова. — Идеальных нету. Они все умеют, только страшные эгоисты, поэтому не все могут.

— А у тебя какие планы? — спросил Устинов.

— Буду ждать, когда ты позвонишь... — тихо ответил отец. — Знаю, ты думаешь, что твой старик сумасшедший. Сейчас я тебе не нужен... да и никому не нужен, — с горькой усмешкой сказал он. — Мои сестры не хотят меня видеть, — подаю их мужьям не тот пример. Твоя бабушка пишет мне несусветную ерунду. Все на меня глядят как на урода. Они лучше меня знают, как мне жить! — Его голос поднялся, сделался тонким и пронзительным. — Все! Мои близкие, мои сотрудники, мой сын! — Он снял очки, глаза стали беззащитны, он снова заговорил тихо: — А я делаю вид, что ничего не замечаю. Я почти соглашаюсь со всеми, лишь бы не лезли в душу. Если по-другому нельзя, я согласен терпеть. Пусть судят. Я все равно буду жить... — Отец посмотрел на свои часы с потертым стеклом, надел очки и снова посмотрел. — Я пойду, сынок. Ты — как хочешь. А я не могу не идти.

— Я позвоню, папа, — пообещал Устинов на прощание.

— Позвони, я буду ждать.

Дверь закрылась, и Кирилл Иванович позвонил Раисе. Наверное, она сидела у телефона, он сразу услышал ее грубовато-низкий голос.

— Вы едете? — спросила Раиса. — Я... я боюсь.

— Он торопился, мы успели только немного поговорить. Я тебе еще не говорил... я люблю тебя.

— А почему так печально? Я ведь сегодня тоже не успела тебе сказать. И я люблю. Встретимся?

— Я уже иду.

Он шел по коридору мимо трех своих лабораторий, где в одной его ждали, но не остановился. «Ну и что с того, что не ладится с этим образцом? — спросил он себя. — В конце концов наладится. Не может такого быть, чтобы не наладилось». Вопрос и ответ удивили Кирилла Ивановича Прежде он захотел бы стоять у взрывной камеры, оттеснил бы Семенькова, как тот сейчас проделывает это с Погорельским, вызывая у старшего научного сотрудника раздражение и порождая бессмысленный конфликт. А лучше отступить, отпустить повод, все равно везет тот, кто крутит баранку. «А ты не крутишь баранки, не строишь дороги, твоя задача — предвидеть. Как бог, что ли? Но бог не умеет предвидеть. Он не умен, не осторожен, он всегда ребенок и поэтому бог. В конце Мише стало меня жалко, я сорвался... Я боюсь ее потерять. Неужели они никогда не успокоятся?»

Кирилл Иванович вспомнил, как к нему зашел парторг института Иванов и сказал, что людям небезразлично, как складывается личная жизнь руководителей, потом словно извинился улыбкой и признался, что ему звонила жена Устинова, просила поговорить, да и без звонка все ясно. «Раньше мы бы обсуждали твое персональное дело, Кирилл, ей-богу, даже лучше было бы, сняли бы напряженность, а теперь, сам видишь, ни то, ни се...» И, сказав положенное, Иванов дружески спросил: «Ты, наверное, думаешь, что я полный идиот?»

Раиса стояла у троллейбусной остановки в тени подстриженной акации и смотрела в сторону Кирилла Ивановича с ласковой задумчивостью. Издали она казалась юной. Он узнал ее по черным волосам и белой свободной кофте с черно-красной вышивкой. Конечно, ни цвета, ни узора вышивки он не мог разобрать, но, приближаясь, узнавал поворот высоко поднятой головы, тонкую шею и всю ее, высокую, сухощавую, как подросток, с сильными, не совсем прямыми ногами.

Кирилл Иванович всегда стеснялся даже прикоснуться к ней, точно боялся осуждения прохожих, и это было одним из многих условий их жизни, и порой трудно было понять, что осознается, а что делается механически.

Кирилл Иванович обычно провожал Раису до библиотеки, где она работала, потом возвращался троллейбусом в институт. Но сегодня обеденный перерыв уже заканчивался, поэтому они стали говорить тут же, в куцей тени подрезанных ветвей.

Он не думал, что отказ Михаила так огорчит ее и ему придется ее утешать. Чем он мог утешить?

— Он еще познакомится с тобой, — вымолвил Кирилл Иванович твердо. — Ведь он только вчера прилетел. Ему надо привыкнуть.

— Ты ушел от его матери, — сказала Раиса. — К этому не привыкнуть.

До сих пор она никогда не упоминала его жены. На это был неведомо кем наложен строгий запрет. Жены Кирилла Ивановича будто не существовало, когда он и Раиса были вдвоем. Но порой это будто истончалось до неосязаемости, и тогда Кирилл Иванович своим молчанием давал понять, что не нужно переступать границу к прошлому.

— Мать — это мать, — сказал он, считая это утешением. — Я думаю, Миша все поймет.

— А она не настраивает его?

— Ну нет! — нахмурился Кирилл Иванович. — Он разумный парень.

— Все разумные. И все такие жестокие.

— Ты не очень веселая. Пойдем куда-нибудь вечером?

Раиса взяла руку Кирилла Ивановича своей горячей сухой рукой. Она смотрела на него почти так же, как смотрел когда-то заплаканный мальчик, его сын, и Кириллу Ивановичу очень не хотелось, чтобы она заплакала. Возможно, она не имела на это права.

— Конечно, пойдем! — услышал он ее оживающий голос. — Будем жить. Надо жить.

Кирилл Иванович погладил ее пальцы. Раиса повернулась к нему и прижалась плечом, как бы толкая. Он почувствовал легкую тяжесть ее тела.

Подъехал троллейбус и стоял с открытыми дверями. К нему бежала раскачиваясь полная женщина с блестевшим лицом и, добежав до закрывшихся дверей, зло застучала по ним. Троллейбус тронулся. Она покорно отошла в тень дерева, опустила на асфальт хозяйственную сумку и стала смотреть на них.

— Давай пойдем в гости к Наташе, — сказала Раиса, легко отстранившись.

— Давай, — согласился Кирилл Иванович. — Пора и нам нам ходить в гости. — Он поглядел на часы. — Ну, до вечера.

Вот уже три недели Кирилл Иванович жил не дома, а в маленькой квартире Раисы, уютной, мягкой и чуть-чуть бестолковой. У Раисы никогда не было мужа, настоящего, хотя замужем она побывала. Двенадцатилетний сын Витажил с ее родителями в другом конце города и, должно быть, уже усвоил, что его дом у деда и бабушки, При двух встречах с Кириллом Ивановичем мальчик вместо ожидаемой скрытой враждебности проявил симпатичное любопытство, расспрашивал об институте, об испытаниях в специальных взрывных камерах, наполненных гремучим газом, и, когда Раиса робко спросила, нравится ли ему Кирилл Иванович, сын улыбнулся, точно хотел показать, что не собирается осуждать ее. Этот сероглазый толстый мальчик с детской челочкой на лбу был единственным человеком, который нарушал их затворничество. Правда, иногда оно разбавлялось небольшими развлечениями. Три раза ходили в кино, по воскресеньям обедали в ресторане и однажды купались в городском пруду, но развлечения лишь подчеркивали неопределенность нового положения. Никакого прошлого у них еще не было, а желание сохранить друг друга рождало напряженность и тревогу. Наверное, беда Кирилла Ивановича заключалась в том, что он не мог жить одной минутой. Минута освобождения от старой жены, от условностей общества знакомых и родни, минута забвения любовью Раисы, эта минута прошла. Хотя Раиса не заговаривала о браке и была предупредительна в неизбежных делах будничного быта, Кирилл Иванович знал, что она ждет от него последнего решительного шага. С ней было хорошо, но неспокойно.

— Ты настоящий, — говорила Раиса. — Сейчас мало настоящих, почти совсем нет. А ты... ты дом. Большой просторный дом. Понимаешь? А они все — коридоры.

Она вынуждала его постоянно смотреть на себя со стороны, и тогда, на городском пляже среди густой массы молодых голых тел, загорающих, плещущихся у берега, играющих в волейбол и карты, пьющих, читающих, флиртующих, там, где в толпе человек терял свое лицо, ему почудилось, что кто-то упорно разглядывает его. Это была, конечно, мнительность, но ведь прежде за ним такого не водилось...

Простившись с отцом, Устинов уже не надеялся вскоре вернуть его домой и обо всем думал холоднее. Горя чувство, говорившее ему, что он теряет отца, казалось ошибочным. Стоило отстраниться, не глядеть чужими глазами, как все стало проще. «Мать состарилась прежде него, — думал Устинов. — Она давно ему не жена. А что лучше: тайком завести любовницу или открыто уйти к ней?» Он не знал, как бы поступил на месте отца. Любой шаг Кирилла Ивановича нес потери, и хотя бы поэтому он нуждался в сочувствии как пораженный болезнью.

Дома Устинов встретил обеих своих теток и несколько смутился, ожидая расспросов. Старшая, статная и рослая Анна, подставила, как обычно, щеку для поцелуя, младшая, Надежда, весело поцеловала его в губы.

— Был у него? — неодобрительно спросила Анна.

— Как там отец? — спросила Надежда.

Мать чуть виновато улыбнулась ему, как будто прося прощения за присутствие заинтересованной, по-родственному бесцеремонной родни. Ее голова была обмотана чалмой из полосатого льняного полотенца, под которой угадывались твердые бугорки бигуди.

— Ты сказал ему? — с прежней виноватой, вдруг помолодевшей улыбкой вымолвила она.

— Сказал, — кивнул Устинов.

— А он?! — воскликнула старшая Анна так, как будто уже знала ответ.

— Вы же знаете отца, — ответил он. — По-моему, он хочет вернуться, но ему стыдно.

— Ну да, стыдно! — насмешливо произнесла Анна, морща выпуклую, как у Кирилла Ивановича, переносицу. Она была очень похожа на брата, и Устинов вспомнил, что тетка разошлась с первым своим мужем и, как порой говорила, собственными руками сделала второго мужа.

— Конечно, Кирилл вернется, — возразила ей Надежда. — Пожалуйста, не иронизируй!

— Я иронизирую? — пожала полными плечами Анна. — Миша, как тебе это нравится! Тетя Надя хочет для всех остаться хорошей! И для брата-развратника, и для твоей бедной матери.

— Я просто не пойму, отчего ты так зла на Кирилла, — оправдываясь, сказала Надежда. — Я никогда не соглашусь с ним, но мне его жалко. — Она повернулась к невестке и взяла ее за руку:— Ты меня понимаешь, Лидуша? Мы все с тобой, а с ним никого...

— А ему не жалко меня? Сына не жалко? — сделав усилие не понять Надежду, ответила мать.

— Я не защищаю Кирилла, — с ласковой твердостью сказала Надежда. — Ты давно нам родная.

— Ты права, тетка, — поддержал ее Устинов. — Только не держите меня в коридоре. Пойдем.

Они пошли на кухню, и он постарался поскорее ответить на вопросы, как отец выглядит, во что одет, чистая ли у него сорочка. Но удрать, оставив женщин готовить ужин, далось. После работы должны были прийти мужья теток и директор института Есаулов. «Чтобы поужинать и повздыхать», — подумал Устинов.

— Значит, нормально выглядит? — недоверчиво произ несла Анна. — Ну-ну.

Надежда протянула ей передник.

— Ну-ну, — повторила Анна, завязывая тесемки за спиной. — Ты такой же разговорчивый, как братец. Лида! — Она повернулась к матери и приказала: — Молоко, яйца, простокваша! Да, а брынза?

— Сейчас, — кивнула мать. — Брынза уже вымачивается.

— Давно?

— Часа полтора.

— Я пойду, мама, — сказал Устинов.

— Не успели встретиться, ты уже бежать? — удивилась Анна. — Вымой руки, будешь тесто месить.

— Сами управитесь, тетушка.

— Я тебе управлюсь! Разве тебе неинтересно? Сейчас замесим тесто, раскатаем тоненько-тоненько, положим сверху сыра, накроем и наглухо защиплем. — Она крепко схватила Устинова за кожу щеки и потрепала. — Хачапурка будет!

Стянув с тарелки горсть мокрых черешен, он пошел к Тарасу.

У Ковалевских дом всегда был безалаберный, открытый для всех: там мать работала и в отличие от многих женщин пренебрегала домашним хозяйством. Устинов толкнул незапертую дверь.

— Эй! — послышался голос Тараса.

— Мосгаз! — хрипло ответил Устинов, вспомнив, что так рекомендовался один квартирный грабитель, несколько лет назад поразивший Москву своей жестокостью.

— Заходи, — сказал Ковалевский. Он гладил на кухне сорочку, сильно прижимая утюгом, и стол поскрипывал. Вот, лечу. Уже взял билет!

— Значит, летишь, — задумчиво произнес Устинов. Из-за девчонки бросаешь друга. Друг будет скучать, размышлять о смысле жизни и разочаруется в человеческих ценностях.

— А потом вдруг женится и успокоится, — в тон ему добавил Ковалевский. — Слушай, Устинов! А почему у тебя нет постоянной девушки?

— По-моему, ты уже собрался жениться? Сочувствую тебе и завидую. Это мне бы надо жениться да сделать отца дедом.

— Вот диплом получу, и будешь у меня шафером, — Ковалевский повесил выглаженную сорочку на стул и взял другую.

— Ты не женишься, — неожиданно сказал Устинов. — Слишком долго это у вас тянется. — Он хотел добавить, что Тараса высокомерная Маша превратилась в спортивную цель.

— Почему не женюсь? — спросил Тарас. — И женюсь, и не пропаду!

Устинов понял, что другу не хочется продолжать, и, зная за собой тягу к прогнозам, подумал: «А ведь я прав, когда-нибудь это подтвердится».

Но если спустя десятилетие попытаться задним числом объяснить предчувствие Устинова, то оно было вызвано ощущением беззаботности тогдашней жизни. Заканчивались шестидесятые годы, и уже стало ясно, что новой войны не будет, что держава сильна, и уже стало осознаваться, что твое личное будущее — это такая же ценность, как будущее страны. Вместе с первыми признаками комфорта, телевизором и холодильником, проклевывалась новая действительность, еще неуверенная, слабая, часто смешная. Но с каждым годом она набирала силу. В семьях заводились свободные деньги, свободные деньги незаметно давали людям свободное время, а свободное время заставляло смотреть на мир новым взглядом. Дети стали независимее и критичнее в отношении родителей, еще вчера бывших всевластными авторитетами. Можно допустить, что родители разрешили им это или были вынуждены разрешить, но перемены вряд ли происходили по чьей-либо единственной воле... Разница между отцами и сыновьями, видимо, выражалась в том, насколько сурово-победительная послевоенная пора отличалась от мирного, стабильного времени. Однако лишь — видимо, так как не существовало водораздела между старыми и молодыми, и Устинов держался прочных старых привычек, а его отец осмелился отказаться от них.

«Мы еще не стали взрослыми» — так мог объяснить Устинов другу особенность их поколения, если бы тогдашнее ощущение беззаботности можно было истолковать с помощью будущего опыта.

Михаил проводил Тараса до троллейбуса, горячо завидуя ему.

Вечером пришли гости. Мать ожила от удовольствия видеть у себя свояков и Есаулова, похорошела.

— Моя нестареющая симпатия, — ласково сказал Есаулов и прикоснулся бледными губами к ее щеке. — Молодец, Лидочка. Так им!

Муж Анны был приветлив и сдержан, как обычно, ибо не вполне забыл ледяной прием, оказанный ему этой женщиной, когда он впервые переступил порог ее дома в качестве нового родственника. Николай Николаевич поклонился матери, постоял возле нее, прикованный взглядом Анны, и, не зная, как выразить свое родственное чувство, взял в свои огромные ладони руку матери и молча стал пожимать и вздыхать. Потом он потрепал по плечу Устинова и коротко сказал: «Крепок. Молодец».

А муж Надежды, тучный лысый Анатолий Федорович, пришел последним, когда все уже расселись за столом, чмокнул открывшего дверь Устинова, быстро шагнул вперед, протянул перед собой букет красных роз и закричал:

— Лида, как же так? Не стыдно? Раз доктор у здесь, то меня ждать не след? Немедленно ухожу! — конечно, не ушел, а, пробираясь к матери и на ходу отдирая от колючих стеблей бумагу, отдал цветы и подтянул ее руку к своим. толстым губам. — Уф! — пыхнул Анатолий Федорович, поглядел, куда бы сунуть бумагу, которую он сминал в комок, и положил ее на край стола. — Мороз крепчал, а? — и дурашливо засмеялся. — Миша, откуда сия цитата?

— Из твоей докторской, — улыбнулась Надежда мужу.

— Кстати, Толя, как твоя докторская? — серьезно спросил Николай Николаевич.

— Хе-хе! — Анатолий Федорович склонил голову и по хлопал себя по загорелой лысине. — Какая там докторская! Вот она! Все равно закопают. Мыслишки еще есть, но нет, Коля, твоей железной воли. Ничего! И кандидатом недурно.

— Скорее мой руки и садись, — сказала мать.

— Иду умывать руки, — усмехнулся Анатолий Федорович. — А все уже умыли?

— И бумагу захвати, — добавила она.

— С голоду помираю. — Он оглядел стол и зацокал языком: — Ай да хозяйка! Хачапури? О! А какие здесь цвета, Сдобно-желтые, как нива. А вот зеленый лужок. И красное, как... как любовь.

За столом Анатолий Федорович еще крепче взял свою обычную роль шутника, которая в семейных собраниях была с ним неразлучна. Он как будто решил, что удобнее не говорить серьезно о жизни и не вспоминать отсутствущего хозяина дома. Но чем больше он старался, тем заметней были слышны нотки недовольства и горечи в его густом, тоже тучном голосе.

Все пили вино, только Есаулов пил водку из маленькойрюмки, запрокидывая седовато-пегую голову и насмешливо крякая. Он был жилистый, коротко стриженный, с красноватой шеей. И молчал, прислушивался, поглядывая на Анатолия Федоровича узкими светлыми глазами. Есаулову хотелось восстановить прежнее положение, когда Кирилл Иванович дружески делил с ним работу над статьями и книгами, когда не было в помине этой разведенной бабенки, когда Есаулов ощущал твердо безмолвную поддержку Лидии.

— А вообще, не надоело ли? — посмеиваясь, спросил Анатолий Федорович. — Кругом одни долги. Долги родительские, служебные, супружеские, профессиональные... ну и что? Почему долги, вы не задумывались? У меня от долгов несварение желудка. Может, мне хочется смыться на необитаемый остров и жить в свое удовольствие? Мне говорят — счастье немыслимо без нравственности. Оно вообще немыслимо...

— У тебя неприятности? — укоризненно и сочувственно спросила Анна, поджав губы и показывая, что Анатолий Федорович допускает бестактность. — О, нет, одни приятности.

— Чем же ты недоволен? — строже спросила она.

— Всем доволен и всем недоволен. Просто думаю вслух.

— Я так волнуюсь за Мишу, — сказала мать. — Говорят, в студотрядах есть смертельные случаи. Правда, Коля, у вас в институте кто-то погиб?

— Грузовик перевернулся, — ответил Николай Николаевич. — Один случай за несколько лет.

— Бедные родители!

— Вот вы говорите «долг», — произнес Есаулов задумчиво. — А долг начинается с семьи, семья — это врач души. Отпусти — и все побоку: дети, друзья, работа. Не о ком заботиться.

— Миша, отчего ты не пошел в инженерию? — спросила Надежда.

— Не хотел быть в тени отца, — отмахнулся Устинов.

— Я прочитал у одного молодого писателя, что в каждом поколении представлены все поколения, — сказал Анатолий Федорович. — Хорошая мысль. Не такая простая, как кажется. Во всяком случае для нас, если мы хотим что-то понять.

— Я бы дал Кириллу доктора наук без защиты диссертации, — строго глядя на мать, продолжал Николай Николаевич. — А то и члена-корреспондента. Везде в промышленности применяются его работы. В химии — раз. — Он поднял широкую руку и начал загибать пальцы. — В нефтеразработках — два. В угле — три. В космосе — четыре.

— Ну, Николай Николаевич! — остановил его Есаулов. — Конечно, Кирилл голова, но не стоит преувеличивать. Времена Эдисона давно миновали. Сейчас все делается коллективно.

— И единые нормы для всей промышленности — это ведь, по сути, лежало на одном Кирилле, — сказал Николай Николаевич.

— Он очень талантливый, — сказал мать. — И... как ребенок.

— Не знаю, как ребенок или что другое, — вполголоса заметила Анна. — Михаил, что ты думаешь обо всем этом?

— Аня, я же тебя просила! — огорченно вымолвила Надежда.

— Ха-ха, — засмеялся Анатолий Федорович. — А мои девчонки совсем выросли. Гляди в оба, чтобы такой вот гренадер не обрюхатил.

— А что, они уже... уже? — спросила Анна. — Хотя ничего удивительного, молодежь так быстро развивается, что даже страшно за них.

— Ничего они не «уже», — усмехнулась Надежда. — Ты забыла, как по ночам в окно на свидания выскакивала?

— Неужели выскакивала? — спросил Николай Николаевич, повернувшись к жене. — И по ночам? Но ведь ничего страшного не случилось?

— Насели, Миша, на твою тетку! — пожаловалась Анна. — А я не помню, когда это я в окно выскакивала? — Ее глаза блестели, она допила рюмку и спросила: — Скучно гуляют старики? Все разговоры, разговоры. Пить не пьют. Не едят, все сыты. Даже таким столом не удивили. А когда-то — картошки наваришь... Помнишь, Надя? Папа, мама, Кирилл, мы с тобой, — и, назвав имя брата, поглядели на мать Устинова. — Бедно жили, а дружно. Вот Миша приехал, даже не позвонил. Почему же так?

— Он поздно прилетел, — сказала мать. — А потом по делам ходил. Слава богу, мы все вместе.

— Все! — насмешливо повторила Анна. — По делам! Боимся вслух назвать Кирилла, а все про него думаем. Давайте решать.

— А что решать? — быстро спросила Надежда. — Чего ты хочешь?

— Мы ведь не на собрании, — вставил Анатолий Федорович.

— Нет-нет, Анатолий, погоди, — сказал Николай Николаевич глуховатым голосом и прокашлялся. — Приехал Миша. Он взрослый человек. В его годы я уже был главным механиком. Нам надо всем прийти к общему мнению.

Николай Николаевич был уверен, что нужно высказаться и не понимал, чему это может повредить. Он принес сто рублей, чтобы подарить их Лидии, когда рядом не будет свидетелей, и чувствовал удовольствие оттого, что поможет родственникам. Николай Николаевич вполне привык к удобному своему положению в роду Устиновых, считавшем его просто мужем Анны, почти не замечавшем ни его докторства, ни профессорства и оставлявшем его в покое во время неожиданных потрясений, подобных нынешнему. Николай Николаевич считал, что Устиновы не умеют или не хотят жить спокойно. Сперва Анна выставила своего первого мужа, потом что-то случилось у Надежды с Анатолием, и вот — Кирилл.

— Надо всем нам пойти и сказать ему, — предложил Николай Николаевич. — И еще возьмем с собой стариков.

— Папу и маму? — спросила Анна. — Им это будет тяжело.

— Зато будем все вместе, — возразил ее муж.

Старые Устиновы, бабушка и дедушка Михаила, сейчас жили у Анны, и, наверное, поэтому она порой подчеркивала свое право на родительское мнение, делая себя его выразителем.

— Будет тяжело! — повторила Анна. — Мама уже написала ему два письма. Хватит. Надо пожалеть стариков.

— Не надо их вмешивать, — поддержала Надежда сестру. — И вообще я против!

— И я против, — сказал Анатолий Федорович. — Кирилл горячий, вы тоже горячие, что из этого выйдет?

Устинов вспомнил, что, когда он был маленьким, Анатолий Федорович часто ссорился с теткой Надеждой, однажды влепил ей пощечину, и она в слезах пришла к отцу. Отец поехал к зятю, постучал в дверь, молча вошел и молча нокаутировал его. Никто не знает, о чем они потом разговаривали, но согласие в семье было восстановлено.

— Что ж, Лидочка, пожалуй, я пойду. — Есаулов встал. — Вам надо поговорить без посторонних. Спасибо тебе. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Ухо́дите? — спросила мать. — Да вы никакой не посторонний. Вы столько сделали для нас. Ну как можно?

Но Есаулов терпеливо улыбался, уже почти ушел.

— Я на вас обижусь, честное слово, — с прощальной интонацией сказала она.

— Надо идти, Лидочка. Все будет хорошо.

— Завернуть вам бисквитиков? Вы даже не попробовали.

— Ладно, ладно, — ответил Есаулов и стал протягивать всем руки.

Когда он ушел, больше не вспоминали предложение Николая Николаевича идти к Кириллу, поскучнели, как будто устали от разговоров и еды.

— Это у тебя бирюза? — Анна кивнула сестре и легко дотронулась до ее сережки. — Я еще не видела.

— Бирюза. Толя подарил. — Надежда погладила руку мужа.

— Николай! — повелительно произнесла Анна. — А мне за тебя стыдно.

— Стыдно, — согласился Николай Николаевич. — Вообще это для меня проблема. Денег у меня всегда нету, только рубль на обед, а чтобы купить моей бесценной Аннушке подарок, я должен просить у нее.

— Но ты же не просишь! — удивилась Анна.

— У мужчины всегда должны быть безотчетные деньги, — сказала Надежда. — Я бы даже отпускала к любовницам, пусть поймут, что лучше жены никого нет.

— Я с тобой как у Христа за пазухой, — подтвердил Анатолий Федорович, чуть заметно зевнув.

— Хорошо, Аннушка. Если ты велишь, буду просить, — сказал Николай Николаевич.

— Но ведь это не будет сюрпризом! — продолжала Анна.

— Я тоже так думаю.

— Неужели ты не можешь утаить от меня немного денег? — разочарованно спросила Анна.

— От тебя не утаишь, — Николай Николаевич улыбнулся ей, как улыбаются взрослые расшалившемуся ребенку.

— Ох-хо-хо! — снова зевнул Анатолий Федорович и быстро перекрестил рот. — Давай, Коля, так: ты у моей просишь, а я у твоей. А вообще, Миша, — он хитровато прищурился, — наверное, ты еще не знаешь, — все бабы ведьмы! А от ведьм только одно средство: поставить под дверь кочергу вверх ногами или воткнуть нож под столешницу. Но кочерги нет, а мебель тебе не дадут портить. Вот и расплодились. Ты хочешь стать социологом, копаться в человеческих тайнах, а самая большая тайна давно известна. Мужчина и женщина.

— Ты хочешь сказать — любовь? — поправил его Устинов.

— Любовь! — передразнил Анатолий Федорович. — Что такое любовь? Научного определения нет и не может быть. Ты, поди, уже не раз влюблялся и не одну девку испортил...

— Ну, Толя! — вздохнула мать. — К чему эти разговоры?

— Да так, Лида. Сам не знаю. Включить телик, что ли? Что там сегодня?

— Кстати, дядя Толя, ты-то знаешь, когда возникла любовь? — спросил Устинов.

— То есть как «когда»? Инстинкт продолжения рода...

— Это у животных — инстинкт продолжения рода, — с удовольствием начал объяснять Устинов. — А любовь возникла не слишком давно. Точнее, в средние века. А до этого был эрос древних.

— Эрос? — заметил Анатолий Федорович. — Ну-ну.

— Именно эрос. А для любви нужна такая простая штука, как взаимность женщины. Как только женщина стала выбирать подобно мужчине, тут и родилась любовь. А для античного эроса, дядюшка, ее согласия просто не требовалось. — Устинов неплохо знал работу классика, которую он сейчас рассказывал, но, видя, что здесь она не знакома, не стал давить именами и продолжал делиться своими мыслями. — Но что странно — раз любовь однажды родилась, значит, она когда-нибудь может отмереть. Логично?

Устинов удивился тому, что вдруг все женщины по-новому, с интересом и осуждением стали глядеть на него.

— Сейчас, сейчас! — воскликнул Анатолий Федорович. — вспомню... Описание любви, двенадцатый век... Кажется, так. Против нее бессильны и честь, и разум, и ласка, и многозлатный доход, и многодоблестный род. — Он прикрыл глаза, показывая, что ему нелегко вспоминать. — Сейчас... — И пробормотал: — Гнев, боль, бред, стра... ага! Гнев, боль, страх, скорбь, измена, коварство, обман, злоба, насилие, ложь — вот она, свита любви. Суд без суда, мера без меры, вера без веры — вот уставы любви, высшая слава любви. Сладость сулит и горечь дарит, и отравою травит, — лучшим началом начав. Манит и ранит, смешит и страшит, и жмется и жжется, страстью-желаньем томя, страстью-страданьем казнит. Хочешь покинуть Венеру — покинь пространство и время. Все времена и места — пастбища жадной любви. — Закончив, Анатолий Федорович налил себе вина, выпил и вымолвил: — Вот так, племянник!

— А что же будет вместо любви? — с сомнением спросил Николай Николаевич. — Ведь прогресс, кажется, необратим? По сравнению с эросом любовь — тоже прогресс?

— Запугал тебя Мишка! — усмехнулся Анатолий Федорович. — Я его понимаю. Сперва женщин чуть-чуть освободили — вышло благо. А дальше они сами взялись освобождаться, и еще немного, эдак десятка через два годков, начнется такая свобода, что любви не останется меета. Что доступно — скучно. Вернемся к эросу на новом витке.

— Ну, теоретики, хватит! — решительно произнесли Анна. — Пусть ты уже не маленький, но есть вещи, которых ты еще просто не понимаешь. И не спорь! — Она даже прикрикнула, когда Устинов с азартом вскинул голову. — Станешь мужем и отцом семейства, тогда поспорим. Давайте танцевать! Ну, раз-два! Встаем! Николай, Толик, веселее!

Отодвинули стол в угол за никелированную кровать и включили радиолу. Устинов сидел рядом с Надеждой, глядел, как вальсируют Анна с мужем и мать с Анатолием Федоровичем. Николай Николаевич сбивался с ритма, улыбался, но Анна, приостанавливаясь вслед за ним, снова и снова тащила его в кружении. Мать и Анатолий Федорович танцевали легче и незаметнее.

— Это уже не для нас, — сказала Надежда. — Раньше я любила танцевать, а сейчас силой не заставишь. — Она тихо засмеялась, наклонившись к Устинову. — Девочки учили меня танцевать по-современному. А ты к нам придешь? Приходи. Поговоришь с сестричками. Нужно, чтобы с ними старший брат поговорил, мы для них уже не авторитет.

— А я авторитет? — вполголоса ответил Михаил. — Смотри, мама ничего танцует.

— Она прекрасно танцевала, — чуть приподняв глаза, сказала тетка. — Аня всегда завидовала.

Ее голубые, неустиновские глаза выразили что-то нежное, грустное. В темно-русых волосах поблескивала седина, над углами рта запали морщинки молодой смешливой улыбки.

— Это мама бодрится, — сказал Устинов. — Потом у нее ноги будут болеть.

— Она сейчас живет, — возразила Надежда, — у нее все болит. Ей, наверное, и думать больно.

Устинов смотрел на эти полные ноги в сияющих туфлях и хотел представить маму молодой. Он почувствовал ревность, как будто легкие движения матери были неуместны, фальшивы и жалки.

— Ты у них поздний ребенок, — сказала Надежда. — Тебя ждали еще до войны. Ну рассказывай! Что говорит отец?

— А! — ответил Устинов. — Что он может сказать? Ничего не говорит.

Лидия Ивановна надела свой лучший жемчужно-серый костюм, подкрасила губы, напудрилась. В темном прохладном коридоре, где она ждала, остывая от уличной жары и своего нетерпения, под потолком горела единственная лампа дневного света. На поручнях кресла лежали чуть дрожащие отблески. Лидия Ивановна вспомнила, что самый большой успех Кирилла был связан с такими лампами, что было совсем недавно, вчера, и тогда она много смеялась и с пренебрежением смотрела на бархатное платье какой-то важной старухи.

Лидия Ивановна так и недодумала своей мысли. Появилась Раиса, смущенно улыбнулась и присела на край кресла, убрав назад ноги. Она ворвалась в чужое время... та старуха в черном переливчатом бархате, должно быть, давно померла.

— Что же будем делать? — спросила Лидия Ивановна.

— Что вы имеете в виду? — приветливо ответила Раиса.

— Имею в виду своего мужа!

— Я не знаю, как вам сказать...

Скромность и раскаяние прозвучали в голосе чужой бесстыжей женщины. Лидия Ивановна с брезгливостью заметила‚ что у нее бритые подмышки.

— Ну что ж тут говорить! — Она была готова даже пожалеть ее. — Он — мой.

— Да, да... Но теперь он уже... — Раиса запнулась. И Лидия Ивановна протянула ей руку помощи:

— Теперь ваш любовник?

— Я думаю, муж, — сказала Раиса с прежним скромно-виноватым выражением.

— Муж? — спросила Лидия Ивановна. — И вы стали матерью его сына?

— Я хотела бы стать матерью его сына.

Но этого Лидия Ивановна не могла вынести. Она ощутила, что ее убивают, и крикнула:

— Шлюха! Думаешь, нет на тебя управы? Меня в городе все знают. Тебе отобьют охоту чужих мужей отбивать. — Она как слепая протянула перед собой руки, чтобы вцепиться в волосы соперницы.

Раиса соскользнула с кресла и встала.

— В таком случае нам не о чем разговаривать. Я сыта оскорблениями.

— Я вас не оскорбляю, — сказала Лидия Ивановна. — Мне просто трудно сдержаться. — И добавила с усмешкой: — Испугались?

Раиса пожала плечами.

— Садитесь, хватит вам воображать. Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— Вот и хорошо, что сели. Вы еще совсем молодая, у вас молодое лицо, тело. Вот только ноги... верно? Надо длиннее юбку.

Раиса медленно улыбнулась и перекинула ногу на ногу.

— Ну, в общем, это не мое дело, — продолжала Лидия Ивановна. — Про себя вы сами все знаете. А замужем вы были?

— Да, была, — ответила Раиса с тревогой и снова села по-прежнему, спрятав ноги. — Моему сыну двенадцать лет.

— Большой. Все понимает. Вы давно знакомы?

— Давно... не очень давно. Ну какая разница, давно или недавно. Я не люблю врать, а мне все время хочется вам соврать. Мне этот разговор неприятен. К чему он?

— Он тебя бросит, девочка, вот к чему. Ну полгода, год. Ты — уже другая жизнь. Чужая. Ты ускользнешь от него. Он или ноги протянет, или бросит тебя, или сама вы гонишь. Ты же не собираешься вместе с ним на тот свет?

— Я вас не понимаю. Гёте в восемьдесят два года влюбился, у Чаплина в шестьдесят три родился ребенок...

— Нет, прекрасно понимаешь! — ласково произнесла Лидия Ивановна. — И ты сама уж не раз думала, что будет, когда он одряхлеет и уйдет на пенсию. Ведь думала! Скажи!

— Уходите, — сказала Раиса. — Уходите, вы не любите его. Я не хочу вас слушать.

— Я тебя не оскорбляю, чего же ты меня гонишь? — Лидия Ивановна крепко схватила ее за руку и стала тянуть к себе. — Я уйду. Я старуха, меня можно прогнать, кому нет до меня дела. Но ты о себе подумай! Тогда сама отдашь мне его.

— Отпустите! — Раиса не смогла сразу освободиться, вырвалась и быстро пошла прочь, часто стуча каблуками.

— Значит, я права! — воскликнула ей вдогонку Лидия Ивановна. — Ты сама все знаешь!

У нее колотилось сердце. «Отдашь!» — повторила она про себя и стала догонять Раису, но той уже не было в коридоре.

Лидия Ивановна увидела дверь с табличкой «Директор», отворила и, не замечая пожилую секретаршу, шагнула к другой двери. «Пожилая не остановит, — подумала она, — пожилая все понимает».

— Вы к кому? — спросила секретарша.

— Я жена Устинова, — ответила Лидия Ивановна. — Указ правительства... портреты в газетах... помните? Это было совсем недавно.

Молодая бы не помнила, но эта должна была помнить и пропустить ее.

«Как вы терпите, чтобы у вас работали такие?» Лидия Ивановна оглядывала кабинет, готовая обрушить свой вопрос, но никого не видела и почувствовала, что задыхается.

В дверях стояла секретарша, что-то объясняла удивленно-встревоженным голосом.

«Ну ославят, выгонят с работы, — подумала Лидия Ивановна. — Разве он вернется?»

— Муж ушел, — пожаловалась она. — У вас тут работает одна молодая особа... отбила у меня мужа. Я всю жизнь с ним прожила, а она отбила. Что же это? И войну ждала, и теперь... Я уже старуха. Что делать, если молодые будут отбивать мужей? Разве так можно? И никому до этого дела нет!

— Эх, миленькая! — сказала секретарша. — А чем же вам директор поможет? Надо крепиться. Успокойтесь, я вас чаем сейчас напою. Всяко бывает! Ну идемте. — Она вывела Лидию Ивановну из пустого кабинета, усадила возле окна и налила в надтреснутую пиалу зеленого чая.

— Зачем ты ходила? — воскликнул Устинов. — Кому от этого легче?

Мать слегка кивнула и улыбнулась снисходительно-удовлетворенной улыбкой.

— Ты ничего так не добьешься, — сказал он.

— Вы все меня бросили, — задумчиво ответила она, водя ладонью по клеенке кухонного стола. — Чужие люди мне помогут. Я пойду в обком. Пусть его исключат. Он еще пожалеет.

— Это же не метод. С тобой никто не захочет серьезно разговаривать.

— Вы все против меня.

— Кто против, мама? Ты твердишь одно и то же. А кто против? Как раз все с тобой, — дед, бабушка, Надя, Аня. Даже Есаулов.

— Это они для отвода глаз. Я им не нужна. Даже ты меня бросил.

— Тебе хочется меня мучить, — сказал Устинов. — Я тебя не брошу, ты знаешь.

— Тебе хочется уехать на море, — обиженно вымолвила мать. — А кто будет со мной? Я никому не нужна.

— Ну хорошо, не поеду.

— А в сентябре все равно уедешь в Москву.

— И в Москву не поеду. Останусь с тобой.

— Нет, что ты! Тебе надо ехать, — возразила она. — У тебя последний курс, разве я стану тебя держать? Ничего со мной не случится.

— Переведусь на заочный.

— Нет-нет! Ты с ума сошел? Бросай меня, если тебе так нужно. Ничего не поделаешь. Все равно все бросили. — Она иронично усмехнулась, глядя поверх Устинова с внешним минутным спокойствием.

— Давай пойдем в кино, — предложил он. — Какой-нибудь веселый фильм, проветримся.

— Я ее зарублю топором, — сказала она. — Зарублю! И мне ничего не будет. — Она стала посмеиваться и осматриваться, словно не узнавала своей кухни, где провела половину жизни.

Устинов налил ей чашку воды.

— Что же делать, Миша?

— Вот выпей.

— Поехали ко мне в поселок. Я хочу посмотреть. Поехали, прошу тебя. Поедем?

— Давай лучше в кино сходим.

— Ты не хочешь, — печально сказала мать. — Конечно, кино близко, а туда надо ехать... Я тебя ни о чем больше просить не буду, только отвези меня.

Устинов понял, что, если она будет и дальше настаивать, ему не избежать поездки в этот неказистый поселок, к которому он не испытывал никакого любопытства.

Но мать настаивала, пришлось ехать в нелепое путешествие, правда, не слишком далекое, но скучное и бесцельное...

Мать надела просторное голубое платье без рукавов с широкой мелкоскладчатой юбкой и узким поясом, белые босоножки, повязала голову косынкой и туго просунула палец в обручальное кольцо, которое прежде лежало у нее в коробочке. Она упросила сына облачиться в белую сорочку, хотя знала, что он с детства не любил предписанную парадность: мальчики в белых рубашечках, девочки в белых передниках.

Мать настроилась на парад, и ей не надо было мешать. Пусть поселок, пусть белая сорочка — в конце концов, это мелочи.

Она шла по заасфальтированному тротуару, оглядывалась растерянно, словно силилась узнать, что скрыли блочные пятиэтажки с вытоптанными дворами. Вздохнув, мать повернула в какой-то проулок.

Вдали виднелся темно-синий угол террикона, по его боку карабкалась вагонетка, настолько крошечная, что казалась не больше спичечного коробка, лежавшего у бордюрного камня.

— Работает! —с гордостью сказала мать. — Сколько лет прошло, а работает... Я ничего не пойму, Миша.

— Что, заблудились? — спросил Устинов.

— Где-то здесь наш дом... давай еще поищем.

Откуда-то из-за забора, огораживающего стройку, запел петух.

— Ну да! — обрадовалась мать. — Это там!

Из современного поселка они вышли в довоенный. С одноэтажными домиками, огородами, небольшими садами, закрывавшими окна. На верхушке вишни раскачивался воробей и клевал перезрелые ягоды. Мать с улыбкой узнавания глядела на серую пичугу, должно быть в душе разговаривая с ней.

Скучнейшая поездка в забытый поселок позже превратилась для Устинова в возвращение к прародине, и тогда он пожалел, что был тороплив, высокомерен и равнодушен.

Мать вошла во двор, где воробей клевал неубранные вишни, села в беседке, окруженной чуть поникшими зарослями золотых шаров, и стала разговаривать с пожилым мужчиной.

— Я тебя узнала, — сказала она. — У тебя те же глаза... Это мой сын.

— Миша, — назвался Устинов.

— Захар. — У мужчины была тяжелая жесткая рука, пальцы уродливо скрючены, на среднем и безымянном не доставало ногтевых фаланг.

Он посмотрел на Устинова круглыми серыми глазами, слегка улыбнулся.

— Не похож на тебя, — сказал он матери. — На Кирилла похож. Я бы тебя не узнал... — Запнулся добавил: — Лида...

— Я совсем не та, — согласилась она. — Неужели совсем не узнал?

— Сейчас ты важная... А я уже, считай, десять лет па пенсии. Как пятьдесят исполнилось, ни дня больше не стал. Да и заработки в шахте уж не те. Вот после войны навалоотбойщик мог на получку машину с ходу купить. Сейчас не то. Видишь, руки трясутся. Думаешь, я алкаш? Это виброболезнь. Как ты живешь? Кирилл, поди, большой начальник?

— Он работает в НИИ, а я дома сижу. Миша в Москве учится, на последний курс перешел. А где наши? Коля Жилонов, Витя Сердюк, Марийка Чип? Ты за ней ухаживал,

— Марийки давно уж нет. Немцы угнали, там и пропала. Жилонов помер, на станции работал и помер. А про Сердюка не знаю. — Захар говорил без боли, даже без внешней печали, с какой принято говорить о мертвых. — Сейчас жинка придет, так оно неплохо и перекусить. Пока квасу принесу. — Он пошел в летнюю кухню.

— Мама, ты была в него влюблена? — спросил Устинов.

— Может, и была, — неопределенно ответила мать. — Он был совсем другой...

— А отец?

— Его потом сюда начальником назначили.

— А как вы познакомились?

— Приехал — и познакомились.

Захар принес мокрый канцелярский графин и три широкие чашки.

— Я пойду погуляю, — сказал Устинов.

На четвертом десятке лет он вспоминал ту поездку и видел свою прародину яснее, чем тогда, когда шагал по выщербленному асфальту поселка и томился пустым ожиданием.

Прискакал на лошади новый механик, засмотрелся на девушку у колодца, засмотрелся на девушку: эй, красавица, дай напиться... стандартная фольклорная классика.

Скачет молодой механик и поет песню.

Ой, на горi вогонь горить,

А в долинi козак лежить.

Песня казачья, запорожская, а механик полурусский-полухохол, — скачет и поет:

Накрив личко китайкою,

Заслугою козацькою.

Песня о смерти. Умирает казак. Недолго воевал, его сабля не много взяла добычи — кусок золототканой парчи: укрыться ею — чтобы ворон глаза живому не выклевал.

А в головах ворон кряче.

А вот и ворон прилетел на кровь, нет сил его согнать.

А в нiженьках коник плаче,

«Иди, коник додомоньку,

В мою рiдну сторононьку.

А як придешь пiд ворота,

Стукни-грюкни коло плота»,

Зачем коню пропадать возле мертвеца, пусть идет к живым, передаст последнюю весть.

Вийде сестра, розглуздае.

Вийде мати, заридае.

Мать поймет; и надо бы ее утешить, а кто утешит?

Не плачь, мати, не журися!

И умирающий казак тихо, печально утешает свою далекую мать. Собрав силы, он восклицает с отчаянием, любовью, самозабвением:

Не плачь, мати, не журися!

И снова стихает голос, в нем слышится усмешка.

Бо твiй син вже одружився

Та взяв соби паняночку,

В чистiм полi земляночку,

Все сказано, а песня не кончается, поется. И молодой механик ощущает себя тем далеким отделенным от него четырьмя или пятью столетиями затихающим парнем, и последние слова вырываются с удалью, ликованием, презрением к смерти.

В чистiм полi земляночку!

Уже не к матери обращается он, а к небу, и столько в этом обращении молодой жизни, столько силы, что Устинов всегда слышит его.

Конечно, порой Михаил иронизирует над своим стремлением постичь историю рода. Зачем она ему, если невозможно точно представить даже то, что было в предыдущем поколении?

Но чаще Устинов принимает свое стремление слишком всерьез, как будто все Устиновы, Григорьевы, Кисловы, Зинченко, Артемьевы, Кузнецовы и те, безвестные, кто шел за прадедами, должны были указать ему будущее. Они были! В двадцатом поколении у Устинова был миллион предков, целый народ, и он стоял на вершине человеческой горы. Предание сохранило пленную турчанку из пятнадцатого, наверное, века, сохранило как нечто экстремальное, и может, из-за ее одиночества и тоски.

Крымчаки стеной летят по весенней степи. Как лес.

Черные шары сцепившихся колючек перекати-поля, величиной в стог сена, катятся осенью, гонимые северным антициклоном.

Запорожцы плывут на своих «чайках» вдоль полуострова, струится за лодками вода, и закат лежит на ней красной чешуей.

Но предание не сохранило ни минут счастья, ни горестных дней. Оно не переслало Устинову ни одной модели семьи в цельном виде, словно род состоял из один мужчин, солдат, крестьян, чиновников, сельских учителей, фельдшеров, инженеров, сменявших только профессии и места жительства и старательно скрывавших всякие следы своей семейной жизни.

Однако и в недалеком прошлом Устинов не увидел ни одного развода, ни одной драмы, даже захудалой легенды о любовнице-разлучнице и сильных страстях. Можно было подумать, что желание не подавать дурного примера потомкам вычеркнуло из памяти подобные случаи. Удобнее было утверждать, что во все времена устиновские семьи отличались сплоченностью и благополучием, а отсутствие драм как раз наводило на такую мысль.

Но тогда зачем сохранилось воспоминание о двух бессмысленных явлениях, о каком-то пьянчужке и полоумной бабке, ничем не украсивших рода Устиновых? По-видимому, предание жило по своему закону, без логики и назидания, охотно запечатлевало отклонения от нормы, мало обращая внимания на саму норму. Женились, рожали детей, страдали, старились, — что же здесь необычного? Житейская проза уходила вместе с уходящими поколениями, редко что-нибудь просачивалось в новую действительность, разве что какие-нибудь отрывки, клочки, безделицы, которые тоже в конце концов тонули в бездонном потоке.

Однажды Устинову попалась заметка о чиновнике Артемьеве, и он вдруг подумал: «Может, это дальний родственник, один из тьмы, о которых нет памяти?»

— Валя, послушай, — обратился он к жене и стал читать. — «В мае израсходовано сто двенадцать рублей тридцать четыре копейки. Долгу к первому числу считается триста девяносто рублей ноль три копейки. Когда я стряхну с себя это бремя? Притупляя чувство самолюбия, невольно становишься циником, носишь вытертое, продырявленное пальто, жена сама зашивает себе башмаки, ребенку отказывает в покупке дешевого лакомства или игрушки... Вот хотя бы третьего дня мы с женой решили купить новые ботинки, потому что босиком ходить нельзя, а шляпку... да зачем? для чего? Здесь мы, слава богу, живем по-сельски... да еще эта шляпка. Авось протянет лето, ведь ей всего пять лет». — И, закончив чтение, Устинов спросил: — Интересно?

— Похоже, — отвечала жена, улыбаясь. — Мы вот все не можем мне плащ купить.

— А ведь и старый хорош, еще пять лет не проносила, — сказал Устинов.

И засмеялись. Молодые, беспечные, что им до Артемьева?

Нет, не было даже подобия семейного предания. Кроме одно, пожалуй, вещи — неизменной прочности семьи.

В полупустом дневном автобусе мать с сыном возвращались домой. Она была задумчива, смотрела в окно, придерживая рукой развевающуюся от сквозняка занавеску. За окном виднелся черный копер с круглым колесом наверху, его затянуло лесополосой. Пошло скошенное, блестящее, пустынное поле, кое-где на обочине желтели пятна повилики.

— Он любил тебя? — спросил Устинов.

— Любил? — повторила она с сомнением. — Он никогда не говорил. Они с твоим отцом дрались.

— Раз дрались, наверное, любил, — сказал Устинов.

— Может быть.

— А тебе его жена не понравилась.

— Жена? Я не видела никакой жены. — То ли мать лукавила, то ли не поняла сына, но он не стал ее больше расспрашивать. А ведь невысокая женщина с полными темными руками, провожавшая их вместе с Захаром, приветливо приглашала приезжать в гости, и мать обещала приехать.

— Ты поехал со мной, чтобы потом рассказать все отцу? — спросила мать.

— Конечно, — усмехнулся Устинов.

— Ну и рассказывай!

Через несколько минут она обиженно спросила:

— Ты правда собираешься все рассказать?

Устинов ощутил, как далеко они стоят друг от друга: ирония не защитила его и не помогла ей.

— Конечно, не собираюсь, — успокоил он ее. — Не надо выдумывать себе огорчений. Давай завтра пойдем в кино.

— Ты хотел поехать на море, поезжай, — вздохнула мать.

— Нет, не поеду.

— Ну, как хочешь. Зачем целый месяц сидеть дома! Не понимаю. Неужели ты думаешь, что я совсем голову потеряла? — Мать взяла его руку, повернула ладонью вверх и похлопала. — Поезжай, сынок.

— Потом.

— У Захара были парусиновые туфли. Такие белые, он их чистил зубным порошком.

Устинов приподнялся, заткнул хлопающую занавеску за шнурок.

— Начистит и идет драться. А однажды мы гуляли, он подходит и говорит: «Отойдем». Отцу все это надоело, он отвечает: «Что? Опять? Ну бей первым». Захар взял и ударил. Отец утерся, спросил: «Ну теперь я?» Я стала просить, когда же это все кончится? Он взял меня под руку, и мы пошли. А Захар следом шел. Голову опустил и плачет. Он мне нравился. Но я за отца вышла.

— Значит, любила? — не поверил Устинов. — Или снова все выдумываешь?

Мать молча улыбнулась той снисходительной улыбкой, какой улыбалась ему после встречи с Раисой. Он не знал, что с ней происходит, но его жалость сменилась уважением к той глубокой глухой силе, которую он прежде не замечал за безропотной материнской покорностью. Ему казалось, что она проснулась после долгого сна.

В тот же день она позвонила жене заведующего кафедрой физического воспитания Политехнического института и наутро буквально вытолкнула Михаила в спортивный лагерь, находившийся в греческом селе Ялта на самом берегу Азовского моря. И искренне пообещала не делать никаких глупостей.

Три недели спустя он нашел мать веселой и спокойной. Она вставала очень рано, надевала спортивный костюм и, открыв на кухне окно, делала зарядку.

— Как отдохнул? — услышал Устинов. — Сколько сердец разбил?

Он не стал распространяться о своем отдыхе, украшенном неудачным романом и двумя несерьезными драками на танцплощадке. Он понимал, что мать и не ждет от него подробностей. Но он не помнил, чтобы она когда-нибудь прежде разговаривала с ним так непринужденно и даже легкомысленно, и спросил об отце. Нет, тут пока ничего не изменилось. Что означало это «пока»? В ее голосе смешались интонации угрозы, надежды и уверенности.

— Ты не хочешь проведать отца?

— Я пойду к нему, мама. Все у нас будет хорошо.

— Будет, — улыбнулась мать.

Вечером он встретил отца, влез в машину и положил на заднее сиденье букет темно-красных георгинов. Правой рукой отец обнял его.

— Отдохнул, сынок? — Он был в голубой узкой сорочке с короткими рукавами и полосатом галстуке, а не в привычном мешковатом пиджаке из чесучи. Как и мать, он тоже казался помолодевшим.

— Мама похудела, — сказал Устинов, — делает зарядку под радио. Ты тоже... похож на американца.

— Натворила она дел, — усмехнулся отец. — Но ничего, обойдется.

— Что она натворила?

— Ладно, это не интересно. А ты молодец, что купил цветы. Раиса ни в чем не виновата. Ей очень нелегко. Я хочу, чтобы вы подружились.

— Всем нелегко, — заметил Устинов. — Почему тебе нельзя было просто... ну встречаться с ней?

— Нельзя.

Тогда шел дождь, Раиса стояла под деревом, а Кирилл Иванович проезжал на своем «бьюике». Поравнявшись с ней, он затормозил, и дальше они поехали вместе. У Раисы были мокрые волосы. На коленях, в ложбинке влажной юбки, облегающей бедра, лежал прозрачный пакет с вишнями. В машине запахло бензином, Кирилл Иванович сказал, что, кажется, пахнет бензином. Она согласилась. У него была странная машина, такой она еще не видела: длинная, широкая, с узкими ступеньками у дверей, с высокими выпуклыми крыльями, в которых сидели в гнездах запасные колеса.

— Это американский «бьюик», — объяснил Кирилл Иванович, — я его купил у летчика Коккинаки, это танк на колесах.

И здесь мотор чихнул и заглох. Дождь стучал по стеклам, щетки быстро стирали его, но он успевал снова залить стекло, пока они возвращались назад.

— Это бензонасос барахлит, — сказал Кирилл Иванович, — там диафрагма прохудилась. Если вы дадите ваш пакет, я вырежу новую диафрагму.

Они ждали, когда дождь поредеет, и ели вишни. Потом Кирилл Иванович открыл капот, отвинтил крышку бензонасоса и показал ей протертые дырочки в коричневых прокладках. Раисе понравились его испачканные сильные руки. Она спросила, что, наверное, он дома все делает сам? Кирилл Иванович тоже спросил ее:

— А разве у вас сами не делают? — И, когда услышал, что некому делать, больше не спрашивал.

Постояв недолго, они поехали. Он поглядывал на нее, словно собирался что-то сказать, и она поняла, что он хочет с ней познакомиться. Но зачем ей было знакомиться? Натолкнувшись на вежливую твердость, Кирилл Иванович помолчал, потом признался, что нынче прекрасный день: дождь, вишни, бензонасос... и вы. Он без обиды перенес ее отказ и понравился ей этим.

Возле ее дома он рассказал ей свою жизнь, как рассказывают человеку, с которым никогда больше не встретятся.

— Махала крыльями мельница, текла река, звонили пять сельских церквей. Я залез на колокольню, а в небе плыла лодка. Белые старики поманили меня, но меня схватил пономарь, драл за ухо. Если бы не он, я бы тоже поплыл на той лодке. В ней, конечно, сидели ангелы. Когда меня на войне ранило, я их снова увидел. Теперь с ними был пономарь. Я махал ему, но он сделал мне знак — показал, будто опять намерился выдрать меня. Лодок было много, они забирали других, меня оставили. Вам не смешно?

— Нет-нет, — сказала она, — наверное, это так и было. Но ангелы?!

Кирилл Иванович проводил ее до подъезда, потом до лестницы, потом до дверей квартиры, и тогда она холодновато пригласила зайти.

Если бы он вошел, Раиса бы выставила его с треском. Мгновенное чувство наслаждения своей властью охватило ее. Он исповедовался ей, чтобы равнодушно оставить ее, уехать на своем танке, и одиночество зрелой женщины помимо ее воли потребовало унизить, прогнать чужого человека. Он понравился ей — значит, она бесстыжая шлюха, кокетничающая с кем ни попало.

Но он поклонился и ушел. Обыкновенная история, скорее всего случай, ничего не изменивший в их жизни и быстро упавший на дно памяти. Телевизионная передача о научной конференции однажды вечером ввела Кирилла Ивановича в ее дом. На Раису смотрел моложавый черноволосый мужчина в строгом костюме. Он был похож и не похож на настоящего. Она заволновалась и стала поправлять волосы, а потом покачала задумчиво головой: мол, надо же!

Ее замужество почти не дало ей опыта семейной жизни. Тот, кто был энергичным, веселым танцором и щедрым другом, став мужем, превратился в раздраженного скучающего лентяя, который не выдержал первых же испытаний детскими болезнями, утренними хождениями в молочную кухню, измученной невыспавшейся женой. Раиса боялась потерять его, угождала и прощала. Он завязывал перед зеркалом галстук, играл взглядом со своим отражением и уходил. У него было куда пойти вечером. В конце концов он не вернулся.

У нее осталось ощущение, что брак — это тягучая пытка, на которую идут из любопытства.

Потом у нее появился близкий друг. Он не носил галстуков, не умел танцевать и любил рассказывать ее сыну сказки. Увидит муравья, тут же начнет выдумывать про его детство, как его обижали, о чем он мечтал, и вот муравьишка вырос и идет сражаться с муравьиным львом... Увидит пожелтевший листок — расскажет, как прилетит ветер, заговорит с деревом и унесет лист в далекое путешествие.

Друг был разведенным, платил алименты, и поэтому у него было мало денег. Хотя он ничего не просил, Раиса покупала ему рубашки, туфли, брюки, а он сердился и не сразу принимал подарки. Однажды он принес ей золотое колечко своей покойной матери, заставил надеть и сказал, что Раиса самая хорошая женщина на свете. Добрая, спокойная, честная. Он ее никогда не забудет.

Друг решил уехать в Москву и начинать серьезную жизнь. Но Раиса вернула кольцо, сказав, что оно ему еще пригодится, побросала в сумку какие-то вещи и выпроводила. Потом стала плакать.

С тех пор она научилась понимать, что ухаживающие за ней мужчины искательны потому, что знают, что она не будет ждать от них ничего невозможного. Если бы они честно признавались, что хотят переспать с ней, она бы, возможно, и не была бы для всех недотрогой, но они начинали скулить, жаловаться на жен и разочарованно восклицать: почему мы не встретились раньше?

— Нет, вообще-то можно встречаться тайком, — помолчав, сказал отец. — Но это еще хуже.

— Всякая любовь проходит, это закон, — ответил Устинов. — Ты просто не знаешь женщин.

— В конце концов и жизнь проходит, сынок. Все так думают. Только тут ничего нового не придумаешь.

— А если бы мама тебя бросила и ушла к другому? — спросил Устинов. — Что бы ты тогда сказал?

Отец повернулся к нему, хмыкнул и снова стал глядеть на дорогу. Через минуту он признался:

— Мне было бы обидно.

— Но ты бы уважал ее новую любовь? По-моему, нет. Но сотворил бы что-нибудь такое...

— Знаешь, Миша, не мучай ты Раю такими разговорами, ей без них достается. Да и поздно что-то менять.

— Что-то случилось? Что мама сделала?

— Ничего не случилось, — сказал отец. — Просто май написала всем письма. Ну черт с ним! Перемелется.

— А кому всем?

— Да какая разница? Всем. Со мною — ладно, обойдется. А вот Раису бабы на работе загрызли.

— Да-а, — протянул Устинов. — Заварили вы кашу. Что же теперь будет?

— Ничего не будет, сынок. Это мать не от зла... Беда, что Рае достанется.

— Да что там Рая! — воскликнул Устинов. — Что тебе сделают?

— Мне? — переспросил отец. — Ну а что они могут сделать? Вот мать жалко. Каково ей сейчас? Раньше сестры и бабушка были на ее стороне, теперь она одна. Как она выглядит?

— Бодрая, — ответил Устинов. — А может, это не она написала? Ведь не похоже на маму. Она грозила зарубить твою Раю. Но то сгоряча, а это?

Отец притормозил у пешеходной дорожки, огляделся и стал выруливать к осевой линии. «Я сам не знаю, что это, — думал он. — Мне не хочется в этом разбираться. Тут все смешано. Сперва виноватых не было, теперь все стали виноваты. — Кирилл Иванович свернул в боковой проезд. — Даже ты, сынок, виноват, хотя не знаешь, в чем». Он круто объехал открытый канализационный колодец: машина накренилась и туго качнулась на рессорах.

— Помнишь, как ты чуть не наехал на девчонку? — спросил Устинов.

— Еще бы! — ответил отец. — Откуда она только взялась?

— У тебя хорошая реакция.

— Ты не настраивайся против Раи, ладно?

— А чего я должен настраиваться? Мне любопытно на нее посмотреть.

— Наверное, ты думаешь — хищница, мещанка, бесстыжая баба.

— Ничего я не думаю. Обещаю разговаривать только об отвлеченных материях.

Машина снова повернула. Старый город кончился. Белые панельные дома, окруженные зелеными палисадниками, напомнили поездку в поселок. Устинов сощурился от яркого солнца.

Тесный подъезд. Узкие лестницы. Четвертый этаж. Звонок и шаги за дверью. Отец просяще улыбнулся сыну.

Раиса была высокая, плоскогрудая. Просторная фиолетовая блуза со сборками и длинная серая юбка почти не прибавляли толщины ее угловатой фигуре.

— Это мой Михаил.

Отец приблизился к ней, наклонился вперед, но она ушла от его поцелуя.

—Здравствуйте, Миша, — робко сказала она, протянув руку.

—Здравствуйте, — хмуро ответил Устинов, молча отдал цветы.

— Это тебе, — сказал отец.

Раиса смотрела на Устинова, словно ждала еще чего-то.

— Отцвели уж давно георгины в саду, — посмеиваясь произнес отец. — Ну что, хозяйка? Принимай гостя и давай без китайских церемоний. Какая есть, такая есть. Проходи, Миша, не стой столбом.

— Погоди, Кирилл, — строго сказала Раиса. — Проходите, Миша, вот сюда. А там у нас кухня.

Комната была заполнена закатным солнцем. Ярко выделялись красные, синие и зеленые завитки цветов на ковре. В углу, где стоял грубый канцелярский стол, заваленный в обычном беспорядке отцовскими бумагами, было пасмурно. Это место выпадало из общей картины уюта, будто граница солнечного луча была еще и другой границей. К тому же на стуле возле стола блестел стальными пружинами эспандер, и Устинову, знавшему, что отец никогда не занимался гимнастикой, показалось, что эспандер появился по желанию этой моложавой особы.

Раиса оставила их вдвоем и ушла на кухню,

— Чего молчишь? — спросил отец.

— А что говорить?

— Умыться не хочешь?

— Потом.

Отец стянул с себя галстук и тоже ушел. Устинов подумал, что они сейчас будут говорить о нем, потом позовут ужинать и начнут ласково лезть ему в душу. Сидя в кресле, он разглядывал рисунок гобелена на втором кресле, изображавший нападение стаи волков на мчащуюся по лесной дороге тройку. Потом встал, оглядел стол, принялся растягивать эспандер. Вернулся отец, на него уже надели розовый передник с темно-красным кантом. Устинов повесил эспандер и снова сел.

— Пошли помогать. Веселее будет, — позвал отец.

— Сколько раз растянешь? — спросил Устинов.

— Да ну его! Пошли.

— Раз десять осилишь?

— Идем-идем.

— А подари мне его. У тебя же давление. Тебе лучи прогулки делать... подаришь?

— Хорошо, — согласился отец. — Но не этот.

— Не этот так не этот, — сказал Устинов. — Знаешь, что я подумал? Ты больше не присылай мне деньги. Тебе самому сейчас нужны. А мне не надо. Я заработал.

— С чего ты вдруг? — улыбнулся отец.

— Я серьезно говорю. Сколько можно сидеть на твоей шее?

— Да разве ты сидишь? — Отец опустил глаза, и его лицо, минуту назад недоверчиво и мягко улыбавшееся, потеряло свое выражение и отразило какой-то растерянный поиск нового выражения. Он снял очки и потер надавленную до красноты переносицу.

— Я еще никогда не видал тебя в передничке, — сказал Устинов. — Забавный вид! Я же говорил, ты не знаешь женщин...

— Не знаю, — спокойно вымолвил отец. — Раньше знал. Теперь это не нужно.

— Ты сам знаешь, что это просто слова, — сказал Устинов. — Поставил себе неразрешимую задачу. А чем я могу помочь?

— Помнишь, тебе делали укол и ты укусил меня за нос?

— Да? — улыбнулся Устинов. — Помню.

— Больше всего мы мучаемся от нашего незнания. Если бы ты был женат, ты бы знал, как бывает тяжело. Вот когда ты был малышом, ты кое-чему меня учил. Поиграю с тобой — и обрадуюсь. Ты даже не догадываешься, как меня поддерживал. А сейчас ты такой, каким и должен быть. Наверное, и я на твоем месте был бы таким. Тут ничего не поделаешь. Оставайся самим собой.

— Я и остаюсь, — сказал Устинов.

— Хорошо, сынок. Посиди здесь, мы тебя позовем.

Устинов недолго просидел в комнате и пришел на кухню. Раиса дала ему нож, чтобы он нарезал для салата помидоры. Может быть, она слышала их разговор. Теперь она не старалась понравиться. Отец крутил мясорубку, а она над сковородкой нарезала картошку тонкими ломтями.

— Вообще-то он не злой человек, — сказал отец, по-видимому продолжая разговор. — Просто ограниченный. Когда отменили форму, он снял ее самым последним. По военным понятиям, он был в генеральском чине — генеральный директор административной службы третьего ранга. Помнишь, Миша, у меня была форма? Темно-синий китель, звездочки в петлицах.

— Угу.

— Он хочет, чтобы ты снова взял его в соавторы? — спросила Раиса. — Ну возьми, пусть только оставят нас в покое!

Отец не отвечал, мясорубка заскрипела быстрее.

— Ну что? — удивленно сказала Раиса. — Твой сын должен знать, что они хотят с тобой сделать.

— Да хватит об этом, — буркнул отец.

— Ты же сам говоришь, что тебя собираются понизить, — с упреком произнесла она. — Не надо скрывать, Кирилл. Мы не преступники.

— Миш, она хочет поплакаться тебе в жилетку, — улыбнулся отец. — Только ты забыла, что и для моего сына мы преступники.

— Правда, Миша? Вы так думаете?

— Чем полить салат? — спросил Устинов. — Масло есть?

— Ну выяснила? — спросил отец. — Лучше переменим пластинку.

— А если бы за вас кто-то решил, кого вам любить, где жить, что чувствовать? — не останавливалась Раиса. — Если бы на каждом шагу вы боялись оскорбления?.. Разве это по-человечески? Но мне их жалко. Они хотят нас унизить, а их жалко.

— Все это понятно, — сказал Устинов. — Общество всегда защищает семью. Я сполосну руки?

— Он умывает руки, — пошутил отец. — Мясо готово. Что теперь молоть?

— Я сама, — сказала Раиса. — Идите, я скоро позову.

Она как будто признала, что не может ничего добиться от Михаила, и потеряла к нему интерес.

Вернувшись в комнату, Устинов решил уходить. Кирилй Иванович не стал его удерживать, понимая, что дружеского ужина не получится.

— Я провожу тебя, — предложил отец.

Устинов попрощался с Раисой. Она сказала об ужине, и вдруг ее глаза остановились и стали затягиваться дрожащей пленкой.

— Идем! — торопливо сказал отец.

Шли молча. Оба догадывались, что, начав говорить, пожалуй, не смогут удержаться от упреков.

Возле песочницы играли дети. С кленов облетали листья. В небе стоял полупрозрачный ледок месяца.

Устинов думал, что не вернется в этот город. Когда-то вот так же молча отец вел его из школы и потом выпорол дома.

Кирилл Иванович проводил Михаила до остановки, и они стали смотреть вдаль улицы, дожидаясь автобуса.

— Давай еще пройдем, — предложил отец.

Они прошли и следующую остановку, и только на третьей он трижды поцеловал сына и повернул обратно. В ту минуту он почти забыл о Раисе и о жене, и они казались ему одной женщиной. Сыну еще предстояло узнать одиночество, разочарование и постичь разумность мира.

Кирилл Иванович желал ему чего-то ясного, что нельзя было назвать ни счастьем, ни добром. «Живи, сынок!» — думал он с горечью.

А Устинов глядел ему вслед. Отец шел медленно, как будто не знал дороги.

Глава третья

Устинов собрался уезжать.

— А что мне оставалось делать? — говорила мать. — Мне некогда ждать, когда он одумается. Пусть все меня осуждают, только когда он вернется — они станут меня расхваливать. Разве в душе ты меня осуждаешь?

— Нет, — сказал Устинов. — Я тебя не осуждаю. Но после этого отец никогда к нам не вернется.

— Ты еще ребенок. — Мать с сожалением посмотрела него. — К кому же еще он может вернуться? Мы его простим, и он нас простит.

— Да, — согласился он.

— Дай я тебя поцелую. — Она потянулась к нему. — Не могу понять, как ты вырос в такого парня? — Мать поцеловала его в висок, погладила по голове, и в ее серых глазах выступили слезы умиленья. — А я твоя мама? Как несправедливо устроена жизнь, так быстро все куда-то девается... Она прижимала к своей щеке его голову, не замечая, что сыну неловко стоять согнувшись, и разговаривала сама с собой. Она была мягкая, широкая, от нее уже пахло тем же запахом, что и от бабунтки.

С утра начался для матери ее горький праздник. После обеда,когда приготовления и сборы уже закончились, она захотела отдохнуть и взялась за толстый том Шекспира, который остался у нее от книг, принесенных мужем из институтской библиотеки. Читать не хотелось. От книги пахло старым комодом. Кирилл настаивал на том, чтобы она прочитала Шекспира.

— Зачем? — спросила она.

— Это тебя развлечет, — решил он. — Тут много вечных истин.

В его словах таился обидный упрек, но книга дразнила и притягивала. И Лидия Ивановна знала, что, когда мальчик уедет, она жадно бросится к ней.

Лидия Ивановна чувствовала себя ослабленной. Она вышла во двор, чтобы поговорить с кем-нибудь. Возле гаражей дети играли в футбол, стуча резиновым мячом по деревянным воротам. Среди них не могло быть Миши, но мать оглядела четыре мальчишеские фигуры, стоявшие веером на асфальтовой площадке, и все же увидела своего сына. «Неужели он уедет, — подумала она, — а я буду узнавать его в чужих детях?»

Лидия Ивановна обошла заросший газон и остановилась возле ребят. Она не помнила, чьи они. После друзей ее сына, ставших на ее глазах молодыми мужчинами, поднялось много новых детей.

Она молча ждала, когда мяч вылетит на дорогу, чтобы тогда спросить у ребят, кто их родители. Они не замечали ее, но не подходили слишком близко, словно уступили ей круг асфальта и не хотели, чтобы она выходила из него. «Миша играл интереснее, — сказала себе мать. — А эти просто стоят и лупят по мячу».

Она отвернулась и отошла к подъезду. Сверху ее окликнули. На балконе второго этажа, опершись полными локтями на перила, стояла соседка Масляева.

— Как ваше здоровье, Лидия Ивановна?

— Какое там здоровье! Еле хожу. — Лидии Ивановне хотелось поговорить, но была недовольна, что ее видят болезненной.

— Не хотите взять щенка? Нам знакомые предлагают. Все не так скучно будет.

— С чего вы взяли, что мне скучно? Вот вернется муж из командировки, мы поедем на курорт.

— Кирилл Иванович в командировке? Я и не знала. Что, думаю, его давно не видно? А Миша-то какой ста! Вы помните мою Таню? Она бы уже была... — Вспомнив свою младшую дочь, Масляева вздохнула и замолчала.

— Ну что вы? — спросила Лидия Ивановна. — Уже Вера замужем, скоро и Зину отдадите. О живых надо думать!

— Они с Мишей учились в одном классе. А эта учительница, Светлана Павловна... Ну, бывают же такие черствые люди! Видит, что ребенок больной, а все-таки ставила двойки. Вот бог ее и наказал...

— Вы пьете пустырник? — напомнила Лидия Ивановна. — Могу еще дать, у меня много.

Но белоголовая славная девочка с голубыми глазами уже стала вспоминаться и ей. Ведь она была и стояла вот здесь, у подъезда, в белом банте, с голыми загорелыми ножками... Где она теперь? Неужели дети могут умирать?

— Я пустырник куда-то засунула, никак не найду, — услышала Лидия Ивановна голос соседки в тот миг, когда белая девочка вот уже явно виделась ей, хотя это была не Таня, а первоклассник Миша Устинов...

— Я вам дам пустырник. Конечно, дам! — сказала Лидия Ивановна. — Что-то у меня затылок разболелся. Оттого, что задираю голову да на вас гляжу. Пойду. Заходите ко мне.

Она поднялась на свою площадку, постояла у открытых дверей, поджидая Масляеву. «Все страдают, — думала она. — Ты думаешь, наш сын вырос — значит, все кончилось? Если бы я даже никуда не писала, ты бы все равно вернулся. Но так — быстрее. Ты не испугаешься, ты просто придешь домой».

Масляева принесла банку вишневого варенья. Она любила сладкое, каждое лето брала у Лидии Ивановны латунный таз, который однажды забыла вернуть, и ждала, что наконец ей его подарят. Лидия Ивановна давно не варила варенья, но таза ей было жалко.

— Спасибо, Люба, — сказала она. — Хотите пирога? — И улыбнулась на мгновение, забыв боль в затылке. — Мои пироги вам всегда нравятся. Только вы что-то толстеть стали.

— Ох! — рассмеялась Масляева. — Ведь мы с вами не девушки. — Лидия Ивановна заметила, что глаза Любы уже не голубые, а какие-то водянисто-серые. — Да нет, вы еще хоть куда, — сказала она. — На вас Гордиенко так смотрит.

— Он и на вас смотрит. Просто у него здоровый вкус.

Обе засмеялись, согласившись с тем, что они еще женщины, а не какие-нибудь дряхлые старухи. Лидия Ивановна пригласила Масляеву на кухню, отвернула два полотенца, укрывшие противень с пирогом. Нож с хрустом разрезал золотистый верх, кроша блестящую корочку.

— Я всегда вам завидовала, — сказала Люба, попробовав пирог. — Таких хозяек надо поискать... Раньше муж даже воспитывал меня на вашем примере.

Да, именно это слово стояло между подругами как стена. Раньше было что-то совсем по-другому.

— Завтра утром Миша уезжает, — сказала Лидия Ивановна.

Она вытащила из кухонного шкафа аптечную коробку и поставила на стол.

— Да, — кивнула Масляева. — Они быстро вырастают. Танечка уже кончала бы институт... Вы не раскисайте. Возьмите себя в руки. Вы женщина сильная.

— А с чего мне раскисать? — спросила Лидия Ивановна,

— Ну, — протянула Масляева. — Проводы... и все такое.

— Ничего. Кирилл скоро вернется, поедем на курорт. — Лидия Ивановна положила на тарелку новый кусок пирога. Вы знаете, что такое море в бархатный сезон?

— Дай бог, — вздохнула подруга. — Спасибо вам за угощение, за траву. Пойду.

— А я прилягу. Голова чертова...

— Анальгин у вас есть?

— Заходите ко мне, Люба, почаще, — попросила Лидия Ивановна. — Не обижайтесь на меня.

Наверное, она чем-то испугала соседку. Люба вытаращилась на нее так, будто собиралась расплакаться.

— А как вы себя чувствуете? — спросила Лидия Ивановна. — Что-то вид у вас... Может, приболели? — Она поняла, что Масляева готова кинуться к ней с утешениями, и решила избежать этого. — Как у вас работает желудок? Пейте отвар ромашки... У вас есть ромашка? Дать?

— Вы прилягте.

Масляева взяла ее под руку и повела в комнату.

— Какие мы богатырские женщины, нам в коридоре тесно, — усмехнулась Лидия Ивановна.

— Богатырские, богатырские, — обидно согласилась Люба. — Сейчас приляжем. Наверное, это у вас давление.

— Глупости, Люба! Никогда у меня не было никак давления. Вздремну четверть часика, и все. Давно в нашем доме не бывало похорон.

— Как, Лидия Ивановна? Я не понимаю.

— Неужели не ясно? Я шучу, Люба!

— Конечно, шутите, — снова согласилась Масляева. — До меня не сразу доходит.

Хлопнула дверь. Наверное, она ушла. Лидия Ивановна лежала на своей железной кровати, закрыв глаза, и не собиралась их открывать. В конце концов, какая разница, ушла соседка или оставалась рядом с ней, навязывая участие? Лидия Ивановна заснула, и ей приснилось, что она умерла, и к ней пришли прощаться. Подошел сын, свекор со свекровью, Анна, Надежда. Но она ждала не их, а мужа, Вокруг нее стояли, ходили, разговаривали озабоченные, но не опечаленные люди. То, чем они занимались, было непонятно и не касалось ее. Свекровь вспомнила о той ночи, когда родился Миша, когда она бежала из роддома домой объявить Кириллу, что у него появился сын, и, не заметив натянутую поперек улицы проволоку, грохнулась на мостовую, разбив лицо. Свекровь сидела, поставив толстые ноги носками внутрь, и улыбалась счастливой измученной улыбкой, от которой ее сухое лицо с впалыми висками и длинным носом как бы говорило: «Я всем вам мать, мне хорошо с вами, а бедной Лиде мы уже ничем не поможем».

Лидия Ивановна догадывалась, что ее смерть отличается от настоящей. Но это была уже и не жизнь, а длинное застывшее мгновение, похожее на узкий луч. Сын вышел из комнаты и не возвращался. Лидия Ивановна хотела улететь этому манящему лучу яркого света, чтобы оставить своих родственников. Она стала легко подниматься по его гладкому стволу, с удивлением замечая, что теперь луч похож на дерево, которое росло во дворе родительского дома. Акация, подумала она, потом решила, что это ветла с серебристо-зелеными листьями. Да, наверное, это была ветла, возле нее на скамеечке сидела мать Лидии Ивановны и недобро махала рукой, прогоняя дочь.

— Мама! — позвала Лидия Ивановна. — Мамочка! Что ты делаешь?

— Иди, иди, — ответила мать. — Он не любит, когда я плачу. Он хороший человек и не обижает меня. Мы живем тихо. Его дети тоже выросли. Не волнуйся, мне хорошо, ничего от тебя не надо.

— Мамочка, прости меня! — воскликнула Лидия Ивановна. — Я тебя заберу, мы будем жить вдвоем. Никто нам больше не нужен.

— Он идет, — шепотом сказала мать. — Спрячься куда- нибудь.

— Плачет, — встревоженно сказал кто-то.

Лидия Ивановна приподнялась и оглядела комнату. Что-то двинулось, замелькали в полумраке лица и руки. У нее закружилась голова.

Страшная догадка о том, что все это может быть не сном, а дейтвительным умиранием, неожиданно укрепила ее силы. «Все пришли, — подумала она с гордостью, — он тоже здесь».

— Кирилл, подойди, — позвала Лидия Ивановна.

— Зовет! — шепотом воскликнул женский голос. — Она хочет что-то сказать.

Снова задвигались и замелькали лица, над больной склонился ее муж.

— Дай руку, — сказала она и, взяв его руку, улыбнулась. — Я не умру, Кирилл. Это я переволновалась. Где Миша?

— Здесь. Позвать?

— Не надо. Ты не голодный? Я пирог испекла. Поставь чайник и угости всех.

Кирилл Иванович виновато смотрел на жену, ощущая на себе взгляды всех родственников.

— Может, чего-нибудь хочешь? — спросил он.

— Не увози меня в больницу. Я сильная, тебе всегда со мной было легко.

— Ты сильная...

— Тебе же всегда было легко, правда?

— Правда, — согласился Кирилл Иванович.

— Я знаю, что правда. Ты не сердишься на меня?

— Нет, не сержусь. Не надо много разговаривать.

— Я долго была одна. Я тоже на тебя больше не сержусь. А мама не сердится на меня?

— Не сердится.

— Повови ее.

Лидия Ивановна отпустила мужа, посмотрела вверх и вздохнула. Послышались медленные шаркающие шаги. Чуть повернув голову, она видела, как скользит по полу тень, и, подняв глаза, встретила свекровь спокойным, чуть насмешливым взглядом. Несколько времени они молча глядели друг на друга, как будто ждали, кто начнет первой.

Старуха стояла со сжатыми губами.

— Мама, поправьте подушку, — попросила Лидия Ивановна и стала приподниматься.

Свекровь взялась за угол тугой подушки, попыталась ее сдвинуть, но у нее не получилось.

— Ладно, — сказала Лидия Ивановна. — Вы пришли со мной прощаться? Вот все и кончилось, правда? Теперь на меня можно не сердиться. Скоро я буду далеко.

— Эх, Лидия! — ответила свекровь. Заговорив, она стала еще суровее, словно вспомнила, что больная обрушилась на ее сына, и ее голос сделался отрывистым. Старуха не верила, что сноха умирает, и не желала себе признаться, что не верит. — Прости, если когда обидела тебя, — продолжала она. — Ты для меня родная, родные должны прощать.

— Мне страшно, — призналась Лидия Ивановна. — Зачем все пришли? Пусть он останется, а вы идите, идите... Потом придете.

— Не бойся, — шепнула свекровь. — Такое бывает у всех. Это заморозок перед старостью. Еще оттаешь. Переживешь, как все бабы.

Она отошла от кровати, недовольная собой, села в углу и, положив на колени сухие, покрытые коричневыми родинками руки, опустила голову. Казалось, старуха задремала.

—Ну что, бабушка? — спросил Устинов.

Старуха молчала. Там лежала мать этого мальчика, и все думали, что она умирает. Даже приехавший и быстро уехавший врач, который оставил после себя ощущение безнадежности, тоже так думал. Но ей еще рано было умирать, хотя, может быть, она приготовилась к этому. Мы все приготовились, сказала себе старуха, и боимся в этом признаться.

— Даша, что Лида тебе говорила? — спросил старый Устинов.

Она посмотрела на мужа, маленького седого человека в очках из черной пластмассы, и увидела упрек в его выцветших, уже зарастающих катарактой глазах. Без нее он не знал, можно ли подойти к снохе. Но она отвернулась и позвала Кирилла. Все дети сейчас были рядом и ждали ее ответа.

— Мама, ты же устала, — заботливо сказала Анна.

— Я не устала! — отмахнулась старуха. — Кто хочет, пусть уходит. Я никого не держу.

— Что, мама? — спросил Кирилл.

— Я ее простила, — решительно вымолвила она. — Сейчас мы поужинаем, потом мы с дедушкой останемся здесь, и ты оставайся.

— Ты совсем разволновалась, — продолжала Анна. — Не надо никаких ужинов. Едем домой, а Кирилл сам здесь разберется.

— Сынок, пойдем на кухню, — попросила старуха. — Я быстро оладий напеку. Помнишь, когда у нас была корова, я пекла коржики на молоке?

— Мама! — строго произнесла Анна. — Если тебе плохо у нас, ты можешь перейти к Наде. А здесь тебе будет неудобно.

— Удобно, — улыбнулась старуха.

— Очень удобно! — передразнила Анна. — Делай, как хочешь. — Но, говоря так, она вовсе не отказывалась от намерения увезти родителей и мужа домой. Она чувствовала, что собрание родственников возле больной Лидии становится утомительным и что никто, кроме нее, не осмелится посмотреть на вещи здраво. Судя по всему, Лидия выдержала приступ, и близкие теперь могли быть свободны. И если бы такое случилось в нормальной семье, все бы с облегчением и чувством благодарности к больной за то, что их долго не мучили, разошлись бы. А здесь же родня, словно пятясь, неохотно, неизбежно, въезжала в неразбериху супружеских отношений этого дома, чтобы исполнить свой долг до конца.

Анатолий Федорович и Николай Николаевич перебрались в коридор, где размещались узкий книжный шкаф, старое кресло и столик с телефоном.

— Зажали Кирилку, — усмехнулся Анатолий Федорович. — Теперь ему... — Он не договорил, и без того было ясно. Вспомнил о враче «скорой»: — Как тебе нравится это первое описание инфаркта в литературе? «И шел человок, и почувствовал боль в груди и страх смерти, и упал. И был его крик гласом вопиющего в пустыне». Прямо дипломированный филолог!

— Но ведь у нее не инфаркт, — возразил Николай Николаевич. — Вся эта эрудиция вместо точного знания... Она просто заболела от тоски.

— Тоже точная формулировка. А тебе не кажется, что это обычная бабская хитрость?

Николай Николаевич отодвинул стекло в шкафу, вытащил книгу — это был учебник шахматной игры Капабланки — и стал перелистывать. Анатолий Федорович улыбнулся, забрал у свояка книгу.

— Ты же ни бельмеса не понимаешь в этой китайской грамоте!

— Когда-то понимал, — ответил Николай Николаевич. Эту книжицу я купил еще до войны, чтобы обыграть одного зазнайку. Если бы Мишка стал гроссмейстером, я бы знал, с чего он начинал.

— Чем же все это кончится? Все-таки хитрость, а? — Анатолий Федорович сел в кресло, закинул ногу на ногу и с добродушной родственной ехидцей глядел, как Николай Ииколаевич ищет какую-то новую книжку, нагнувшись и точно желая уйти в шкаф своей лысой крепкой головой. — Но они забыли, что ихний братец такой же упрямец, как и они сами.

— Ты вот шутишь, — укоризненно произнес Николай Николаевич. — А что смешного? Ничего смешного нет.

— Ладно, ладно, — ответил Анатолий Федорович, — не учи меня. Я свою роль знаю: пришел, посочувствовал — и свободен. А заставлять взрослого мужика — уволь. Кирилл сам разберется.

— А ты бы бросил больную жену?

— Типун тебе на язык! Бабы живут в среднем на девять лет дольше нас, и вообще такие вопросы называются дурацкими.

— Я не говорю, что ты можешь бросить... Но зачем думать, что Кирилл способен на такое?

— Но она настрочила на него жалоб! — вспомнил Анатолий Федорович. — Как жить с такой? Если бы твоя выкинула подобный номер?

— Моя тоже не ангел. Как-нибудь.

— Как-нибудь! — передразнил Анатолий Федорович. — Ну да бог с тобой. Никогда не лез в чужую жизнь и не понимал тех, кто старается.

Однако ему было скучно, и он не мог, как флегматичный Николай Николаевич, терпеливо ждать конца этой затянувшейся процедуры участия, соболезнования, сидения, говорения, утайки своих мыслей. «Ах ты, мосластый мухомор! — думал Анатолий Федорович. — Ты так боишься жены, что готов до посинения демонстрировать свое благородство. Чем бы все ни кончилось, лишь бы твое спокойствие не нарушали!»

— Просто я держусь того мнения, что мы одна семья, один род, — начал объяснять Николай Николаевич и тут же уткнулся в какую-то страницу, словно показывал, что не собирается навязываться, если его не слушают.

— Что род? — отозвался Анатолий Федорович. — Тоже мне феодал! Все это отголоски бог знает какого прошлого... Ну ты не хмурься! Чего хмуришься? Я тебе как родственнику, то есть в некоторой степени интеллигентному человеку, доктору пусть технических, но все-таки наук... Семья — ячейка государства. То есть я, моя жена, мои дети. А род — это несколько поколений, связанных общим владением землей, хозяйством и прочей ерундой. Чем мы с тобой связаны? Нет-нет, я тебя люблю, дорожу твоей дружбой! — поспешно заверил Анатолий Федорович, видя, что Николай Николаевич уже не только хмурится, но и оскорбленно краснеет. — Я беру материальную базу вопроса.

— Не знал бы я тебя, решил бы: ну что за пустобрех? — удивленно сказал Николай Николаевич. — Кирилл столько для всех нас сделал, а Дарья Алексеевна и Иван Григорьевич нам как родные... А этот дом? Мы все жили когда-то у Кирилла. Как тут можно отворачиваться в трудную минуту?

— Я отворачиваюсь?

— Не отворачиваешься, так думаешь отвернуться.

— Кто это сказал? Я? Ты, братец, ври, да не завирайся! Привык жить подкаблучником, вот и заговорил точно твоя высокоморальная супруга.

— Не трогай мою супругу. Такую женщину надо поискать.

— Целиком согласен. Если бы она еще чуточку меньше советовала Надежде, как командовать мной, я был бы счастлив.

— Но ты скажи ей это сам.

— Боюсь, а то бы сказал. — Анатолий Федорович рассмеялся. — И, помнится, в этой квартире жил не ты, а первый муж Анны.

Николай Николаевич махнул рукой, отвернулся и стал втискивать книжку обратно в шкаф. Задвигая стекло, он снисходительно поглядел на Анатолия Федоровича, как бы говоря ему: «Болтун ты, свояк, а я все не привыкну», и наехал кромкой стекла на свои пальцы. Сперва он улбнулся, затем издал какой-то сердитый невнятный звук, который Анатолий Федорович принял в свой адрес.

— Больно? — посочувствовал Анатолий Федорович. — Ай-ай-ай, какой неуклюжий!

— Никогда не был подкаблучником. И не смей меня тай называть.

— Ладно, не буду. Ты только не обижайся.

Николай Николаевич поглядел в даль длинного коридора, в сторону кухни, решительно двинулся в том направлении и, дойдя до поворота и отчасти приблизившись к своей жене, вдруг призадумался, стоит ли ему заходить так далеко. Насмешливый взгляд Анатолия Федоровича поощрял его угасающее стремление, по все-таки Николай Николаевич рассудил, что коль не зовут на совет, то благоразумнее продолжать беседу возле книжного шкафа, чем соваться в гущу родни.

— Заседают, — сказал он, вернувшись назад.

Анатолий Федорович ответил:

— Надо же! — Тем не менее принял его в компанию, стали мирно разговаривать, сами не ведая о чем, пока вполне не сошлись на теме воспитания детей, а именно на том, что до сих пор тут все было благополучно, а теперь кто знает.

Тем временем и на кухне, и в комнате, где лежала Лидия Ивановна, тоже велись похожие разговоры. Анна, пример, вполне уместно вспомнила историю своей знакомой, от которой муж перебрался к молодой любовнице, не затевая, впрочем, бракоразводной пытки, и бедная брошенная женщина, храня его и свое достоинство, просила только об одном: не подавай на развод. Однако ее сопернице хотелось обрести все права законной жены, чтобы выглядеть приличной, и муж нарушил данное слово. Что оставалось одинокой женщине? Она выпила пятнадцать таблеток снотворного и отравилась.

Рассказав это, Анна попросила сестру поставить на огонь чайник, оттеснила мать от кухонного стола, на который та выложила пакеты и мешочки с мукой, сахаром и разными крупами, и, оглядевшись, увидела на холодильнике накрытый полотенцами противень с чем-то, как ей показалось, весьма привлекательным, похожим... так оно и было, пирог! Но ни на ее находку, ни на ее печальный рассказ никто как будто не обратил внимания. Чайник был поставлен куда следует, на столе появились высокие белые с красными полосами чашки, пузатая сахарница с налипшим вокруг горлышка желтоватым воротником, почти целая буханка белого хлеба, масло, помидоры и даже бутылка водки, найденная в глубине холодильника. Но все приготовления начались словно через силу и закончились тем, что мать посмотрела на нишу возле раковины и увидела в ней давным-давно разрушенную печь, а в углу сундук-исполин, на котором спала разведенная Анка, и вслед за этим старуха закрылась руками и тихо сидела, пока все не расслышали тонкий длинный звук невыносимого плача и не увидели, что она плачет всем своим накаленным костистым телом.

— Мама, прекрати, пожалуйста! — потребовала Анна. — Надя, дай воды!.. Вот вода, мама. Сейчас пойдем домой.

— Дети, дети! Как я вас люблю! — проговорила старуха, слезы текли по щекам, и она вытирала их то быстрыми, то медленными движениями обеих рук. Она всхлипнула, повысила было голос в конце фразы, однако удержалась от плача и только затрясла головой.

Дочери стали обращаться к ней со своими бодрыми хорошими чувствами, которые выражали чересчур решительно.

Кирилл Иванович стоял у окна. Его вид был не виноватый, не скорбный, а какой-то удивленно-задумчивый. Он не замечал призывных укоризненных взглядов. Его глаза, заслоненные блестевшими линзами, оставались для них недостижимыми.

— Горе-горюшко! — покорно вымолвила мать.

— Надя, позови Мишу, — попросила Анна тоном некоторой угрозы, на который, впрочем, Кирилл Иванович тоже не обратил внимания.

— Кирюша, что же ты молчишь и молчишь? — спросила старуха. — Я тебя не неволю. Мы с дедом перебираемся сюда, будем ухаживать за Лидой, Мише надо учиться, он хороший мальчик.

На плите забулькал чайник, зашипели на огне брызги.

— Хороший мальчик, — повторила Надежда. — Кирилл, слышишь? Будь человеком! Ты всегда был добрым, великодушным. А сейчас какой-то пришибленный. Никакой новой семьи для тебя не может быть. Если можешь, останься с Лидой.

— Что значит «если можешь»? — спросила Анна. — Есть святые вещи, ими не разбрасываются.

— Она всегда у нас такая горячая, — извиняясь за нее, продолжала Надежда. — Но что делать? Не надо маме перебираться сюда...

— Нет, я переберусь! — старуха стукнула по столу ладонью. — Ты, Кирилл, не бойся за меня. И стирать, и готовить еще могу. Дед будет по магазинам ходить. Еще как проживем!

Снова заговорила Анна, потом Надежда и потом мать, а Кирилл Иванович по-прежнему молчал. Казалось, его ничто не может задеть, и он постоит у темного окна, послушает и пойдет к своей новой жене, чтобы жить с ной по возможности счастливо.

Между тем возле больной оставались дед с внуком. Они были скованы и ее близостью, и незнанием друг друга, тем самым незнанием, которое свойственно близким людям. Дед громко вздыхал, думал, что его оставили с внуком для какого-то важного объяснения, которым следовало дать юному уму соответствующее нравственное направление. Но старик чувствовал себя виноватым за сына, и, хотя ему хотелось поведать Михаилу, что за двумя ясными десятилетиями лежат бескрайние поля многих жизней, которые тоже когда-то были и молодыми и ясными, он не был уверен, что его услышат. Заискивать старику не хотелось; в этом рослом хмуром парне не оставалось ни капли сходства с тем малышом, который просился кататься на лошади, рубил палкой придорожный осот, мастерил шалаш из толстых стеблей подсолнуха. Деда и сейчас тянуло к нему, как тянуло всегда. Много раз он думал, что умрет раньше других. Так было и с его дедом, отцом, матерью, со всеми теми, кто жил до него. Будет это и с ним. На все старик знал ответ, однако в голове вертелось давнее воспоминание: серенький вечер, забитый ранеными вагон, куда Иван Устинов едва влез со своими костылями и лег на пол... ночью он проснулся от женского прикосновения. Было темно, душно. Рядом лежала женщина. Иван, как ни всматривался, ничего не различал, лишь доносились отовсюду сдавленные стоны, храп, стук колес. Он обнимал невидимую женщину, и ночь не кончалась, он потерялся в той ночи. Наутро он не увидел рядом с собой никакой женщины. Должно быть сошла. Но не о ней же он хотел сказать внуку?

— Жениться еще не надумал? — спросил дед.

— Пока нет, — ответил Устинов. — Рано.

— Конечно, — согласился дед. — Одна голова не бедна, а бедна — так одна.

— Сейчас мы все поодиночке, дед, — сказал Устинов. — Ты же видишь.

— Мы вместе, — возразил старик. — Гладко никогда не бывает. А мы все равно вместе. — Он сильным быстрым движением потрепал внука по руке, но стеснительно-поучающий тон его речи не связывался с этим порывистым, чуждым ему движением, перенятым у бабушки. — Просто есть разные времена: есть время обнимать, и есть время уклоняться от объятий...

Противоположность тона и жеста еще более отдаляли Устинова от деда, и Михаил ощутил, что тоже заболевает. Он поглядел на мать, грузно лежавшую в белой горе ватного одеяла, и увидел в ее закрытых глазах и сосредоточенно-отрешенном лице мольбу. Он понял, почему не может покинуть этой тягостной ему комнаты: он был виноват вместе с ней перед всеми родными и вместе с ней не видел выхода.

— Это неправда, — сказал Устинов. — Просто мы врем себе, чтобы не было стыдно.

— Быстро судят одни дураки, — недовольно отметил дед.

— Спасибо за дурака.

— Что заслужил, то и получай. Ты хоть знаешь, какое самое великое благо на свете?

— Ладно, дед, — сказал Устинов. — Вы с бабушкой ни при чем. Прости меня.

— Э! — воскликнул старик и тут же оглянулся и говорил уже тихо: — Знаешь, я тоже когда-то думал уйти от бабки. И тебе того не миновать. Видно, у нас на роду так написано.

Но Устинов не поверил предсказанию, не стал расспрашивать, как того, должно быть, желал старик, и спустя много лет вдруг среди московской утомительной зимы голос деда повторился в нем и с горечью вспомнился маленький седой человек в очках с черной оправой, до своих последних дней не оставлявший надежду что-то объяснить внуку; нет, не посчастливилось, он умер, как умерли и те, кто был перед ним в бесконечной немой цепи, а внук даже не сразу узнал о смерти, так как в это время уехал в командировку в Вологодскую область... Однако забылись спешка и чуть ли не мировая важность той командировки, а если что и забылось, так какая-нибудь фраза случайного знакомого (сельский участковый признался ему, что прячет от жены десятирублевую заначку в дуле пистолета). Втянутый в обычную суету жизни, которую в сердцах можно назвать жалкой, хотя сама по себе она вряд ли того заслуживает, Устинов не сразу заметил, что его больно ударила смерть старика.

То, что было самым великим благом, он открывал самостоятельно. Сперва это была его молодость, потом — любовь, потом — успех, потом — рождавшийся на глазах новый мир его ребенка, но ведь все проходит, и наступил час, когда он уже не мог ответить деду, что главное... Тогда он мысленно вернулся домой, в тот тягостный вечер, и вдруг поразился чувством единства всей семьи.

Вернувшись в действительность, он стал свидетелем мирной жизни отца и матери. Они трогательно забыли минувшее и никогда не вспоминали о Раисе. Спустя много лет, когда память о ней заглохла, Устинов спросил отца, как он с ней прощался. Отец усмехнулся:

— Никак...

Он не хотел вспоминать, но сын настаивал.

— Я ей позвонил, хотел позвать в кино... куда угодно, лишь бы увидеть ее. Она говорит, что выстирала мои сорочки, я могу забрать. И добавляет, чтобы предварительно позвонил, когда соберусь, а то она может быть не одна. С кем же, если не одна?

— А с кем? — спросил Устинов.

— Да одна, — вздохнул отец. — Вот так и простились.

Ему позвонила Маша, попросила встретиться. Он вышел во двор одетый по-домашнему, в кедах на босу ногу. Солнже уже закатывалось за окраину города, запертую темными терриконами. Сероватые дворовые клены разгорались чистыми огнями. В окнах домов сиял черно-оранжевый закат. Ветер забирался под рубаху, то ли грел, то ли освежал. В ветре, как и во всей округе, не было ясного летнего дыхания, он был свит из нескольких течений, и сперва Устинову стало как будто холодно, но потом это прошло.

— Привет, Маня, — сказал он соседке тоном бывшего одноклассника. — Хорошо выглядишь.

Он ее оглядел, но не повторил ее насмешливой улыбки. Синий пуловер с красной полосой на линии двух твердых холмов и голубая сорочка как бы сжимали ее тело.

— Вы теперь смотрите как солдаты, — сказала Маша. — Погуляем.

Они вышли на улицу, обошли квартал и вернулись во двор. По пути Устинов, чуть поотстав, втянул живот и незаметно заправил рубаху в брюки.

— А чего ты не уехал с ним? — спросила Маша.

— Надо дома кое-что уладить.

— Ты знаешь, мы поссорились...

— Не первый раз. Это ваше обычное состояние...

— Да, обычное. Он тебе ничего не говорил?

— А что он мог сказать?

— Неправда.

— Ну собрался жениться на тебе, а ты носом крутишь.

— И все? Или что-то еще?

— Все. — Устинов показал на скамейку. — Давай сядем, я ногу натер.

— Потерпи, — сказала Маша. — Не хочу юбку пачкать.

— Ха-ха, — засмеялся он, и они пошли дальше.

— Вот именно: ха-ха, — передразнила она. — Слушай, тебе не холодно? Что ты руки трешь? — Манта взяла его кисть, усмехнулась: — Сбегай домой, переоденься.

— Ничего, — ответил Устинов. — Никак не пойму, зачем вы морочите друг друга? Он давно не тот хулиганистый парень.

— Ты его защищаешь? А что он делал в Москве?

— Я думаю, учился. Погоди-ка. — Устинов остановился и туго зашнуровал кеды.

Маша смотрела на него сверху с улыбкой. За ней стоял желтый клен. Головой она доставала до летучих перистых облаков. Устинов тоже улыбнулся. Если бы мама оставалась молодой, то у нее, наверное, были бы такие же голубые глаза.

— Ну что там увидел? — спросила Маша. — Вставай.

Они снова вышли на улицу. Замерцав, загорелись в фонарях синеватые люминесцентные лампы, и сразу заметнее сделался вечер.

— Вот и лето кончилось, — вздохнула она. — Рано или поздно все должно было кончиться именно так.

— У него никого не было, кроме тебя, — сказал Устинов.

— С чего ты заговорил об этом? Я об этом еще не спрашивала.

— Но ты об этом думаешь.

— Скорее, ты. Только не надо врать, хорошо? Я бы простила ему. В конце концов, я не ханжа, но вот лгать... фу! Он даже не постеснялся рассказывать ваши бесстыжие истории о сексуальной обеспеченности. — Маша пожала плечами. — Как все грязно!

И в эту минуту она как будто отодвинулась и на ее месте появилась школьница в коричневом платье с белым кружевным воротничком и решительным голоском сообщила лысому учителю химии, что требуемый им у Устинова дневник находится у того под рубахой.

— Тебе следовало бы надрать уши за тот случай с дневником, — вспомнил Михаил.

— Я вижу, и ты такой же, — брезгливо произнесла Маша. — Ну как так можно?

Устинов глядел ей вслед, хотел догнать и что-нибудь сделать, чтобы она перестала видеть в нем Тараса, но не догнал.

Он возвращался домой, чтобы снова дежурить при двух робких и настороженных людях, и его вина перед ними уже заслоняла сумятицу свидания с девушкой Тараса.

Он услышал быстрый бег каблуков и Машин голос.

Она протянула пачечку писем, стянутую красной лентой:

— Отдашь ему!

Но он отказался, потому что это было глупо.

— Ну и не надо! — решила она. — Тогда вот! — и стала рвать письма.

— Твое дело, — сказал Устинов. — Еще погуляем?

— Пойдем! — Маша выбросила обрывки в кусты. — Сейчас пойдем. Так ему и передай, — сказала она, выбросив последние письма, и зло посмотрела на застрявшие в кустах белые обрывки.

— Да-а, — протянул Устинов.

— Ну идем? — с вызовом спросила Маша. — Куда ты звал? Только переоденься.

— Может, в кино? — спросил Устинов.

— Давай в кино.

— Или возьму машину и покатаемся?

— Так тебе и дадут!

— А почему нет.

Возле устиновского подъезда Маша кивнула:

— Я подожду.

— Идем вместе.

Ему не хотелось оставлять ее. И как будто он боялся раскрыть перед ней двери дома. Но взял Машу за руку, и они вошли в подъезд.

В зеленых панелях тускло отражалась лампа, из бомбоубежища тянуло сыростью. На лестнице возле окна они остановились. Он попросил ее завернуть рукав и увидел на беловатую оспину от выстрела из воздушки. Устинов поцеловал Машу. И еще раз поцеловал. Она не шевелилась. В третий раз Михаил поцеловал ее, и она слабо ответила и, подняв руки, обхватила его шею.

— Манька! — позвал он шепотом. Но он увидел взметнувшиеся на бегу ее волосы. Устинов полетел по ступенькам вниз и догнал Машу. Она молча вырывалась. Наверху хлопнула дверь, кто-то вышел, чиркнула спичка.

— Что ты делаешь? — горько воскликнула Маша. — Не надо. Я не хочу. Пусти меня, пусти, слышишь?

— Я женюсь на тебе, — вырвалось у него.

Она перестала вырываться и заплакала.

— Ну не плачь, — улыбнулся он и попробовал вытереть согнутым пальцем слезу на ее щеке. — Еще вчера я даже не думал... Со мной никогда такого не было... Дороже тебя у меня никого.

— Ты не думай, ты хороший, — прошептала Маша. — Ты очень-очень хороший. Наверное, твоя жена будет самая счастливая.

— Что ты говоришь? — удивился Устинов. — Маня!

Но Маши уже не было рядом с ним. И невозможно было ее догнать. Устинов увидел своего друга, недоуменно глядевшего на него. Ковалевский стоял везде, со всех сторон, и, куда бы Михаил ни повернулся, он натыкался на его взгляд.

Вернувшись домой, Устинов скрылся от родителей на кухне. Но пришла мать, стала ходить от шкафа к плите, чем-то стучать. Он встал, хотел выйти.

— Я тебе сырнички приготовлю, — сказала она. — Я совсем выздоровела. Теперь все хорошо. Мы с папой помирились. Ты можешь завтра ехать.

— Я решил жениться, — признался он.

— Ой! — улыбнулась мать. — На ком же?

Устинов ответил ей.

— А Тарас? Она же с ним дружит? Ты шутишь?

— Шучу.

— Я так и подумала, — с облегчением произнесла мать. Мы с папой помирились, я его простила. Ты уже взрослый, сынок, и ему перед тобой очень стыдно. Пойди к нему в комнату, скажи, что завтра едешь в институт. Ему будет приятно. Ты знаешь, мы ведь любим тебя больше всех па свете.

— Завтра поеду, — согласился Устинов.

— Ну и правильно. Я сегодня ждала папу с работы и написала... ты только не смейся...

— Стишок?

— Принеси, он на столе. Покажи его папе.

В клетчатой ученической тетрадке круглыми буквами было написано:

Вот цветок. Он живой,

Такой же, как мы с тобой.

Только счастья не хочет он.

Сорвешь — погрузится в сон.

Принесла я его домой,

Поживет у меня на окне,

Улыбнется прощально во сне.

Но потом я останусь одна.

Мать возвращалась к своей обычной жизни. Она всегда сочиняла к семейным праздникам и немного гордилась этой способностью. Цветы и деревья расцветали в ее стихах наперекор стуже и солнце вырывалось из-за туч. Отец хвалил все, что она писала, а Устинов чувствовал в ней какую-то скрытую силу, которая отличала ее от других.

Он еще раз прочитал стишок и вспомнил его. Кажется, пять назад читала его на своем дне рождения, смутив последней строчкой бабушку. «Как это можно? — удивилась бабушка. — Почему же ты потом останешься одна?» — «Но это же аллегория», — объяснил отец, и о стихах больше не говорили.

Отчего мать сказала, что написала их сегодня? Устинов почувствовал себя обманутым, словно она призналась ему: «Ты нам мешаешь, сынок. Мы сами во всем разберемся без тебя».

Однажды в редкую минуту душевной откровенности, когда супруги Валентина и Михаил Устиновы разговаривали друг о друге, Валентина призналась:

— Любовь — это неравенство. Обычно ты любишь себя, а я себя. И мы оба останемся со своим себялюбием. А если один начинает меньше любить себя ради другого — это и есть любовь. Меня обдает жаром, когда ты входишь.

— Не холодом? — улыбнулся Устинов.

— Холодом, когда в школе вызывали, а я не знала урока.

Они смеялись, вспоминали свою весну, и, хотя она уже прошла, они знали, что сейчас у них ясное широкое лето.

— Она хотела наказать Тараса, — сказала Валентина о Маше. — А ты, как дурачок, клюнул на женскую хитрость. Некоторые так даже замуж выходят, чтобы только отомстить.

Глава четвертая

Тарас Ковалевский и Михаил Устинов, прожив в столице четыре года, не ощущали себя ни столичными жителями, ни приезжими провинциалами, ни даже вольными студентами. Вообще непонятно, кем они себя ощущали.

В пустынных горах стояли два дома. Утром надо было спуститься вниз, преодолеть пятнадцать километров и укрыться в другом доме, где тебя готовили к будущему, которое становилось все загадочнее. И эти два дома, общежитие на окраине и институт на бульваре, разделенные городскими ущельями, теперь казались зыбкими опорами. В институтском скверике солнечный и теплый сентябрь сыпал на дорожки сухие кленовые листья. Но солнце уже все ниже и ниже наклоняло свой лоб, как будто давало понять появлявшимся в скверике молодым людям, что все в мире тревожно и естественно. А потом октябрь заплакал холодными слезами. Кто-то вспомнил приметы из народного календаря: «На покров до обеда осень, а после обеда зимушка-зима». Так пришла зима.

Ветер сперва дул с запада, что обещало снежную зиму, потом задул с севера, на мороз, и остановился в южном на правлении, суля мягкость и тепло. При таком непостоянство стихии знаток народных примет развел руками и объявил, что надо ждать от погоды всяких фокусов. Возможно, он был прав, только погода для студентов-горожан была такой малозначительной деталью, что даже не влияла на выбор одежды. Об одежде Устинова и Ковалевского можно сказать, что они поутру не затруднялись обширным выбором, а быстро хватали лежавшие на стульях джинсы, рубахи и свитера и, одевшись, принимали вполне демократический вид, к которому, впрочем, особо не стремились. Любая погода ничего существенного тут не могла прибавить: осенние пальто на рыбьем меху всегда надежно защищали друзей и от дождей, и от крещенских морозов; они никогда не простужались. Поддаваться ангинам они стали гораздо позже, тогда же появился устойчивый интерес к прогнозам погоды в телевизионных новостях. А в последний студенческий год друзья словно задумались на бегу о том, что их ждет впереди, и, разглядев, что дорожка, по которой они бежали, вот-вот вольется в широченное и даже, пожалуй, бескрайнее шоссе, меланхолично продолжали свое движение, будто загипнотизированные ожиданием перемен. Если бы живописец взялся нарисовать картину того года, он бы обнаружил, что в натуре отсутствует одно измерение. Действительно, в жизни двух «гвардейцев» исчезло ощущение ценности настоящего времени, и художнику пришлось бы ухитриться сделать на фоне тревожного ожидания портрет двух внезапно задумавшихся парней, глядящих на нас дерзко и обреченно. На парнях могли быть новенькие полосатые сорочки и вельветовые брюки, потому что именно в ту осень они завели себе скромные обновы, потратив на это часть летнего заработка. Но, конечно, рубахи, брюки, пьяница-портной, который едва не исчез с задатком, все эти штрихи быта растворялись в тревожном фоне бесследно.

Устинов готовил дипломную работу, посвященную социогии семьи, советовался с профессором Николаевым и под его одобрительные наставления медленно остывал к своему делу. Перед его взором проходили сотни вариантов семейного разочарования, выраженного короткими ответами на простую анкету. Холодный свет анализа, казалось, выжигал что-то в душе Устинова, приводя мысли о бесполезности всей работы. Он вспоминал родителей и был готов бросить институт, чтобы вернуться к ним.

— Правильно! — сказал ему Ковалевский. — Бросай все к чертовой матери. Подумаешь, четыре года! Ну даже не четыре, а шесть, потому что тебя сразу загребут в армию. Что такое шесть лет, когда у тебя впереди вечность? Сержант выбьет из тебя интеллигентскую придурь. Потом тебя женят на какой-нибудь смазливой вертихвостке. Изголодавшись по женскому полу, ты не будешь особо привередлив. Пойдешь к отцу в институт каким-нибудь лаборантом, станешь учиться заочно. Родится славный мальчишка. Жена оправится от родов, вскинет головку, чтобы увидеть радость жизни. И тут тебе уж надо идти в шахту — выкапывать в забое пять сотен, и не меньше, а то какая же радость без денег?.. Героический труд и упорная учеба по ночам не оставят тебе времени на семью. Лет через десять ты станешь механиком или чем-нибудь вроде того. Твой отец тоже начинал механиком? Только для тебя это будет не повторением, а деградацией. Вперед, Михайло! Тебя ждут великие дела.

— Мне и без тебя несладко, — сказал Михаил.

Ковалевский улыбнулся и больше не иронизировал. Зато взялся за Устинова с другой стороны, убеждая его окунуться в гущу жизненных проблем и переменить тему диплома. На сей раз речь его была сухой и ясной.

— Семья — это вечная тема, а вечные темы мало кого интересуют. Ты прозвучишь, как тогда летом, когда решил читать Экзюпери шабашникам. Все понимают, что это, может быть, и нужно, но у всех находятся дела поважнее. Начинать надо громко и нахально. Кому нужно знать, что гражданин Иванов разлюбил жену, а жена гражданина Иванова разлюбила мужа? Тебе нужно? Мне? Государству? Об этом Лев Толстой уже написал: «Любовь кончилась, а дети остались...»

Устинов хотел возразить, что у Толстого не так, Ковалевский не дал ему сказать:

— Ты нащупай болевую точку! У нас всего хватает... Вот тебе прекрасная тема — социология трудовых коллективов. Почему гражданин Иванов хорошо приспосабливается в одних условиях, а в других работает из-под палки?

— Потому что его разлюбила жена, — ответил Устинов.

Они желали друг другу только добра и готовы были пожертвовать удобствами дружбы ради целей добра, не боясь, что это может пошатнуть их дружбу. Но Устинов не понял Ковалевского. А тот не понял, почему Михаил упрямо не хочет его понимать. Каждый занимался своим дипломом в одиночку. Между ними возникла какая-то перегородочка. В простой обстановке комнаты, где все было на виду, эта перегородочка играла такую же полезную роль, как тумбочки, кровати и письменные столы. В своих мыслях они примеривались к новизне.

Пятый этаж общежития, занимаемый выпускниками, прежде был самым шумным, боевым и веселым, а теперь тихо и задумчиво как бы отделился от всего здания и плыл к неведомому берегу.

Некоторые выпускники уже были женаты. Двое успели и жениться на сокурсницах и развестись, а Геннадий Марчуков овдовел, похоронив свою беленькую хорошенькую жену, умершую от мозговой опухоли. На Марчукова смотрели с жалостью и любопытством, словно предполагали в нем недоступную тайну. Он много пил, был навязчив, но, начав разговор, обрывал себя и искал новых собеседников. Этого невысокого широкоплечего парня часто можно было видеть на лестничной площадке между этажами, где он сидел на подоконнике одетый в пальто.

Днем по темному длинному коридору бродил бледный малыш, обнимавший мяч, и ни на кого не смотрел. Его отец, черниговец Иван Боженко, у которого в прежние годы голодные студенты собирались за сковородкой жаренной на сале картошки, был, пожалуй, единственным, кто знал все наперед.

В селе Займище на берегу Ясной Снови, которую древний писатель сравнил со священной, но мутной рекой Иорданом, оставалась его мать. Сын должен был возвратиться к ней, в родной дом на песчаной улице, во дворе которого хлопотали куры и в сарае возился поросенок. Боженко родился уже после гибели отца, был назван Иваном, Иваном Ивановичем, и малыш тоже был Ванюшей, получив вечное имя как явный знак неумирающей родовой связи.

Вечером Боженко ходил по общежитию с деревянным плотницким ящиком, занимаясь мелким ремонтом, и подрабатывал к стипендии шестьдесят рублей. У него был мастеровой замкнутый вид, словно он говорил товарищам: «Я должен это делать». Его не любили, как обычно не любят твердых необщительных людей, даже побаивались его прямолинейных суждений. Ковалевский и Устинов, подчинившие себе почти весь курс, признали за Боженко силу, когда он выступил против избрания Устинова командиром студенческого строительного отряда. «Ваня, а ты не боишься, что я тебе дам в ухо?» — спросил Устинов. «Боюсь, — ответил Боженко. — Но что ты этим докажешь?» Правда, к пятому году привыкли друг к другу не одни Устинов и Боженко. Тут не было ничего удивительного, как не было ничего удивительного во многих событиях, которые обозначили течение того времени.

Смерть молодой жены Марчукова была самой понятной утратой, случившейся буквально у всех на глазах, но болезни, смерти и другие беды, случившиеся с родителями восьми студентов, составили в итоге еще одно, горестное качество того времени. А противостояние Михаила и Ивана... что о нем говорить, если одинокий малыш, осторожно ходивший по коридору, в конце концов обрел друга, которого звали дядя Миша Устинов. Маленькому Ванюше, перенесенному из бабушкина двора в высокую гору общежития, это общежитие казалось пустым и страшно заполненным разговаривавшими тенями. Он боялся людей, громких голосов, шума, и его тянуло за порог скучной комнаты отыскать уголок земли, где стоял белый дом с невысоким крыльцом, росла зеленая трава и везде было светло. Он боялся и Устинова, пока не привык, что чужой все время выходит из одной и той же комнаты и что умеет играть мячом.

Время текло от одного события к другому; как и в первые годы главным законом был закон товарищества, почитаемый столь же серьезно, сколь неизменна была в нем нужда. Строительные леса взрослой будущей жизни были уже почти достроены, а этот закон, подобно правилам техники безопасности, оставался в полной силе. И когда преподаватель философии, оставшись в пустой аудитории наедине с большеглазой казачкой Верой, грубо поцеловал ее, почил пощечину и на экзамене вкатил гордячке три балла, тогда закон сработал немедленно. Вера по своей душевной чистоплотности молча бы вынесла эту несправедливость, лишавшую ее надежды получить диплом с отличием, но не вынесла утешений подружки Марины, которая получила пятерку, и по секрету сообщила Марине, в чем дело. Подруга возмутилась и, пообещав держать язык за зубами, сразу же раскрыла тайну Ковалевскому. Вера была первой красавицей курса, за что студентки, конечно, дружески недолюбливали ее, и Марина, как подружка, тем более. Но обеих отличала ветхозаветная стойкость перед соблазнами вольной жизни. Поэтому Марина искренне возмутилась, словно философ покусился и на нее. Круглолицая, высокобровая, с широко поставленными серыми глазами, Марина была похожа на отчаянную проказницу, а не на синий чулок. Казалось, она для маскировки надела эту маску. И она смеялась, описывая Тарасу предполагаемую сцену поцелуя, и допускала интонации насмешки. «Сучка не схочет, кобель не вскочит», — подумал Ковалевский мрачно. Можно было предположить, что Марина вспомнила его козлиные прыжки вокруг Веры в первый год учебы, когда все парни выкаблучивались перед казачкой.

— Итак, — сказал он, — чего нам надо? Проучить Полехина или пересдать экзамен?

— Проучить! — твердо ответила Марина. — Это дело принципа. — И напомнила: — Но про Веру никто не должен знать. Для меня это вопрос чести.

— Ха-ха! — сказал Ковалевский. — Отряд христовых невест рвется в бой.

— Может, ты боишься? — улыбнулась Марина. — А если такое случится с твоей девушкой? Говорят, она похожа на Веру?

— На Устинова она похожа, а не на Веру! Такая же глубокомысленная.

— А Устинов мне нравится, — добавила Марина. — И об этом не надо никому говорить, он мне нравится не в том смысле, как ты подумал.

— А как я подумал?

— Ладно, Тарас, вы хорошие ребята, только хотите называться балбесами. Я пошла. Смотри не болтай.

Ковалевский наклонился, помахал рукой так, как будто в ней была шляпа, и шутливо потянулся к Марине, собираясь ее обнять.

— Ну-ну-ну! — предупредила она. — Ты лучше заступись за беззащитных женщин.

Марина отвернулась, блеснула волосами и выскочила из комнаты.

Тарас заглянул к соседям, но Устинова не нашел и вернулся к себе. Он не мог сам решить, что нужно делать. Из угла высунулось интеллигентное рыло философа Полехина в золоченых очках и спросило: «Что, дружок, хлопочешь? Разве с тобой такого не бывало? Не лезь не в свое дело». Простодушная курносая физиономия излучала мирную улыбку. Ковалевский сделал некоторое усилие, и запечатленная в его памяти рослая фигура с твердо развернутыми плечами стала в боксерскую стойку. «Правильно, — отметил философ, — к этому делу я способен. Ну навешаем друг другу фонарей, а что дальше? Взрослый человек принимает жизнь, какая она есть, а пацан набивает себе шишки. Переведем-ка наш разговор в житейскую плоскость: я твой научный руководитель, у нас с тобой хорошие виды на твою аспирантуру... что нам девчонка? Скоро выпуск, и вряд ли ты когда-нибудь увидишь ее снова. Тем более ей будет неприятно, если раздуют эту историю». Тут Полехин припомнил еще одну недотрогу по имени Маша, которая вдоволь помучила Тараса, и Ковалевский прекратил беседу.

Когда пришел Устинов, он уже знал, что делать, и спокойно выложил другу весь сюжет с поцелуем. И пока тот удивлялся, возмущался, перебирал возможности отмщения, он смотрел на него со снисходительной, чуть жесткой усмешкой и думал, что ведь все очень просто, если не бояться.

Профессор Николаев был в то время проректором, и ему пришлось разбираться в том, почему студенты Устинов и Боженко просят, чтобы Вера Долженкова пересдала экзамены другому преподавателю. Никаких причин не называлось. Николаев выпытывал и так, и этак, обещал хранить тайну, но добился лишь скудной информации, что Полехин вел себя не по-рыцарски. Никаких оснований для пересдачи экзамена Николаев не увидел, но почувствовал, что причина все же есть, вызвал к себе Полехина. Доцент глядел ясными глазами и говорил, что ничего не понимает.

— А что это у вас? — спросил Николаев.

— Где?

— Под глазом.

— Это синяк. На катке упал.

— Вы бегаете на коньках?

— С детства. Я ведь, как и вы, вырос в деревне. Особых развлечений не было, а вот коньки... У вас, наверное, тоже?

Потом Николаев поднялся на третий этаж, где занимались выпускники. У Ковалевского светилось под глазом, как у Полехина.

— Все дерешься? — спросил Николаев, но ответа не стал слушать, потому что считал этого парня хулиганом и фанфароном. Он отозвал Долженкову в сторону и, как ему казалось, неофициальным тоном попросил объяснить, что там у нее приключилось с Полехиным. Высокая смуглянка скинула черные брови и певучим южнорусским говорком что-то пролепетала о своей лени и о том, что ей просто не повезло на экзамене. На миг мелькнул в памяти майора запаса ротный старшина Василь Степанович Голубничий, душевный полтавский хохол, чью песню, «Розпрягайте, хлопцы, коней», всегда пели раньше любимой песни лейтенанта Николаева, мелькнул и пропал, а профессор ощутил, что его дурачат, как старого хрыча.

— Вера, но у меня была депутация ваших студентов, — укоризненно сказал Николаев.

— Та я их не просила! Может, то мои кавалеры? — Долженкова с наивным лукавством улыбалась, и Николаев выпрямился, чтобы стать хотя бы чуть выше ее, потому что не желал быть старым хрычом.

На этом вся история и закончилась.

Николаев, конечно, ничего больше не знал, а Устинову за его старания досталась от Веры холодная насмешка, которой она высмеяла и фантазии Марины, и ябеду защитников.

— Настоящий казак не побежит жаловаться, — сказали она.

— Небось сама строила глазки? — грубовато вымолвил Ковалевский. — Заступись за тебя, в дураках останешься,

— Да гори этот экзамен синим пламенем! Вы лучше сознайтесь, что вам приспичило покрасоваться, вот, мол, какие мы отважные орлы.

— Какие уж есть, — сказал Ковалевский. — Устинов хоть что-то сделал — к проректору ходил, а ты боишься признаться, что тебя какой-то мужик хотел приласкать.

— А если и хотел, что тебе? Ты бы набил ему морду?

— Куда там! — засмеялся Ковалевский. — Я остерегаюсь первых порывов, они всегда благородны. Нет, душа моя, это на первом курсе я бы дров наломал.

Так он болтал с Верой, дразня ее, и в его голосе слышались злость и горечь. Лишь один Устинов знал, что Тарас встречался с Полехиным, но ему было велено молчать, и он молчал. Ковалевский не искал справедливости у сильных и подставил себя под чугунные кулаки философа. Впрочем, не ради Веры. Что Вера? Белозубая клуша с гладкой шеей. Что ее хуторские замашки?.. Ему не надо было ее благодарности, он заплатил старый должок Щербакову, числившийся за ним еще с «дикой копны».

Вскоре после тех событий Полехин обнял Ковалевского на сцене актового зала, поздравил его с победой на конкурсе студенческих научных работ. И Тарас тоже положил обе руки на длинную спину доцента, хотя знал, что на него смотрят товарищи. Проректор Николаев в короткой речи поздравил победителя и выразил свое восхищение по поводу его быстрого повзросления. Профессору было немного досадно за своего подопечного Устинова, поэтому он даже чуть пересолил с восхищениями. Казалось, само будущее приласкало Тараса и одобрило его согласие принять законы серьезной жизни. «Конъюнктурщик!» — раздался единственный внятный среди невнятного шума шепот Веры Долженковой, который как будто никто не услышал, потому что речи продолжались. Ковалевский стоял, спрятав за спину диплом с золотым тиснением, и глядел себе под ноги с покаянным видом. Он меньше всего походил на вкушающего успех. Скорее его стояние на сцене напоминало завершающий акт товарищеского суда, в котором он со своим балахонистым свитером серо-розового цвета, с длинными вьющимися патлами и ненужными нормальному студенту усами играл роль прижатого общественностью хулигана.

Таким Ковалевский запомнился в тот последний вольный год — будто на водоразделе, который продолжила его маленькая победа. Она подтверждала правоту Тараса и грозила Устинову новыми огорчениями, ведь то, что не пригодилось сегодня, завтра тем паче никому не понадобится.

Николаев похлопотал за Устинова, чтобы того испытали в серьезной работе, договорился, что Михаил поедет в командировку от Филиала-2. То было одно из новых учреждений, возникшее в пору энергичных общественных преобразований. Оно предназначалось для социологических исследований сельской молодежи, издавало свой сборник, располагало десятком просторных комнат в одном сером доме возле метро, большим командировочным фондом, круглой печатью, автомашиной — короче, обеспечивало работой человек двадцать инженеров, педагогов, журналистов, которые считали себя социологами.

Устинов позвонил некоему Чеботареву и сразу после лекций, в два часа, приехал в Филиал. Никакого Чеботарева там не нашел. Одни говорили, что он обедает, другие — что будет после трех. Удивившись необязательности Чеботарева, Устинов стал ходить но коридору. В открытые двери он видел, как в кабинетах разговаривают, курят, варят кофе. В машбюро, где дробно стучали машинки, входили и выходили люди с бумагами в руках. Некоторые из них вглядывались в Устинова, тогда он с надеждой смотрел на них. На больших электрочасах в конце коридора большая стрелка, вздрогнув, перепрыгнула одно деление и образовала с малой прямой угол. Чеботарев не показывался. Устинову хотелось есть, он жалел, что второпях не пообедал в институтской столовой. Надо же, бежал, надеялся, что пошлют в командировку, что привезет оттуда умную статью, после которой его пригласят на работу, — и вот как выходило. Однако он ждал, забрался в закоулок, где стояли два кресла и треугольный стол, и оттуда оглядывал всех проходивших мимо.

— Вы не меня ждете? — Молодой лысый мужчина с черной клиновидной бородой сел в соседнее кресло. — Я совсем про вас забыл! — Он как будто извинялся, но голос был скучающе-насмешлив. — Мне сказали, что тут ходит какой-то парень. Вы хотите в командировку? А что вы умеете?

— Я занимаюсь социологией семьи, — ответил Устинов.

— Хм, в вашем возрасте. Вы женаты?

— Нет. Это к делу не относится.

— Не обижайтесь, дружок, — улыбнулся Чеботарев. — Я должен понять, с кем имею дело. А вы, как бы вам объяснить... — Он пошевелил на коленях худощавыми руками. — Николаев хлопочет за вас, но вы должны убедить меня, что вам можно доверять. Почему вы занимаетесь семьей?

— Вы, наверное, женаты? — спросил Устинов.

— Женат.

— У вас есть отец и мать, бабушка и дедушка, братья или сестры?

Чеботарев кивнул, с насмешливым любопытством на него, словно говорил: «Известно, что ты сейчас скажешь!»

— Почему же вы спрашиваете меня об этом? — удивился Устинов. — Я занимаюсь социологией семьи. За минуту больше не скажешь.

— Я ничего не понял, но вы внушаете доверие, — признался Чеботарев. — Мы редко посылаем студентов в командировку. Ненадежный народ.

— От меня нужны какие-то гарантии? Могу дать честное слово. Но ведь сейчас не очень-то принято верить на слово.

— Зачем же так! Вас рекомендует Николаев.

Чеботарев поднял руку и медленно, с изяществом кивнул желтовато-белой кистью. Жест, похоже, говорил: «Я тебя пошлю в командировку, ибо меня просили об этом».

— Принесите свои работы, — сказал Чеботарев. — Я хочу познакомиться.

— Они у меня с собой.

— Да? Ну вот что... Сейчас некогда читать. Оставьте. Вернетесь из командировки — прочту.

Устинов ушел из Филиала-2 со смешанным чувством удовлетворения и стыда. «Ничего, — утешал он себя. — Зато ты добился своего. Теперь от тебя зависит, как эти белоручки будут на тебя смотреть». В кармане лежали командировочные деньги и удостоверение.

Он вглядывался в лица прохожих и рисовал себе их судьбы. До него долетали обрывки разговора, появлялись и пропадали разные физиономии: и суровые, как будто дышащие лишь одной страстью повелевать, и мягко-задумчивые, и оживленные бездумной спешкой, и юные, и крепко отмеченные временем.

— Треть простаивает, некому работать, — говорил один солидный мужчина другому солидному.

— Пьяницы! — решительно отвечал второй.

— Если бы она узнала, она бы им все перевернула! — утверждал подросток в темно-синей шинели учащегося профтехучилища. — В глаза врет!

— Свекруха приезжает, — жаловалась полная нарумяненная женщина лет тридцати пяти. — Она думает, что мы все еще...

— Всю ночь у ребенка температура сорок, рвота, кашель, — перечисляла в трех шагах от нее блеклая скучная женщина. — Спасибо Коле...

Никогда прежде Устинов не чувствовал толпу так остро; все эти мужчины и женщины всегда были подобны лесу, мимо которого он мчался и который глухо пульсировал как тлеющий огонь. Он захотел дать каждому имя, вырвать из безликого потока и этого солидного Каракулевого Воротника, и сердитого Паренька, и увядающе красивую Жену. И вот они уже не безымянные. Но вместо живых людей Устинов как будто впустил себе в душу кукол с ярлыками. Почему-то было жаль сразу забыть их, он ехал к таким же неизвестным людям, чтобы их понять. У Каракулевого Воротника, наверное, был сын, похожий на Паренька, поблекшая Жена и яркая энергичная Подружка. Или он был примерным семьянином и честным служакой, разрывавшимся между семьей и работой? Или трезвым и усталым человеком, сознающим, что не успел ни здесь, ни там, и покорно бредущим по своей дороге? Или могучим титаном?

В Устинове как будто загорался свет. Свет шел из городских сумеречных улиц, покрытых жидкой грязью, то гас, то разгорался и, казалось, был всюду, не будучи нигде.

— Я напишу гениальную статью, — сказал Устинов Ковалевскому. — Я уже сейчас люблю всех тех сельских мужиков и баб, к которым еду.

— Давай, — ответил Тарас. — Только не покажись им слюнтяем. Народ не любит подсюсюкивания. Тебе наврут с три короба, если почуют в тебе жизнерадостного доброхота.

Устинов уехал, и застучали железные колеса, проплыли освещенные соты окон, пунктиры уличных фонарей, рубиновые стоп-сигналы автомобилей, и вдруг все это сменилось темным пустым пространством, сквозь которое потерянно полз поезд.

Среди лесов и черных комковатых полей, присыпанных ранним снегом, стоял пятиэтажный блочный дом, окруженный угрюмыми деревянными домишками. За ледяной рекой серела кирпичная ферма. По мосту бежал красный колесный трактор с прицепом. Устинов увидел зажатый в голубоватый утес пятиэтажки холодный профиль города, разрубившего деревенскую улицу; как будто целые десятилетия, скрытые в неведомых пластах будущего времени, вспучили в этом месте землю. Вот куда привез Михаила медленный ночной поезд, кивающий всем полустанкам, — в пограничную зону, затерянную в средине русской страны.

Черноволосый бледно-смуглый человек тридцати одного года от роду нехотя согласился стать Устинову проводником. Он был директором местного совхоза, его звали Олег Иванович Сугоркин. С улыбкой непонимания глядел он на приезжего, о котором сообщили по телефону из района, и, наклоня голову, соглашаясь, что надо помочь научным исследованиям, недоумевал, почему выбран именно его совхоз. Да, это он выстроил здесь городской дом, снес отдаленные деревни сселил вместе деревеньки Озерцы, Голубовку, Лужки и Вдовицу. И за это его не любят старики, потому что он распахал засеял культурными травами их родные погосты. Но зато механизаторам он смог поднять теплый гараж, детям — школу, женщинам — магазины. И еще рейсовый автобус... Сугоркин махнул рукой, ладно, мол, дело не в перечне. Его тусклые глаза сощурились, на Устинова дохнуло каким-то холодом беды. Сугоркин был несчастен. С ним, как со всеми пораженными несчастьем, другому человеку было трудно. Любовь, семья? Что ж, пусть Устинов занимается своим делом. Сугоркин молча слушал, как Устинов читал ему вопросник. «Кто тебе откроет свою душу?» — сказал его взгляд. Но Устинов не стал ничего доказывать мрачному директору.

Зазвонил телефон, и Сугоркин заговорил о двух вагонах леса, уже отгруженных тому неизвестному, с кем он с надеждой и опасением разговаривал.

— А патоку? — спросил он, наклоняясь вперед. — Да? Ждем, ждем! Спасибо. Всегда. Какие разговоры? — опустил и ласково улыбнулся.

Месяц назад Сугоркин вместе с соседним директором ездил в степные области и договорился под честное слово выменять вагоны леса на патоку и, отправив эти вагоны, гадал: обманут хохлы или не обманут?

— Зачем патока? — спросил Устинов.

— Запарим с соломой — прекрасный корм.

— Коровам?

— Кому же еще? Ну а что будет, когда соберешь ответы на свои вопросы?

— Рассортирую по возрастным группам, по образованию, по числу детей в семье... Потом сравню, чего ждали от брака и что получилось... Ну а потом, может, угадаю, что будет лет через пятнадцать — двадцать, когда дети ваших нынешних работников заменят своих родителей. Ведь почти все, что делает людей людьми, происходит в семье. Худая семья — худые дети, а крепкая семья — крепкие дети, ясное будущее.

— Да уж! — усмехнулся Сугоркин. — Как-то оно просто у тебя! Худое — в одну кучу, доброе — в другую. Так не бывает. Оно все перемешано, захочешь отодрать — кровью изойдешь.

— Может, я кому-то помогу, — сказал Устинов. — Семья живет по своим законам, а многие их не знают и мучаются.

— Бог тебе в помощь.

И Устинов, поселившись в пустующей двухкомнатной квартире, отведенной под гостиницу, принялся за работу. Днем ходил на ферму, в гараж, мастерскую, на стройку и стучался в души мужчин и женщин, пробуждая в них воспоминания. Он ждал возвращения света, который ощутил в бегущей толпе москвичей, но десятки его интервью были темны и тяжелы, словно в них проступала чугунная поступь повседневных забот. О любви он больше не спрашивал, потому что насмешки и молчание отбили охоту. Любовь приняла облик хорошей хозяйки или хорошего хозяина, хорошей матери или хорошего отца. Устинова просили помочь получить новый грузовик, похлопотать о переводе из подменных доярок в основные, достать мотоцикл с коляской и, когда узнавали, что он ничего этого не может, скучнели. Он видел спокойных ласково-снисходительных мужей, осознающих свое превосходство, и веселых усмешливых жен, незаметно управляющих своими сильными мужьями, — наверное, то были счастливые семьи; видел холодных властных мужей и робких подавленных жен, — наверное, то были мучающиеся семьи; видел застенчивых мужей и грубых жен, — наверное, то были умирающие семьи, но всюду Устинову чудилось, что даже счастливым недостает чего-то...

От одной женщины Устинов добился изумленного вопроса, с которым она обратилась к своему мужу:

— Ой, куда же ты пропал, Витенька? Манил, звезды сулил... А те кружева, мне подаренные, уже пожелтели. Уходишь утром — и нету тебя, возвертаешься, а я все жду, как будто и не вернулся.

Над телевизором висела икона Николая-угодника. По домотканым полосатым дорожкам ползал толстоногий малыш. Пахло чистым запахом ребенка.

— Баловство, баловство, — с веселой укоризной вымолвил русый коренастый мужчина. — Почто при чужих? Живом не худо, грех жаловаться.

Женщина сложила большие руки на туго выпуклом животе, задумчиво улыбнулась себе ясной улыбкой и убежала от них туда, где шли по затравевшей дороге молодой Кирилл Устинов со своей невестой Лидией, где Михаил, поглядев на Машу, целовал ее...

На Устинова хлынул свет ее трогательно-сосредоточенного взгляда.

Мужчина встал с дивана, мягко ступая одетыми в белые шерстяные носки ногами, подошел к телевизору, потом подступил к жене, потерся ладонью о ее плечо и велел принести ему да гостю по рюмочке. Она ушла на кухню. Он снова шагнул к телевизору, щелкнул выключателем.

Все они были там, на затравевшей стенной дороге, по которой они шли вечно, — и эта семья, и те мужчины и женщины, и отец с матерью. Остальное было длинным однообразным сном, его можно было анализировать, рассматривать со всех сторон, как вещь, и, как вещью, пользоваться.

Куда же ты пропал? Куда ты пропала?

Устинову хотелось объяснить им, что главное — это то, что они забывают, главное — любовь, прощение, вот этот толстоногий малыш, ползущий по коврику...

Последние три дня Устинов ночевал у Сугоркина, потому что в двухкомнатную гостиницу поселили других командированных. Что ж, у Сугоркина так у Сугоркина. У него была приветливая жена, работавшая в совхозе экономистом, двое детей, мальчик и девочка, и теща, сухощавая старуха, как будто виноватая в чем-то перед Сугоркиным. Казалось, ее вина была лишь в том, что она жила вместе с зятем, — решил Устинов, видя, как она хлопочет, накрывая стол, и потом уходит за занавеску в свой угол, чтобы не мешать. Сам Сугоркин, похоже, не замечал ее тревожного ожидания, разговаривал с ней ровно, спрашивал, как девочка готовила уроки и не сильно ли шалил мальчик. Поэтому на второй день и Устинов перестал замечать виноватость старухи, решив, что показалось.

После ужина хозяин проверял у дочери уроки. Устинов читал в прохладной комнате литературный журнал, слышал краем уха мужской голос, задававший вопросы, и отвечавший ему детский и про себя отмечал, что у Сугоркина прорываются раздраженные нотки, а девочка говорит все тише и неувереннее. В журнале была повесть о любви молодого инженера, который боялся жениться, и что-то в ней было угадано очень правдиво, но как-то безнадежно, словно герои забились в тупик и никак не найдут выхода. «Он не любит дочку? — спросил про себя Устинов. — Зачем же кричать?»

Потом послышался смех мальчика, стук и смех. Сугоркин, пятясь, вышел в комнату к Устинову, отбиваясь красными пластмассовыми ножнами от игрушечного меча, с которым наступал его сын.

— У-у! — воскликнул Сугоркин. — Больно.

— А я тебе уже срубил руку!

— Все, ты победил, сдаюсь. — Сугоркин потер ушибленную кисть и обернулся.

— Я русский богатырь! — крикнул мальчик.

Сугоркин сел рядом с Устиновым на тахту, улыбнулся, и Михаил тоже улыбнулся.

— Что читаешь? — спросил хозяин, наклоняясь и надавливая твердым плечом. — А, занятно... Вообще-то пустячок.

— Почему пустячок? Сейчас так и бывает: живут в свое удовольствие, не женятся, детей не хотят. У нас есть такое определение — сексуальная обеспеченность. Вот ею и живут.

— Это выродки так живут. Про них, поди, и писать легче легкого. А ты возьмись рассказать про нормального человека, про этакого маленького муравья. Без лукавства, по всей правде. Чтобы народ наконец себя увидел и сказал: да ведь это большой могучий народ, хоть и живет он бедновато. И чтобы гордость была... Ты что напишешь? Что Василий пьет, а Федор с детишками устроил птицам кормушки, а доярка Настя, пока мужик в армии, даром время не теряла? — Тусклые глаза Сугоркина сузились, он невесело засмеялся. — А ведь скорее всего и Василий, и Федор, и служивый солдат — все это в одном мужике. И живет он после всего этого со своей бабой и будет жить...

Он отвернулся. Устинов снова подумал, что Сугоркина мучает какое-то несчастье.

Ночью он проснулся от громкого шепота. Женщина с тоской и злостью сказала:

— Что ж ты со мной делаешь?!

— Давай спать, — ответил мужчина. — Устал я.

Устинов закрыл глаза, испытывая неловкость от своего пробуждения.

— А я не устала? — спросила женщина. — Или я бесчувственная? За что ты казнишь?

— Тише. Там человек.

— Ты нарочно его привел!

— Спи. В гостинице нет места, сама знаешь.

— Олег, давай уедем! — взмолилась женщина. — Большие сил нет.

Устинов укрылся с головой, но голоса доходили и сквозь одеяло. Случайно он очутился в подземных этажах семьи, куда не было доступа чужим.

Поверх оконной занавески лился лунный свет, на стуле темнела одежда. Устинов стал одеваться и подумал: «Что за глупость? Разве им поможет твой уход? Ложись спать, ты ничего не слышал. Куда пойдешь ночью?» Он оделся и пошел в ванную умыться. На дверной ручке висел пластмассой меч в ножнах. Но чем же им помочь?

Замок сухо клацнул у него за спиной. Звездная морозная ночь лежала над деревней. Вдоль улицы чуть покачивались несколько фонарей, и круги света передвигались по серой земле. За рекой неясно горели окошки фермы. Может быть, какая-то живая душа была в этот час возле коров, доярка или сторож, кто знает. Устинов зашагал к мосту, слыша свои шаги, бегущие, казалось, далеко перед ним, до черных лесных волн, поднимающихся по горизонту. Все вокруг был тихо, равнодушно к одинокому путнику. Устинов вспомнил бессонную ночь сорок девятого года, когда он проснулся у отца на руках, не зная, куда его везут, и увидел в окно машины тысячи огней города, ставшего потом родным. «Что ты бежить? — спросил он себя. — Так бегут, чтобы не знать чужого горя». Он думал, что, может быть, его долг состоит лишь в том, чтобы помочь хотя бы одной семье. Пусть Сугоркин сердится и даже начнет прогонять, но это не страшно. Он знает, что надо обновить их жизнь, преодолеть будничную рутину, которой наверняка заросли Сугоркины, научить их азбуке самого тайного — ведь все это Устинову известно. Чего он бежит к тусклым огонькам?

Ферма была закрыта. Он поднял воротник, поежился. Слабо пахло навозом. Виделись большие теплые коровы, дремлющие на соломенной подстилке, а может, там, за воротами, простирался и зеленый луг, над которым сияло солнце.

Устинов вспомнил маслянисто-черную жижу в старом коровнике и купание в теплом пруду. «Приручи меня», — попросил Лис. «Я не сплю», — сказал тихий мордвин Федя, а пучеглазый Афоня лупил картами по розовому носу Боечина. Декабрьская ночь, казалось, была полна людей, и Устинов ощутил всепроникающую гармонию своей жизни... возможность гармонии.

— Он ушел? — спросила жена.

Сугоркин молча одевался, зло звякая пряжкой ремня.

— Вернется. Продрогнет и вернется, — просяще вымолвила она. — Хочешь, я за ним пойду?

Она отбросила одеяло и, одернув рубаху с бедер, уперлась обеими руками в край постели, ожидательно глядя на него.

— Спи, — сухо произнес Сугоркин. — Сопляк!..

В подъезде он закурил горькую сигарету. Морозный воздух сразу обнял его, как будто привел в привычный порядок. Сугоркин поглядел на жесткие ясные звезды и подумал, что пора лечь снегу, от первой пороши до санного пути — шесть недель сроку, а шестая неделя давно минула. Он направился к крайнему подъезду, где на первом этаже размещалась совхозная дирекция. На том берегу светлел прямоугольник фермы. Давно ли он с соседом ездил менять лес на патоку? Тогда стоял октябрь-грязник. Вот так же ночью к нему прибежали, подняли с постели: двор за рекой обвалился! Когда же это? Уже пять лет назад, когда он только-только из главного инженера стал директором. Старый Романчуков ни дня не сидел в совхозе после проводов на пенсию. Но тогда еще Сугоркин ничего не знал, не понимал намеков. Только тогда, когда бедная баба, не желавшая бросать свою избенку в Озерках, в сердцах наорала, что Нина путалась с Романчуковым, пока Сугоркин служил в армии, вот тогда раскрылись наконец глаза. Тогда-то старая ферма обрушилась. Где же студент? Уже Сугоркин дом кругом обошел, а никого не встретил. Выгнать бы ее еще тогда, сразу, не смотреть на то, что с пузом. А не выгнал, так теперь подавно не решится. Детей ему не оставят. Простил Нине и не забыл, что простил. За рекой кто-то запел. На мосту показалась ему смутная темная фигура, то двигавшаяся, то останавливавшаяся. Сделалось тихо, потом снова запели, Сугоркин прислушался к словам и разобрал: «Эх, загулял-загулял-загулял парнишка, парень молодой-молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой!» «Пьяный он, что ли?» — подумал Сугоркин. Фигура как будто подпрыгнула, стала кружиться на месте, и снова донеслось: «Эх, загулял-загулял-загулял!»

Сугоркин приближался к танцующему, а Устинов притопывал по гудящим доскам моста и, размахивая руками, весело запевал про парнишку, останавливался и снова запевал.

— Ты чего? — окликнул его Сугоркин. — Пошли спать.

— Неохота спать, — ответил Устинов. — Я все про тебя думал.

— Значит, все слышал, — сказал Сугоркин. — Путалась она тут с одним, пока я в армии служил. Пошли. Ладно.

— Ты не верь! Бывает, такого наговорят...

— Помолчи. Ничего тут не скажешь, а попусту молоты не надо. Что же делать?

— В такой ситуации есть только два выхода: либо уйти, либо простить. Но у тебя дети... они-то не виноваты.

Сугоркин молча подтолкнул Устинова.

— У меня летом отец ушел к молодой, — признался Михаил. — Потом вернулся домой, мать его простила. Прости, тебе тоже станет легче.

Сугоркин снова подтолкнул его. Подходили к дому.

— Знаешь, как я эту ферму строил? Вечером упрусь в стену: если завалится — значит, схалтурили каменщики. Зато теперь не завалится.

— Трудно тебе. Я ведь могу тебе помочь.

— Да что ты привязался? Я уж сам как-нибудь!

— А можно с твоей женой поговорить?

— Эх ты! — засмеялся Сугоркин. — Она тебя сковородником огреет, ежели сунешься.

— Ну и пусть. Все равно поговорю.

— Дело твое.

Утром Сугоркин провел планерку с главными специалистами и собрался ехать вместе с прорабом на деревообрабатывающий комбинат. Прораб, высокий сутулый парень, уже натянул мятую шапку и сидел у стены дожидаясь. Сугоркин на ходу подписывал премии шоферам за экономию бензина.

— А Макова почто нет? — спросил он у заведующего гаражом.

— Дак у него всего на рупь двадцать, — улыбнулся тот.

— Заплати. Дорого внимание. — Сугоркин отодвинул ведомость и кивнул прорабу: — Поехали!

В приемной он приостановился возле девочки-секретарши, которая всегда упорно писала слово «машинистка» через «е» — «машенистка», и спросил об Устинове.

Уже сильно рассвело. Горевшая под козырьком подъезда лампочка казалась подслеповатой, как и все серое небо. Пахнуло сырым снегом. Видно, шло к оттепели. Сугоркин влез в свой вездеход, включил зажигание, стал прогревать мотор.

— Хорошо бы еще петелек достать, — напомнил прораб.

— Достанем! — Сугоркин поглядел на окна дирекции. Оттуда на него смотрела жена, но он перевел взгляд на бессмысленно горевшую лампочку и затем, уже отъехав метра на два, по чиханию и рывкам автомобиля понял, что толком не прогрел мотора.

— Слушай, Владимир, — хмуро сказал Сугоркин. — Ты эту песню знаешь: «Загулял-загулял-загулял парнишка, парень молодой»?

— А что?

— Петь будем.

— Шурупчиков надо бы не забыть.

— С тобой споешь, — заметил Сугоркин. — Последний раз с тобой еду. Пора самому привыкать.

— Пора, — согласился прораб. — А то меня на подхвате держите да еще глаза колете.

— Ну ты не очень! — проворчал Сугоркин. — Дом в Большом селе давно пора сдать.

Он стал оглядываться, надеясь встретить Устинова и увезти в райцентр. «Покажу, чем живет народ. Чтобы не витал в облаках». Но никакого Устинова на улице не было. Кто знает, куда его занесло? На рытвине прораб сильно качнулся вперед, едва не стукнувшись лбом о ветровое стекло. Сугоркин выровнял руль и перестал оглядываться.

Он въезжал в свои ясные заботы и хорошо понимал, что́ надо сейчас делать, чтобы жить.

А Устинов пошел разговаривать с его женой. Нина сидела спиной к дверям, писала, наклонившись, и ее стройная шея с поднятыми в простой узел бело-русыми волосами как будто выражала строгую сосредоточенность. Он позвал ее на улицу. Она встревоженно оглянулась, точно испугалась, что другие догадываются, зачем пришел приезжий.

— Сейчас, — робко произнесла Нина, вытащила из-под стола короткие сапожки и переобулась.

У нее было курносое, полное, молодое лицо, однако темная одежда и особенно темно-зеленая кофта с черными пуговицами свидетельствовали, что Нина утратила ощущение молодости. «Куда я лезу?» — подумал Устинов.

— Я хочу вам помочь, — сказал он на улице. — Я занимаюсь семейными отношениями. Есть свои законы, наука. Вот я ею и занимаюсь. Практически можно помочь любой семьме.

— Это Олег вас попросил? — перебила Нина.

— Нет. Он только сказал, что вы пережили какую-то трагедию.

— Трагедию?

— Это было связано с его службой в армии.

— Да. Он прослужил год в саперном батальоне.

Они стояли возле пятиэтажки. С фермы шли доярки, оглянулись, поздоровались. Нина проводила их взглядом, пока они не скрылись в подъезде. Устинов предложил пройтись до моста.

На пустынной дороге Нина разговорилась:

— Это ведь несправедливо! Когда его забрали в армию, у нас уже дочка была, он работал главным инженером. Неужели ли нельзя было оставить?

— Не все выдерживают долгую разлуку, — заметил Устинов. — Особенно молодые семьи.

— И еще он редко писал...

— У вас был другой мужчина? — спросил Михаил.

— Сама не знаю, как все случилось. Просто так худо было... Вы не подумайте, что я вообще беспутная!

— И вы сами ему признались?

— Сама? Люди добрые помогли. А я уж дальше не стала таиться. Будь что будет! Сумела нашкодить, сумей отвечать. Словно камень с души сняла. И не страшно ни вот настолечко. Думала — убьет из ружья. Вот только дети, как они? А сама уж приготовилась... Да Олег простил. Сказал, что прощает за-ради детей. Конечно, на меня и смотреть перестал. Я молчу. Тогда этот дом строился, и Олег стал одной той стройкой жить. Раньше мы жили в хорошем доме с участком, с хозяйством. Сейчас он знает, что прежде лучше было, и досадует... Так голо, точно все время в гостях. Ну уж теперь переделаешь назад. Потом время прошло, я выздоровела от родов, и он стал на меня внимание обращать. Мне совестно, а сама так рада, ну прямо он заснет, а я все смотрю, не верю. Зажили мы как люди. Иногда вспоминал, но не часто. Говорю: давай уедем. А уехали бы, как могло бы хорошо быть. Но ему жалко бросать нажитое. Жена ведь никуда не денется. А вот уж год, поди, совсем худо сделалось. И не то что сударушку на стороне завел. Какая там сударушка! Он семьянин примерный. Сами видите, как он к детям... А выпадет минуточка, на меня взглянет: эх, золотая ты моя, никого мне не надо, ты одна у меня... И так у нас славно, что забудешь про слезы и холодную постель! Скажите ему, чтобы мы уехали отсюда.

Она с надеждой смотрела на Устинова голубыми кроткими глазами.

— Вряд ли он уедет, — сказал Устинов. — Да и не в этом дело.

— Как же не в этом?! — воскликнула Нина и, прижав к и руки, быстро закачала головой. — Как не в этом, когда все напоминает? Человека тянет туда, где ему хорошо, а там, где горько, все немило.

— Вы красивая, — полувопросительно произнес Устинов. Попробуйте постоянно думать, что вы красивая. И надо выбросить это малиновое пальто. Оно вам тесно. Вам нужна просторная светлая одежда.

Он вдруг понял, что ему нечего сказать этой женщине. Недавно Михаил уже испытывал такое перед отцом, когда утверждал то, чего ждала от него родня. Но сейчас он еще как бы глядел на себя глазами Тараса Ковалевского и поэтому стыдился сознаться себе в бессилии.

— Разбитый кувшин не склеишь, — вздохнула Нина.

Она вспомнила свою прабабку, ее письмо на бересте — старуха отнесла его в лес и сунула в развилку березы, твердо веря, что леший прочтет и вернет пропавшую корову. «Но ведь вернул», — подумала Нина.

— Вы мне верите? — спросил Устинов. — Когда-то вы не сомневались, что вы самая красивая на свете. Помогите мужу, он поможет вам.

Нина потупилась, постукивала носком по камешку на обочине. Михаил догадался, что она уже верит ему и вот-вот вера осветит ее беспокойное лицо. И снова ощутил, что не знает, о чем говорить. Даже годы спустя, когда вспоминал нахального мудреца, который осмелился распутывать узел чужого горя, не знал, о чем говорить.

— Надо удивить мужа! — решил Устинов. — Пусть поймет, что еще не знал вас. Пусть снова вас завоевывает. Будьте гордой!

— Нет, не склеишь, — возразила Нина.

— Надо вот что! Жить с мужем одними интересами, быть личностью, увлекать его новизной.

Выпалив эту программу, наш мудрый герой засиял от радости. Нина укоризненно поглядела на него и вымолвила:

— Не знаю, как у вас, а у меня — работа. Погуляли, обратно пора.

— Погодите. Вы должны привыкнуть к мысли...

Она засмеялась:

— Какой вы занудный! Охота вам тоску разводить? Может, я бы повторила те деньки, если б можно было...

И он остался один под мутным белесым небом, равнодушно противостоявшим голой черной земле.

Загадочная немая страна ждала Устинова.

И вот он, пристыженный и угрюмый, вернулся в Москву, чтобы снова стать студентом. Поезд простучал через широкую ночь и въехал в солнечное утро, пахнувшее дымком и морозом. Толпа быстро шла по асфальтовой тропе между двух углубленных в узкие русла поездов. Люди текли к городу, смотревшему на них сияющими окнами вокзала. Соседняя электричка впереди Устинова словно качнулась, замерла. Лязгая и скрипя, она не сразу остановилась. В конце ее головного вагона, в узкой нише между стенкой перрона и темными колесами, лежала на спине женщина с оскаленным лицом. Ее нога была зажата выше колена между парой колес, и там, где проехало колесо, ярко темнел, выделяясь на фоне серого чулка и блестящего рельса, короткий тупой след. Несколько человек стояли у вагона. Одни подходили и замирали. Другие молча исчезали в текучей толпе.

В один прекрасный день стрелки часов побежали быстрее обычного. Не успевало наступить утро, как солнце уже выкатывалось над крышами, звенело под стенами домов каплями талой воды и вскоре опускалось на вечерней стороне. Порой взглянув в окно, Устинов видел черное стекло ночи и отраженную в ней настольную лампу. Он спешил закончить в срок дипломную работу, и его друг за соседним столом тоже спешил. Между двумя кругами света на полу лежала полоса тени. Откуда-то доносилась музыка, рассказывавшая о зеленых полянах и девушке с зелеными глазами весны. И действительно, ведь весна уже летела над отечеством, но они слышали в ее движении тревожную ноту неизвестности.

В конце концов они благополучно оставили студенческое сословие, получили необходимый документ, подтверждающий на вечные времена их принадлежность к интеллигенции, и каждый потихоньку побрел своей дорогой. Будьте благословенны, студенческие годы!

После защиты выпускники разъезжались один за другим. Устинов тоже стал собираться. Вещей оказалось больше, чем он видел в комнате ежедневно. Книги, тетради, почти новый темно-синий костюм, чуть-чуть попорченный молью и подштопанный черными нитками, рубахи, зимние сапоги, кеды, двадцатикилограммовая гиря и гантели, куртка с капюшоном, трусы, майки, шапка, пальто, электроутюг, большая пачка писем, три пары брюк, четыре галстука, кожаный офицерский ремень — все это никак не помещалось в большом чемодане, который назывался «мечта оккупанта». Устинов принес из магазина картонные ящики и уложил книги. Разные это были книги: пять томов русской истории Ключевского, «Политика» Крижанича, двухтомный определитель растений СССР, мемуары маршала Жукова, шахматные партии Фишера, разрозненные тома Чехова, Толстого, Бунина, Гегеля и еще какая-то букинистическая мешанина, растерянная во время последующих переездов с квартиры на квартиру. Осмотрев имущество, Устинов решил не брать гирю и гантели, а остальное упаковал и снес на первый этаж к выходу. Потом пошел в туалет, вымыл руки, поглядел в зеркало, словно попрощался с тем парнем, который пять лет каждое утро глядел на него из зазеркалья. Но если было ясно, откуда Устинов уезжал, то совсем не просто было ответить на вопрос, куда он ехал. И то, что друг называл «прикрыть спину», тоже оставалось здесь. Ковалевский уже мчался на Урал, чтобы занять должность заводского социолога, и в ту минуту, может быть, весело таращился в окно на сельские пейзажи и стремился угадать в каком-нибудь арочном коровнике деяние своих рук. Его ждал железный город, рождающий в огне стальных великанов, и живые коровы на зеленом пригорке были отражением чего-то простого и исчезнувшего так же, как лукавство хитроумного Щербакова или пошлость философа Полехина.

А у Устинова не было ни уверенности Тараса, ни точного адреса будущей жизни, которая тем не менее уже началась.

Возле общежития его ждал щуплый черноволосый человек по фамилии Галактионов. Погрузились в такси и поехали в район блочных домов. Хозяин и хозяйка минуту-другую поиграли в конспирацию, пожимая плечами и говоря, что никакой квартиры не сдают. Они были невзрачны, еще довольно молоды, но их лица были по-зимнему желтоваты, хотя на дворе стояло лето.

— Да чего боитесь — прикрикнул Галактионов. — Мы от Гали. У вас есть вторая квартира в этом же доме, и вы ее сдаете.

— М-м, вообще-то... — сказал хозяин и посмотрел на жену,

— Можем сдать, — кивнула она.

— Понимаете, это квартира нашей племянницы, — уточнил хозяин. — Ей семь лет, она сирота. Мы для нее стараемся.

— Ясно. Ну показывайте, — потребовал Галактионов.

Однокомнатная квартира своей планировкой напоминала квартиру Раисы: небольшая темная прихожая, коридорчик в комнату и на кухню. В комнате стояли четыре панцирные кровати с полосатыми матрацами и письменный стол.

— Нормально, — заметил Галактионов. — Только кроватей маловато.

— А сколько вас? — спросила хозяйка.

— Один. Этот молодой человек.

— А! — улыбнулась она. — Тут девочки жили из ПТУ. Можно убрать, если мешают. Но лучше не трогать. Все равно вы проживете недолго. Галя вас предупредила, что мы сдаем только до сентября?

— До сентября, — согласился Галактионов. — А кровати уберите. Вид какой-то неприличный.

— Убирайте. Потом на место поставите.

— Ну хорошо, — сказал Устинов. — Сколько надо платить?

— Пятьдесят плюс свет.

— Хорошо.

— Можно платить вперед, а то, извините, мы ведь вас еще не знаем.

— Пятьдесят дороговато, — проворчал Галактионов. Если бы надолго сдавали, тогда — ладно. А то до сентября? Где вы видели, чтобы столько брали? Давайте хоть сорок пять.

— Нет, пятьдесят. Отдельная квартира, телефон, мебель, холодильник. Вы видели холодильник?.. Пятьдесят вполне не дорого.

— Хорошо, хорошо, — согласился Устинов.

Галактионов махнул рукой, словно про себя обозвал Михаила лопухом.

Оставшись вдвоем, они разобрали ненужные кровати и убрали их во встроенный шкаф. Одна не поместилась, и ее прислонили в коридоре к стене.

— Конечно, не Рио-де-Жанейро, но на первый раз сойдет, —сказал Галактионов. — Главное — угол есть. Но пора отвыкать от студенческих замашек. Она бы пятерку скостила. Где еще они возьмут жильца на такой срок?

— Ладно, — улыбнулся Устинов. — Спасибо тебе. Сейчас для меня эта хозяйка как ангел.

— Черт с ней. Сбегай-ка в магазин, отметим твое новоселье.

Когда Устинов вернулся, на кухонном столе уже стояли мокрые стаканы, а Галактионов читал журнал без обложки. В открытое окно долетали со двора крики и детский смех. Пахло летним чудесным воздухом, напоминавшим о каникулах. Дым сигареты прозрачной струйкой вытекал в окно.

— В очереди стоял? — спросил Галактионов и кивнул на набитую продуктами авоську. — Зачем все это? Надо было колбаски да сырку.

— Надоело. Как первый день пойдет, так и дальше будет. Сейчас обед сделаю, наварю картошки, нажарю мяса...

Устинов высыпал в раковину полпакета картошки и стал ее чистить. Потом вымыл мясо, отрезал два куска и отбил их деревянной каталкой.

— Я ведь впервые хозяин, — улыбнулся Устинов.

— Ты не думай, что я боюсь нового директора, — сказал Галактионов.

— Я и не думаю, — ответил Устинов.

— Ну и правильно, — кивнул Галактионов. — Что мне твой Николаев? Мне не надо ни карьеры, ни денег. Я плевал на это. Чем меньше человек жаждет, тем он свободнее. А у тебя есть два пути — продаться или остаться самим собой.

«Чего он от меня хочет? — спросил себя Устинов. — Почему он забеспокоился?»

— Прости меня, но ты еще нуль и всего этого жаждешь, — продолжал Галактионов с осуждением. — Ты должен знать, что тебе надо, а без чего ты проживешь. Тогда у тебя все будет хорошо, как этот обед.

— Ешь-ешь, — добродушно сказал Устинов. — Почти не остыла. У меня мама знаешь как готовит. — Он посмотрел в окно на белые прозрачные облачка и спросил у матери: «Ма, как вы там? Я переехал на новую квартиру и сегодня напишу тебе».

— Мама есть мама, — сказал Галактионов. — Моя до сих пор посылки мне шлет. То варенье, то сало. Шерстяные носки прислала. Я для нее самый жалкий...

— Она считает тебя неудачником? — спросил Устинон,

Галактионов ничего не ответил.

— Наверное, она хочет, чтобы ты женился, родил ей внуков? — предположил Устинов. — Ей непонятно, как ты один-одинешенек в Москве...

— Вот-вот, — буркнул Галактионов. — Тебе бы гадалкой работать. Некуда мне возвращаться. Уже пробовал. Там все не так, как я запомнил с детства. Чувствуешь себя мертвецом. Когда-нибудь тоже поедешь на родину... Неужели какие-то лысеющие скопидомы — это бывшие твои друзья? Неужели дряхлые старики — герои твоего воображения? А где широкая речка, где ты научился плавать? Вот этот вонючий ручей? Нет, дружок, не так-то просто...

— Что ты загрустил? — сказал Устинов. — А мне мой город ничего особенного не дал, чтобы я слишком его любил.

— А что ты любишь? — холодно спросил Галактионов. — Небось, свое будущее?

— Может быть. Только ты не поп, чтобы я исповедовался.

— А стыдно тебе не бывает?

— Почему мне должно быть стыдно?

— А мне бывает. Я или вовсе ругаю кого-нибудь или скулю от жалости. Вот был в одной деревне у доярок и не могу успокоиться. Молодая баба, розовая, дебелая, в веснушках. Сыну два года. Свой дом, жизнь уже расписана. Встает в пять утра и бежит на утреннюю дойку. В семь — бежит домой кормить семью, поросят и кур. Потом опять бежит на ферму, потом домой. Вечером она засыпает у телевизора. Ферма старая, дойка ручная. Тяжести на себе таскают. Но рядом достраивается животноводческий комплекс. С иголочки. Эту доярку туда не берут. Не знаю почему, но она не вписывается в техносферу. Ее должны направить в полеводство, то есть разнорабочей. Она не видит в этом несправедливости. Пойдет в полеводы, там хоть зимой затишье. Райком комсомола направляет ее с делегацией за границу — она не хочет ехать. Даже боится. Как без нее останутся дом и коровы? Конечно, она примитивна, задавленна. А что мы все перед ней? Я должен был сделать дежурный материал, но я написал про эту доярку. Постарался без эмоций, И еще в добавил, что здесь нужен особый будничный героизм. Концовку Ярушникова вычеркнула. Мол, запугаем нашу доярку, и она убежит в город. Понимаешь, почему мне стыдно?

— Понимаю, — ответил Устинов.

Он вспомнил горький шепот женщины за занавеской, и ответ мужчины, и свою боль за них — но разве когда-нибудь это можно было выразить? Может быть, там тоже требовался особый героизм?

«Напрасно ты бахвалишься, — подумал Устинов. — Твоя доярка счастливая женщина. Зачем ей навешивать интеллигентский драматизм?»

Устинов заварил чай, убрал со стола и вымыл посуду. Он чувствовал себя старше Галактионова и был слегка озадачен этим.

— А Николаев тоже бы снял про героизм? — усмехнулся Галактионов.

— Не знаю. Не исключено.

— А ты осторожничаешь! Или не доверяешь мне? Мы же друзья?

— Нет, мы не друзья, — сказал Устинов. — Но я тебе благодарен.

— Ну спасибо. Ты прав, я уж в том возрасте, когда друзей нет. Одни бросают тебя, других — ты. А у тебя еще есть?

— Очень много. Вернее, один.

— Один? Это похоже на правду. Ну расскажи, как вы дружили. Это всегда интересно. Особенно когда неожиданно узнаешь, что со временем лучшие друзья становятся врагами.

— Иди ты к черту! Давай чаевничать. Из этого чайника я выпил со своим другом миллион стаканов. Тебе покрепче?

— Нет, старик, я пойду. Ты хороший парень.

Галактионов собрался сказать, что лет через пять этот парень станет совсем другим, но, встретив доброжелательный твердый взгляд, подумал: «Зачем? Не поймет. Для него пять лет — как пять веков».

Устинов пожал его маленькую костистую ладонь и закрыл дверь.

Он чувствовал странную прелесть одиночества. «Я свободен, — сказал себе Устинов.

Глава пятая

И с той поры время пошло иначе.

Секретарь райкома Евгеньев оказался молодым человеком в темном костюме без галстука. Он смотрел на Устинова с дружелюбной улыбкой, но Устинов хмурился: мало того, что вызвали на совещание о производительности труда, еще и требуют экспромтом выступить.

— Вам надо пошире охватить? — съязвил он. — Я уже говорил, индустриальная социология не мой профиль. — Он кивнул на женщину инструктора, которая предлагала ему выступить перед производственниками и которой он отказал.

Евгеньев посмотрел укоризненно, словно собеседник чем-то провинился. Наверняка он думал, что Устинов просто упрямится и поэтому толком не слушает. Сейчас в голосе секретаря должна была прозвучать властная нота, совершенно, впрочем, не уместная, ведь Устинов не упрямился, а действительно считал ненужным затевать барабанную речь под флером серьезной науки.

— У вас хорошее решительное лицо! — вдруг сказал Евгеньев. — Человеку с таким лицом всегда хочется верить. — И усмехнулся: — Я неплохой физиономист, а?

Он как будто протягивал руку, говорил: «Я не собираюсь тебе приказывать. Мало ли какие у тебя нынче обстоятельства и заботы...»

— О чем нужно сказать? — спросил Устинов.

— Не знаю, — признался Евгеньев. — У нас в районном масштабе начался интересный процесс. Как говорят философы, из разряда неантагонистических противоречий — смен поколений в директорском корпусе. Иногда бывает горячо. — Он прижал кулак к устиновскому плечу: — Усекаете проблему?

— Революция менеджеров?

Евгеньев поморщился.

— Райком хочет повысить значение человеческих факторов в борьбе за повышение производительности труда. — Ои снова толкнул кулаком. — Не все понимают. А приказывать непонимающим — какой толк? От вас требуется короткое, но яркое выступление на совете директоров. Мы собирались провести обычное совещание, да вовремя решили, что социолог может расшевелить патриархов директорского корпуса. Согласны на эту дерзость?

— Да уж дерзость! Когда совещание?

— В шестнадцать. У вас есть почти пять часов. — Евгеньев наклонился к Устинову. — Плюс вся ваша жизнь.

Последнюю фразу можно было понять двояко: и как нмек на опыт Михаила, и как призыв к солидарности людей одного поколения, какими были Устинов и секретарь.

Устинов задумался. Впервые у него появилась возможность, выйдя из привычной роли специалиста по социологии семьи, обратиться к руководителям, обладающим властью и силой, чтобы сделать лучше жизнь тысяч людей.

Однако в его ответе прозвучало сомнение:

— Почему вы выбрали именно меня? Есть более подготовленные товарищи.

— Вам знакомо имя Ковалевского? Он рекомендовал. Именно вы, Михаил Кириллович, обладаете даром убеждения и достаточно эрудированы. К тому же вы у нас на партийном учете.

Устинов сказал:

— Угу, — но вместо благодарности другу Тарасу Ковалевскому с неудовольствием подумал, что Тарас преследовал какие-то свои цели. — Пожалуй, я поехал готовиться.

— Вас подвезут, — кивнул Евгеньев, пожимая ему руку. — До скорой встречи.

...Устинов заканчивал выступление, когда заметил, что с первого ряда на него в упор смотрит лысый мужчина с широким прямоугольником орденских планок на пиджаке и как будто про себя усмехается: «Запрягаем-то мы, может, и медленно, да быстро ездим». Устинова даже зло взяло из-за этого дядьки. Он подался вперед и спросил:

— Вот вы, товарищ... что, по-вашему, будет самым главным богатством для человека коммунистического общества? Ответьте нам на этот вопрос.

Мужчина неторопливо повернулся, ища рядом с собой того, к кому обратился выступающий, и остался так сидеть. Раздался укоризненный голос Евгеньева:

— Григорий Филиппович! Что вы молчите?

— Так что ж тут говорить? — спокойно сказал лысый мужчина, повернувшись. — Жизнь человеческая, она всегда главная. Это, между прочим, без науки давно известно. — Сказал и снова стал смотреть на Устинова, явно довольный собой.

В зале скрипнули кресла. Ловко обошел Григорий Филиппович теоретический момент!

— Нет, Григорий Филиппович, — улыбнулся Устинов. — Жизнь бывает разная, и хорошая, и плохая. А самым главным богатством в жизни будет общение людей. Чем шире у человека общение, чем больше ипостасей, тем он богаче как личность..

Приведя эту мысль Маркса, Устинов посчитал себя победителем, уже собирался переходить от нее к внепроизводственным формам сплочения коллектива и к тому самому человеческому фактору, без которого все битвы за план останутся невыигранными, как тут лысый дядька заметил:

— Сперва вы дайте этой личности хороший заработок да квартиру...

И Устинов понял, что ни на пядь не сдвинул его, ни в чем пока не убедил.

С этим ощущением незавершенности он закончил выступление, спустился в зал и сел в заднем ряду. Там просидел до конца совещания, думал, что надо же, с каким, должно быть, скрипом приходится убеждать людей повернуть к новому!

Потом Евгеньев утешал его:

— Хорошо. Хорошо. Выглядеть на трибуне суперменом? Не воспримут. А так — живой разговор. Рано нам думать, что мы схватили бога за бороду. Вредно.

То есть не горячись, Михаил Кириллович, набирайся терпения. В Евгеньеве отразилось недавнее желание Устинова избежать барабанной трескотни. Что ж, вспышкопускательства он почти избежал, но что-то наивное проскользнуло в его надежде быстро переубедить всех сомневающихся и протрубить победу.

— Мы так долго воспитывали в директорах, что самое главное план, план и еще раз план... — Евгеньев повернулся к группе мужчин, стоявших в трех шагах и, очевидно, ожидавших секретаря. — Слышите, о чем толкую? Вся предшествующая история требовала именно такой постановки вопроса. А вот перед нами представитель новейшей истории, — Евгеньев пожал предплечье Устинова. — Она говорит нам: давай-ка перестраиваться, если не хотим устареть.

Теперь, когда директора узнали, что готовится постановление райкома об усилении роли человеческого фактора, Евгеньев позволил себе говорить с шутливыми нотками, не отделяя себя от этих людей. На глазах Устинова секретарь вышел из официальной роли и вошел в новую, заставив Михаила вспомнить его недавние слова: «Какое у вас хорошее решительное лицо!» А лицо-то у Устинова было вполне заурядным, и сейчас он понял, что секретарь умело пользовался приемами психологического воздействия, известными и Устинову, но как искренне пользовался! Ведь Михаил вправду ощутил, что интересен Евгеньеву. В этой искренности и заключалась сложность приемов, без которых они делались фальшивыми.

Он со странной ревностью наблюдал за Евгеньевым, опасаясь, что тот каким-то словом вдруг сорвется на прагматическую ноту. Не раз Устинов обжигался в таких ситуациях, увлекался чисто деловой стороной вопроса и соблазном воспользоваться властью в любое мгновение спора. Несмотря на молодость, в его душе таился еще какой «силовик».

Евгеньев попрощался с директорами и попросил Устинова к себе. За окном коридора темнели сумерки, по стеклу струились редкие капли осеннего дождя, и Михаил подумал, что пора ехать домой.

Евгеньев показал в окно: внизу на освещенном крыльце разговаривали директора, дымили белыми выхлопами ожидающие их машины.

— Поняли? — спросил он. — Толкуют. А говорите: не специалист, не моя тема... Я ведь теперь с вас не слезу! Запишем в постановлении за вашим Филиалом-2 все, что нужно. — Выпуклые глаза Евгеньева не улыбались, как ожидал Михаил. — Вы только не думайте, что я хочу вас заставить... Хотел бы — не смог. У нас нет власти заставить людей не быть равнодушными, не пьянствовать, не рушить семьи. С директора завода мы спросим за план, с начальника милиции — за охрану порядка. А кого конкретно — за будущее? Мы так подавлены сегодняшними заботами, что не замечаем, как летит время. Это говорит вам партийный функционер, которого обыватели привыкли считать этаким несомневающимся комиссаром... Черт с ними, обывателями! Мы по инерции крутим старую пластинку: энтузиазм исполнителей и «силовые» методы руководства. С одной стороны на всех партийных уровнях стремимся дойти до каждого человека, с другой — на уровне экономических подразделений — человеком интересуются лишь как рабочей силой. — Евгеньев усмехнулся, отошел от окна, — Это я так. Мысли вслух. Наболело... Вы ведь уже уловили, что я на вас гляжу как на рабсилу?

— Странно, — суховато сказал Устинов. — У нас принято столько дельных постановлений... и образование, и спорт, и культура. А вы все что-то нагнетаете. — Ему сделалось неловко: пожалуй, он обманулся, приняв Евгеньева за современного героя. Устинов взглянул на часы. — Мне пора... Вы меня отпустите?

— Вам сколько лет, уважаемый теоретик? — спросил Евгеньев, не оглядываясь. — Мне казалось, даже юные пионеры знают, что формулировка задачи и ее решение — это, Михаил Кириллович, разные вещи. Идет труднейшая борьба нового со старым. Нужны делатели... Тут вас дожидается секретарь парткома с завода метизов...

Они подошли к приемной, и Евгеньев, распахнув двери, пропустил Устинова вперед.

— Еще пять минут. Очень прошу.

«Ты видишь, что я не слабак, — понял его Устинов. К жизни отношусь серьезно, без горячки и обмана. Ты разве не такой?»

Спустя час, поговорив с заводским парторгом Архипцевым, Устинов согласился на участие своей лаборатории «Филиал-2» в проведении социологического исследования на заводе метизов. Правда, он еще не представлял, как отнесутся к внеплановой работе его директор и сотрудники. Но, наблюдая Архипцева, этого вчерашнего начальника цеха, еще не остывшего от битвы за план и готового на новую битву со своим Григорием Филипповичем, было совестно считаться с такими мелочами. Согласился — и был не то что обрадован, но ощутил себя весело.

Перед уходом он позвонил домой, потому что избегал ненужных осложнений в семье, и сказал жене, что не успеет к ужину, пусть садятся без него. «Ты где? — спросила Валентина. — До сих пор в райкоме?»

Евгеньев, посмеиваясь, постукал себя ладонью по затылку. Устинов ответил ему взглядом: «Ошибаетесь».

«Мы с Дашей ходили в кино, — с легким укором сообщила Валентина. — Приезжай скорее».

— Целую тебя, — сказал Устинов и положил трубку.

Но ему не хотелось ехать домой. Был восьмой час. Здесь в тишине уже опустевшего райкома он понял, что эти почти незнакомые мужики, Евгеньев и Архипцев, ворвались в его спокойную жизнь и заставили ощутить жажду по настоящей борьбе, жажду, без которой жизнь мужчины вялая и скучная. А что дома? То же, что и вчера.

— Нагрянем-ка к Григорию Филипповичу, — предложил Архипцев. — Во будет картина! Самый что ни на есть человеческий фактор. В домашней обстановке, а не в казенных стенах. — Он впервые улыбнулся. И улыбка была до ушей, сразу сделавшая его чем-то похожим на Буратино из Дашиной книжки.

— А что? — спросил Устинов. — Может, вправду нагрянем?

Но Евгеньев поглядел на него и покачал головой:

— Ишь, орлы... Это уж слишком нахально — врываться в чужой дом. Или надеетесь, я позвоню, а он мне не откажет?

— Я позвоню! — ответил парторг. — Неужто сробею? Нахальство — второе счастье.

— Если не сробеешь — действуй, — одобрил секретарь. — Молодец. Видать, и мне надо ехать... Авось не выгонит.

Появившиеся в его речи простонародные слова свидетельствовали, что он внутренне перестраивался на встречу с Григорием Филипповичем.

...Михаил вернулся домой за полночь. С козырька подъезда срывались сверкающие капли, блестели мокрые ветки кустов. Он посмотрел на свои темные окна — Валя и Даша конечно давно уже спали, и стало почему-то жалко, что они не дождались его, что некому рассказать об этом странном вечере, вернувшем Устинову ощущение юности. Он вспомнил, как под самое прощание Григорий Филиппович запел фронтовые песни, а они с Евгеньевым и Архипцевым подтягивали. Но разговор с директором завода вышел неладный, хотя ветеран не спорил против социологического исследования, ни против соответствующих перемен, а лишь скупо отвечал: «Прикажите — сделаем».

Устинов тихо отпер дверь, осторожно разделся в темноте тесной прихожей и услышал сонный голос Валентины:

— Миша, это ты?

Он шепотом ответил. Валентина еще что-то пробормотала, но когда он подошел к ней, уже спала. «Не сердится. Умница».

Супруги Устиновы ссорились редко, считая, что хорошо знают друг друга и всегда могут найти компромисс. Михаил занимался конкретной социологией, той, по расхожим представлениям, новой и несколько загадочной наукой, которая исследует современную жизнь и должна непременно ее улучшить, а Валентина работала редактором в небольшом издательстве. У них была четырехлетняя дочь Даша, они жили в однокомнатной квартире и ждали от жизни перемен. В общем, перемены уже были: Устинова назначили заместителем директора «Филиала-2», где он начинал со стажера и где обогнал всех сослуживцев. За назначением должны были последовать новая квартира, переезд с окраины в более удобный район и еще много интересного, что Михаил называл «изменением качества жизни».

Валентина любила мужа и удивлялась его добродушному умению управлять ходом событий. Еще в первые дни после свадьбы он предсказал, как сложится их жизнь: им никогда не будет грозить развод, они будут счастливы, он станет директором... Иногда прогнозировал будущее знакомых, и Валентина постоянно убеждалась в его правоте. Когда ее мать, родившая ее, не состоя в законном браке, собралась наконец-то выходить замуж, Михаил, познакомившись с женихом, заметил, что из этой затеи ничего путного не выйдет. «Почему?» — настороженно спросила Валентина. «Да Гришуков не уважает ее», — ответил Устинов, не объясняя деталей. И верно: через несколько месяцев Нина Никаноровна выпроводила Гришукова. Устинов даже назвал срок его изгнания: месяца через три. Валентина тогда удивилась: «Почему?» — «Потому что это обычный срок между супружескими ссорами». — «Закон?» — «Да, Валюша, почти. Но он нас не касается».

Со временем Валентина привыкла, что муж знает, как им надо жить, и смотрела на семейную жизнь его глазами. Устинов с утра работал дома, потом отправлялся на службу, а вечером тоже работал. Он часто уезжал в командировки, ездил даже за границу — в Монголию и Венгрию; защитил кандидатскую диссертацию, издал книгу и подарил Валентине в день ее тридцатилетия кольцо с маленьким бриллиантом. Она любила смотреть на переливчатую игру камня, к‹ бывала одна: в нем открывались ей горы, сверкание льда и блеск радуги.

Валентине не на что было пожаловаться. Михаил вел ее простой и надежной дорогой, как будто постоянно помнил о примере своих родителей, переживших семейную драму. Однако порой Валентина все-таки ощущала огромную разницу между собой и мужем: она коренная москвичка, а он был вынужден завоевывать столицу и в душе остался провинциалом. Он не любил ходить в театр, не любил рестораны, не любил занимать деньги, не умел быть легким с людьми.

Став заместителем директора, Устинов часто возвращался домой раздраженным из-за разногласий с подчиненными. Он рассказывал Валентине, что говорят о нем сотрудники, и ей казалось, что она слышит их голоса. «Мы все столичные рохли! — говорил товарищ Михаила Макаров. — А провинциалы не боятся лезть в гору. Миша молодец, черт его побери!» — «Фокус в том, — уточняла другая сотрудница, Ярушникова, — что он по натуре консерватор, но скорее наживет инфаркт, чем откажется от малейшего шанса на обновение». Устинов объяснял, что на работе к его старшинству еще не привыкли и его смущает необходимость вскоре прибегнуть к взысканиям. Валентина слушала молча. Что она могла посоветовать? Михаил без нее все знал. Хотя нет, не все. Валентина была беременна и, несмотря на уговоры мужа родить второго ребенка, решила ни за что этого не делать. Еще один ребенок закабалил бы ее.

...Утром она проснулась раньше всех. Вспомнила, как вчера прождала мужа весь вечер, и тихо, стараясь не шуметь, прошла на кухню. Там включила транзистор и пошла в ванную. Когда вернулась, Михаил уже снимал с Даши пижаму и весело расспрашивал, что ей снилось.

— Доброе утро! — бодро сказал он Валентине.

— Что вы копаетесь? Дай я сама. — Она отстранила его и принялась быстро натягивать колготки на медлительную после сна Дашу.

Михаил вздохнул, предчувствуя, что сейчас Валентина накричит на дочку. Но чем отвлечь? Рассказать о Евгеньеве, проблемах завода метизов, жажде перемен? Ей самой не терпится высказать ему, как вчера она тосковала, ожидая его.

— Дашутка, смотри — снег!

— Руку давай! — скомандовала Валентина.

— А руки у тебя сонные, — сказал Устинов дочке. — Проснись! За окном зима!

Даша басовито угукнула и с неловкой поспешностью сунула руку в рукав кофты.

— Наша мама хочет меня поругать. Что мне делать?.. Мы нашу маму любим и больше не будем огорчать. Правда, Дашутка?

— Зачем меня огорчать? — спросила Валентина. — Ваша мама лучшая в мире. — Хотя в ее голосе еще звучало недовольство, Устинов понял, что туча проходит.

Он присел, обхватил Валины ноги под коленями и, подняв ее, затоптался, кружась. Перед глазами у нее пробежали детская кровать, раскладное кресло, полосатый коврик на тахте, заснеженный куст за окном...

Даша подпрыгивала, цепляясь за Михаила.

— Так нечестно! — строго вымолвила Валентина. — Уронишь.

И ей стало весело и одновременно жалко, что сейчас нужно идти на работу и они расстанутся до самого вечера. А если устроить пирушку, позвать друзей? Он вернется усталый, будничный, а дома — праздник.

— Миш, приходи нынче пораньше, — попросила она за завтраком. — Придешь?

Она не могла долго сердиться. Зачем? У них была дружная семья.

Устинов достал с антресолей санки, и Валентина с дочерью ушли. В окно он увидел, как девочка побежала по снегу, плюхнулась в санки... На мгновение испытал радость от Дашиного веселья. Раньше он тоже любил зиму, а теперь, пожалуй, уже нет... Да и за что любить горожанину долгую зиму? За наледи на дорогах, или за лужи в вестибюлях метро, или за работу на овощной базе? Однако повлиять на погоду он пока был не в силах и поэтому занялся делом — сел к столу и стал читать перспективный план. Потом отложил его. Он обычно работал не в комнате и не на кухне, а ванне, положив поперек нее гладильную доску. Иногда увлекался, вода остывала, и схватывал насморк. Но другого рабочего места не придумал: в ванне можно было курить, дым не доходил до комнаты.

Под стеклом открылась цветная фотография: Валя и Устинов, высоко поднявший двухлетнюю Дашу. («Ну улыбнись, Дашутка! — просила Валя. — Сейчас оттуда вылетит птичка». — «Ха-ха-ха!» — засмеялась девочка, Устинов подкинул ее, и все трое замерли на фотоснимке, сделанном сентябрьским днем в Геленджике возле розовых кустов.)

«Вряд ли возможно на долгий срок командировать двух сотрудников на завод к Архипцеву», — подумал Устинов. И все-таки нужно... Он позвонил директору Филиала-2 Павлу Игнатьевичу Николаеву и сообщил о просьбе райкома.

— Крепко жмут? — спросил тот. — Вы бы объяснили: людей мало, все заняты плановыми работами.

— Ничего, что-нибудь сообразим, — сказал Устинов.

Он знал, что подробности Николаева не интересуют, и, убедившись, что директор в общем-то не возражает против исследования, свернул разговор. А кто этим займется и за счет каких резервов — это уж дело Устинова. Вообще-то Николаев был добрый, доверчивый мужик, и ему можно было простить некоторое профессорское высокомерие.

После разговора с директором Устинов позвонил в головной институт своему другу. «ГлавНИИ. Ковалевский», послышалась сухая скороговорка, и Устинову захотелось разыграть Тараса. Но ничего путного в голову не пришло.

— Бесстыжая ты рожа! — сказал Михаил. — Хоть бы предупредил, что ли...

— А! — воскликнул Тарас. — Это ты, певец семейного очага?! Ну как, прикоснулся к болевым точкам общественной жизни?

Они разговаривали недолго. Ковалевский все убеждал Устинова, что пора ему переходить на более солидную тематику, а Устинов отвечал, что придется попробовать... И не было ни слова о том, что оба давно не виделись и соскучились, но в каждом слове звучала сдержанная радость и от этой «телефонной» встречи. Короткой. С другом детства. Единственным человеком, знавшим тебя еще с той поры, когда зима ощущалась как прекрасное время года.

Положив трубку, Устинов разложил на столе бумаги и принялся за работу. В издательстве ему заказали написать небольшую популярную книжку о проблемах молодой семьи, он знал, что может сделать ее интересной. Все материалы были у него под рукой, кое-что осталось от диссертации, а главное, он сам обладал опытом семейной жизни, поработал в консультации «Брак и семья», повидал и горе и чужое одиночество. Сколько он в «клубах знакомств» прочитал писем холостяков и незамужних, одиноких людей! Голоса одиноких в них звучали так:

«Мне 32 года, брюнетка, рост — 168 см. Окружающие считают меня красивой, была замужем, есть дочь 5 лет, имею высшее образование, скромная, робкая, честная, люблю читать, петь, есть условия для совместной жизни. Хотелось бы встретить мужчину, любящего детей, культурного, трудолюбивого».

«Мне 39 лет, рост — 163 см, имею сына 14 лет, высшее образование. Познакомлюсь с мужчиной — трезвенником, мечтающем о домашнем тепле и уюте. Главное — доброта и отзывчивость, готовность вместе делить радость и горе».

Надеюсь встретить друга — одинокого мужчину, сохранившего душевную чуткость, доброго и простого. О себе: 45 лет, среднего роста и телосложения, вдова, детей нет».

Мужчины тоже искали — и стройных, и полных, и с детьми, и без детей, способных стать верными друзьями и умеющими шить, готовить; интеллигентных, уравновешенных, порядочных...

Устинов как социолог давно знал, что с каждым годом жизнь людей в семьях становится сложнее, главенство мужа исчезает или уже исчезло, сменилось двоевластием, основанным на женской независимости. В некоторых случаях эта независимость может проявиться и как измена супруги. Думать об этом было неприятно, но Устинов был обязан трезво смотреть на вещи.

Зазвонил телефон. Архипцев виновато-настойчиво спросил: какие новости? Когда приедут на завод? Он был молодец, настырный Архипцев, хотя и отвлекал сейчас Устинова. Если бы он знал, чем сейчас занят социолог, то наверняка бы изумился: неужели нельзя отложить все эти браки и разводы ради НТР?!

Потом снова позвонили, на сей раз со службы; что-то но складывалось, как надо, в сборнике ежегодных работ, а на носу был срок сдачи рукописи в типографию. Устинов отложил ручку. Что за сотруднички! Сколько раз обещали не подводить, а он входил в их положение, слушал, не умел жестко потребовать. Вот и довходился...

В пальто, в кепке, с портфелем, он еще был похож на студента, только его лицо казалось слишком бледным, словно отражало тяжко-спокойную кабинетную жизнь. Вдохнул запах снега и, не сходя с крыльца, оглядел белый двор, кусты, качели. Валентина просила сегодня вернуться пораньше? Пожалуй, и вправду надо. Посидим, посмотрим телевизор. Семья!

Из метро Устинов выбрался в центре, неподалеку от Садового кольца. До Филиала-2 оставалось метров триста. Здесь на площади вместо снега была бледноватая кашица, но на крышах киосков и автобусных навесов лежали аккуратные свежие пласты. От этих белых пятен тянуло посмотреть в небо, тянуло вопреки городской привычке держать в поле зрения лишь ориентиры да движущийся транспорт.

Устинов распахнул стеклянную дверь серого здания мышеловки, и она захлопнулась за ним. Он поднялся на третий этаж и через пропахшую лекарствами и парфюмерией комнату, где сидела его помощница Военная, прошел к себе. Здесь кроме стола, кресел, шкафов и сейфа, которые можно найти в любом кабинете, было еще два других предмета, принадлежащих Устинову: под стеклом лежала фотография жены и дочери и на низком широком подоконнике стоял крупный кусок кварцита с тускло блестевшими желтовато-сахарными кристаллами. Столешница была пустой. Устинов не любил бумажной завали.

Оставив портфель, он направился в приемную Николаева. Пятидесятилетняя секретарша Татьяна Ивановна, еще красивая увядшая женщина, регистрировала поступившие письма в конторской книге. В замочной скважине дверей не было ключа: значит, Николаева тоже не было.

— Здравствуйте, Татьяна Ивановна. Где моя Война?

— А, Миша, — улыбнулась секретарша. — Оля, наверное, в буфете. Я сейчас позвоню.

— Остальные на месте?

— Как будто. У вас будет совещание? — Она кивнула на директорскую дверь: — Он будет?

— Проведем без него.

— Миша, я хочу попросить вас об одной услуге. — Она встала, сняла очки и просяще посмотрела своими большими карими глазами.

Наверное, прежде она была очень хороша, и ее взгляд похож на взгляд молодой славной женщины, которую любили и которая знала, как надо держаться с мужчинами. Когда-то они чуть было не поссорились с Устиновым. Она показывала книжечку из любительских снимков (там ей было лет двадцать пять — двадцать шесть, она стояла в белом летнем платье с обнаженными руками на краю теннисного корта в окружении сорокалетних крепких мужчин), и Устинов по-студенчески брякнул: «А где здесь ваш любовник?» Татьяна Ивановна обиделась, и он, поняв, что случайно угадал ее тайну, извинился.

— Понимаете, Миша, я к вам обращаюсь как... как к врачу . Дети плохо живут. Каждый день грызутся. И все по пустякам. Галя разбила чашку от сервиза, так почти до развода разругались. Прямо страшно делается! А вы можете помочь, вы специалист. Прошу вас.

— Я дал зарок никому не советовать, — сказал он. — Еще хуже получается. Они начинают надеяться на готовый рецепт, а сами не хотят умерить свой эгоизм.

— А как же вы работали в семейной консультации? — недоверчиво спросила Татьяна Ивановна.

— Мое дело — статистика, общие тенденции, прогнозы, — объяснил он. — Я, конечно, могу что-то подсказать, только я все-таки не тот, за кого вы меня принимаете.

— Нет, вы именно тот.

Когда Устинов отвечал: «Не знаю» и отказывался, ему не верили, считали, что он набивает себе цену. В голосе женщины послышалось раздражение. Наверное, она хотела чуда.

— Они подали на развод? — суховато спросил Устинов, приостанавливая начавшую горячиться Татьяну Ивановну.

— На развод? — Она вдруг задумалась. — А ведь они могут развестись! Ведь это так и бывает. Сперва грызутся, потом разводятся. Миша, я вас очень прошу!

Устинов пожал плечами:

— Я могу поговорить с ними, только заранее знаю, что если далеко зашло, никакие советы... все это как мертвому припарка... Они любят друг друга?

— Ну как же! — укоризненно сказала Татьяна Ивановна, словно спросил о чем-то неприличном. — Когда Сережа за ней ухаживал...

— Нет-нет, я не это имею в виду. Сейчас их влечет друг к другу? В физическом отношении?

— Да, конечно, — поспешно вымолвила она.

— Я знаю, они живут отдельно от вас.

— Отдельно. У них хорошая квартира.

— Тогда вы можете об этой стороне только догадываться. Не обижайтесь, Татьяна Ивановна, мне нужна правда.

— Дети, дети! — горько вздохнула она. — Кто ж их знает... Спасибо вам, Миша. А когда вы сможете с ними встретиться?

— Завтра я приеду пораньше. Давайте завтра.

Устинов вернулся в свой кабинетик и остановился у окна. Из узкой прорези в подоконнике, забранной дюралевой решеткой, дуло теплым воздухом калорифера. Он приоткрыл раму, сунул в щель дырокол, а с внутренней стороны подпер глыбой кварцита. Снова пахнуло снегом. Снежинки таяли на черной ручке дырокола. «Напрасная затея! — подумал Устинов. — Какой из меня врач? А если бы мне кто-то вздумал советовать, как надо жить с Валей? Впрочем, бывают разные типы: некоторым советы помогают...»

Кто-то вошел в кабинет, Устинов повернулся и увидел первого заместителя директора Киселева.

— Здорово! — недовольно и вместе с тем дружески буркнул тот. — Что же ты прохлаждаешься?

— Хочу без Николаева провести совещание и решить с Ярушниковой.

— Ага! — усмехнулся Киселев. — Начинаем звереть?

Его свежее, сухое, чуть сизоватое от бритья лицо сделалось хищно-одухотворенным.

— Только это ерунда! — продолжал он. — Пока Николаев их защищает, они будут срывать все сроки. Рыба с головы гниет.

Оба они стали заместителями директора почти одновременно. Но если Устинов начинал в Филиале-2 со стажера и поднимался постепенно, то Киселев пришел сверху, из головного НИИ, и ко многому еще не привык.

Как обычно, Киселев искал ответ на свой вопрос: «Кто виноват?», и, как обычно, Устинов предпочитал другой вопрос: «Что можно сделать?» Между заместителями уже устанавливалось соперничество, но оба держались в рамках деловых дружеских отношений.

— Да! — вспомнил Киселев. — Как там в райкоме?

Устинов ответил и сказал, что еще не решил, кого попросить работать на заводе.

— Просить? — удивился Киселев. — Прикажи, да и делу конец.

За Киселевым закрылась дверь. От короткого сквозняка оконная рама дернулась, глухо стукнулась о кварцит.

«Что же я медлю? — подумал Устинов. — Пожалуй, к бою». И он улыбнулся своей привычке вспоминать известные стихотворения, что, по-видимому, свидетельствовало о его простоватом уме. Что ж нам хитрить? Пожалуй, к бою. Уж мы пойдем ломить стеною...

Заведующие отделами собрались у него в кабинете, что было для них ново: обычно собирались в директорском, где удобно располагались за длинным столом. Однако там Устинов не чувствовал себя хозяином.

Кроме Ярушниковой, все на месте. Кажется, она никак не привыкнет к тому, что Устинов уже давно не сотрудник ее отдела, и даже в мелочах подчеркивает свою независимость. Для нее несколько лет, прожитых в размеренном ритме, наверное, были мгновениями, а для Михаила они заключали в себе целую жизнь. Он женился. У него родился ребенок, защитил диссертацию, стал руководителем...

Хотя в неувязке со сборником была виновата Ярушникова, он решил ее не ждать и рассказал о вчерашнем заседании в райкоме, рассчитывая на помощь Макарова и Харитонова, чьи отделы занимались проблемами индустриальной социологии.

Заведующие уже знали, что их собрали для неприятного разговора о сборнике, и, когда Устинов, глядя на Макарова, сидевшего в углу и далеко вытянувшего ноги в желтых ботинках сорок шестого размера, попросил откликнуться на просьбу, тот не пытался уклониться и ответил вполне серьезно:

— Надо обдумать.

Макаров был ровесником Устинова и самым близким ему человеком в Филиале-2. Они вместе утверждались среди старших сотрудников и чувствовали неосознанную близость, порожденную молодостью, надеждой, скоростью. И хотя ответ по сути был неопределенным, но, зная открытую натуру Макарова, стало ясно, что он действительно поможет.

— Ты ас подобных исследований, — улыбнулся Устинов. — Там секретарь парткома — чудесный парень. С тебя ростом, упрямый и страстно верит в научный прогресс. Он повернулся к Харитонову и сразу невольно изменил дистанцию разговора: — Как, Владимир Петрович, окажем посильную помощь научному прогрессу?

Если бы Харитонов поддержал, дело было бы сделано. Он мог поддержать, как службист и трудяга, прошедший гораздо более тяжелый путь, чем остальные. Он родился в деревне, в сорок первом году, после гибели на войне отца, вынес сиротство, выдержал учебу в университете и почти вытравил из души страх оказаться хуже других. Это был человек, сделавший сам себя, с жестким костистым лицом, почти совсем лысый.

— Пока оставим научный прогресс в стороне, — неторопливо произнес Харитонов. — Мне не очень понятно: за счет каких тем я должен проводить новое исследование? Или за счет энтузиазма? Я понял, что за счет энтузиазма. Хорошо, пусть будет так...

Он еще не закончил, но Устинов сообразил, что явно промахнулся, когда дал слово Харитонову, и не учел, что тому, коль нет четкого приказа, тоже хочется решать без нажима, свободно, а не кивать вслед за более молодым Макаровым. Да и шутливо-уважительный тон Михаила, похожий на Николаева, тоже был не уместен. Но еще не поздно было поправить ошибку.

— Я знаю, что вы человек долга, — начал Устинов.

В кабинет вошли Ярушникова и Киселев, все повернулись к ним.

Ярушникова выглядела спокойно.

«Все-таки молодец!» — подумал Устинов, глядя, как она статно идет к креслу, как, ловким движением придержав юбку, садится и лукаво смотрит из-под очков в золоченой оправе.

— Я разговаривала с Галактионовым по телефону, — сказала она, объясняя свое опоздание. — Обещает принести статью завтра.

— Мы еще поговорим об этом, — остановил ее Устинов, не желая отвлекаться.

Однако, не обратив внимания на его слова, Киселев улыбнулся колючей улыбкой и отчетливо произнес:

— Вы поставили весь коллектив в сложное положение! Из-за вашего Галактионова мы не успеваем сдать в набор наш сборник. Последний срок — не завтра, а сегодня.

— Одну минутку, Андрей Константинович, — возразила Ярушникова. — Я утром звонила Николаеву, он разрешил сдать материалы позже.

— Это не оправдание! — ответил Киселев. — Такие вопросы надо было решать месяц назад. Мы сами подставляемся под удар.

На языке Устинова по-прежнему вертелась фраза о Харитонове — человеке долга, но он, видя, что положение обострилось, примирительно сказал, что уже поздно спорить, а надо искать выход.

— Выход, выход! — проворчал Макаров. — Не надо нас накачивать.

— Кто накачивает? — вспылил Киселев. — Речь — об элементарнейших вещах. Или дисциплина стала уже дискутируемым понятием?

— Если дисциплину понимать как самоцель, — с вызовом ответил Макаров, и его грубовато-мужественное лицо стало краснеть.

— Витя, кончай бузить, — дружески заметил ему Устинов. Предлагаю заменить недостающие материалы твоей статьей о молодежных бригадах и статьей отдела Харитонова о сезонниках. Пусть на этот раз сборник получится несколько односторонним, но это не так страшно.

— Миша, о чем вы говорите? — вежливо спросила Ярушникова. — В сборнике не будет материалов о культуре и образовании? Что скажет директор?

— Что скажет? Лучше будем думать, как поправить дело.

Устинов, конечно, понимал, на что она намекала: по-видимому, сейчас он бросал вызов Николаеву, всегда защищавшему Ярушникову.

— Вы можете предложить что-то конкретное? — спросил Киселев.

Ярушникова промолчала и вдруг улыбнулась. Наверное, поняла, что и директор не может ее выручить — производственный механизм готов к пуску.

— Значит, на этом и остановимся, — продолжал Киселев. — Теперь о распоряжении райкома партии.

— О просьбе, — поправил Устинов.

— Просьба райкома — это всегда распоряжение, — не согласился Киселев. — Дело не в формулировке. Мы должны направить двух человек от Макарова и Харитонова.

«Началось! — подумал Устинов. — Я уже почти подготовил их согласие. Что за топорные методы?»

— Предлагаю не обсуждать этот вопрос, — сказал он. — Есть принципиальная разница между просьбой и распоряжением, а тем более разговор идет о человеческом факторе. Секретарь райкома Евгеньев настаивает: нас просят помочь, именно просят.

Устинов знал, что делает, ссылаясь на Евгеньева. И верно — Киселев лишь пожал плечами, как бы говоря: «Сам расхлебывай эту кашу!», и больше ничего не сказал.

— Можете использовать моего Галактионова, — неожиданно предложила Ярушникова. — Ему как раз необходима встряска.

Что это означало? Она невольно признавалась, что у нее в отделе не все благополучно, но сразу же показывала пример дисциплинированности. А впрочем, нечего удивляться. Она всегда была двойственна. В ее голове рождалось множество идей, порой смелых, порой хитрых, — смотря какие требовались. Но иногда ей удавалось быть и смелой и осторожной одновременно.

— На тебе, боже, что мне негоже, — простодушно прокомментировал Харитонов.

— Вот видите: инициатива наказуема, — отшутилась Ярушникова. — Я надеюсь, руководство все-таки оценит мой отдел объективно. Правда, Михаил Кириллович?

Было похоже, что эта Лиса Патрикеевна перехитрила всех: хоть и виноватой была, да проворной в отличие от дубоватых праведников.

Устинов объявил заседание оконченным.

Оля вытащила из сумочки целлофановый пакет и запихнула туда толстую папку с рукописью. Ее маленькие пальцы блестели черненым серебром колечек. Он вспомнил, как недавно, засидевшись на службе допоздна, вдруг ощутил полузабытое чувство холостяцкой свободы. Валентина была у матери, торопиться ему было некуда. Он решил выпить чаю и вышел из кабинета: у Татьяны Ивановны где-то в шкафу хранились кипятильник, чай и сахар. Открыв дверь, он уловил горьковато-сладкий запах духов и, еще не увидев Олю, понял, что она здесь. Подперев кулаками подбородок, Оля читала иллюстрированный журнал. Ей тоже некуда было спешить, но он удивился: почему она задержалась, ведь статью о проекте переброса северных рек в Среднюю Азию можно было прочесть в метро или дома, если уж так хотелось узнать об этом. «Что скажешь?» — спросила Оля. «Выпьем чаю?» — предложил Устинов.

Она застелила стол бумажными салфетками, поставила чашки и тарелку с сухарями. От настольной лампы поблескивали ее глаза и темно-русые волосы.

«Ты знаешь, — сказала Оля, — здесь на первом этаже полселился сверчок. Когда иду, он поет. Разве они зимой поют?» — «Это трансформатор гудит». — «Нет, сверчок. В деревнях они зимой живут в избах и трещат». — «Чего ж ты спрашиваешь?» — «Сверчок в Москве, зимой. Просто ни на что не похоже». — «В юности я был большой балбес!» — признался Устинов. Еще не зная, что делает, но зная, что должен что-то сделать, он взял обеими руками Олю за плечи. Она ничего не сказала, лишь ласково смотрела на него. Плечи были теплые и напряженные. «Я был в школе первым драчуном, — добавил он. — Я люблю драться. Сейчас даже не верится». — «Почему не верится? Чего мы только не скрываем в душе!» — «Теперь я дисциплинированный, очень разумный работник», — сказал Устинов и опустил руки. «Ты замечательный работник! Просто надо иногда забыть про все. Правда? Забыть и сделать что-нибудь такое? Признайся, Устинов, тебе тяжело досталось твое положение? Ты душил себя?»

Он усмехнулся. Она угадала и как будто привязывала его к себе. В ее словах открылось искреннее любопытство к нему, словно она пытала: «Что ты таишь от самого себя? Тебе помочь? Доверься мне».

И он уже видел ее и себя в машине на загородном темном шоссе — Устинов-провинциал мчался с нею за город в лес, в зимнюю ночь. Но Устинов-москвич остался неподвижен: он лишь проводил ее до метро, испытывая чувство исполненного долга.

Вспомнив тот вечер, Устинов вдруг подумал, что знает, как помочь Оле. Это была гениальная мысль! Зачем же ей киснуть на канцелярской работе, если ей по силам провести исследование у Архипцева? Устинов будет отпускать ее два раза в неделю, а в остальные дни разрешит приходить после обеда.

Однако Оля непонимающе округлила глаза и вяло ответила, что, конечно, коль нужно, она поможет, займется этим исследованием.

— Ладно, поезжай в типографию, — сказал Устинов. — Вернешься — еще потолкуем.

Она ушла, а он все думал о ней, даже не о ней, а о том, как рано человек теряет множество связей с жизнью и от этого старится. Вполне серьезно Устинов шутил: «Что такое жизнь? Это процесс обеспечения жизни». Его уже отметило тонкими морщинками, почти исчез юный крепкий парень, не боявшийся ни стычек на футбольном поле, ни тяжелой ноши студенческого строительного отряда.

Вошла Татьяна Ивановна и остановилась в дверях, прислонившись к косяку.

— Вы заняты? — У нее было грустное терпеливое выражение, какое Устинов замечал у пожилых женщин, едущих в метро вечером с полными сумками. — У вас темно. — Она включила свет: мигнул, разгораясь, люминесцентный плафон, и за окном сразу посинело. — Приехал Николаев. У него Ярушникова.

— Хорошо, — ответил он, понимая, что она предупреждает его. — Вы не звонили своим?

— Позвонила, — вздохнула она и прикрыла дверь. — Мы не повредим?

Устинов почувствовал, что она боится его и того, что произойдет завтра.

— Не повредим. Есть довольно простые способы управлять семьей. Семья — это самое древнее и прочное, что есть на свете. Можете считать ее синонимом жизни. Договорились? Скажите мне, когда Николаев освободится.

Но к директору он в этот день не попал. Тот куда-то торопился и уехал, не дав Устинову погасить разгоравшийся конфликт.

Михаил зашел к Киселеву. Кисловато пахло птичьим пометом, а по кабинету летали два голубых попугая — их подарили Киселеву осенью на день рождения.

— Все правильно! — сказал Киселев. — Я думал — побоишься тронуть Ярушникову. Все-таки вызов к директору. А теперь держись: Николаев вряд ли будет спешить хлопотать о твоей квартире.

— Я как-то не сообразил, — протянул Устинов.

— Да брось! — воскликнул Киселев. — Знаешь, как он мог держать тебя этой квартирой! Теперь ты свободен. — Он вскинул голову, улыбнулся жесткой открытой улыбкой. — Помни: так лучше. Когда свободен.

Они еще поговорили о возможном участии Военной и Галактионова в исследовании на заводе, и Устинов поехал в издательство на заседание редсовета, куда его включили по рекомендации Тараса Ковалевского. Потом, после заседания, заглянул к редактору своей будущей книги. «Начальство разъехалось?» — спросил тот, вытащил шахматы и шахматные часы и предложил сбацать несколько минуток. Устинов вспомнил, что жена просила приехать пораньше, но редактор уже расставлял продолговатые «стаунтоновские» фигуры, и он согласился. Двинул королевскую пешку на два поля, черные ответили сицилианской защитой, асимметричным острым дебютом. Редактор был изобретательнее, однако игра, именуемая у шахматистов «кривыми шахматами», противоречила традиционным законам и напоминала партии романтических маэстро минувшего века. Устинов же играл в правильные шахматы. Поэтому, когда победил в двух партиях, но уступил в третьей, даже несколько расстроился.

— Не понимаю тебя, — пожурил его редактор. — Охота тебе накапливать микроскопическое преимущество? Лучше сразу: пан или пропал. Ради удовольствия играем!

— А не ради победы? — возразил Устинов и стал прощаться. Он помнил о просьбе жены. У него оставалось еще одно нерешенное дело — разговор с Олей Военной, но он знал, что быстро справится с ним.

На улице снова шел снег, невидимо являлся из темноты и ярко скользил перед освещенными окнами и под фонарями. Устинов поймал такси. Из машины улица казалась нарядной, сине-белой. Ей, может быть, снились санки лихачей или сказка о снежной королеве, в ее домах с портиками, колоннами, кариатидами отражалась веселая игра романтических мастеров. Устинов подумал о дочери, а потом — об Оле Военной, у которой когда-то были и ребенок и муж и которая теперь живет одна. Он не мог воскресить ее мальчика и вернуть ей мужа. С этой точки зрения заводской вариант отдавал таким лицемерием, что любому нормальному человеку было бы стыдно предлагать его. Однако Устинов стыда не испытывал, потому что знал — жизнь все-таки мудрее наших представлений о ней, и, чувствуя себя внутри этой жизни, хотел втянуть в ее круг и Олю. А завод, повышение роли человеческого фактора, просьба райкома — это все было уже второстепенной задачей.

Вернувшись в Филиал-2, Устинов застал Олю вместе с Татьяной Ивановной, обе смеялись, болтали о пустяках.

— Чьи косточки промываете? — улыбнулся он и прошел к себе.

Через минуту Оля сидела в кресле перед Устиновым, положив ногу на ногу и скрестив кисти рук. Ее поза была бы вполне непринужденной, если бы не скованное положение локтей.

— Ты у меня молодец, Ольга. Ты сильная женщина. Обаятельная и сильная. С моей стороны эгоистично держать тебя на канцелярской работе. Ты вправе занимать совсем другое место.

— Мне здесь нравится, — сказала Оля. — Хочешь, чтобы я переключилась на этот завод? Я согласна. Методика и анкеты у нас разработаны, отчего мне не согласиться?

Она как бы говорила, что готова выполнить его просьбу, хотя ей это и безразлично.

Устинов не сомневался в ее согласии, но ведь не о заводе он думал сейчас, и поэтому — к черту такое вымученное согласие, оно было бесполезным. Он не стал убеждать ее, что перед ней могут открыться неожиданные перспективы, что ей нужно выйти к людям, встряхнуться.

— Хватит ныть! — сказал Михаил. — Пора поднять голову... — Он вспомнил, что горожане отвыкли смотреть в небо, и с горячностью использовал этот образ.

— Пригласи меня куда-нибудь, — почти деловито произнесла Оля.

Она встала, подошла к темному окну, повернувшись к Устинову спиной.

— Куда? — удивился он.

Она пожала плечами. Устинов заколебался: что ответить? Отшутиться? Глупо. К тому же Валя ждет. Но в конце концов разве он не волен распоряжаться нынешним вечером!

— Ну и прекрасно, — сказал он. — Пошли.

Валентине Устиновой уже сделали операцию, и к вечеру, когда она стала приходить в себя, ею овладела тоска. Она лежала лицом в подушку, слышала разговоры соседок, бравирующих своей циничной откровенностью, хотела уснуть, но не могла. То, что совершилось, уже нельзя было поправить. Какими жалкими казались ей теперь ее доводы аборта с их мелочной обстоятельностью. Квартирный вопрос, малолетство Даши, трудность воспитания сразу двух детей, желание отсрочить ужас новых родов — чего она только не говорила тогда Михаилу!

Ей хотелось отвлечься, войти в разговор, раздавить эту боль какой-то новой болью. «Забыть бы!» — с надеждой сказала себе Валентина.

Она повернулась к соседке, которая, облокотившись на полную красивую руку, рассказывала о подробностях своей интимной жизни, беззлобно подшучивая над мужем с каким-то превосходством, которое давали ей, как поняла Валентина, любовь к нему и страдание. Она тоже собралась сказать о Михаиле, ждала, когда соседка остановится. Но когда ей можно было вступить в разговор, она снова легла лицом на подушку. Желание отойти от случившегося так же быстро, как отошла соседка, раствориться в пошлости подобного разговора и чувство брезгливости, остановившее ее в последнюю минуту, отвлекли боль.

Валентина стала примиряться и привыкать.

Потом ей пришла мысль написать Михаилу письмо, она увлеклась ею, еще не зная, что и зачем напишет. Она взяла в тумбочке тонкую тетрадку с наполовину истраченными для записок страницами, села, накрыв ноги одеялом, и задумалась.

Она не поняла, что ее ждет, не хотела понимать, словно заглянула в пропасть, и, зажмурившись, отшатнулась. Но ничего не придумав, Валентина надеялась на то, что ее жизнь сама собой наладится, время излечит от боли, Михаил снова полюбит ее.

«Утром в приемный покой больницы приходят женщины с небольшими узелками, в которых лежат тапочки, ночные сорочки, халаты. Замужние держатся спокойно, открыто. Одинокие (как правило, молодые) — замкнуто, избегая чужих взглядов. Когда все соберутся, человек двадцать, старшая сестра ведет их гуртом. В домашних халатах, иногда кокетливых, выглядят женщины совсем не по-больничному. Только общая настороженность, боязливое ожидание написаны на их лицах. С утра они ничего не ели (такой порядок перед операцией) и потому кажутся бледными. В группе непременно есть бывалые, которым знакома предстоящая процедура. Они говорливы, участливы к соседкам, делятся воспоминаниями, как в прошлый раз был хирург-мужчина — грубый, руки волосатые, все покрикивал: «Терпи, терпи! Раньше надо было думать!» И некоторые на него обижались, а кто побойчее — отвечали, что во всем виноват муж, что у мужчин никакого сочувствия и т. д. А однажды оперировали совсем молоденькую девушку. У нее уже большой срок был. Он ей говорит: «Слезай, голубушка, рожать будешь, поздно пришла». А она в слезы. Родители-то ничего не знают. Первого непременно рожать надо. Но если такое безвыходное положение? В общем, сделал он ей. А через год, если не меньше, она снова пришла. Есть женщины, до десяти раз и болыше переносящие аборт. Но как же надо закаменеть, приучить себя к боли, уж не говорю о душевной, но физической?! Пусть это все длится десять — пятнадцать минут. Вроде быстро. Но в сознании глубокая рана, и когда она затянется?

С десяти утра начинают вызывать по списку в операционную. В комнате, сплошь выложенной белым кафелем, стоит некое сооружение, на которое, холодея от страха, вскарабкиваются больные, открывая для врача все потаенное. Сестра без лишних слов кладет тебе на лицо маску, пахнущую спиртом и чем-то еще. В голове начинает шуметь, но организм не перестает чуять боли в низу живота, потому что врач уже взялась за дело, и со стола, на который при входе ты бросила осторожный взгляд, уже исчезло несколько крупных блестящих предметов.

Врач — женщина. Спокойно, старается ничего не выразить лицом. Когда боль усиливается, она говорит сестре: «Вчера Клара купила югославский мохер по десять рублей». Наверное, это должно тебя отвлечь, но боль не проходит. Тягучая, тупая. Будто у тебя из живота, отрывая, тянут внутренности. В глазах темно, в голове шумит, голосов не различаешь. Сестра подносит ватку с нашатырем. Врач торопится.

Но вот и все. Поднимайтесь! В палату! С трудом поднимаешься. «Спасибо, доктор», еле перебирая ногами, добираешься до постели. И вот тут начинается снова. Болит весь живот. Болит так, что скрючиваешься, переворачиваешься и, уже не стесняясь никого, начинаешь реветь. Через час проходит. Остается слабость. Обед приносят в палату. Серый больничный рацион. Женщины понемногу отходят, веселеют, облегченно вздыхают и начинают строить планы, как не забеременеть в будущем. Уже о мужьях говорят снисходительнее. Многим кажется, что они переступили черту, за которой уже нечего таиться, называют вещи своими именами, обсуждают детали.

Абортарий — так называют это больничное отделение бывалые. Бедные, циничные, робкие и шумливые женщины, заключенные в нем! Редко кто попадает сюда из-за своего легкомыслия (это ошибочное мнение).

Не знаю, что там остается в кровавом тазу у операционного кресла. Но не только ребенка теряет несостоявшаяся мать. Самое себя она теряет там. И это горе.

Вот огромное несоответствие: родить ребенка в сотни раз тяжелее, чем лишиться его в абортарии. И все же — избави бог!»

Закончив писать, Валентина поняла, что она никогда не решится отдать Михаилу написанное, что это не письмо, а ее тоска, боль, раскаяние, что это она сама, жалкая, беззащитная, никому не нужная, кроме дочери и Михаила.

За окном стемнело. Поверх занавески с черным прямоугольником печати в уголке был виден бело-голубой фонарь, то загорающийся, то потухающий. В мерцающем свете летел снег. Валентина отодвинула занавеску и, по-детски загородив лицо ладонями, выглянула во двор. Пришла зима. Черная мокрая земля, сосны, кусты, столбы забора — все, что еще утром стояло с кислым видом, переменилось и сделалось новым. Длинная тень сосны накрывала дорожку с проезженными и уже заметенными колеями, пересекалась с другими тенями и таяла возле освещенного крыльца. От снежного покрова веяло покоем и равнодушием.

— Ждешь кого? — спросила соседка.

— Нет, завтра все равно выпишут, — ответила Валентина. — Вот зима. Новый год скоро.

— Да, Новый год. С сумками — по очередищам! Ты здесь впервые?

— Впервые, — виновато сказала Валентина.

— Брось, не думай про это! Что сделано, то сделано. Ты мужику письмо писала?

— Мужу. Хочешь прочесть?

— Зачем? — соседка подняла тонкие подбритые брови. — Думаешь, я тебе что-то посоветую? Кто ж тут посоветует! Такая у нас судьба, а от них, паразитов, ничего не дождешься.

Тон ее голоса снова выражал чувство сильной привязанности к тому, кого она назвала во множественном числе «паразитами», и вместе с тем он был неприятен беспечностью и отсутствием нравственного страдания, и Валентина позавидовала и воспротивилась ему.

— Прочти, — повторила она. — Может, я для тебя писала.

Соседка со сдержанным любопытством взяла тетрадку. Валентина опять стала смотреть во двор.

Теперь внизу стояли двое мужчин со стаканами, они чокнулись и что-то кричали окнам родильного отделения. Валентина вспомнила, как Михаил тоже стоял под этими окнами на мартовском снегу, кивал ей, улыбался, спрашивал руками, какая Даша. Мужчины замахали шапками. Потом один подбросил шапку, не поймал, наклонился и, слепив снежок, бросил в окно.

— Сумасшедшая! — услышала Валентина голос соседки. — Порви! Такое им нельзя знать. Порви, слышить!

— Ну и порви, порви! — сказала Валентина. — Чего же ты? Порви!

Устинов не заметил, как прошли без Вали два дня. Он забирал Дашу из детского сада, что прежде делала жена, и они за руку шли домой. Один раз опоздал и застал дочь вместе с плачущим малышом, которому воспитательница. грубо твердила: «Раз ты плачешь, тебя никогда не заберут!» Малыш заливался все отчаяннее, и Устинов чуть было не вмешался, но побоялся озлоблять ее.

«Он плачет, и его никогда не заберут», — с ябеднической лаской сказала его дочка. Ни капли жалости, удивился Устинов. «Эх ты! — сказал он уродливому от слез и натуги мальчику. — Разве мама тебя бросит? Тебя никогда не оставляли и не оставят. Не реви. Слезы — это скучно». Он разговаривал с ним меньше минуты, потом воспитательница стала успокаивать малыша уже другим, строгим и незлым голосом.

За эти два дня Устинов понял, что презирает родителей, отдающих беспомощных детей в детский сад. И себя — тоже.

Вечером Даша не позволяла ему работать, бегала за ним то в комнату, то в кухню, но два вечера, проведенных с ней, оказались счастливыми. (Счастье, то есть ценность каждого мгновения жизни, ощущалось им только в первый год его жизни с Валей, пока он не привык к тому, что она всегда рядом с ним.)

Даша тормошила Устинова, лезла на колени, просила: «Давай полетаем!» Он подбрасывал ее вверх, она смеялась и требовала: «Еще! Еще разик. И еще, и еще!» Потом они говорила: «Давай ты будешь лошадкой, хочешь?» Они и прежде иногда играли, летали, катались на лошадке, читали, рисовали машины, учили азбуку — и всегда эти занятия были приятны Устинову, словно он становился ребенком. Два вечера он учил азбуку, пел песни «По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год», «Катюшу», «Как родная меня мать провожала...», смотрел по телевизору вечернюю сказку для малышей, купал Дашу, варил для нее кашу, сажал на горшок и укладывал спать.

Счастье было в том, что он чувствовал, что он любит Дашу, что растворяется в этих простых делах, что ему никогда не будет жаль себя.

Когда девочка, сидя в кровати и сопя, пила кашу из большой кружки, она вдруг отстранила кружку и спросила:

— Папа, а ты не уедешь?

— Не уеду.

— Не уезжа-ай.

Ему стало больно и захотелось, чтобы она простила его. Но в чем была его вина?

Утром он привез жену. Первый ее вопрос был о дочери, о себе же она сказала, что все обошлось благополучно. Устинов‚ видя ее пожелтевший лоб, тусклые глаза, сальные свалявшиеся волосы, с облегчением согласился с ней.

Валя прошлась по квартире и стала прибирать постель на тахте.

— Я торопился, не успел, — объяснил Устинов. — Ты посиди. Я сам.

— Мне не тяжело, — ответила Валентина, стараясь говорить твердо и решительно, но вместо твердости на ее лице появилась слабая, кроткая улыбка.

Устинов пошел на кухню мыть сковородку, оставшуюся в раковине с завтрака, и, слыша стук дверей шкафа, куда складывалось белье, упрекал себя в лени. Нужно было убрать в квартире, черт тебя подери! Купить цветов, торт — по-человечески надо было встречать.

— Сварить кофе? — крикнул он.

— Нет. Тебе еще надо собраться. Я сама.

— Ничего, успею. — Устинов поставил на плиту кофеварку. — Знаешь, ко мне обращалась секретарша Николаева. У нее сын с женой ссорятся, до развода доходит. Чтобы я их проконсультировал как спец по семейной жизни. — Он стал в дверях кухни и бодро усмехнулся.

Валя сидела в раскладном кресле и смотрела сквозь Устинова. Он нахмурился, проникаясь состраданием, но, начав рассказывать, снова невольно взял бодрый, чуть насмешливый тон.

— Договорились, что невестка придет ко мне — не пришла. Забавно, а? Побоялась, наверное. И напрасно! Я бы мог помочь хотя бы в азбуке семейной жизни... А вообще-то кто знает. — Устинов вспомнил, что квартиру им теперь дадут не скоро. — Азбука азбукой, а жизнь жизнью. Даша говорит: «Купите мне фуражку и ружье с дымом, я буду солдат!» — И он стал говорить о дочери, и в его голосе зазвучала привязанность и любовь, а Валя улыбнулась.

Потом он сварил кофе, принес из магазина большую сумку с провизией и шоколадный торт.

— Я заберу Дашу, — сказал он, собираясь уходить.

— Нет, мне удобнее, я сама. Ты не думай — я нормально себя чувствую.

Он подумал, что у него хорошая, преданная жена, и по целовал ее на прощание. Но вот не захотела второго ребенка...

Оля Военная просматривала возвращенную из корректорской рукопись сборника. Рядом сидела Ярушникова, рассказывала что-то. Когда Устинов вошел, она поднялась, ласково сказав:

— Заходи, Оля, ко мне. Там никто не помешает.

Кисловато улыбнувшись Устинову, Ярушникова вышла.

— Как дела, генерал? — спросил он. — Будь с ней осторожней.

— А что я? — оправдываясь, сказала Военная. — Просто бабьи разговоры, ей нравится моя портниха.

— Вот и обведет вас с портнихой вокруг пальца. Ей всегда хотелось казаться добренькой и побольше получать за это.

— Ты такой же зануда, как все мужчины, — ответила Оля. — Надо уметь с женщиной разговаривать, а вы давите на логику. Почему бы тебе не сказать, что я сегодня в нарядном платье?

— Ну-ну, покажись! — сказал Устинов, разглядывая платье. — Выходи, пожалуйста.

— Ну тебя, — отмахнулась она. — Раньше надо было.

— А ты в любом наряде мне нравишься, — отшутился он. —У тебя такие глаза, что я... Как у богини! Когда природа тебя строила, на базе было мало материала и много красоты, вот ты и вышла маленькой красавицей.

— А ты научился разговаривать! — заметила Оля.

— Просто я знаю ваш секрет, вот и все. Ну работай. — Он пошарил в кармане, достал ключи и отпер дверь в свой кабинет.

Враждебность Ярушниковой теперь сделалась бессильной. Он не ожидал, что легко освободится, уже готовился к трудному дню с бесконечными метастазами ее враждебности, которые разносил бы сам. И такой день дотлевал бы у него дома, отравляя Валю и Дашу.

— Какой же у тебя секрет? — спросила Оля.

— Не скажу. Про мужчин могу сказать: мы любим глазами. Не поняла? Ну подумай.

— Не мучай, Устинов! Ведь все равно скажешь.

Зазвонил телефон, Устинов закрыл за собой дверь.

— Миша, это Николаев, — услышал он тонкий голос Николаева. — Материалы из корректорской еще у вас?

— Да, скоро сдадим.

— Сейчас Ярушникова принесет вам статью Галактионова. Извольте добавить ее к другим материалам.

— Это нарушение, — возразил Устинов. — Да и никто статью еще не читал.

— Ничего, я прочту в верстке.

— А как же мне быть с Макаровым и Харитоновым? Они сдали дополнительные материалы, теперь я их должен выбрасывать? Такая роль мне не нравится.

— Миша, пусть Галактионов уйдет в набор. Я сумею поддержать ваш авторитет.

Николаев стал уговаривать, Устинов не соглашался. Разговор завел к ссоре, которая, несмотря на сдержанность обоих, проскальзывала почти в каждом слове.

— Тогда я прошу отставку, — сказал Устинов. Других доводов не оставалось, и он ощутил себя свободным.

— Хорошо, не смею вас задерживать, — ответил Николаев.

Устинов повесил трубку и оглядел кабинет, думая, что собираться ему недолго. Заберет фотографию из-под стекла и кварцит — и словно его здесь не было.

Он позвонил Вале и сказал, что решил уйти с работы. Она расстроилась, пришлось объяснять подробности случившегося. «Я бы мог уступить, — признался Устинов. — Я не строю из себя рыцаря. Но сейчас нельзя. Понимаешь?» Ему было важнее всего, чтобы Валя думала сейчас так же, как и он, чтобы он не оставался один, хотя, конечно, ей было трудно его понять: ведь она была женщиной, матерью, хозяйкой дома...

— Понимаю, — медленно произнесла Валя. — Что ж делать? Если ты так решил, значит, по-другому нельзя.

Нет, не понимает, ощутил Устинов, слыша в ее словах пение: «Ничего, мы как-нибудь проживем. Куда ты, туда и я».

— Спасибо, Валюша. Большего мне не нужно, — сказал он. — Ты у меня удивительная жена.

Устинов вытащил из ящика чистую бумагу и стал писать заявление об увольнении. «Ты не боец, — проговорил он себе. — Никому ничего не докажешь, все будет по-прежнему. А пока найдешь новую работу, истратишь силы. На новом месте — новое начальство. Начальство всегда любит покладистых, а ты не такой. Николаев еще не худший руководитель...»

Он вышел к Военной, сунул руки в карманы и, глядя в окно, посвистывал: «По военной дороге шел в борьбе и тревоге...»

— Не свисти, — попросила Оля. — Все деньги просвистишь. Лучше объясни, как это вы любите глазами?

— Мы глазами, вы — ушами, — пожал плечами Устинов. — Ну заканчивай, тебе немного осталось.

— Значит, мы любим комплименты?

— Почти угадала. Вы просто голову теряете, когда слышите, какие вы привлекательные, какие славненькие, какие хорошенькие. Верите любому прощелыге, даже зная, что он врет.

— Неужели мы такие дуры?

— Дуры? Да нет. Есть и умные, и дуры. В любви главное не это. Короче, вы более глубокий народ, хотите влезть нам в душу, а потому и любите слушать, что эта душа скажет. Поэтому вас обмануть ничего не стоит.

— Ага! А то — ушами, ушами! Хочешь, я тебе один совет дам? Почему у нас все тебя не любят, хотя прекрасно знают, что ты прав, что ты добиваешься порядка? Не обидишься?

— Говори, чего мне обижаться, — хмуро вымолвил Устинов.

— Не обижайся. Ты никогда еще никого не похвалил, а всегда замечаешь неудачи.

— Как не хвалю? Хвалю. Когда надо — хвалю.

— Может, и хвалишь, только видно, как тебе это скучно. Мол, дело сделано, чего о нем много болтать. И ты куда-то летишь, подгоняешь других. Скажи им однажды: какие вы хорошие, мне вас жалко. Пожалей их. Пожалей Ярушникову. Думаешь, ей легко?

«Как же так? — подумал Устинов. — Хорошенькое дело! Дразнит она меня, что ли?»

Наверное, это была неосознанная месть. Не за ужин в ресторане, не за танцы, во время которых она самозабвенно кружилась и поворачивалась так, что юбка плотно охватывала полные, стройные ноги, не за то, что он проводил ее домой и даже поцеловал, а за то, что не мог остаться с ней. Наверное, это было именно так. «Ладно, ничего не поделаешь. Авось у Архипцева она встряхнется по-настоящему».

— Ты права, — произнес он. — Всем нужна доброта и жалость, однако по-настоящему считаются только с силой. Кто любит палку?

— Да ты плюнь на них! — воскликнула Военная. — Подумаешь, какой-то Галактионов! Это они от слабости. А ты ведь сильный. И не делай глупостей. Хочет — зашлем в набор Галактионова. Пусть все видят, как у нас это делается. Ты только выиграешь, Макаров и Харитонов будут на твоей стороне. Пойми же, — важно, чтобы люди тебе сочувствовали.

Когда пришла Ярушникова, Оля принялась внимательно перелистывать рукопись. Устинов задумчиво смотрел на нее и чуть-чуть улыбался. Лрушникова положила на стол статью и пожаловалась, что у нее колет сердце. Устинов и Военная промолчали.

Ярушникова села напротив стола, сняла очки и закрыла глаза рукой. Несколько минут назад ей позвонил Николаев и отменил свое обещание устроить в сборник сочинение Галактионова, сказав, чтобы она сама разговаривала с Устиновым. Ярушникова поругалась с директором. Неужели он боялся испортить отношения с каким-то мальчишкой? Тогда он напомнил ей, что «это вы, Людмила Афанасьевна, горячо рекомендовали мне в заместители способного инициативного Михаила Кирилловича Устинова, как же вас понимать? Теперь он вам неугоден, потому что не прощает вашей медлительности? Милочка, вы умная женщина, прошу вас согласиться, что сегодня вы не правы... Вы не представляете себе, Мила, что за человек мой первый заместитель Киселев. А если я поссорюсь с Устиновым, молодежь отправит нас на пенсию». — «Я еще не такая старая», — усмехнулась она.

Устинов был симпатичен Ярушниковой. Хотя уже прошло много лет с того дня, когда она впервые увидела его, ей до сих пор помнился образ румяного, мягко улыбающегося парня в грубом черном полушубке, вошедшего к ней в отдел с Николаевым. Давно с его щек спал румянец, давно она разглядела, что у него не светлые, как ей казалось, а темные глаза, но та спокойная уверенность, замеченная в молодом человеке, сохранилась и окрепла во взрослом мужчине. В нем была простая здоровая надежность в отличие от большинства мужчин (мужчин-чиновников, мужчин-любовников, мужчин-автомобилистов, мужчин-спортсменов — всех этих энергичных невзрослых людей). Но почему она почти враждовала с Устиновым? Разве рядом с ним и Макаровым она устарела? Нет, не устарела. И вовсе не в Устинове было дело. Само страшное заключалось в том... да в общем все было не так уж страшно. Только немного скучно, жалко себя, что никогда по-настоящему не любила, но честное слово, — ничего страшного.

— Михаил Кириллович, — устало сказала она. — Вы человек справедливый, с нравственными принципами. Вам не чуждо сострадание. Я принесла статью Галактионова, она плохая. Это третий вариант, и лучше он не напишет. У Галактионова уже есть один выговор, пусть будет второй. Конечно, ему можно посочувствовать, но ему все равно, что сочувствие, что наказание, Пьет, живет в коммуналке. И еще жена — цыганка! Ребенок недоношенный, болеет, кричит. Галактионов должен писать статью, а у него даже своего угла нет. И способностей кот наплакал. — Ярушникова встала. — Пойду к Татьяне Ивановне, а вы уж сами...

Устинов уже не улыбался. «Лиса! — думал он. — Умная женщина, а такая лживая. Мол, жалко Галактионова!»

— Опять скажешь «надо пожалеть»? — спросил он Олю.

У него в кабинете снова зазвонило, пришлось идти.

Знакомый тонкий голос сказал с дружески-иронической интонацией:

— Не надо горячиться, Миша. Если вы действительно против, тогда я не буду настаивать. Вы отвечаете за сборник, вам виднее.

И тут Устинова охватил подъем духа, который минуту спустя он назвал «рабским счастьем».

— Хорошо, Павел Игнатьевич, — ответил он Николаеву, Наверное, я зашлю статью Галактионова.

— Я не настаиваю. Решайте сами.

— Правильно, Устинов! — крикнула из той комнаты Военная.

Он покосился на открытую дверь и сказал себе: «Кто его знает!»

Пусть Николаев, Ярушникова и Военная объясняют его решение своими дипломатическими усилиями, но Устинов все же считал, что просто его заставили.

Галактионов, маленький черноволосый человек с мелкими чертами лица, слушал его с полупрезрительным вниманием, перебивал: «Ну, старик!» Или: «Вы все чего-то боитесь!» Или: «Ты ко мне придираешься для самоутверждения!» Почему-то он дразнил Устинова. Статья была непростая. В каждой ее мысли сквозило недоброе желание объяснить человеческие поступки соображениями личной выгоды и удобства. «Вот где правда! — казалось, так восклицал Галактионов. — И все эти подвижники, сельские учителя, на самом деле вовсе не те, за которых себя выдают. И что их волнует? Забота о детях, о будущем общества? Только отчасти. Но прежде всего — свой дом, участок, хозяйство, корм для птицы и подсвинка, благорасположение председателя колхоза. Вы думаете, их досуг посвящен интеллектуальным занятиям, духовным увлечениям? Быт, быт, один только быт...» И такое житейское невеселое толкование, не лишенное здравого смысла, все-таки было лживым и уж совсем ненаучным. Что ж, быт есть быт, среда заедает, человек устает. Но есть другие люди, пусть их гораздо меньше, один на десяток, даже на сотню, однако они есть! И есть другая жизнь!

Устинов вычеркнул несколько абзацев, приписал смягчающий подзаголовок «заметки к исследованию» и отпустил Галактионова. Тот еще попытался спорить, снова куражился.

— Жалко, что ты быстро превратился в функционера, — сказал Галактионов. — Ты обещал стать... — Он цокнул языком. — Не то что я. У тебя ясная башка. А функционер из тебя такой же, как все остальные.

— Другие бы не пустили твой опус, — заметил Устинов.

— Скоро и ты не будешь пускать. Дай-ка мне лучше пятерку до получки.

Устинов ничего не ответил. Он вспомнил, что после утренних покупок осталось меньше десяти рублей. «Надо бы цветов купить, — снова подумалось ему. — И шампанского. Пусть она видит, что я все забыл».

Галактионов закинул ногу на ногу. Из-под клетчатой штанины высунулась бледная волосатая голень. Он барабанил пальцами по ручке кресла и покачивал маленьким ботинком.

— Можешь представить, на жизнь не хватает, — продолжал он. — Жена не работает, у меня сто шестьдесят рэ на троих. А ты премию мне не даешь.

Устинов положил деньги на край стола.

— Бери, — сказал Устинов, желая скорее отделаться.

— Ты отнял у меня тридцать пять, а я беру пятерку, — усмехнулся Галактионов, взяв деньги и держа их в вытянутой руке. — Мне много не надо.

— Ладно. Извини, у меня еще есть дела.

Галактионов ушел.

Михаил подумал, что ставит себя в ложное положение: все, что хотелось ему в отношении Галактионова, сводилось к увольнению. Это было желание в чистом виде без разных примесей вроде личных воспоминаний, жалости и формальных трудностей процедуры. Он был уверен, что если бы не подобные примеси, то ни Ярушникова, ни Николаев не стали бы держать слабого работника. Но как говорила современная мудрость: из всех дел, которые нам надо решить, девяносто процентов решаются сами собой, а десять процентов вообще никогда не решаются.

Заглянула Военная и унесла галактионовскую статью.

— Никого не пускай ко мне, — попросил Устинов.

Он глубоко опустился в кресло, вытянул ноги и, сложив руки на груди, тупо глядел на стену. Из-за двери доносились голоса Татьяны Ивановны и Оли, потом стихли.

«Сейчас-сейчас», — подумал Устинов.

Что означало это «сейчас», он не понимал. Должно быль, он перестал ощущать, где находится, и свой возраст, и ему издалека улыбнулся четырехлетний худущий мальчишка; улыбнулся, приблизился, и Михаил Кириллович вдруг сделался этим мальчишкой. Рядом с ним появился редкозубый курчавый Тарасик Ковалевский, с которым они часто дрались в детском саду и школе и когда-то поклялись дружить на всю жизнь.

Устинов улыбнулся, поднял телефонную трубку и позвонил влиятельному работнику ГлавНИИ Ковалевскому, и они договорились встретиться, потому что те драчливые мальчишки соскучились друг без друга.

Валентина не дождалась мужа. Когда стемнело, без четверти шесть, она наскоро оделась, шуба прямо на халат, и пошла в детский сад. В раздевалке младшей группы было тесно, на скамейках среди ворохов одежды сидели малыши, а перед ними на корточках сидели взрослые, занятые их одеванием. Стоял детский гомон, прерываемый понуканием уставших родителей.

Валентина заглянула в игральную комнату. В углу возле шкафа с игрушками увидела свою Дашу и окликнула. Девочка быстро повернулась. Судорожная некрасивая улыбка радости озарила ее заплаканное лицо. Появление матери избавило Дашу от стояния в углу, чем она была покарана за шум во время серьезных занятий: наклеивания красных, желтых и зеленых кружочков на бумагу. «Я кричала», — осуждая себя, объяснила Даша. В ее осуждении была скрыта покорность и понимание, что даже мама не может ей помочь.

Михаил приехал домой ночью, когда Валентина уже засыпала. Сквозь дремотное безволие медленно тянулась мысль, что его надо накормить, затем она вспомнила, что он собрался уволиться с работы и, если где-то пропадал допоздна, значит, что-то случилось. Она спала, думая об этом, но еще видела апрельский полдень, белые грудки кучевых облаков и солнечный двор института, где она, одуревшая от весны, прыгает по расчерченным на асфальте классам. От желтой оштукатуренной стены пахнет теплой каменной сыростью, возле забора сочится черный оплавленный лед, трещат воробьи и ворчат голуби на карнизе. Вот идет молоденький аспирант, улыбается, и она, остановившись на миг, запрыгала еще энергичнее. Пусть смотрит, пусть улыбается! «Валя, ты спишь?» — шепотом спросил аспирант. Она открыла глаза и ответила, что не спит. Было жалко, что тот апрельский полдень давно ушел, и она не стала говорить, что секунду назад они с Михаилом были совсем другими.

— Мы с Тарасом, — сказал он, сев рядом. — Извини, не позвонил. Я пьяный. Ничего.

— Ты есть будешь? — сухо произнесла Валентина.

— Не хочу. Пошли чай пить. Я хотел цветов купить и не купил. Не обижайся... Да! Я не уйду из Филиала. Можешь не волноваться, все обошлось. Николаев испугался. Он хороший мужик, только рохля, и его сожрут. Ну вставай, дорогая. Давай я тебя подниму. Ну-ка, вот так... Вставай.

Михаил даже хотел взять ее на руки, громко заговорил и задел Дашину кровать.

— Иди на кухню, — сказала Валентина. — Встаю.

При свете она увидела его побелевшее лицо, оживленное лишь одним тусклым алкогольным оживлением.

— Много выпил? — спросила она.

— Угу, — кивнул он. — Ничего. Давай чай пить.

Она зажгла горелку и поставила чашки на стол.

— А торт? Я хотел отметить твое возвращение.

— Ой, — улыбнулась Валентина, — нашел событие.

— Событие, — упрямо повторил он. — Все равно событие.

— Давай и торт достанем.

— Знаешь, что Тарас говорит? Семиволоков терпеть не может Николаева. Хотел ему в замы дать двух своих. Киселева и кого-нибудь. А Николаев поставил меня. Исходя из этого... Квартиру нам вряд ли дадут. Николаев не пробьет, а для Семиволокова я чужой. Звони матери, пусть отдает деньги, вступим в кооператив. — Михаил насупился и опустил голову.

— Тарас не мог тебя раньше предупредить? — удивилась Валентина. — Или это такая уж тайна?

— Значит, не мог. Он сам ждал, что Семиволоков сделает его начальником отдела.

— Злыдни! И твой Тарас Ковалевский тоже.

— Правда, чего бы ему не предупредить? — спросил Михаил. — Я бы его предупредил... Он побоялся, Валюша! Для него я был просто человеком Николаева?.. Черт с ними! Ты у меня умница. Ты красивая и умная жена, я редко тебе это говорю, прости. Хотел цветы купить, а притащился пьяный, Вообще-то я не пьяный, а так. Валь, помнишь, как ты меня завлекала? Здоровенная девица играла в классы! Я сразу смекнул, что завлекала.

Он пытался ее обнять, Валентина усмехнулась и прикрикнула:

— Ладно уж!

— А что? Хочу обнять.

— Спасибо, господин хмель, не забыли вы нас. Тебе покрепче?

— Ха-ха, — засмеялся он горьковатым трезвым смехом. — Влез я, дорогая, в какой-то бункер и не знаю, как выбраться. Знаешь, как Николаев отозвался о Семиволокове: он так похож на ученого, как барсук на барса. Тарас молодец, ему ученый совет уже утвердил тему докторской, тема не очень интересная, он сам говорит так, жалко его. Хороший он парень. И они хорошие люди. Только... Только... — Он не подобрал нужного слова, наморщил лоб и поглядел на нее выпученными неподвижными глазами, — что-то нехорошо,

— Пей чай и пошли спать, — терпеливо сказала она. — Завтра мучиться будешь.

— А больно было?

— Кому больно?

— Ну тебе. Больно было?

— Больно.

— Да... Давай уедем куда-нибудь в деревню. Станем сельскими учителями, будем детей учить. Будет у нас свой дом с садом. Хорошая здоровая жизнь, а? — И он стал мечтать, хотя никогда не жил в деревне.

Таким, каким он был сейчас, сутулым, измученным, с покрасневшими помаргивающими глазами, Валентина его не помнила.

Она почуяла, что тут дело не в пьянке и что ее муж надломлен какой-то другой силой, против которой ему не суждено устоять, каким бы упорным он ни был.

Это чутье развилось в ней с одиннадцатилетнего возраста, с тех пор, как однажды, поиграв с бездомным котенком, она заболела стригущим лишаем, была острижена наголо и ходила в школу в нелепом белом чепчике. Насмешки одноклассников, брезгливость учителей оттолкнули ее, она отгородилась от них единственным, чем могла, — грустным высокомерием ребенка. Оставшаяся с той поры фотография класса подтверждала ее воспоминания, и, глядя на лица давно исчезнувших из ее жизни людей, она признавалась себе, что давным-давно знала, как сложится их судьба и что их разметет ветром жизни. В конце концов так и вышло. Сейчас Валентина без труда различала в серой дали, как они заискивают, завидуют друг другу, карабкаются, забывая своих любимых руководителей сразу же на следующей ступеньке, как забыли они несчастную классную даму, любившую хорошеньких благополучных детей и невзлюбившую Валю из-за бедности ее матери, которой было не так-то просто каждый месяц отдавать двадцать рублей (еще теми, большими деньгами) на «букет», организуемый родительским комитетом.

Она знала, что ее муж не будет карабкаться. Он был из роды гордецов, из тех, кто плохо сгибаются, а падают мгновенно.

— Мы еще молодые! — сказал Михаил. — Ближе тебя у меня никого нет. А остальное ерунда.

— Ерунда, — согласилась она, веря и не веря своему согласию, и почувствовала, что сильнее его.

Сейчас она жалела его, знала, что без нее он превратится в мумию в том тесном бункере, куда его завело честолюбие.

Она взяла его руку, зашатавшуюся над столом с накрененным чайником и поддержала, пока чашки не наполнились. Торт был черствый.

— Вкусно? — спросил Михаил.

— Вкусно. — Хотя было невкусно.

«Сейчас зареву», — вдруг поняла она и вышла из кухни.

Даша спала. Ее руки были подняты кверху, лежали по обе стороны головы. В лице отражалась щемящая детская доверчивость, и казалось, что оно светится.

Валентина смотрела на девочку, потом подняла, перенесла на горшок, поддерживая ее спину и откидывающуюся набок головку. Потом она разобрала кресло, постелила Михаилу и легла.

— Валь, — позвал он. — Что? Ты легла?

— Я сплю, — прошептала она. — Спокойной ночи.

Как ни пыталась Валентина решить, что будет делать, она ничего не придумала. Неожиданно на нее стало давить столько сил и мнений, что, еще ничего не сделав, она поняла, что ее личное решение оставлять или не оставлять мужа касается не только ее семьи.

Во-первых, Даша. Она была привязана к Михаилу больше, чем к матери, потому что он видел ее реже и превращал игры с ней в свой праздник. Валентина сама знала полусиротское детство, называла отцами каких-то посторонних мужчин, которые жили с ними когда-то так давно, что от одного осталось неясное воспоминание, будто он уехал то ли в Киев, то ли в Кишинев, а от второго вообще ничего не осталось, словно он был выдумкой ее одиночества. Хотела она или не хотела, а развод уготавливал Даше в будущем тот же пример семьи-уродца, лишенной отца и мужа, пример, который был воспринят Валентиной как единственный, с которым она срослась и который до сих пор мучил ее.

Во-вторых, ею владел страх остаться одной. Он постоянно сопутствовал воспоминаниям детства и, призывал к благоразумию, уступкам, прощению. «Подумай! — слышала Валентина его голос. — Что ты значишь без Михаила?»

Окружавшие ее люди, начиная с соседей по лестничной площадке и кончая сотрудниками издательства и ближайшей подругой Ирмой, видели в замужней Валентине то, чего не могли разглядеть в ней до замужества. Как раз Ирма и объяснила однажды эту разницу, ответив, почему у них давно не бывал Полещук. Оказалось, он развелся со своей Лилей, с этой милой доброй молчуньей, которая приехала к Ирме без приглашения в первый день, когда та выбралась из родильного, и ухаживала за малышкой до ночи. «А теперь, — сказала Ирма, — ему нечего у нас делать. Нам с разведенным скучно». Ее отличало мужское прямодушие. Впрочем, она порой пользовалась им с женским лукавством. Семейному человеку скучно с разведенным — со здоровым эгоизмом утвердила подруга эту житейскую мораль, не подозревая, что вскоре Валентине придется примерять ее к своей судьбе. Однако теперь-то можно было объяснить, почему после замужества Валентины даже соседи стали сердечнее к ней: дочь матери-одиночки сделалась им равной.

И еще Валентина опасалась гнева своей любимой матери Нины Никаноровны Плотниковой. Как боялась в детстве, когда ходила то в балетную студию, то в детский хор, то зубрила стихи, подчиняясь ее упорной страсти обеспечить ребенку будущее, так же боялась и сейчас, дожив почти до тридцати лет. С годами Валентина не научилась противостоять ее деспотичной любви, ей не удавалось убедить мать смотреть на нее как на взрослую женщину. Бывало, они ссорились, Валентина плакала, а Нина Никаноровна беспощадно твердила: «Ты не хочешь, чтобы я приходила к вам! Ты гонишь родную мать! Я уйду». Но говоря, что уйдет, не уходила, а брала Дашу на руки и спрашивала: «Ты тоже хочешь, чтобы я ушла?» С первого она восстановила против себя Михаила, заявив, что будет решать все проблемы молодой семьи. И оказалось, что в семейных делах она несмышленый младенец, обидчивый, мнительный и беспомощный.

Мучаясь мыслями о разводе, Валентина угадывала его последствия и среди всех обстоятельств отодвигала в последние силу телесной любви. Из всех сил эта была самая бесстыдная и могущественная. Казалось, она сама обладала способностью думать и решать помимо Валентины, не позволяя представить никого другого на месте мужа.

«Развод? — решила она. — Нет, только не развод. Но я его проучу!»

Это решение опустошило и успокоило ее.

Она позвонила матери и сказала, что хочет встретиться. Нет, ничего не собиралась говорить, просто повидаться, поглядеть на нее, как перед долгой разлукой.

Валентина косметикой стерла с лица следы операции, надушилась, подкрутила электробигуди обрамлявшие лицо локоны и, оценивая себя у зеркала, нашла, что желтизна все-таки заметна. Но разве мало зимой в Москве женщин таким цветом лица? Если надо, скажет, что давно не гуляла на воздухе, замоталась, устала. И почему — перед разлукой? Какая тут разлука? Нет и не было никого ближе матери...

Ну подмазалась, принарядилась, думала Валентина, кра-а-сотка! И вот эти новенькие чулки, и стройные ноги, и грудь — ведь недурно, правда?

Ею овладело ровное приподнятое настроение, легкая эйфория, словно шепнувшая ей: надо так надо, и чем спокойнее, тем лучше.

Они встретились в кафе неподалеку от строившегося дома. У Нины Никаноровны был обеденный перерыв, и она с веселой настойчивостью угощала дочь скудными блюдами общепитовского меню, несмотря на то что у Валентины не было охоты. Не остывшая от прорабской беготни, мать ела быстро, разговаривала, размахивала вилкой. До Валиного аппетита ей не было дела, как будто она кормила Дашу.

Но Валентине ее настойчивость была приятна. Видя еоред собой крепкую, почти не располневшую женщину, с белыми молодыми зубами и сильными руками, она ощутила поддержку своему решению.

— Мама, я влюбилась, — соврала она. — Наверное, мы временно расстанемся.

— Разводиться? — сразу ответила мать. — Миша про это знает?

— Я с тобой хочу поговорить. Думаю, ему не очень интересно. Помнишь, ты сама хотела, чтобы я развелась?

— Я хотела? Вот это да! По-твоему, я сумасшедшая?! О лучшем зяте я и мечтать не могла. Ты просто неправильно меня понимаешь, Валюша.

— Он меня больше не любит. И я тоже не люблю.

— А ты Дашу любишь? Или ты уже решила отдать ее бабке и крутить любовь со своим, как его там?

— Не беспокойся, — возразила Валентина. — Дашу я никому не отдам. Когда ты осталась со мной на руках, было одно время, а сейчас совсем другое. У меня есть специальность, буду получать алименты — проживу.

— Как? Ты даже не собираешься за него выходить? Что же это за мужчина, если ты ради него бросаешь мужа, а он не собирается на тебе жениться?

— Обыкновенный мужчина, — улыбнулась Валентина. Когда-нибудь познакомлю. — Она почувствовала, что ее выдумка готова стать реальностью, получить имя, лицо, профессию, чтобы избавить ее от унизительного признания в том, что ее разлюбили.

— Может, он тебе изменяет? — спросила Нина Никаноровна, внимательно разглядывая ее.

— Может, — пожала плечами Валентина. — И не хочу его удерживать. В этом смысле у нас полная свобода.

— Ну и шутки у тебя!.. Кто ты без мужа, да еще с ребенком? Кому твой ребенок нужен? Твоему этому? Он натешится тобою и бросит. На тебя будут глядеть как на падшую женщину.

— Что же мне делать, мама?

— Сохрани семью! Хочешь, я поговорю с Мишей? Он найдет выход. А то если бы все влюблялись да расходились, у нас бы одни сироты остались.

— Не надо с ним говорить. Только запутаешь.

— Но ведь надо человеку глаза раскрыть? Ну сама попробуй поговори. Скажи ему... — Нина Никаноровна запнулась. — Скажи ему: пусть за женой лучше смотрит! — сердито произнесла она.

— Ладно, мама, — кивнула Валентина. — Я с ним поговорю... Ты можешь взять с книжки деньги?

— Но это Мишины деньги. Не спеши, он и так тебе их уступит.

— Мне его деньги не нужны. Он сам просит их взять.

— Почему же он? По закону тебе принадлежит половина всего имущества.

— Ты нас уже разводишь? — усмехнулась Валентина, как будто упрекая и показывая, что мать невольно проговорилась.

— Никого я не развожу! — обиделась Нина Никановна. — А денег тебе не дам, пусть он сам забирает. Зачем сразу столько?

— На кооператив.

— Значит, вы разводитесь и строите квартиру? А потом? Поменяете на две однокомнатные? И за свои деньги получишь такую же квартиру, какая у тебя есть и сейчас!

Как только разговор коснулся практического дела, Нина Никаноровна забыла обо всем, что говорила раньше, и открыто показала, что будет защищать интересы родной дочери, не выясняя, кто прав, а кто виноват.

— Но и ему надо где-то жить, — вымолвила Валентина. — Да и что о квартире сейчас думать? Ничего мне не надо. Ни денег, ни квартиры.

— Раньше надо было думать. У вас что, близкие отношения с этим, как его там? — Нина Никаноровна отвернусь и стала хмуро смотреть на высокую снежную тучу, медленно плывущую над улицей.

— Какая разница? — с горечью ответила Валентина.

— Когда я была молодой, ты для меня... — Не договорив, она покачала головой. В ее лице было знакомое с детства выражение непреклонности и одиночества.

Теперь Валентина понимала, что, разделив с матерью свою беду, она не уменьшила, а удвоила свою тяжесть.

— Пойдем? — спросила Нина Никаноровна. — Мне ужо пора.

«Сказать правду или не говорить?» —думала Валентина, и, когда они вышли из кафе и остановились, чтобы попрощаться, она едва не призналась.

До вечера Валентина была свободна, но, зная, что у нее есть время, не ощущала ни свободы, ни праздности.

Она шла к троллейбусной остановке; навстречу дул морозно-сырой ветер, задирал пальто, прижигал ноги.

«Ищи себе квартиру, — сказала она про себя. — Да так и надо: ищи себе квартиру... Спросит, что случилось? Ты сам знаешь, что случилось в твоей командировке... А если будет отказываться? Нет, не будет. Что-что, а он не лживый... Хотя и обманул меня? Все равно не лживый... А если попросит прощения? Еще разревусь. Всегда меня жалеет, когда реву... Куда я так лечу? «Детская одежда»? Посмотреть Даше колготки?.. Нет, реветь не буду. Буду спокойной. Неужели он уйдет? Чем я плохая женщина? Вон вытаращились. Что, у бабы ног не видали? Наверное, коленки красные. Эта хламида только по ногам хлопает и ни капельки не греет... А я ему нравилась! Зачем ему другая! Мало меня? Я бы ни с кем не смогла, пусть хоть красавец раскрасавец. Просто не понимаю — зачем? У меня они до него были, этот и этот, ну и что с того? Я их не помню... Да, колготки. Надо зайти. И еще продукты. И прачечная... Он просто сумасшедший! Невменяемый. Таких даже не судят. Он меня не бросал, он со мной. Ты дура, идеалистка. Ирма уже третий раз замужем... Но Ирме не изменяли! «Ищи себе квартиру».. Пусть уходит. Скатертью дорога! Вот мама никогда не унижалась... Пусть попробует пожить без меня».

Ее свободное время незаметно просочилось сквозь эти магазины, колготки, молоко, ветчину, сыр, пиво, ржаной хлеб, пакеты с чистым бельем, уборку квартиры, постирушку детской одежды.

Когда она записывала расходы в «Книгу жадности», в окнах напротив заблистал малиновый отсвет заката — на стену в комнате лег красноватый прямоугольник.

Невидимое солнце выглянуло и скрылось в огромных сумерках, на прощание осветив белую равнину перед каналом и простиравшуюся за ним Москву.

«Еще день прошел», — подумала Валентина. И, как всегда, когда в одиночестве она видела закат, в ней родилось чувство любви к уходящему дню. Ей казалось, что она только что видела сон о своей жизни, а живая жизнь — она там, в задумчивом сером небе с грядами и просветами облаков и тревожащим огнем заката, и что этот сон пройдет, забудется, ведь она ни в чем не виновата.

И это чувство чистоты и надежды размягчило ее, она заплакала, хмурясь и улыбаясь.

В коридоре щелкнул замок, хлопнула дверь, послышались голоса мужа и Даши. Она вытерла глаза, но не решилась выйти к ним.

Потом дверь в комнату отворилась. Освещенная электрическим светом, на пороге стояла Дашенька в расстегнутой шубке и в опущенной руке держала несколько красных гвоздик.

— Мама, ты где? — спросил, не показываясь, Михаил.

— Мама! — засмеялась дочка, разглядев ее в полутемной комнате. — Вот! — И подняла руку.

Валентина, как во сне, вышла к ним, взяла цветы, сняла шубку и чужим голосом сказала Даше:

— Раздевайся сама.

— Что случилось, Валюша? — спросил Михаил.

Даша села на маленький стул и стала раскачиваться. Румяная, черноглазая, с примятыми ко лбу русыми волосами, она поглядывала то на отца, то на мать, превращая разглядывание в игру.

— А у нас были музыкальные занятия! Хотите, я спою песенку?

— Спой, — сказала Валентина.

— М-м... — засмеялась Даша. — Я вам оттуда спою. — Она вскочила и побежала в кухню, легко топая валенками.

— Что случилось? — повторил Михаил. — Почему ты плакала? Как ты себя чувствуешь?

Его голос был ласков и спокоен. Не глядя на него, она знала, что он смотрит, чуть приподняв свои угловатые брови, с добродушным терпением старшего.

— Нормально, — неохотно ответила она. — Просто задумалась...

— Ну а плакать незачем... Эх, до сих пор голова трещит!

— Я пива купила, выпей.

Даша бубнила на кухне, потом прибежала обратно и нараспев заговорила:

— У меня сегодня стирка, и работать мне не лень! Я в корытце лью водицу и стираю целый день! В мыльной пене, в мыльной пене стало чистым все белье! Если, мама, ты захочешь, постираю и твое!

«Чему там учат? — подумала Валентина, любуясь дочкой. — Какая глупая песня».

— Хорошая песня? — спросила Даша. — Давай еще?

— Нет. Сначала переоденься.

— У! — Девочка начала было капризничать, но ей не очень хотелось капризничать, и, когда отец строгим голосом попросил сесть на стул и раздеться, как взрослой, она засмеялась:

— Как взрослой? — Села, стала снимать валенки и толстые шерстяные брюки.

Валентина зашла в ванную, посмотрела в зеркало и, застыдившись, принялась убираться. К чему же ей быть зареванной дурнушкой с распухшим носом и красными глазами? Она должна быть обольстительной, уверенной в себе и светлой, точно невеста.

Невеста? Чья невеста? Ах, не все ли равно!

Она досуха вытерла лицо, повязала голову косынкой и завязала узел спереди двумя торчащими рожками. Потом постояла перед открытым шкафчиком, глядя на флаконы и баночки, и взялась за них. «Все женщины обманщицы!» — с вызовом подумала она.

Ее простое неяркое лицо быстро менялось: широкие скулы сделались у́же, русые брови потемнели, серо-зеленый глаза, окаймленные светлыми ресницами, дразняще смотрели из-под голубоватых век.

Не удержавшись от минутного кокетства перед зеркалом, Валентина решила оставаться в косынке: в ней она была мягче и домашнее.

Когда она вышла, Михаил уже успел переодеться в джинсы и разорванную под мышкой рубаху и сидел на кухне перед откупоренными бутылками, подперев голову. Расстегнутый ворот обнажал сильную шею с натянутыми мускулами.

— Буксы дымят, — улыбнулся он. — А ты плещешься, как русалка. Хвост вырастет.

Она заметила, что гвоздики стоят в кувшине на холодильнике, хотя она их сунула куда-то на телевизор, но не улыбнулась в ответ на его простоватую шутку.

— Спасибо за гвоздики, — сказала Валентина. — Не жди меня. Пей, а то ты больно кислый.

Он выпил большими глотками, снова наполнил стакан и стал пить медленнее.

— Уф, хорошо!.. Ты сегодня какая-то особенная.

Сейчас можно было сказать: «А я решила с тобой развестись», но Валентина сдержалась. Еще следовало накормить его и Дашу, потом уложить девочку спать.

— Будешь ужинать? Давай сделаю омлет с брынзой?

— Не хочется.

— Пока сделаю, захочется.

Она повязала передник и встала у плиты, размешивая яйца в молоке. То, чем она занималась, казалось ей естественным и не удивляло: она даже не думала, что готовит для мужа как будто в последний раз.

Какой там последний! Михаилу уйти некуда, будут они прежнему жить в этой комнате, по-прежнему она будет кормить всех, ведь стыдно заводить отдельное питание, а уж потом, когда он отыщет себе другое жилье, они и простятся.

Поужинали в молчании. Наверняка Михаил что-то почуял. Он больше не смотрел на нее, глаза отяжелели, углы надломились.

Даша вертелась возле них, снова спела песенку, залезла под стол, мяукала и постукивала макушкой о столешницу.

Как всегда, вечер принадлежал ребенку. Обычно Михаил немного играл с ней и запирался в ванной, а Валентина кормила Дашу, потом вместе с ней мыли посуду и, закончив дела на кухне, перебирались к телевизору. Даше нравились народные танцы и мультфильмы; во время танцев она танцевала с первобытным восторгом, притоптывала, задирала ноги, размахивала руками, и на ее круглом личике сияло сосредоточенное выражение. Во время мультфильмов Даша замирала, вперившись в экран. Но передачи были коротки, и после она набрасывалась на Валентину, тащила ей голых кукол, чтобы мама их одела, подсовывала карандаш и бумагу, чтобы мама рисовала кота в сапогах, привозила в красной пластмассовой коляске десяток книжек, чтобы мама прочитала.

Порой Валентина много играла с дочкой, порой не замечала ее и занималась домашней работой или сидела с книгой.

Вот и вышло нехорошо. Они редко видели Михаила, хотя все вечера он находился неподалеку и работал над рукописью. Но кому, ответьте, нужны его диссертации и рукописи, если единственный ребенок может стать сиротой!

— У, хорошо! — сказал Михаил после ужина. — Отпустило. Спасибо, Валюша.

— Пойдешь работать? — сухо спросила она.

— Пойду. Хоть полстранички напишу. И то дело.

— А ты не хочешь почитать Даше книжку? Что ей ползать по полу, как собачке? Даша, попроси папу почитать книжку!

— Пап, почитай! — воскликнула Даша. — Сейчас! Я принесу! — Она убежала, в комнате заскрипели дверцы шкафа,

— Сегодня мне заказали статью, — стал объяснять Михаил. — Это очень важно. Но они торопят, всего три дня. У газетчиков всегда жуткая спешка.

— А о чем статья? — спросила Валентина.

— О семье. Моя тема.

— Вот и отдай дань своей семье. А то ты только учишь других...

Прибежала Даша, сунула ему в колени полдесятка книжек и понукала, лукаво улыбаясь:

— Ну? Ну?

— Хорошо, Дашутка, — сказал Михаил. — Что ты хочешь? «Доктора Айболита»?

— «Доктора Айболита!» — тотчас повторила она. — Нет, не надо «Доктора». Давай Карлсона!

— Давай Карлсона, — он раскрыл книжку и приготовил ся читать.

— Вот Малыш, — показала она на картинку. — А вот папа и мама. А где Карлсон? Покажи Карлсона!

Михаил перевернул страницу, Даша увидела толстого курносого человечка и ткнула в него пальцем:

— Вот!.. А теперь другую книжку...

— Давай другую, — согласился Михаил. — Ну слушай. «Дюймовочка»... Жила одна женщина, и у нее не было детей. А ей очень хотелось маленького ребеночка. Вот пошла она...

— А я уже большая, — заметила она. — Правда?

— Да, ты большая... Вот пошла она к старой колдунье...

— А была маленькая, — сказала Даша. — Вот такая. И расставила оба указательных пальца сантиметров на десять. — А сейчас — больша-ая!

— Вот пошла она к старой колдунье и сказала: «Мне очень хочется, чтобы у меня была дочка. Не скажешь ли ты, где ее взять?»

Михаил читал громко с выразительной интонацией сперва легкого недоверия, а затем сочувствия к Дюймовочке и презрения к ее недругам. Время от времени он показывал Даше картинку, но не объяснял, а шел дальше.

Валентина терла ежиком сковородку, прислушивалась к чтению, иногда оборачивалась.

— Жабы взяли скорлупку и уплыли с ней, а Дюймовочка осталась одна на зеленом листе и горько-горько заплакала — ей вовсе не хотелось жить у гадкой жабы и выходить замуж за ее противного сына.

— А давай у меня будут два папы, — придумала Даша, — ты и Карлсон.

Валентина замерла, опустив сковородку. «Клуша! Домохозяйка! — мелькнуло у нее. — Сама виновата — проморгала мужа. Надо было бороться за него!»

— Нет, Дашутка, — ответил Михаил. — Так не бывает. Папа у тебя один-единственный. Других людей на свете много, а папа всегда один. И ты тоже одна.

— И я тоже одна? — удивилась девочка.

— Тоже одна.

— А теперь... — сказала Даша, задумывая что-то новое. — Давай полетаем!

Вечер тянулся долго, особенно долго после того, как Михаилу все-таки удалось спрятаться в ванной. Валентина не стала ему мешать: пусть пишет свою статью, все равно сегодня им не уйти от разговора.

И вот выкупали Дашу, уложили в кроватку и, отключив телефон, ушли на кухню. Было тихо, только слышалось урчание холодильника и отдаленный гул трамвая.

Михаил неожиданно обнял Валентину и привлек к себе. Она потеряла равновесие, едва удержавшись обеими рука за его руку.

От неловкого движения с ноги соскочила туфля. Валентина попробовала освободиться, но Михаил не отпустил и засмеялся.

Отстраняясь, Валентина искала ногой туфлю. Михаил слабо улыбнулся, словно извинился.

— Знаешь, нам надо поговорить. Я тебе надоела.

— У меня золотая жена! — сказал он. — Что ты, Валюша?

— Давай серьезно. Я устала. Может, у тебя кто-то есть, Оля — не Оля, я не спрашиваю. Я устала.

— Ревнуешь? Ну что ты! Вы с Дашей самые близкие и родные.

— Нам полезно какое-то время пожить отдельно. Не понравится — можем опять вместе, понравится, — значит, понравится.

— Валентина! — чуть строго сказал он. — Я тебя не понял.

Она удивилась тому, что до сих пор не заплакала и что, по-видимому, теперь уже не заплачет. И, удивившись, поглядела вдруг на себя как бы со стороны.

Однажды Ирма затащила ее на клубный вечер, где выступал знаменитый модельер, говорил что-то страстно, невнятно о таинственной женщине, идеале всех веков, о сохранении этой таинственности под флером одежд, но ведь все это была ерунда, мечта увлеченного холостяка, ничего не познавшего о будничной жизни.

Валентина увидела себя: вот кухарка, прачка, вот работница отраслевого, словно пропыленного издательства, вот покупательница мяса, вот мать ребенка, а где-то там на последнем месте — жена.

— Ты меня не любишь, Миша. Вот и все.

Он засмеялся, шагнул к ней, но она уперлась руками ему в грудь и оттолкнула.

— Лучше уходи.

— Давай спокойно поговорим, — попросил Михаил. — Уйти я всегда успею.

— Уходи. Сейчас все равно не поймешь.

Больше они не разговаривали. Он собрал чемодан, постоял над спящей дочерью. Валентина хмуро ждала.

— Я пошел, — сказал он вместо прощания. — Тебе надо побыть одной.

Закрылась дверь. Валентина выключила в коридоре с затем включила. Постелила постель и, как оглушенная, легла. Ей не верилось, что он ушел, Было тихо, пусто, страшно.

Глава шестая

Устинов жил у Ковалевского, привыкал к холостяцкой свободе.

Валентина отвечала на телефонные звонки, что у них все благополучно, что Даша ходит в детский сад и что деньги, которые он предлагает, пусть отправит почтой. В ее голосе не слышалось ни раскаяния, ни даже враждебности.

Внешне жизнь резко изменилась: днем сидел в Филиале-2, вечером работал споро и запальчиво над рукописью, словно жаждал кого-то предостеречь. А когда останавливался‚ находила тоска.

Ковалевский принял его радушно, но он тоже работал, разговаривали немного, не приближаясь к просторам давних бесед. Теперь разговоры велись о ГлавНИИ и Филиале-2, кадровых передвижениях, восходящей звезде Семиволокова и почетном угасании Николаева.

— Ну, Михайло, я грубо спрошу, — говорил Ковалевский. — Пошел бы ты со своим пижоном в разведку?

— А между прочим, не забывай, — отвечал Устинов, — у него две «Отечественных войны», Красная Звезда и боевое Красное Знамя. Он командовал, как раз взводом разведки.

— И сейчас боится наказать лодыря? — усмехнулся Тарас. — Я не утверждаю, что он трус. Трусов и храбрецов среди нас не так уж много, не больше пяти процентов, остальные нормальные люди. Допустим, он нормальный. Но погляди на него — эти пестрые галстуки, сабо, джинсовые костюмчики на старости лет... Ладно, одежда — ерунда. Но ты его работы возьми! Ничего конкретного, общие фразы, цитаты, все сглажено, причесано. Был Николаев да сплыл!

В конце концов от таких разговоров оба устали и больше к Николаеву не возвращались.

В квартире были две смежные комнаты, всегда можно было остаться одному.

Приходя с работы, Тарас переодевался в спортивный костюм, разминался с маленькой никелированной штангой, потом принимал душ и читал. Книг у него было меньше, чем у Устинова, но все книги были хорошие, большей частью классических писателей и философов. Случалось, он выходил из своей комнаты и читал вслух отрывок, делясь своим наслаждением.

Его быт был налажен, и в нем занимали свое определенное место и штанга, и хорошо сшитые брюки, и получаемое из прачечной белье, и стоявшие в ванной на полочке лосьоны, кремы, первоклассные лезвия для бритья. Он вставал рано, жаворонок (в отличие от совы-Устинова, который просыпался с муками), пил чай и садился к письменному столу. Бывшая жена Тараса тоже была жаворонком. Устинов, будто в шутку, определил совместимость их биоритмов — почти идеально совпадали, и точно толкнул друга к женитьбе.

Сейчас Ковалевский о браке больше не помышлял, видя в женщинах лишь то, что в них есть в действительности, то есть эта действительность зависела от него.

Он легко сходился и расставался, но никто его не удерживал, не рыдал, не преследовал, как будто он внушал мысль, что любые попытки ни к чему не приведут. И только однажды ему встретилась другая женщина. Она была замужем за работником внешнеторговой организации, бывавшим дома не чаще, чем за границей, имела пятилетнего сына. Но ни муж, ни мальчик здесь ни при чем, она забыл о них ради Тараса. Она напоминала ему о себе письмами, звонками, неожиданными наездами и тяжелыми объяснениями, то требуя, то умоляя не бросать ее.

Устинов видел ее: это была статная, спокойной красоты блондинка с открытым, даже бесхитростным лицом и со сросшимися темными бровями. Ничто в ней не говорило о способности к крайним средствам — ну, может, только эти брови.

Тарас терпел ее преследования. Жениться, как она того желала, ему в голову не припло, да с какой стати ему, уже безотчетно побаивавшемуся изменения своей устойчивой жизни, вдруг подчиниться чужой настойчивости?

Однако она продолжала начатое, заговаривала о самоубийстве, и он сказал: «Ну что ты мелешь? У тебя сын!» — «Ты мой сын, мой отец, моя жизнь», — отвечала она. «Ты хочешь отомстить мне?» — «Отомстить? Я жить не хочу!»

Она открыла окно, посмотрела вниз, оглянулась. Тарас улыбался. Она перегнулась через подоконник. Тогда он кинулся к ней. Кто ее знает, что было у нее на уме. Она молча вырывалась, укусила его за руку, но он толкнул ее вглубь комнаты и запер окно. Сидя на полу с задранной юбкой, с любовью смотрела на него. «Тебе не больно?» — услышал он. Она обхватила его колени и припала к ним.

Должно быть, в то мгновение в Ковалевском выглянуло из-за злости какое-то поразительное чувство. Он опустился рядом и говорил, говорил, говорил...

Дальнейшее осталось тайной даже для них, не говоря о постороннем человеке, потому что Ковалевский Михаилу просто ничего не рассказывал, потому что рассказать ту реальность, пожалуй, было невозможно.

— Кажется, я втрескался, — признался он Устинову.

— Ну женись.

— Я бы женился... Теперь она не хочет, успокоилась. И слава богу! Любовь и брак — две вещи несовместимые.

Однако, что бы ни говорил он, Устинов ему не поверил. Все это было как-то несерьезно, по-опереточному — страсти, преследования, самоубийства. Сейчас такого не бывает. Вполне может быть, но — не бывает. Такое уже не под силу, на это нет времени.

Скучно жилось Тарасу, коль он стал выдумывать такую любовь.

Однажды, глядя, как Тарас ворочает штангу, Устинов предложил ему побороться руками по-скаутски, кто кого прижмет к столу.

В первых мгновениях его памяти был четырехлетний худущий драчливый мальчишка. Тут же рядом с драчуном — курчавый редкозубый Тарасик Ковалевский. Драки между ними вспыхивали и в детском саду, и во дворе, и в школе. Но во время одной мирной передышки они до темноты разговаривали возле теплой кирпичной стены дома и поклялись дружить на всю жизнь. Той клятвы потом не вспоминали вслух, стесняясь детской откровенности: в ней таилась какая-то магия, уже непонятная взрослым.

И вот они как будто снова стали детьми. Сцепленные кисти с побелевшими пальцами подрагивали над столом. Тарас улыбался. Его лоб залоснился, порозовел. Улыбка исчезла.

Прошло несколько минут.

— Ничья, — сказал Устинов.

— Нет.

Устинов накренил ему руку, но Ковалевский устоял.

— Ничья, — предложил Тарас.

— Нет, — возразил Устинов.

И тут Тарас положил его.

Устинов ощутил досаду. Он улыбнулся тому четырехлетнему мальчишке, который кинулся бы сейчас отыгрываться, и вспомнил, как с первого дня после приезда в Москву они с Тарасом стали ее завоевывать. Для начала им пришлось связать бельевой веревкой двухметрового однокурсника, пожелавшего в пьяной удали быстро утвердиться среди новичков.

Тарас тоже вспомнил те первые дни, когда они держались друг за друга, как держатся вначале все провинциалы.

— Если посмотреть на нашу жизнь как на модель, — сказал он, — получается цепь непрерывных уходов от прошлого. Вот ты... Ты оставил родной город, бросил свои шахматы, хотя мог стать даже гроссмейстером.

— Не мог, — ответил Михаил. — Дома в лучшем случае я бы стал посредственным мастером. Не было настоящих соперников.

— Ладно, мастером, — согласился Тарас. — Главное, ты сам отказался от мечты. Дальше. Мы оставили и родителей, их заботы о нас. А ведь могли закончить дома политехнический и рвануть по инженерной линии? Потом завоевали наш курс. Оставили его, когда я организовал оркестр... Оркестр! — оживился он и пропел, барабаня по столу, несколько фраз из песни битлов. — Я убил в себе великого певца. Но тот, кто не шалил в молодости, бессердечен, а тот, кто с годами не образумился, просто глуп.

— Мы большие умники, — улыбнулся Устинов. — Но мы себе программы не намечали.

— Если не программа, тогда что? — спросил Ковалевский. — Вот мы прославились в институте, нас заметили. И не только из-за оркестра. А стройотряд? Ты командир, я мастер. Но ведь бросили и отряд ради длинного рубля в шабашной бригаде.

— Не мы завоевали Москву, а она завоевала нас, — сказал Устинов.

— Миша, ты упрямо читал шабашникам «Маленького принца», чтобы отвратить их от дешевого портвейна.

— Если мой горячий характер в Москве сделался спокойным и осторожным, то разве я ее завоевал? — спросил Устинов.

— Значит, цепь непрерывных обновлений, — заключил Ковалевский. — На современном этапе ты стоишь перед переменой научной тематики и уходом из собственной семьи.

— Ты делаешься неприятным, — сказал Устинов.

— Что случилось, Миша? Не хочешь ли ты задать вопрос о смысле жизни?

— Нет, брат, я удачливый парень. Я всего добился и еще добьюсь. Вопрос лишь в том, что мы оцениваем наши надежды сегодня, а когда они сбываются, мы с нашими оценками уже совсем другие.

— Я тебе завидую, — сказал Ковалевский. — Это же настоящая философия стоиков, — отказываться от внешних благ. Но вспомни хотя бы философа Полехина или первую командировку? Сколько прелести было в нашей наивности!

На службе у Устинова как будто наступило пробуждение. Он огляделся и удивился тому, сколько он успел наделать ошибок и оттолкнуть почти всех сотрудников. Какая-то тревога, связанная с последним сборником, время от времени колола его. Заслав статью Галактионова, Михаил был вынужден оттеснить материалы Макарова и Харитонова, о которых прежде сам и просил. Конечно, он сорвал людям планы, его можно было обвинить в суетливости, неумении предвидеть события, но это пустяки, не то, не то...

Макаров встал, вышел из-за стола и шагнул навстречу Устинову. За широкими углами его плеч полуоткрывалась большая карта Союза, краснеющая треугольными флажками городов, где он побывал.

— Брось оправдываться! — сказал Макаров. — Ну пусть Галактионов! Пусть и ему повезет. Все равно рано или поздно ты его выгонишь... Не буду с тобой ругаться. Садись, поболтаем.

Устинов прошелся по комнате, посмотрел на горшки с зелеными колючками, на справочники и брошюры и подумал‚ что отвык просто болтать.

И Устинов вспомнил то, что объединяло их, светлый период Филиала-2 с патриархальным руководством Николаева, равными отношениями товарищества без служебного страха и удельной обособленности. Тогда Николаев утром обходил всех, заряжал улыбкой и добрым словом, внушая каждому, что без них — слышите, стажеры Миша и Витя, именно без вас! — все дело остановится. Эти простые слова срабатывали, потому что искренность нетрудно отличить от фальши. Тогда Филиал-2 занимался изучением перспектив нескольких районов одной союзной республики, и оба стажера смогли под микроскопом социологии, экономики, демографии, статистики увидеть жизнь, хлеб, работу тысяч неизвестных людей, их детей, надежды, будущее — не то обманчивое будущее, которое походит на сон, а живую реальность, просто неведомую многим; и полнокровная жизнь державы как будто призвала к себе их ранние жизни, и они ощутили себя частью народа, его мыслящей смелой здоровой частицей. Такое редко удается в молодости, а им удалось.

К Николаеву пришла слава. Журналисты в нем увидели героя нашего времени, и он, должно быть, этому поверил.

Очарование успеха коснулось и молодых, вознесло их в краткий миг на пророческую вышину, смутило своей простотой.

Но рекомендации Филиала-2 выполнялись неторопливо, с тяжеловесной оглядкой на сиюминутную нужду; скоро стало ясно, что они никогда не будут исполнены полностью. Отыскалось немало объяснений, снимавших вину с разработчиков. Они свое сладили, остальное не зависело от них. И все же вина другая, может быть, большая и горшая, нежели первая, лежала на них — вина умных, но смолчавших. Макаров предлагал написать письмо в правительство, действовать, доказывать, бороться. С Устиновым они подготовили его, но Николаев, прочитав, сказал: «Не надо прожектов! Занимайтесь-ка своими делами. То, чего вы хотите, в свое время совершится само по себе». Они не потупились, не ушли, согласившись с человеком, от которого во всем зависели и который приучал их к мысли о духовной независимости. Он показался слабым, нуждающимся в поддержке и совете, однако, когда раздались их взволнованные речи, Николаев замахал рукой: «Не учите, не учите! Запомните, как писалось в старину, — не проворным достается успешный бег, и не храбрым — победа, и не искусным — благо, но на все есть время и случай».

Только что они ощущали себя государственными людьми, а жизнь щелкнула их по носу и потекла дальше.

— Что ж! Порядок мы навели, — возразил Устинов. — Дело не в порядке. Нашим корифеям зазорно терпеть двух новых руководителей. Николаев отошел в тень. Ярушникова мутит воду, а ты будто слепой.

— Может, ты прав? — полувопросительно ответил Макаров. — У вас нет еще ни его авторитета, ни умения ладить с людьми. Хватаетесь за власть, за ее внешнюю сторону, и вам подчиняются только внешне.

— Жаль, что ты так меня понимаешь. Для друга это непростительно.

— То для друга! — Макаров опустил голову. — Начальство всегда переменчиво, дружба с ним не моя политика. Искать выгоду — не по мне, интриговать — не по мне. Расходятся, Миша, наши дорожки. — Он поглядел на Устинова, ожидая, наверное, что тот смутится, не примет его правды.

Михаил увидел совсем не то, что видел раньше — не отрешенность, а спокойное достоинство старого товарища.

— Единственное, в чем могу помочь, — продолжал Макаров, не отводя взгляда, — хочешь мой прогноз? Вы одолеете и Ярушникову, и Николаева, и... и всех нас. Порядок будет. Но уныние плодит нерадивых, а управлять нерадивыми — невелик интерес.

— Разумно, Виктор, — сдержанно сказал Устинов. — Только не прогнозом ты должен мне помочь. До сих пор у нас была одна цель — интересы страны. Не забыл? Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа... На твоей дорожке и на моей — у нас общий интерес.

Улыбка воспоминания тронула губы Макарова.

«Почему я теряю друзей? — спросил себя Устинов. — Как много хороших парней было рядом со мной! Я превзошел их, а дружба не выносит неравенства. И с тобой, Макаров, мы расходимся».

Теперь Харитонов. К нему он было послал Олю Военную, чтобы она известила заведующего отделом о переменах в сборнике, потом передумал и велел ей позвать Харитонова, ничего ему не объясняя.

— Правильно, — одобрила Военная. — Его надо вызвать, и ни за что самому не ходить к нему. Деликатность он примет за слабость. Только силой!

— Ишь советчица! — буркнул Устинов. — Силы-то у меня и нету. А была бы — без советов обошелся!

— Не злись. Будет у тебя сила. Уже есть. Просто ты не знаешь. — Оля ободряюще закивала.

Так же глядела на него дочь, когда просила поиграться.

Вот уже несколько месяцев работает с ним Оля Военная, но до сей поры Устинову не приходилось применять власть, да и не хочет применять, словно решил оставить хотя бы одного человека, которому можно все прощать. Время от времени она испытывает его, поддразнивает, иногда — поражает своими догадками.

— Ну зови, зови, — улыбнулся Устинов.

Она ушла и скоро вернулась. Но без Харитонова. Он явился минут через пятнадцать, когда Устинов уже стал недоумевать: что же стряслось со службистом? Обычно лишь одна Ярушникова применяла опоздания как средство фронды.

— Я тебя заждался, — укоризненно сказал Устинов. — Как дела, Володя?

Харитонов, молча пожав плечами, сел в кресло, положил руки на подлокотники. Обручальное кольцо стукнулось о дерево.

Устинов сказал, что снял из сборника его материал. Харитонов снова ничего не ответил, чуть наклонил голову. Его замкнутое лицо, имевшее цвет газетной бумаги, казалось из-за лысины голым. Оно не соответствовало тяжелым мясистым рукам. Устинов ждал ответа, Харитонов стал смотреть в окно и молчал.

— У меня все, — сказал Устинов.

Харитонов встал, подошел к дверям и, приостановившись, как будто нелегко было уносить молчание, медленно отворил дверь.

Итак, Макаров и Харитонов не поняли Устинова.

Из коридора донеслись веселые голоса и топот. Крикнули:

— Свет! Тушите свет!

Женский голос то ли охнул, то ли засмеялся.

— Вот он! — закричал новый голос, принадлежавший как будто Ярушниковой. — Двери закройте!

Устинов вышел в комнату Военной. Никого. По коридору неслись тяжелые бегущие шаги.

Он вышел в коридор. Из темного, словно ослепшего тупика бежали работники Филиала-2, размахивали руками, вытягивались во весь рост. Впереди мчались Макаров и Киселев, глядя куда-то вверх.

Маленькая птица, быстро шурша крыльями, пролетела мимо Устинова в освещенную приемную. Макаров с Киселевым первыми достигли дверей и столкнулись, протиснулись и захлопнули двери.

Все остановились возле Устинова. Татьяна Ивановна, смеясь, сказала, что попугай ускользнул из кабинета, и вдруг тревожное выражение скрыло ее улыбку. Она спросила:

— Что с вами?

— Ничего, — ответил Устинов.

Она с жалостью глядела на него своими большими глазами, которые казались моложе ее лица, хотела еще что-то сказать, но из приемной вышел Макаров и громко объявил!

— Загнали к самочке! От нас не уйдешь.

Стали, помигивая, загораться лампы дневного света. К Татьяне Ивановне снова возвращалась улыбка, но что-то, позволившее ей заглянуть в чужую душу, прекратилось. И вместе с этим глаза постарели.

— Дочь не смогла прийти, — всномнила она. — Я с ней разговаривала... Тяжело. На следующей неделе она придет, хорошо?

— Можно на следующей, — кивнул Устинов.

— Спасибо, Мишенька! — Татьяна Ивановна отошла.

Чеботарев прошагал рядом с Устиновым, усмехнулся в бороду:

— Наверное, этот попугай решил, что мы сошли с ума.

— Чего ты так развеселился? — спросила Устинова Военная. — А ну пошли работать!

Повернувшись, чтобы идти к себе, он как будто стукнулся о тяжелый, неконтролируемый взгляд Харитонова, и грустно улыбнулся, словно сказал, что заметил это, и не знает, как поступить.

Минуту спустя, когда они остались вдвоем, Оля стала расспрашивать, чем закончился разговор с этим занудой Харитоновым, и он отвечал, что Макаров и Харитонов осуждают его.

— А он за мной ухаживал, — вымолвила она ласковым ябедническим тоном, снова напоминая Дашу.

— Ну и что? — пожал плечами Устинов. — Значит, сама кокетничала.

— Женщины всегда кокетничают. Надо понимать, когда они просто так, а когда чего-то хотят.

— Оля, где снять квартиру?

— Квартиру? Не знаю. — Ее лицо все больше освещалось желанием досказать свое. — Харитонов гнался за попугаем, как хозяин за курицей. Очень похоже, как он пригласил меня в кино. Мы поехали на метро, я уронила двадцать копеек. Посмотрела — закатились куда-то. Ну не буду же я шарить в грязи? А он остановился и минут десять искал. Самому неудобно, покраснел, а ничего не может с собой сделать.

— Это ты придумала.

— Придумала?!

— Такая, как ты, не пойдет с ним. Тебе бы в голову не пришло.

— Ну ладно, моя знакомая ходила. Смотри никому не рассказывай... Он тебя не любит. Никогда не простит, что тебя сделали замом, а не его.

— Опять выдумываешь. Может, он и завидует мне, но скорее чисто в теоретическом плане.

— Исключительно в теоретическом! — съязвила Военная. — Наверное, он твой лучший друг. — И добавила обычным голосом: — С той стороны.

Вероятно, она была права, и Устинову нужно было трезво обдумать свое положение, но он понимал: как ни обдумывай, все равно не хочется ничего делать. Они но-своему правы, на их месте он бы тоже был недоволен суетливостью начальства, отменяющего свои решения без всяких причин.

— Ну что молчишь? — спросила Военная. — Тебе надо привлекать людей, а не ждать, когда они сами придут. Не придут!

— Устаешь у Архипцева? Все-таки к восьми утра надо быть на заводе. — Он вспомнил во что ему стало это исследование и вымолвил: — Архипцев даже не позвонит, чертов прагматик! Как только получил, чего хотел, затаился.

— Он хороший, — улыбнулась Оля. — И совсем не прагматик. — Помолчав, она добавила:— Нет, я не устаю.

— Он тебе нравится?

— Нравится? Не знаю. Что тебе до этого?

Киселев настороженно выслушал предложение Устинова попросить у ГлавНИИ дополнительную ставку машинистки и теперь молча смотрел на Михаила. Дело было простое: две машинистки с трудом справлялись с перепечаткой бумаг. Для двоих работы было слишком много, для троих — мало, но Устинов, когда составлял письмо, завысил реальный объем работы, не оставив финансистам из ГлавНИИ возможности отклонить просьбу.

— А если проверят? — наконец спросил Киселев.

— Не проверят.

Киселев знал, что не проверят, однако матшбюро находилось не в его ведении и последние осложнения, вызванные декретным отпуском машинистки Иры, его не касались.

Устинов сказал, что никто не хочет идти на место Иры на временную работу, и с усмешкой припомнил:

— Захотела только одна, да моя Военная разузнала, что она алкоголичка.

— Ну пусть Николаев подпишет письмо, — сказал Киселев. — Давай подождем.

— А чего время терять?

— Я прочитал статью Галактионова, — сухо вымолвил Киселев. — Такой глупости я еще не читывал. — В клетке возились попугаи, он хмуро поглядел на птиц. — Ну чего вы! Опять разлили? — Он подошел к подоконнику, вынул из клетки блюдце и плеснул в него воды из графина. — Миша, ты не должен был уступать. Я понимаю: тебе труднее, чем мне. Но есть предел.

— Я чуть не написал заявление об уходе, — сказал Устинов. — А Николаев уступил. Делайте, говорит, как хотите,

— Ну? — с надеждой произнес Киселев.

— Если бы он давил... Но он по-доброму, понимаешь?

Киселев презрительно усмехнулся.

— Думаешь, я из-за квартиры? — оправдываясь и злясь на себя, что оправдывается, спросил Устинов. — Да! Из-за квартиры!

— Как будем искать выход?

То, что Киселев не понимал его положения, было естественным для пришлого человека. Не понимал, и ладно. Не обязан. Но то, что он желал руками Устинова изменить положение, которого сам не понимал, показалось нелепым.

— Значит, подождем Николаева, — сказал Устинов. — Приедет и подпишет письмо о машинистке.

— Это может плохо кончиться для твоего Николаева, — продолжал Киселев. —Я не собираюсь ловить ведьм, как про меня тут думают, — я реально смотрю на вещи. Любая жалоба от тех учителей, которых так лихо поливает Галактионов, — и Семиволоков пришлет к нам комиссию.

— И спросит, куда ты глядел?

— Ты о себе подумай. Ты не знаешь Семиволокова. Для него десяток таких статеек не стоят одного урока сельского учителя. Он прав. Отмени, Миша, свое решение, не то потом стыдно будет.

В тоне его голоса, однако, ощущалось сомнение в том, что Устинов найдет в себе силу согласиться с ним.

Но Устинов вряд ли мог что-либо изменить. Он был скован уже двумя изменениями, когда сперва отверг статью Галактионова, а потом принял ее. Для третьего у него не хватало решимости.

Киселев снял пиджак, быстро повесил, почти бросил его на спинку стула, и подошел к Устинову. Он прижал обе руки к плоской затянутой голубой сорочкой груди и сказал:

— Что за время! Все поголовно хотят быть добренькими. Страх борьбы, что ли? Откуда это взялось? — Он прижал руки еще сильнее, наклоняясь к лицу Устинова. — Миша, ты ведь не трус, но и ты заражен. Там же люди. Им нужна живая правда, а не донос вместо правды... А для тебя они материал Галактионова. Нет, погоди! — попросил он, видя, что Устинов хочет возразить. — Ты только представь сельского учителя!.. Не хочу думать, что в учителя идут без души, только потому, что в пединститутах маленький конкурс. Таким наша статья до лампочки, они ее не заметят. Да она и не им адресована. Вот-вот, не им! Она для порядочных людей. Чтобы унизить их. Ах, вы, мол, порядочные, так получите всю панораму вашей серенькой жизни. А я вижу, Миша, здорового серьезного парня, нашего ровесника, он женат, двое детей... («У Киселева тоже двое», — мелькнуло у Устинова.) Тут не знаешь, как по-человечески воспитать одного-двух, а у него еще целый класс. Помнишь, как Сухомлинский сидел на холме, смотрел на закат, и они придумывали сказку про солнце... Ты хочешь, чтобы он нас прочел и спросил: «Зачем я вожусь? Я на полузатопленном острове, кругом паводок животного эгоизма, приспособленчества, серости». Он твой брат. Ты хочешь, чтобы у него опустились руки? Чего ты добиваешься этой статьей? Если у него опускаются руки, в тебе тоже что-то умирает. И в твоем ребенке умирает. Это невосполнимый ресурс. Как нефть.

Сказав о нефти, он поставил логическую точку. И снова заговорил.

Устинов втягивался в воронку чужой жизни, ни пачала, ни конца которой он не мог знать, прикасаясь лишь к крохотному ее участку, именуемому современностью.

Как будто выхваченные из темноты лучом карманного фонаря, появлялись уродливые фигуры с огромными руками и маленькими звериными головами, карабкающиеся на великана, одетого в темно-синюю форму офицера милиции. Он сбрасывал их, давил сапогами, но они снова лезли без устали, ласково глядя на него неподвижными глазами. Рядом с офицером можно было рассмотреть беззаботно играющих детей. Ночь растворилась в рассветных сумерках, вставало солнце. Зеленела трава, потом постепенно желтела, заваливалась палыми листьями, намокала под тусклым долгим дождем, пока ее не укрывал голубоватый снег. Природа менялась и тут же забывала свое прежнее состояние. Тихо потрескивали швы мальчишеских сорочек. На косяке кухонной двери росла лесенка зарубок, вела к загадочной дороге, укрытой, как шоссе в низине, стелющимся туманом. Все менялось. Голова великана поседела, шея раздулась от непрерывного боя, и глаза были полны крови. Вдруг оглянувшись, он увидел своего сына, едущего на блестящем спортивном велосипеде, окруженного гогочущей толпой уродливых фигур, которые поглаживали мальчика и сдували с него какие-то пылинки. Великан застонал. Все замерли от ужаса, глядя, как неуклюже и мучительно он вылезает из глубокого котлована, выбитого им в земле за долгие годы. Но он никого не тронул, взял сына за руку и увел. По улице, ведущей к мясокомбинату, в грузовике с наращенными из жердей бортами везли двух понурых старых коров и годовалого теленка. Великан был непохож на обреченную корову.

Черная картина детского страха промелькнула перед Устиновым, Киселев замолчал.

Офицер милиции, всю жизнь боровшийся с неистребимой нечистью, не мог найти в себе душевной силы уважать сына. В подаренном кем-то из его врагов велосипеде был разгадан троянский конь, и сыну досталась порка.

Простой случай, вспышка в потемках чужой жизни — и Киселев снова был первым заместителем директора, его лицо утратило оживление, хмель откровенности схлынул.

Киселев отступил назад, за деловую пелену. Вот и сел за стол, подвинув красную книжку служебного дневника, и по его губам пробежала как бы дотлевающая улыбка. Открывшись, он почувствовал, что сделался слабее, чем был прежде. И в улыбке сквозила надежда, что Устинов тоже откроется.

Его воспоминания связывались с неожиданной опасностью, символом которой мог быть и Устинов. Даже наверняка уже был, если они вырвались наружу. Но «я брат твой» говорила улыбка.

— Сейчас я жалею, что враждовал с отцом, — сказал Устинов, пропуская свою историю, касаясь только ее итога.

— Тоже жалеешь? — усмехнулся Киселев.

— Нет, я говорю о себе. Кажется, у меня было несколько отцов. Один строил со мной машину из табуретки, второй бил железным прутом за мою драку с каким-то идиотом, третий был ученым-самоучкой, четвертый ублажал директора института, брал его в соавторы почти везде... А что осталось? Старик пенсионер. Его даже не внесли в список к представлению на Госпремию, хотя он сделал больше всех. Пенсионера можно не вносить.

— А у моего страшное давление.

— Но он поднял бучу. Его уж почти включили в список, но в последний момент он послал их к черту.

— Правильно сделал, — сказал Киселев. — А что толку в наших с тобой добреньких слащавых методах! Скажи, ты отца не любишь, но уважаешь?

Снова как будто промелькнула тень состарившегося угрюмого великана.

Устинов подошел к окну, постучал пальцем по прутьям клетки. Попугаи приоткрыли голубые крылья, спрыгнули с перекладинки.

— Почему ты не держишь их дома? — Он поднял дверцу. — Твоим детям было бы интересно.

— Не открывай, — сказал Киселев. — Я их наказал, пусть сидят.

— Наказал? — Устинов опустил дверцу. — У меня не было ни собаки, ни кошки. Однажды я поймал двух воробьев, но они разбились об окно. Незачем было ловить.

Киселев поморщился, снова потянулся к служебному дневнику, потом надел пиджак и застегнулся.

— А как реагируют на галактионовскую статью Макаров и Харитонов? — спросил он.

— Нормально, — ответия Устинов. — Им не очень понравилось.

— А мне теперь нравится, — усмехнулся Киселев. Драка так драка! Если они отойдут от тебя, они придут ко мне.

— Подраться не хитро, — кивнул Устинов. — Было бы из-за чего.

— Ты ведь шахматист, — сказал Киселев. — У нас еще есть возможность спасти положение.

— Как?

— Я не собираюсь тебя торопить, — продолжал Киселев. — Просто еще раз обдумай. У тебя дочь, и ты, как все отцы, учитель. Вот так.

Хотя он говорил дружеским тоном, было видно, что тон угрюм и мрачен.

В конце разговора они были по-прежнему далеки друг от друга.

— Ты не знаешь, где снять квартиру? — спросил Устинов.

— Нет, не знаю, — ответил Киселев.

Прошла неделя с того вечера, как Устинов ушел из дома. Потом неожиданно оказалось, что уже прошло десять дней, потом — две недели... Он ездил в Банный переулок, где в старом деревянном доме размещалось бюро обмена жилплощади, ходил по жидкому ростепельному снегу, приглядывался к редкой толпе людей и не желал ни с кем из них заговаривать. Одежда людей была неопрятна, со следами бедности; казалось, что на всех было одно выражение хищной покорности, проглядывавшее из темных подглазий и унылых лиц.

К Устинову обратилась женщина лет сорока. Она сдавала однокомнатную квартиру, просила недорого, и он поехал смотреть. В метро она искоса разглядывала его, в темном стекле вагона отражались быстрые повороты ее головы. Она была в мужской шапке и коротком прямоугольном спортивном пальто с блестящими кнопками и грубой прострочкой, тесно стягивающем грудь и бедра.

Квартира почудилась Устинову знакомой. Он никогда здесь не бывал, даже название улицы — Окская — услышал впервые. Но, стоя в прихожей, откуда узкий коридор вел кухню, а сразу через открытую дверь начиналась комната с какой-то мебелью, с чашками на серванте и еще чем-то ковровым, мягким, он вспомнил, что бывал здесь. Женщина тогда была худощавой, почти плоскогрудой, в трапециовидной блузе, скрывавшей ее худобу. Любовница отца, она понимала свое положение и смотрела на Устинова со страхом.

Хозяйка показала квартиру. Он хотел заплатить и получить ключ, но она, замявшись, сказала:

— Я тоже буду жить. На кухне. Я вас не стесню.

— Это не совсем удобно, — возразил Устинов.

— Не бойтесь, я вас не съем, — захихикав, пошутила она, и ее приятное смуглое лицо вдруг замерло, как на мгновенном фото. В нем отразился страх, повторяющий страх отцовской любовницы, сохранявшийся десять лет в памяти Устинова.

Его обожгло глухое мужское любопытство, которое тотчас было подавлено и сменилось стандартной брезгливостью.

Было жаль потраченного времени.

Устинов посмотрел на сталисто-блестящую задвижку дверного замка.

Но он уже прежде использовал попытку побега, бросив отца и его... женщину. Теперь она не казалась ему любовницей... Бросил отца и ее, не желая мучиться вместе с ними, струсил, прикрывшись благородным непониманием того, может связывать этих людей. Казалось, еще немного — и их голоса зазвучат тут, из комнаты выйдет бывший великан, растерянно улыбнется: «Ступай-ка домой, сынок, все равно ничего лучшего нигде не найдешь».

Но для этой чужой женщины, нелепо искавшей выход из своего одиночества, отказ был бы жесток. Устинов отвергал квартиру, а не ее, — надо было сказать именно так, не причиняя боли.

— Я подумаю и позвоню вам.

— Ну позвоните.

На улице он понял, почему у нее был насмешливый голос: она не дала телефона.

Что же с ним происходило? Его сопровождало постояное состояние неудовольствия, все окружающие казались ему униженными разочарованием.

Он съездил в детский сад и гулял с дочерью в сосновой роще у стадиона. Глядя, как она собирает на снегу шишки и складывает на пеньке для белочек, Устинов, испытывал радость за здоровую маленькую Дашу, весело встретившую его и легко забывшую об их разлуке. Через час он отвел ее обратно, она спросила:

— А ты на работу? — пошла к детям, копавшим красными лопатками сугроб.

Он погасил свою тревогу, убедился в том, что с дочерью ничего не случилось, и ушел с еще большей горечью. Дашина невнимательность объяснила, что он мог бы и не приходить.

Устинов представил, как жена после работы заберет девочку, они придут домой, включат свет, переоденутся, и для них начнется обычный домашний вечер, спасающий человека от всех дневных ударов.

Он ехал в трамвае. От печки горячо дуло, отогревало замерзшие ноги. Потом он уступил место инвалиду и стоял в хвосте вагона рядом с двумя девушками.

У него и прежде не было этих тихих вечерних часов. Устинов боялся выйти из дневного ритма, боялся влезть и долги у будущего и торопился, торопился. Часы жизни были сжаты в кулак, и Валя, наверное, тоже была сжата в том кулаке, обязанная понимать Устинова, жалеть и ждать. Еще чуть-чуть, и они миновали бы самое трудное. А теперь кончено. Не достигнув даже первой вершины, материального благополучия, семья разваливалась.

На остановке вошло много народа, Устинов стоял совсем близко к девушкам и смотрел то на них, то в окно. Ему было видно два полупрофиля, а дальше — наплывание серых столбов, автобус, движение неподвижных домов, разворачивающихся вслед за поворотом трамвая. В Устинове что-то замкнулось, и размытые полупрофили обрели четкость и, обретя ее, оказались для него двумя берегами бесконечной реки, которую он хотел преодолеть. Одной девушке не было двадцати лет, второй было около тридцати. Они представляли собой два рубежа женской молодости. Первая — по-детски румяная, с упругими щеками, вторая — с чуть суховатой, слабеющей кожей. «Я же многого добился, подумал Устинов, оправдываясь. — Время все равно бы ушло, чем бы я ни занимался. Но я удержал его, стал сильнее, обеспеченнее, влиятельнее. Что еще я мог?»

Он знал, что виноват. То, что он ехал не домой, а в чужой дом своего старого друга, где он ощущал бездомность, подтверждало его вину. Теперешнее состояние называлось — антилюбовь. Вот тут, возможно, и была главная причина устиновского настроения. Его юность растратила свои силы на создание собственной независимой территории, крепости из денег, служебного положения, опыта стойкости и знания опасностей семейной жизни. Он чувствовал себя вооруженным для любой борьбы, однако не за что было бороться. Что изменится, если он напишет еще одну книгу и добьется репутации первоклассного специалиста или руководителя? Кроме удовлетворения любопытства и жажды движения, уже познанного им, ничего нового с Устиновым не произойдет. Будущее предлагало цель бесчисленных повторений.

Устинову стало холодно от своего предвидения.

«Я уже не так люблю ее, — думал он о жене. — Но, теряя, я снова люблю. Не представляю себя без Даши, а могу без нее жить».

Ковалевский хотел развеять эту печаль, наводившую на него тоску. Устинову надо было встряхнуться, завести себе девчонку...

— Институт любовниц, — сказал Тарас, — помогает легче вынести идиотизм семейной жизни.

Единственный старый друг мог помочь Устинову точно так же, как помогал Устинову молодой хирург-грузин. Тот бодро разговаривал с лежащим на операционном столе Михаилом, ловко разрезал тихо треснувшую кожу его живота и, ковыряясь в жгучей боли, расспрашивал о тайнах устиновской профессии. «Мы знаем мотивы многих поступков и поэтому циничны, — хрипло изрек Устинов. — Вы привыкли к нашим страданиям и жестоки». Разговор выдохся, прежде чем отрезали аппендикс; Устинов был вынужден смотреть в потолок и вполголоса петь.

И тут Ковалевский оглушил его.

— У нас есть один парень. Наш ровесник, тоже приехал в Москву из провинции. Ему позвонила девушка, его первая любовь. Когда-то они даже хотели жениться, но были слишком зелеными, испытывали друг друга разными фокусами. Она умела помучить. А сейчас ей за тридцать. Хочет, чтобы он на ней женился. А что ему делать? Первая любовь — это первая любовь. Она проходит, забивается разной дрянью, но нет ничего живее первой любви. Он встретил ее. Она, конечно, уже не та. Похожая, а не та. Глаза затравленные. Пожелтела. В первую минуту он даже обрадовался. Очень уж хотелось обмануться, добиться несбывшегося. А потом — нет, голубушка, прошлого не воротишь. Но все равно ее жалко. И отказывать нельзя, и соглашаться невозможно. Что ты ему посоветуешь? Ты, специалист?

Устинов догадался, кто скрывался под словами этот парень, и сказал:

— Все бывает. Но я сам не знаю, что мне делать... Расскажи-ка что-нибудь веселое.

— Веселое? У нас все веселое. Только не надо сильно задумываться, а то станет слишком весело. — Ковалевский опустил голову.

— Ее зовут Маша? — спросил Устинов.

— С ума сошел? — улыбнулся Тарас.

Они с Машей, наверное, не любили друг друга, иначе бы все вышло по-человечески.

Устинов вспомнил древнеславянский образ, вилу, надменную девушку, наказанную богом. Ее ноги превратились в копыта, и она скрывает их длинным белым платьем. У нее бледное красивое лицо, золотисто-русые волосы опускаются до земли. Стан тонок, тело прозрачно и легко. Кто увидит вилу, тоскует по ней всю жизнь и может умереть от тоски. Ее горящие глаза всегда будут стоять перед ним, всегда будет слышен ее очаровательный голос...

«Что он хотел этим сказать? То, что Маша превратилась в ведьму? Все бабы ведьмы, ха-ха».

— Забудь про нее, Тарас. Так лучше всего. Подвели под юношескими воспоминаниями черту. Ты завоеватель. У тебя нет другого выхода потому, что ее ты уже не можешь завоевать. Мы хотели завоевать Москву, бесконечно плыли в ее холодных волнах, надеясь только на себя и не зная, выплывем ли к твердой земле. Помнишь, как Полухин выбросился с пятого этажа нашего общежития? Никло не доплыл. Одни переженились на своих провинциальных невестах, другие не смогли вырваться из ярма поденщины, третья озлобились. Полухин не объяснил, почему он решил покончить с собой, а предположения всего лишь полуправда. Похоже, он плюнул нам в лицо и пошел ко дну, не желая бороться. Это мужество слабого. Ты не ходил на панихиду, а мне хотелось посмотреть на его лицо. Но лица мертвецов одинаковы. У меня тоже появилась мысль о смерти, даже не мысль, а какое-то состояние тупика. По-моему, это бывает с каждым, кто начинает задумываться. Вот видишь, у тебя тоже это было... Я же говорю, с каждым. Особенно с такими, как мы, провинциалами. Мы очутились в этом бегущем городе лет на десять впереди своего времени. А может, и на двадцать. Тебя отделяет от Маши целая вечность. Куда там преувеличиваю! Нисколько не преувеличиваю! В тебе опыт пятидесятилетного мужчины. И карьера, и любовницы, и этот столичный нерв... Когда исследуешь структуру отношений в семье, все тенденции будущего видны именно на московской семье, — и однодетность, и повышенная самостоятельность, и отчужденность, и нежелание закабалиться большим количеством детей. Я сужу по себе. Валентина москвичка. Была бы она другой, нарожала бы кучу детей и была бы счастлива. Впрочем, ерунда! Я зарапортовался. Я не могу быть объективным, говоря о своей семье. Но тебя-то я вижу острее, чем себя. Я все еще сопротивляюсь с крепким консерватизмом провинциала, а ты приспособился лучше. Да, все подпадает под социологические законы. Приспособление и оппозиция, — вот две категории социальных действий, как мы учили по Щепаньскому. Поэтому ты поднялся выше, поэтому тебе... (не нужна Маша, но этого я не скажу) поэтому ты свободнее.

— Эге! — засмеялся Ковалевский. Я свободнее? Это прямо гегелевские штучки с господином и рабом... Давай выпьем за его бессмертную душу!

Белая бутылка в матовой испарине, желто-оранжевая струя из жестянки: пили водку с апельсиновым соком. Ковалевский отпил глоток, презрительно поморщился и сходил на кухню за чистым стаканом. Выпил неразбавленной горькой, снова вышел и вернулся с двумя солеными огурцами.

— Я никого не боюсь, — сказал Ковалевский. — Господин не боится смерти, и потому он господин. А я приспособился, я раб, я конформист! Ты хочешь открыть Америку? Не старайся. Я боюсь только за тебя. Помнишь, как мы были на войне? Если бы я не боялся за тебя, Щербаков со всей своей дикой копной не смог бы отвертеться... А сейчас ты влезешь куда-нибудь, и я кинусь за тебя в драку, хотя это, может, не очень вяжется с моими планами.

— Ты меня смешишь, — сказал Устинов.

— Это действительно так. Когда ты стал заместителем Николаева, мне это не понравилось. Ты попал в такие игры, которые не для тебя. Ты ученый, а не администратор.

— Какой там ученый!

— Причем романтик. Ты не представляешь, сколько людей метили на твое место и скольким ты стал врагом.

— Да, да! — как бы обрадованно улыбнулся Устинов. — Мы друг друга едим и тем сыты.

— Тебе кажется, тебя всегда будут любить только за то, что ты Миша Устинов, никому не желающий зла и старающийся искать справедливость.

— Ты не лепил из пластилина?

— Старый облезлый идеалист! Твое здоровье.

— В детстве отец лепил со мной разные машины, корабли, мотоциклы. А я ломал и лепил по-своему. Все смешивалось в кучу. Отец приходил с работы, разбирал эту кучу и снова лепил. Мать говорила: «Тебе не надоело? Он все равно сломает». Отец отвечал: «Сломает, а я сделаю».

— Но твоего отца сломали.

— Не думаю.

— Ты сам говорил, что его сломали.

— Сейчас я так не думаю. Уйдя от жены, заметно умнеешь.

— Умней, это не повредит. Пора иметь представление не только о себе, но и о других. А для других Устинов выскочка. Сколько раз я твердил забудь, что у тебя там были друзья-приятели. Теперь ты над ними. Ты принадлежишь к высшему эшелону. Вспомни, что я советовал?

— Ладно, Тарас. Может, я дурной руководитель. Что ты насел на меня?

— А я советовал сразу собрать весь народ и отдать любое распоряжение. Хотя бы потребовать короткий отчет в пять строк. Они бы сразу смекнули, что ты человек дела и тебе надо повиноваться... Почему ты никогда не говорил мне о своей квартире?

— Тесная квартира, сам знаешь.

— Сейчас, пожалуй, пора тебе помочь. Раньше я вряд ли мог. Мы должны быть вот так! — Тарас поднял сжатый кулак. — Как тогда на войне. Я знаю, если потребуется — ты отдашь мне последнюю рубаху. Даже если ее надо будет снять с Николаева. Верно, Михайло?

— Почему с Николаева? — спросил Устинов.

— Всяко может быть. А на друга я могу положиться. Ну выпьем за твою новую квартиру. Все будет хорошо.

— Слабо верится.

— Ничего, пока мы вместе — мы сила. Почему не пьешь?

— Я пошел спать, — сказал Устинов. Он стал разбирать тахту, вспоминая свое уютное ложе в раскладном кресле, похожем на узкий гроб. Даша уже спала, Валя гладила на кухне или смотрела по четвертой программе какой-нибудь старый фильм.

«Ты довольна?» — спросил он ее.

«Как видишь. Ничего страшного не случилось. А ты как?»

«Ложусь спать».

«Мама обещала познакомить меня с одним летчиком».

Устинов спал. Ему снился летчик в синей форме с золотыми нашивками — сидит в его кресле и говорит: «Что за мужик у тебя был? Не мог даже приличной тахты добыть».

Утром в Филиал-2 приехал Николаев. Он по привычке обошел всех, обласкал и, зайдя к Устинову, деловито сказал, что в три часа едет на разговор к Семиволокову. Устинова директор не ласкал, был с ним либо дружески ровен, либо серьезен.

— Подготовьте мне материал для встречи, — сказал Николаев. — Черт его знает! То не принимал, то вдруг зовет. — Он прошел к окну, потрогал глыбу кварцита. — Я ему приготовил сюрприз. Он думает, что я его боюсь!

Над моложавым скуластым лицом Николаева возвышался примятый седовато-русый хохолок, придававший ему сходство с полководцем Суворовым.

— Но я его, конечно, боюсь, — признался он. — Это лишь в нашем Филиале никто директора не боится.

— Подпишите письмо, — Устинов протянул отпечатанную просьбу о дополнительной ставке машинистки.

Отодвинув лист и вскинув голову, Николаев прочел.

— А тут все правильно? Что говорит Киселев?

— Он еще не понял, что теперь наши нужды — это и его нужды. Нам без третьей машинистки не обойтись.

— Да, да. Рост штата — это признак здоровья организации. — Николаев наклонился к столу и разборчивыми круглыми буквами написал: «Пав. Николаев». — Конечно, это отправим по почте?

Он не хотел просить у Семиволокова и передавать ему письмо, так следовало понимать вопрос. Устинов кивнул.

— Как нам нужны дельные люди и как быстро мы от них устаем! — вздохнул Николаев и неохотно опустился в кресло. В сером костюме с жилетом, в голубой сорочке он сидел в такой же свободной позе, положив ногу на ногу, как и его заместитель Устинов, словно являясь мимолетным отражением некоего будущего Михаила.

На Устинове был поношенный костюм. Он подумал, что семейная неурядица, квартирная проблема, хлопоты о новой машинистке — все это и есть старый привычный костюм.

Через дорогу в двух окнах горел свет, подчеркивая подслеповатость декабрьского утра.

— А что бы нам попросить у Семиволокова? — вымолвил Николаев. — Давай прикинем. Командировочный фонд поднять тысчонки на три. — И добавил: — Ладно, это я сам знаю! Нет ли у вас забавных фактиков для светской беседы. Не все же он будет поучать меня!

— Деньги для массовой работы и анкетирования, диктофоны, — напомнил Устинов.

— Знаю, знаю. Сейчас ко мне придет Киселев. У него желание провести что-то вроде переаттестации некоторых сотрудников. Может, и нужно? — Однако его тон говорил, что на самом деле это никому не нужно, неинтересно, что лучше послушать фактики, чем идти да сдерживать Киселева.

— Киселев хочет, чтобы вы посмотрели правде в глаза.

— А она у вас очень некрасивая? — улыбнулся Николаев. — По-моему, вы по молодости лет желаете острых ощущений. Если считаете, что, уволив одного-двух недотеп, вы устроите революцию, я, пожалуй, готов. пойти вам навстречу. Всегда можно кого-нибудь заменить, как это ни хлопотно. Но через год вы успокоитесь, и тогда не исключено, что пожалеете Галактионова, или Ярушникову, или кого-то там еще...

Почудилось, что Николаев просит пожалеть его самого, — чувствует, что не пожалеют, заставят согласиться с переаттестацией, а просит. Но, дав им власть, он должен был знать, что они попытаются устранить того, кто мешал их новой власти и видел в них подростков.

«Из-за его нерешительности я не получаю квартиры, подумал Устинов. — У нас нет лидера. Всех связывают лишь силы неприязни».

И еще подумал: «Он мой учитель».

— Правда всегда красива, — сказал Устинов. — Вот, вспомнил для вас. Одного старшего лейтенанта, фронтовика, один майор решил отчитать на дружеской вечеринке. А на столе стояли прекрасные для сорок седьмого года харчи — макароны по-флотски.

— Это вещь! — цокнул языком Николаев, не заметив, что рассказываемая история начинается точно так же, как было с ним самим, и что Устинов возвращает ему его же рассказ.

— Майор был тыловая зануда, пилил старлея. А тот застегнул воротничок: «Слушаюсь, товарищ майор!» И вылил ему на голову полную миску.

— А! — засмеялся Николаев. — У Семиволокова, поди, макарон не будет. Да и старший лейтенант постарел. Ну где же фактики?

— Ничего особенного нет, — сказал Устинов. — Он любит крупные события, а сейчас идут лишь намеки, многоточия, пунктиры... Ничего цельного. Хотя, если подумать, кое-что просматривается. Ну вот вам. Из Академии педнаук прислали одну анкетку школьников. «Какие черты характера важны для семейной жизни?» Девочки-девятиклассницы дружно отвечают: «Сила воли». Каково? Не завидую их семьям.

— Акселераты, — заметил Николаев. — Кстати, у него дочка в десятом или девятом. Это как раз для него... Да, Миша! Что же вы молчите? Надо бы и о вашей квартире поговорить. Не любите просить... Это гордыня.

— А вот анализ современных журнальных рассказов о семье, — продолжал Устинов. — Мужчины там в большинстве случаев творческие личности, жены — скромные их подруги, воспитывают детей, ведут хозяйство, заботятся о муже. Патриархальная идиллия. А на самом деле писатели показывают только то, что и они не успевают отражать перемены.

— Я давно ему говорил о вашей квартире, — сказал Николаев. — Он обещал. Что я еще могу?

Валя была весенней девочкой, прыгающей по расчерченным на солнечном асфальте классам. Она выходила из октябрьского леса, в ее желтовато-русых волосах блестели паутинки бабьего лета и застрявшие еловые иголки. От зеленоватых глаз веяло радостью жизни, а в углах губ таилась робкая печаль. Она была рябиной, выкопанной Устиновым в лесу и посаженной ею напротив углового окна садового домика. Она была Дашей, внуками и правнуками Устинова. Но почему же так получилось? Куда оно вдруг ушло?!

— В конце концов у вас будет все, — сказал Николаев. — Даже быстрее, чем вы думаете.

Вошел Киселев.

— Ага, вы здесь, — усмехнулся, прислонился к стене и сложил руки на груди.

— Разговариваем о жизни, — с оправдывающейся интонацией сказал Николаев. — Сейчас, Андрей. Или у вас что-то срочное?

— Нет, не очень. Пора подвести итоги года.

Это был декабрь, не на что было надеяться; все, что должно было случиться, уже осталось позади.

— Я подписал письмо о третьей машинистке, — поделился Николаев. — Как думаете, дадут?

— Но не просить же нам полмашинистки? — спросил Устинов. — Каждый месяц некому печатать почти триста страниц.

«Я правильно сделал? — так, казалось, вопрошал Николаев. — Если я ошибся, то нечаянно, меня подталкивал Устинов».

Опасаясь Киселева, он давал ему знать, что даже в мелочах желает советоваться.

— Могут и не дать, — сказал он. — Устинов смошенничал: приписал лишний объем перепечатки.

— Зачем, Миша? А если проверят? — Николаев отступал от Устинова.

— Не проверят, — сказал Киселев. — Просто нехорошо.

— Да! — буркнул Николаев. — Вы ставите меня в неловкое положение. Сперва надо было посоветоваться с Андреем, он опытный работник, работал в ГлавНИИ.

— Советовались, — улыбнулся Киселев. — В общем-то, тут большого криминала нет. Машинистка нам нужна, но формально...

— Формально, формально! — повеселел Николаев. — Любите вы наводить тень на плетень. Я и сам вижу, что без машинистки мы зашиваемся.

— Пора нам освобождаться от балласта, — сказал Киселев. — Может, пойдем к вам в кабинет?

Его жесткий тон сдавливал мягкую веселость Павла Игнатьевича. Он, не грозя, грозил и, не приказывая, приказывал. За ним стоял незримый механизм, поставивший Киселева сюда.

— Вы готовы начать? — Николаев не стал уклоняться и пошел на скрытое столкновение. — Садитесь. Я к вашим услугам.

— Принесу дневник, — Киселев как будто пообещал принести оружие и вышел.

— Я ему не по зубам! — сжимая вокруг рта и глаз складки, произнес Николаев. — Он хочет, чтобы я разрушил своими руками все, что создал.

— Напрасно вы так думаете, — ответил Устинов. — По-моему, он просто хочет прикинуть итоги года.

— А, и вы тоже? — удивленно усмехнулся Николаев. — Но вы же знаете, что для меня Филиал — это я. Любого ударь — больно. Он хочет доказать, что... — Появился Киселев. — Что ж, доказывайте, что мы дурно работаем! — оскликнул тонким голосом Николаев. — Вы уже три месяца у нас. Пора досконально разобраться в наших делах.

Киселев будто не услышал насмешки, сел в кресло рядом с Устиновым и стал перечислять выполненные и невыполненные темы из годового плана, называя отделы, заведующих и исполнителей. Он вспоминал, по чьему заказу проводилось то или иное исследование, какие ожидались результаты и какие методы применялись. Казалось, он поставил себе цель показать, как глубоко он вник в дела новой службы, не принимать в расчет избегающий однообразия ум директора и, даже наоборот, заставить Николаева набраться терпения. Закончив с одной темой, Киселев ставил в блокноте крестик. Николаев смотрел на его авторучку и покачивал ногой.

Фразами о деле рисовалась картина жизни страны, напоминая Устинову его прошлое участие в безбрежной жизни, наводила на мысль об умелом планировании в Филиале-2. Даже невыполнение четырех тем Киселев подал сдеранно, объяснив Николаеву, который наверняка не знал всех обстоятельств, эти объективные обстоятельства.

Накануне они оба, Киселев и Устинов, пришли к тому, что благополучие Филиала-2 обманчиво. Часть работ отдавала сладеньким привкусом элегантного повторения общеизвестных истин, которые были острыми немало лет назад. Другие работы были старательно орнаментированы тревожными прогнозами и пошловато-критическим отношением к тому, что происходит в исследуемых областях, из чего невольно следовал вывод, что больной тяжел (вместе с тем больной строил, пахал, добывал уголь, учил детей, жил здоровой жизнью, не подозревал, что его дела так плохи). И все прогнозы объединялись одним свойством— они были бесполезны.

Теперь Киселев должен был сказать именно о бесполезности, чтобы заставить Николаева признать, что виноваты не объективные обстоятельства, но вполне конкретные работники.

Готовясь к этому разговору, Киселев и Устинов почувствовали, что они неожиданно объединились для того, чтобы уничтожить превосходство Николаева, объединились, однако, без дружеской симпатии, холодно и расчетливо, принимая неизбежность своего союза.

Закончив расписывать, насколько все благополучно, Киселев виновато-иронично поглядел на Павла Игнатьевича. Начиналось главное.

Николаев переложил ногу на ногу. У него был вид добродушного, чуть усталого отца двух взрослых сыновей, который с удовольствием наблюдает за своими нетерпеливыми порывистыми наследниками.

— А вот по другим позициям получается хуже, — с сожалением сказал Киселев. — Например, не все выполняют план по печатным листам.

— По печатным листам? — переспросил Устинов, давая понять, что Киселев отклоняется.

— По печатным листам? — повторил и Николаев, точно хотел сказать: «А что это за ерунда, сынок?»

— Почему вас это удивляет? — Киселев перевернул страницу и провел авторучкой сверху вниз.

— Формальный показатель, — сказал Николаев.

— Формальный для тех, кто работает! У нас же привыкли к благополучию отчетов и напялили шутовской наряд на все попытки администрации проконтролировать работу.

Похоже, Киселев раздумал спорить о практической ценности работ Филиала-2, опасаясь, по-видимому, что его метод измерения может быть опровергнут Николаевым, мнение которого о невозможности быстрого использования исследований он знал. Устинов понял, что Киселев решил наступать на узком участке, где директор не мог укрыться за туманом красноречия и где, пусть и формально, имелись бесспорные доказательства.

Пока сходились хладнокровная страстность Киселева и неазартное упорство Николаева, в те же минуты в другой комнате за столом, под стеклом которого лежало несколько больших фотографий, сидела и курила круглолицая женщина с крашеными рыжеватыми волосами. Кларисса Владимировна Зайцева, так ее звали, в прошлом была переводчицей. Фотоснимки, где она была запечатлена с зарубежными и отечественными политическими деятелями, свидетельствовали о ее высокой квалификации, некотором тщеславии и том, что раньше она выглядела моложе и задорнее. Ей был сорок один год; ярче заиграла косметика, на шее появилась цепочка с медальоном, скрывавшими увядающую кожу: большие глаза, прежде имевшие выражение наивности и простоты, стали задумчивее.

Усилия Киселева были направлены к тому, чтобы Николаев согласился уволить Зайцеву. Она числилась в отделе массовой работы, но занималась не тем, чем должна была заниматься, а варила сотрудникам кофе, организовывала маленькие застолья в дни рождений, содержала в шкафу коллекцию камней, завела аквариум с золотистыми барбусами, цихлидами и гупиями. Когда Зайцева все-таки отвлекалась служебными делами, ведя переписку с периферией или сочиняя какой-нибудь отчет, то становилась беспомощной, жалкой и строптивой. Киселев перечислял все, что не сделала Зайцева, а Николаев недоверчиво слушал, щурясь и морщась.

Зайцева придавила в пепельнице сигарету, вытащила из ящика кулек с сухим кормом, пахнущим воблой, и высыпала щепоть на зеленоватое зеркало воды. Рыбки выплыли из водорослей и закружились. Потом она полила на подоконнике маленькие пушистые кактусы в крохотных горшочках.

— Мне тоже жалко ее, — отрывисто сказал Киселев. — Хороший человек, но она нам не подходит. Дадим ей месяц, пусть ищет себе другую работу.

По выражению его голоса слышалось, что ему ее не жалко, а лишь неприятно заниматься этим делом, и, заканчивая его, он доволен собой.

— Вы ошибаетесь! — возразил Николаев, показывая, что он знает больше, чем они предполагали. — За конференцию в Пензе ей можно начислить один печатный лист. За дискуссию в газете — тоже лист. Да еще за анкету по соцсоревнованию положим хотя бы пол-листика. И еще... — Он повернулся к Устинову: — И еще...

Устинов молчал.

— Маловато, Павел Игнатьевич, — заметил Киселев.

— Негусто, — согласился Николаев. — Но она первоклассная переводчица!

— Да, она получает прибавку за язык, — кивнул Киселев. — Но если вы будете делать на этом ударение, мы не сможем дальше разговаривать. Она непрофессионал.

Устинов молчал, не желая произносить ни слова ни в защиту, ни в осуждение Зайцевой. Он растерялся перед силой, которая вела их с Киселевым и которую он уже почти принял. Чтобы избавиться от своего малодушия, Устинову не требовалось что-либо говорить. Киселев избавлял его от внешней черной работы. Он знал, что, увольняя ненужного работника, мешающего делу, он принесет пользу делу, себе, организации. Но у него было ощущение нечистоты, Николаев снова посмотрел на Устинова.

— Хорошо, пусть она уйдет. А дальше что? Чего вы хотите? Человек никому не мешает, поддерживает в наших стенах домашнюю атмосферу...

— Значит, вы против? — спросил Киселев, словно говоря: «Я так и знал». — Раньше Филиал-2 был мечтателем, теперь стал Обломовым. Вам не с кем пойти в разведку. Не с домашней же атмосферой!

— Не надо судить о том, чего вы не знаете, и дай вам бог никогда не знать! — с укором произнес Николаев. И, как всегда, когда он вспоминал войну, он забывался и уходил в прошлые молодые годы, лучше которых у него не было. — Кто только правосуден, тот жесток. Вот послушайте, что я вам скажу. У нас в военном училище был Генка Тихомиров. Мой дружок еще по школе. А время — сорок первый год, кормят плохо, хлеба и то в обрез. Как дежуришь на кухне, прихватишь чего-нибудь. Тихомиров стащил банку тушенки и попался. Тут уж не до шуток. Грозит самое малое — маршевая рота. Судит трибунал, а я там заседателем был... И отправили Тихомирова на фронт. А через месяц матери похоронка пришла.

Считая, что о Зайцевой больше говорить не стоит, Николаев подошел к окну и приоткрыл раму. Низкое зимнее небо лежало на домах. По-прежнему горел свет в двух окнах. Слитным глуховатым стуком прозвучал внизу трамвай.

— Если можно обойтись без жестокости, давайте обходиться без нее, — сказал Николаев.

Наверное, он решил, что убедил заместителей. Стоило ему вспомнить одну из неразрешимых задач жизни — и перед ней они оказались беспомощными. Но и Павел Игнатьевич был здесь таким же беспомощным: ни тогда, ни теперь он не знал, как виноват он в гибели Тихомирова? Может быть, и не виноват, только его причастность к ней была налицо.

Николаев не верил в силу своей нынешней власти и догадывался, что почти все его силы идут не в дело, а на ношение ее тяжести. Избежать этого он мог лить тогда, когда добровольно отказывался от своего преимущества перед людьми, и они, не чувствуя принуждения, легче и лучше делали свою работу. Если Николаева вынуждали наказывать, он выбирал небольшое наказание и сам объяснял наказанному, за что тот наказан. Ему нравилось даже то, что у него не стесняются занимать деньги. Иногда он ощущал, что он неплохой глава семейства, и охранял это ощущение.

Нарисованная Киселевым картина благополучия польстила ему. Механизм, работал надежно, а некоторые отклонения не представляли опасности.

В эту минуту Клара Зайцева вытащила из сумочки листок бумаги и стала читать вслух:

— Январь — гранат, февраль — аметист, март — яшма, апрель — бриллиант, май — изумруд, июнь — халцедон, агат, июль — рубин, август — сардоникс, сентябрь — хризолит, октябрь — аквамарин, ноябрь — топаз, декабрь — бирюза...

Сидевшая против нее заведующая отделом Сафонова улыбалась. Ей было интересно наблюдать за женственной, мило верившей в разную чертовщинку Кларой. Хотя время от времени Сафонова жаловалась на свою сотрудницу-неумеху, сейчас она испытывала что-то похожее на удовольствие обладания дорогой безделушкой.

— Ты родилась в феврале? — спросила Зайцева. — Значит, твой камень аметист. Его называли и епископский камень, епископы носили перстни из аметиста.

— Хм, значит, это не женский камень, — неодобрительно сказала Сафонова. — Нет, почему же. По-другому он называется вдовий. Он такой грустный, фиолетовый. Считалось, что он утешает и предохраняет от пьянства.

— А мне больше подходит бирюза.

— Ну носи бирюзу. По восточной легенде — это кости людей, умерших от любви.

Устинов не питал к Зайцевой сильных чувств антипатии. В ней было что-то жалкое и славное. Но в создавшемся положении, чтобы разрушить крепость добродушного эгоизма Николаева, он должен был преодолеть в себе слабость сострадания.

— Что ж! — с угрозой произнес Киселев.

Пожалуй, к бою. За Кларой стояла бесформенная мягкая фальшь, за ними — деловое однообразие конвейера. Они держали руль в своих руках и были обязаны представлять, что последует за каждым километровым столбом производственной дороги, широкое ли шоссе или закоулки и тупички, пригодные лишь для упряжки неторопливых волов. Быстроходный автобус Филиала-2 был создан для магистралей, и тот, кто управлял им, был обречен монотонному пространству.

— Наверное, за Зайцевой последуют другие? — спросил Николаев.

— Увы, это неизбежно, — сказал Устинов.

Окно дрогнуло и распахнулось. Сквозняк толкнул дверь, смел на пол бумаги. Голубой попугай влетел с улицы в комнату, пронесся перед Устиновым, задев его лоб крылом, и сел на колени Киселева. Сквозняк ударил обратно, дверь и окно захлопнулись.

— Какой-то странный воробей, — удивился Николаев.

Попугай оставил на блокноте беловатую каплю и перепрыгнул на стол.

— Лови! — шепнул Киселев.

Устинов схватил птицу, ощущая в ладони хрупкое тело.

— Попугай! — вымолвил Николаев. — Наверное, там у вас открыто окно? — Он погладил голубую головку. — Эх, ты, пичуга! — отступил и поднял с пола письмо со служебной карточкой. — Все пишут, Миша?

— Пишут. И конца не видать.

— Хорошо, я пойду. Мы еще поговорим. — Он хотел было положить поднятое письмо, но снова поднес его поближе и дочитал до конца.

В письме было написано: «Здравствуйте, дорогой Михаил Кириллович! Мне двадцать лет, я работаю в проектном институте. Член комсомольского бюро, перворазрядница по баскетболу. У меня есть парень. Мы с ним встречаемся. Нам кажется, что мы любим друг друга. Но ему сейчас надо уехать на целый год, и я не знаю, что делаль? Некоторые мне советуют: «Будешь глупой, если будешь ждать. Он там женится, а ты останешься». А другие говорят: «Жди, ведь вы любите друг друга, вы красивая пара». А я не знаю, что делать. Посоветуйте мне, пожалуйста, стоит его ждать?»

— Что вы ей ответите? — улыбнулся Николаев.

— Пусть играет в баскетбол, — сказал Устинов.

— Да, верно. Ну мы еще поговорим. — И Николаев вышел.

Киселев взял попугая, подул в его приоткрытый клювик и вздохнул:

— Глупая птица. Простудишься.

Он тоже ушел.

Действительно, в его кабинете окно было приоткрыто и попугай, вдохнувший декабрьской сырости, после полудня сдох. Огорченный Киселев предполагал, что кто-то хотел досадить ему, и, отвечая Устинову, говорил:

— Конечно, я понимаю... Все равно не верится, что он сам вылетел. Кажется, Клара покупала... да, Клара... этих попугаев, а как стали мы про нее говорить, он нагадил на мой блокнот и лапки кверху.

Татьяна Ивановна завернула трупик в бумагу и вынесла в туалет.

Семиволоков принял Николаева тотчас, как секретарша доложила о его появлении. Не успел Павел Игнатьевич дойти до середины малинового ковра, устилавшего пол кабинета, как директор ГлавНИИ, словно выброшенный из-за стола, подпрыгивающими энергичными шагами выбежал ему навстречу, радостно улыбаясь всеми морщинками широкого мужицкого лица и поблескивая золочеными очками. Еще не пожав протянутой руки, Николаев ощутил толчок невидимой силы, окружавшей Семиволокова. Когда узкая ладонь цепко схватила его ладонь, дергая ее вниз, и глаза из-под стекол дружелюбно впились в него, Николаев уже был схвачен той силой. Он знал, что будет сопротивляться ей и что она не заметит его сопротивления.

Радушие Семиволокова еще ничего не означало. Он встречал им всех посетителей, и оно не мешало, если было необходимо, выкручивать им руки. Он не любил Николаева, как не любят прежних кумиров, увидав их вблизи и разочаровавшись. Может быть, даже не нелюбил, а просто уже ничего не ждал от него и без сожаления заменил бы другим.

Коренастый, с круглыми плечами и утиным носом, Семиволоков в глазах Николаева оставался таким же провинциалом, каким был десять лет назад. Блеск полированных столов, дубовые панели стен, кондиционер — весь простор кабинета казался полированной коробкой, тесной для энергии, которая колотилась в этом тяжеловозе.

— Как здоровье, Павел Игнатьевич?

— Ничего, спасибо. Иногда бессонница мучает.

— Как внук? — Семиволоков нажал клавишу переговорного устройства. — Две чашки, Леночка! — приказал бесцветно-вежливо, вполголоса. — Тоже за ЦСКА болеет?

— За ЦСКА! — ответил Николаев. — Даже поет: «За ЦСКА, за лодину, за велу мы глянем длужное ула».

— Говорят, вы ходите и на дубль?

Поднос с чаем, дыхание пара над чашками, сосредоточенный на струе чайника взгляд девушки, «Спасибо, Леночка», «На здоровье», бойкие икры, бойкие икры, бойк... и дверь закрылась.

— Вкусный чай, — похвалил Павел Игнатьевич. — Знаете, забавные вещи творятся с молодым поколением. Мне прислали одну анкету. Девятиклассницы отвечали на вопрос, что главное для их будущей семейной жизни? И ответили: сила воли. Это ведь девочки!

— А что вы хотели? Чтобы они сейчас вышивали гладью?

— Но ведь девочки! Это вам не суворовское училище. Будущие матери.

— Не преувеличивайте. Матери — это одно, а будущие матери — совсем другое. У меня создалось впечатление... Посмотрел ваши работы за текущий год — отрываетесь от жизни!

Дружелюбно улыбался, казалось — шутит.

Николаев почувствовал, будто сейчас его отец выйдет в сени, сдернет со стены вожжи и выпорет его. Так было с четырнадцатилетним мальчишкой, попробовавшим курить. В тридцать восьмом отец утонул, спасая отца Генки Тихомирова, когда в студеной осенней реке перевернулась рыбацкая лодка.

— Что происходит, Павел Игнатьевич?

И Семиволоков доказал в простых выражениях, что Филиал-2 похож на микроскоп, в который рассматривают несколько волосков на ноге огромного слона.

Николаев защищался рассудительно, с улыбкой... Почему-то мешало глубокое кресло, из расслабляющего лона которого надо было бы вырваться. И собственный голос! Просительный, пугливый фальцет, перемежающийся тонкими прокладочками задумчивого баритона!

— Возможно, я больше не устраиваю вас как директор Филиала-2?

Вот и хорошо, что сказал. Страшно до атаки, потом весело.

— Еще чайку, Павел Игнатьевич? Пока не остыл.

— Нет, спасибо.

— Я все-таки налью. Вот так. Некоторые любят кофе, а по мне лучше чая ничего нет. На даче я из самовара люблю... У вас где дача?

— У меня нет дачи.

— А казенная? Берите казенную. Мы с вами крестьянские дети, выросли на земле, дергали на грядках морковку... Меня бабка полуденкой стращала: мол, живет в огороде такая стервоза, тебе ухо отхватит... А ведь действительно в славянской мифологии была полуденка, русоволосая дева, похожая на облако. Она летала над полем, охраняла его. Что-то вроде сельскохозяйственного божка. К нам, на Урал, она уже старухой дошла. Старуха, оно страшнее... В общем, пишите-ка заявление на дачу... — И, будто закончив с приятным для Николаева, Семиволоков коротко сказал: — Мы скоро вас заслушаем, чтобы оживить вашу деятельность. Как вы на это смотрите?

— Прекрасная мысль! — усмехнулся Николаев. — Надеюсь, дадите время подготовиться?

— Где-нибудь в конце первого квартала. Но мы еще уточним. — Щелчок переговорного устройства. — Леночка, где Кулагин?

— Моему заместителю Устинову нужна квартира, — сказал Николаев.

— Что?

Павел Игнатьевич повторил громче.

— Ага... Это тот, которого вы тянете?

— Кулагин, — произнес Леночкин голос.

Семиволоков снял трубку телефона:

— Борислав Григорьевич! К маю подготовьте домик в Холщевиках для Николаева!.. Это ваша забота. Нет, еще не все. Сколько квартир за последние три года мы выделили Филиалу-2?

— Ни одной, — сказал Николаев.

— Борислав Григорьевич, не ищите. Ни одной квартиры.

— А Филиалу-1 пять, — пожаловался Павел Игнатьевич.

Семиволоков чуть кивнул, что можно было понять как «не вмешивайтесь» или как «я слышу».

— Не какая-нибудь, а хорошая! Он зайдет. Потом доложить.

Отбой. Кулагин, наверное, расстроится и, как хам-хозяйственник, будет гадать, что переменилось у руководства?

Павел Игнатьевич вспомнил, что в феврале у Кулагина умер от гриппа двенадцатилетний сын. Ему стало стыдно за то, что Семиволоков был резок с хозяйственником, а он вдобавок подгавкивал.

Николаев виновато взглянул на Семиволокова, но тот будто потерял его из вида.

Черты мужицкого лица, от круглого подбородка до М-образной линии желтых волос, казалось, больше не составляли знакомого облика, а были раздроблены, точно c неуловимой погрешностью повторяли Семиволокова прежнего. Через мгновение он снова был самим собой.

— В воскресенье я звонил себе в приемную. Целый час звонил. Дежурного не было. Стал выяснять. И что же? Оказывается, дежурный ходил за сигаретами! Вот вам ответственность. Будем увольнять. Он уже подал заявление по собственному. Как вам это нравится?

— Что нравится?

— Скажите своему Устинову, чтобы не забыл пригласить на новоселье! Готовьтесь, Павел Игнатьевич, разговор будет серьезный!

И рывок из-за стола, выкатывается на тебя, сияя радушием, центнер мускулов, провожает до двери. То ли провожает, то ли выталкивает. Тьфу!

Возвращаясь обратно, Николаев думал, что никогда Семиволоков не был крупным ученым, как бы там ни распевали лизоблюды. В его кандидатской и докторской было больше газетной фразеологии, чем научного анализа. Нет, Николаев на него не сердился. Раз Семиволоков решил заслушать, того не миновать, но зато теперь не надо просить за Устинова. Давно надо было помочь Михаилу, пересилить хамство бедняги Кулагина, свою мягкотелость — и помочь. Эх, старый ты дурак, когда-то сболтнул лишнее ради красного словца! Теперь старая шутка Николаева гуляла по ГлавНИИ самостоятельной особой и плевать хотела на запоздалое сожаление своего родителя. «Семиволоков похож на ученого, как барсук на барса» — гуляла, бесстыдная, где вздумается, отбрасывая на Павла Игнатьевичи свою холодную тень.

Что ж сердиться? Потолковали за чаем, даже неплохо потолковали! Семиволоков не припомнил, что три месяца назад Павел Игнатьевич ершился: «Киселева нам назначат только через мой труп!» Не припомнил, что и сам слышать не хотел об Устинове, а пихал в Филиал-2 еще одного из ГлавНИИ.

«Отец спросил: «Курил?» — и выдрал вожжами... Сила воли девятиклассниц. Когда играю с внуком, становлюсь больше ребенком, чем он. Это тоска по человечности. В ребенке сто процентов человечности, а во мне три-четыре. У Семиволокова вообще полпроцента. Когда он вдруг потерял лицо, я понял, что он это понимает. И Устинов меня собирается предать. Я везу ему хорошую весть. Молодость страшна не тем, чем является, а тем, чем может стать. Хорошо, пусть предает. Они оба хороши. Все равно Клару не уволю. В ней больше смысла, чем во всех нас».

Глава седьмая

Ирма решила найти ей жениха.

Впрочем, она не говорила жениха, а рассуждала так: свободных мужиков старше тридцати сейчас не осталось, все они еще либо женаты, либо уже разведены и платят алименты, а о старых холостяках и молокососах речи у нас не будет.

Валентина вообще не хотела об этом слышать. Даже от Ирмы.

Но Ирма сказала:

— Глупая! Тебя никто в шею не толкает. Без кавалера ты все равно не обойдешься. Ты не монахиня, и нечего пускать это важное дело на самотек.

Она жалела Валентину деловито и решительно, словно та своим разрывом с Михаилом причиняла ей неудобство. Смелая, напористая Ирма была откровенной подругой. Она прямо давала понять, что их прежние отношения равной дружбы закончились, что они шли и шли вместе, но Валентина отстала и теперь должна делать то, что ей велят.

Валентина чувствовала, что это естественно. Она наперед знала, что все будет именно так. Даже знала, что заведующий редакцией Орлов начнет за ней ухаживать, поджидать вечером у гардероба, вести тонкие разговоры. А коль знала, то и перемена окружающих не должна была обжигать.

Нет, она ничего не знала! Знала не она, а прежняя Валентина. Теперь та жизнь отделена холодной стеклянной стеной, которую Ирма принялась разбивать, не замечая, что бьет и по Валентине.

— Па, — сказала ей Даша и поправилась: — Мама! А где папа?

— На работе.

— А он придет с работы?

— Одевайся быстрее! — прикрикнула Валентина.

— Ох, господи! — Девочка вздохнула, подражая кому-то, и ее брови поднялись, как поднимались у ее отца, когда он бывал чем-то недоволен.

Валентине почудилось, что сейчас Михаил скажет Даше укоризненно-ласково, чтобы быстрее одевалась, и своим спокойным дружелюбным тоном пристыдит жену. И она раздражилась против Даши, потом вспомнила, как рывком натягивала на нее свитерок, как узкий ворот заломил ухо, как дочь запричитала:

— Ой больно-больно-больно!

За одним тянулось другое воспоминание семейной жизни. Даше моют голову, и она верещит: «Не надо! Ботюсь-боюсь!» — «Ты неправильно кричишь, — говорит Михаил. — Надо кричать громко», — показывает пример, и понемногу, в борьбе между страхом и любопытством к игре, дочка успокаивается.

Из-за стеклянного ограждения Валентина смотрит туда и хочет увериться, что никакого стекла нет, что это ее выдумка, но к ней подходит Орлов... Откуда взялся? Но все же он подходит. Она слышит горьковатый запах одеколона. Ей приятно прикосновение его худых рук с голубоватыми дельтами вен. Кто ее защитит от самой себя? Нет, она все-таки не пойдет с ним в метро. Она торопится и возьмет такси. Но Орлов не торопится. Он подвезет ее на такси туда, куда ей надо, и потом поедет домой. Длинный, узкий, в светло-сером пальто, Орлов шагает с тротуара на дорогу и поднимает руку семафором. Этот сорокалетний холостяк с проседью в висках садится рядом с ней на заднем сиденье, корректно выдерживает дистанцию, и Валентине удобно ехать. Он рассказывает о катастрофах океанских судов, о взрыве военного транспорта «Форт Сикене» в Бомбее, пожарах на авианосцах, столкновение крейсера «Кюрасао» с лайнером «Куин Мэри».

Это были современные сказки для взрослых. Их можно было слушать и не слушать; крейсер был разрезан на две части, затонул — и погиб триста тридцать один человек.

«Океан не заметил, что глотает людей, как мух, — говорит Орлов. — Капитан «Куин Мэри» попытался их спасти, но спас немногих и ушел. Потом на суде действия капитана признали правильными: вокруг могли находиться немецкие подводные лодки, нельзя было рисковать жизнью тысяч людей ради спасения сотен. А как бы вы поступили па его месте?»

«Не знаю», — отвечает Валентина.

В машине уютно и тепло. Ехать на метро утомительнее. «Этого со мной не случится», — думает она, объясняя свое внимание к катастрофам.

«Мне жалко того капитана», — добавляет Валентина.

«Но у него на борту было одиннадцать тысяч человек...»

«Нет-нет, — думает она. — Орлов похож на ТВ. Его можно выключить, когда захочешь». Она имела в виду не телевизор или телевидение, а что-то плоское, светлое, удобное, приходившее в дом каждый вечер и без усилия подчинявшееся ей.

«Это будет удобно и тебе и мне», — говорило сейчас это плоское и светлое и не замечало ее «нет».

Валентина решила, что надо немедленно выйти, потому что неторопливость Орлова есть уверенность в том, что должно случиться неизбежно; он преследует ее, зная, что обречена.

«Остановитесь! Я забыла, мне надо здесь выйти».

«Вы недолго? Вас проводить?»

Нет. Все-таки нет. Но как ей удалось ускользнуть, она не понимала. Орлов помахал в окно худой рукой.

Прощайте, Орлов. Порой случайную встречу на улице, мгновенную собранность пересекшихся взглядов сопровождает чувство, в котором стыдно себе признаться, а потом мелькает мысль, что благоразумие далеко не последняя добродетель.

— Ты окончательно решила? — спрашивает мать. — Я хочу с ним поговорить.

— Он уехал в командировку, — отвечала Валентина и придумала место, куда ее жених уехал.

— А где он работает?

— Где? — переспрашивала она. — Он засекреченный ученый.

Итак, засекреченный ученый, тридцать четыре года, разведенный, платит алименты семилетнему сыну... Валентина невольно придала своему вымышленному герою сходство с мужем Ирмы. Мать недоверчиво щурила обветренные морщины и молчала. Если бы она продолжала расспрашивать, Валентина обрисовала бы даже энергичную походку Алексея и его умную выдержку, с которой он руководит трудноуправляемой супругой. Однако что ответишь молчанию?

Я всю жизнь была матерью-одиночкой... Ты меня убиваешь. Я не ждала этого от тебя!

Нина Никаноровна перебралась к дочери. Вечером на кухне стрекотала швейная машинка. Бабушка строила из бесформенных кусков летнее платье для внучки. Оборки на рукавичках, поясок, юбка колоколом. Даша подпрыгивает, топает тонкими ножками, и это уже не Даша в новом наряде, а я. На тебе, мама, такое же, как и на мне, ситцевое, чуть блестящее новое прекрасное платье. Мы идем в кино, потом возле длинного ряда ведер с цветами выбираем букет, еще покупаем мороженое и возвращаемся пешком с нашего праздника. Пешком — потому что у нас кончились деньги. Ты размахнулась последними, вместо того чтобы тянуть до получки. Потом по ночам будет стрекотать машинка. Не для тебя и меня...

Нина Никаноровна первой подошла к зазвонившему телефону и стала спрашивать:

— А кто говорит? Зачем она вам? Я должна знать, я ее мама. Ну так зачем она вам?

Валентина тянулась к трубке, но мать погрозила ей взглядом, и она покорно застыла.

— Не хочет говорить, — сказала Нина Никаноровна, кладя трубку. — Наверное, сейчас опять позвонит.

— А кто это? — виновато спросила Валентина.

— Ирма! Что ей от тебя нужно?

— Не знаю.

— Ты не хочешь мне говорить. Она познакомила тебя с твоим... этим?

— Ты ее обидела. Не надо так допрашивать...

— Мне нельзя и слова вымолвить? Ты считаешь свою мать грубой, некультурной — ладно, считай. Только не переделывай меня. На шестом десятке перевоспитывать бессмысленно. — Нина Никаноровна отошла от телефона. Ее голова была высоко поднята, сузившиеся глаза смотрели в невидимую даль.

Пропуская ее, Валентина отступила к двери. Нина Никаноровна широкими шагами прошла на кухню. Скрипнул пол. Она смотрела в окно на темный поток перекрученных побегов дикого винограда, поднимавшихся вдоль стекла. Она сажала этот виноград, и сирень, и вишни, и они выросли.

Валентине была видна прямая широкая спина с ложбинкой посредине и опущенные руки.

Там, возле самой земли, виноград был подрублен соседом.

Валентина села в кресло Михаила и тоже стала глядеть перед собой. Даша лазала на четвереньках подле письменного стола среди голых розовых кукол, кукольных одежд, кубиков.

Валентина чувствовала страх. Его корни засели в недостижимых годах раннего детства, когда она оставалась одна сторожить комнату в общежитии. Тогда казалось, что мама никогда не вернется. Мама уходила и приходила, уходила и приходила. От нее пахло сырой штукатуркой, она работала плиточницей. Валя тоже ничего не боялась, ни одиночества, ни крикливой комендантши, ни мертвого младенца, увиденного ею однажды в мусорной яме. Но она боялась потерять маму. Это было предчувствие беды, ставшее привычным, «Не тот болен, кто лежит, а тот болен, кто над болью сидит», — говорила бабушка Устинья, заговаривая Дашу от страха перед мухами.

— Чего же своей Ирме не звонишь? — послышался глуховатый надрывный голосе Нины Никаноровны. — Тебе не мешают.

Валентина не отвечала, не умела отвечать такому голосу, словно впадала в оцепенение. Когда был Михаил, у мамы звучали настороженно-приветливые нотки, она как будто постоянно следила за собой, потому что поняла, что он даст сдачи. «Я буду руководить вами во всем, кроме постели», — предупредила мама накануне свадьбы. «Посмотрим», — ответил Михаил. И с той поры Валентина разрывалась надвое.

— Даша, не лезь в нос грязными руками! — прикрикнула Валентина.

— Хочу посморкаться! — заявила дочка и шумно засопела.

— Платок у тебя в кармане.

— Ты меня посморкай!

Валентина вытерла ей нос и погладила по закрученным в воронку волосикам вихра. Даша стала вскарабкиваться к ней на колени.

— Хочу полетать!

— Ты тяжелая.

— Капельку! — Даша попыхтела, карабкаясь, потом залезла на топчан и оттуда шагнула на колени матери. Ее догадливость развлекла Валентину. Она просунула руки под голову и под колени ребенка и прижалась щекой к теплому детскому лбу. — Даша-наша-каша-малаша! Даша-наша-каша-малаша!

— Даша малааша? — с серьезным удивлением протянула дочка.

Валентина снова стала приговаривать, тормошить, прижиматься к ней. Вот зеленоватый сегментик в левом райке устиновских темных продолговатых глаз — это от Валентины.

Когда-нибудь Даша тоже оторвется от нее. Но разве это возможно?

Ирма позвонила за минуту до начала телесказки для малышей. Она знала распорядок вечерней жизни. Наверное, уже включила ящик и усадила Женю. Даша тоже притихла, ожидая зрелища. На кухне Нина Никаноровна варила кашу из гречневой муки.

Телевизор, потом купание, каша, укладывание баюшки — тут молча командовала детская жизнь, отвлекая взрослых.

— Мать ночует у тебя? — спросила Ирма. — Прекрасно. Бери такси, мы тебя ждем. Надень то платье и захвати туфли.

— Уже поздно, — заныла Валентина, еще не понимая: действительно ли не хочет ехать или только играет на Нину Никаноровну. — Может, завтра?

— Ты чего скулишь? — одернула Ирма. — Я ради нее весь вечер угробила, а она скулит. — И тише добавила: — Ты с матерью поругалась?

— Немножко.

— Приезжай, не пожалеешь.

— Только не надо никакого сватовства, — шепотом попросила Валентина, будто оно совсем не исключалось.

Что может быть сильнее нашей тяги отвести душу? Конечно, Валентина сделала все, что было велено. И когда намазалась вечерним гримом, влезла в то широкое складчатое платье, в котором, как сказал бы витиеватый модельер, она стала таинственным цветком, она ожила, ощутила, что хочет себя показать.

Мама молча осудила ее, но Валентина уже остыла к ней и слушала только себя.

Таксист, едущий в парк, был побежден этой тридцатилетней грустно-возвышенной женщиной и повез ее, изменив свой маршрут. Валентина знала, что он повезет, и он повез. Он был вульгарен, ловок, похож на хищного зверя, хотя улыбался ей мягкой, как бы отдельной от лица улыбкой. Перстень на пальце. Картинка полуобнаженной красотки на приборной панели. Наверное, он сыграл в рыцарство...

Подъехали. «Здесь?» Валентина захотела, чтобы он подвез прямо к ступенькам подъезда. Таксист сильно повернул руль, переехал камень бордюра и по пешеходной дорожке выкатил к освещенным стеклянно-алюминиевым дверям. Она дала ему лишний рубль, но он со своей мягкой улыбкой отказался. Валентина положила деньги на сиденье и вышла.

Легкий морозный воздух объял ее. Утоптанная снежная зыбь искрилась и поскрипывала под ногами. Кругом горели окна, сверху донизу, по всей многоэтажной стене. На балконах уже кое-где темнели свернутые коконы елок. Год кончался. В равнодушной зимней тишине спали голые тонкие деревца, еще далекие от зеленой весенней дымки. Валентина тоже вся была зимняя.

Из стеклянной двери шла навстречу ей стремительная женская фигура в черном длинном пальто, охватывающем крепкие толчки колен. Валентина приближалась к своему отражению и словно упала в него, прошла дальше ко вторым дверям, ко второму отражению.

У Ирмы никого из чужих не было: только она с Алексеем. Да Женя спала в своей комнате.

Ирма, статная, широкоплечая, как пловчиха, в синих вельветовых брюках, клетчатой рубахе, тапках на босу ногу, топталась рядом, пока Валентина раздевалась, и, бессовестно-веселая, тараторила, что никого больше не собиралась приглашать, что просто решила развлечь любимую подругу.

— Слава богу! — успокоилась Валентина. — А то я боялась, что у тебя табун жеребцов.

— Тише, Валюшка! Услышит, он мне даст жеребцов, — Ирма таращила глаза под стеклами огромных очков, как будто боялась мужа. — А туфли взяла? — тут же спросила она, словно ребенок об игрушке.

Вышел Алексей, поцеловал Валентину в обе щеки.

— Рад тебя видеть.

— А что вы затеваете?

— Семейный ужин. Разве Ирма не сказала? Семейный ужин в кругу друзей.

— А, — ответила Валентина. — Понятно.

Алексей был в костюме и галстуке — стройный, сильный, с блестками седых нитей в аккуратно подстриженных волосах. В нем ощущался свой стиль, любовь к надежности и точности, что в мужчинах встретишь не часто. Но все же Алексей не был ее героем. Во-первых, муж подруги. Во-вторых, слишком ясный и жесткий. Он был врач, кандидат медицинских наук, писал докторскую об организации борьбы с раковыми заболеваниями. Однажды он сказал Миханлу, что если рак и сердечно-сосудистые будут побеждены, то от чего же люди будут умирать, ведь они должны освобождать место жизни для других? Это осветило всего Алексея. Валентина прежде не связывала с ним то, что он оставил первую жену и ребенка, но теперь не забывала об этом. Он свободно общался с той, другой половиной жизни, которая состояла из горя, боли, измен и которую можно было бы назвать просто смерть.

Все люди так или иначе общаются с той стороной, но со страхом, отвращением или состраданием. Вот Михаил тратил время на ответы пишущим к нему несчастным женщинам, и это вызывало к нему уважение — даже сейчас... Нет, Валентина тоже уважала Алексея, просто он не был ее героем.

Ей польстило, что круг друзей состоит из нее одной.

В комнате Алексея стол был накрыт для троих.

— Что ты, Валюшка! — замахала руками Ирма, услышав похвалу, и пошла переодеваться.

От оранжевого напольного торшера-шара, похожего на аквариум, на белом овале стола лежали тени и золотистые отблески. Алексей зажег две свечи. Валентина смотрела на язычки разгорающегося огня, подняла взгляд и увидела, что из квадратной рамы зеркала ей улыбается Алексей.

Но как улыбается?!

Она уловила жалость брата к несчастной сестре.

— Включи свет, — попросила Валентина. — Зачем эта искусственность?

Ирма — живость и красота сильного тела — в военизированно-спортивном льняном платье, в большущих очках, придающих лицу строгую нежность, она ничего не уловила, зачастила:

— Ты потрясающе выглядишь! Роковая женщина. Типичная русская баба, которой эмансипация дала крылья, с которыми она мучается. Алеша, правда, мужиков бьет током от таких женщин? — И махнула рукой, потому что муж задумчиво глядел на нее. — Все вы — штаны! Выпьем за тебя, Валюшка. Ты самая мировая, все у тебя будет хорошо.

Супруги чокнулись с Валентиной, потом — друг с другом, и между ними как будто пролетела неприметная гордость собой.

Под водочку, под закуску Ирма тихо и задушевно выпытывала тайну. Почему так сложилось у Валюши и Михаила?

Сложилось-разложилось... И так же тихо и задушевно Валентина освобождалась, вспоминая. Она была бесстыдно-искренней, потому что думала о себе и не как о себе, а словно... шелестела узкими листьями пересаженная из лесу рябина, — бессвязно, неумолчно, ни к кому не обращаясь, потому что была живой.

Впрочем, рябина это уж совсем что-то фольклорное. «Как бы мне, рябине, к дубу перебраться? Я б тогда не стала гнуться и качаться...» Ее остановил Алексей, вернул из поэтических воспоминаний к грубой плоти:

— Может, он тебя не удовлетворяет? Или ты его? Пока что у меня не укладывается, как у вас все вышло.

Он поразил Валентину.

— Когда муж с тобой спит, тебе приятно? Ты наслаждаешься?

— Разве об этом можно говорить? — спросила Валентина.

— Можно и нужно. Это часть жизни. Я все понимаю: и деликатность темы, и твою застенчивость. Но! Чтобы лечить, нужно знать.

— А зачем меня лечить? Ирма, чего он от меня хочет?

— Понимаешь, Валюшка, ты ребенок. Может, вы друг другу не подходите, ну что-то мешает? Вот я не могла с Петраковым, а с Алешей могу-у.

Валентина сжалась. Она всегда пугалась, когда Ирма поминала своих бывших мужей. Ей казалось, что Алексею неприятно слышать про них, но он всегда улыбался.

— Я с Мишей тоже могу! — вырвалось у нее.

Ирма засмеялась:

— Ой, Валюшка, святая простота!

Они вдруг сделались далеки со своими рассуждениями о культуре пола и необходимости избавиться от средневековых предрассудков.

— Ищем праздник, а замуж берем будни, — сказал Алексей.

Ирма погрозила ему пальцем. Созданная для любви, она, наверное, не понимала этого и наслаждалась только тем, что ее любят. Это было как-то по-бабьи: завоевать Алексея, отбить у другой и считать, что дело сделано. Ирма тоже была средневековой женой. Конечно, по-своему, на более современном уровне, однако ведь не знала, что делать с мужем, словно и в ней сидел осколочек Нины Никаноровны.

Валентина вспомнила ванную отсидку Михаила. Однажды он позвал ее и, смеясь, сказал, что открыл новый закон, благодаря которому все будущие семьи станут нерушимым монолитом. Он сидел в зеленовато-прозрачной воде, над которой, скрывая полтела, лежала на бортах деревянная решетка, укрытая бумагами, с пепельницей и сигаретами. Если Валентине не изменяет память, закон обнажал вторую сущность любви. Невесты искали энергичного, веселого, красивого, любившего танцевать, высокого, и среди этих черт на последнем месте оказывались ум, трудолюбие, откровенность, умение владеть собой. Но, став женами, девушки уже смотрели по-иному, и хотели видеть рядом с собой трудолюбивого, умного, выдержанного, прощая мужу, если он не любит танцевать или не такой уж высокий и красивый. У мужчин была та же картина. Все переворачивалось.

А душа? Ведь теперь сколько угодно крепких, работящих, спокойных! Тогда Валентина обрадовалась радости Михаила, но подумала, что никакие расчеты ничего тут не объяснят, тайна останется.

— Ну он изменил тебе? — спросила Ирма. — Изменил, да? Ну скажи, изменил?

— Не знаю. Может, изменил. Даже было бы лучше, если бы изменил! — Валентина почувствовала, что говорит что-то злое и неискреннее. Она хотела, чтобы он ее любил. Она была хорошей, настоящей. Но Михаил не понял, что в ней скрыто.

— Семейная жизнь не игрушки, — предостерегающе сказал Алексей. — Ты не думаешь, что говоришь. Ты посмотри его глазами — ведь мы в том возрасте, когда надо лезть в драку. Ты — его тыл, дом, госпиталь, где залечивают раны. Он никогда не будет сидеть у твоей юбки, потому что ты уже стала его частью. Почему наше поколение бьет инфарктом в семь раз чаще, чем раньше? Мы бойцы, Валя. Бойцы, а не любовники.

— И мужья, — возразила Ирма. — И еще отцы!

— И члены профсоюза, — усмехнулся Алексей. Его сильные темные глаза смотрели на Валентину чуть исподлобья, твердо и не очень весело, как будто он хотел сказал: «Видишь, мы с женой не слишком понимаем друг друга, но такое у всех».

— Посмотри, Женя укрыта? — велела ему Ирма. — А то опять раскричится. — Он вышел, и она продолжала: — Валюша, они ни хрена не соображают. Давай-ка быстренько выпьем! — Налила, выпили и засмеялись.

Вернулся Алексей.

— Спит. Посадил ее на горшок, а она бормочет: «Мамочка, ты здесь?»

— Мы уже выпили, — нахально улыбнулась Ирма. — Не пора ли давать горячее?

— Раз выпили — марш на кухню! — приказал Алексей.

— Мы совсем немного, — жалобно заныла Ирма. — По глоточку за твое здоровье.

— На кухню!

— Неужели ты так можешь? — с наигранной покорностью спросила она. — Алеша, а? Ну зачем?

— Никудышная у меня жена, Валя, — он прислонился спиной к косяку, ссутулился и сунул руки в карманы. — Нету настоящих жен. Бог меня наказал. — Опустив голову, он глуховато проговорил:— А только жена слово не слушает, и не внимает, и не боится, и не творит того, как муж учит, — ино плетью постегать, по вине смотря. А побить не перед людьми, наедине.

— Ну все, раз Домострой вспомнил, я пропала! — Ирма снова налила в рюмку и выпила одним махом. —Ты меня защитишь, Валюшка? Мы на него жалобу накатаем. Ты свидетелем будешь. Мы живыми не дадимся.

Алексей упорно продолжал:

— А про всякую вину по уху и по виденью не бити. Ни под сердце кулаком, ни пинком. Ни посохом ни колоть. Никаким деревянным или железным не бить. Кто с сердца или кручины бьет, — многие притчи от того бывают, слепота и глухота, и руку и ногу вывихнут, и перст... А плетью, с наказанием, бережно бити: и разумно, и больно, и страшно — и здорова... Ты пойдешь, окаянная, за горячим или голодом нас заморишь? — сурово закончил Алексей.

— Иду, милый! Лечу лебедушкой!— Ирма не сдвинулась с места. — А ты, мой хороший, не принесешь ли сковороду? Она в духовке. Принеси, милый.

— Эх! — сказал Алексей, уходя. — И больно, и страшно.

Ирма взяла со стола его зажигалку, запалила газовый язычок, поднесла к свече. Валентина дунула на огонь и погасила.

— Ты чего? — спросила Ирма и снова зажгла.

Валентина снова дунула.

— Не хочу.

— А ты скисла, мать, — усталым голосом произнесла Ирма. — А я рыбу приготовила... По твоему рецепту.

— Это рецепт моей свекрови.

— Какая разница? Ты чего, Валюшка? Все у тебя будет хорошо! Найдем кавалера или помиришься с мужем... Надо припугнуть, и он сразу прибежит.

«Ты не такая страдалица, какой хочешь казаться, — слышалось Валентине. — Просто дурь нашла».

Она подняла пустую рюмку, посмотрела сквозь нее; лицо Ирмы стало вытянутым, плоским, изогнутым.

Границы выбора между Михаилом и чужим мужчиной почудились такими же прозрачными, как та стеклянная стена.

В светлом проеме двери появилась длинная темная фигура Алексея со скошенной головой, с огромной белой сковородкой в руках.

— Рецепт известен, переходит из поколения в поколение, я тебе лучше запишу... А почему ты не говоришь мне мама? Надо говорить мама, а то я обижусь. Попробуй скажи... Ну!.. Эх, какая ты! Зачем ты упрямишься? Разве трудно сказать? Таким, как ты, трудно поладить с мужем. А все Устиновы с тяжелым характером, это тебе нужно знать, доченька. Кирилл Иванович даже бросить меня хотел. Два раза. Сразу после войны и когда Миша учился в Москве. Я умела за мужа бороться. Надо всю жизнь бороться. И тебя научу. Мужчина в доме — знаешь, что это такое. Поцелуй, нежности — это, конечно, очень мило. Но мужчина всегда одинокий охотник. Он будет смотреть на тебя как на мебель... Нет, я не пугаю, зачем мне пугать... А как он любит печеное тесто! И вергуны, и соложеники разные, и маковые, и сметанные, и соложеники яблочные, соложеники вишневые. Чего я только не готовила!.. А держать возле юбки не надо. Даже не пытайся. Держать надо, только незаметно. Я с ним хорошо прожила, мирно. Правда, изменял он мне... Вот родишь маленького, успокоишься, а тут тебе Миша возьмет да коник выкинет. Что, интересно? Ничего, доченька, я тебя научу, все у тебя будет хорошо.

Алексей поставил сковородку. Ирма сняла крышку, поднялся сладкий душистый пар. Они повернулись к Валентине, чтобы найти в ее глазах свою плату за доброе дело. Но никаких глаз они не увидели, — Валентины не было с ними. Ее стали искать, звать, но не дозвались.

— Я говорил, что она без мужа пропадет, — сказал Алексей. — Все ты с дурацкими разговорами! Сама знаешь, что это пустая бравада. И с твоей стороны просто свинство подбивать ее на развод.

— Алеша, что ты! — оправдываясь, воскликнула Ирма. — У нее характер такой... Раз она решила, что разлюбила, она прямо ему скажет. Наверное, сказала, вот и все. А я совсем ни при чем, ну честное слово!

— Она его любит!

— Нет, не любит. Найдет другого, тогда сам увидишь. Думаешь, ей не обидно, что в ее возрасте все нормально живут... вот мы, например, а они ютятся чуть ли не в полуподвале, и он палец о палец не хочет ударить.

— Валя! — позвал Алексей. — Валя!

Но Валентина не возвращалась. То, о чем они говорили, касалось только их двоих, их борьбы, о которой, может быть, никогда напрямую не будет сказано, и надежды на то, что, с опозданием найти друг друга, они счастливы. Чужая беда потревожила этот дом. Открыв ей дверь, надо было думать о себе.

Сначала Алексей и Ирма предполагали, что Валентина их услышит, потом забыли про нее, и она уходила от них все дальше.

— Ты спишь, Валя? — донесся до нее голосе Алексея. — Тебе нездоровится?

— Нет-нет, все в порядке, — отвечала она. — У вас очень хорошо.

— Не трогай ее, — сказала Ирма.

Валентине казалось, что она совершает подвиг правдивого отношения к жизни. Невидимый, бесполезный и, наверное, жалкий. Во всяком случае честный.

В дальней комнате заплакала девочка:

— Мамочка, где ты?

Алексей выжидательно посмотрел на Ирму.

— Это спросонья, — беспечно ответила она.

Плач утих, Ирма улыбнулась мужу. Он с укоряющим видом стал прислушиваться. Его ожидание передалось Валентине, но передалось как-то странно, словно она сделалась ребенком и чутко ожидала, что вот-вот в темноте ночи появится материнская защита.

Она представила Дашу уже не малышкой, а взрослой девушкой с длинными темно-русыми волосами. Но глаз не смогла представить, даже зеленоватого уголка в карей устиновской радужке.

«Мамочка, а где отец? Ты его не любила?»

«Любила».

«А он тебя?»

«И он любил. Но любовь прошла, а жить с нелюбимым мучительно».

Даша ушла, оставив Валентину одинокой, постаревшей, никому не нужной. Неужели она была обречена повторить Нину Никаноровну?

Громко и хрипло заплакала Женя.

— Стыдно, Ирма! — сердито сказал Алексей.

Ирма отмахнулась и виновато посмотрела на подругу. Алексей встал, она тотчас повернулась к нему.

— Сиди! Я сама.

Валентина осталась одна против своего будущего, которое минуту назад торопливо забежало вперед, но ничего не смогло объяснить ей. Она вспомнила своего первого мужчину. Он как будто проглянул сквозь память боли, надежды и отчаяния, возродил худую, похожую на подростка девушку, мечтавшую о свободе и защитнике. И он тоже — почти мальчик, высокий, веселый, вспыльчивый.

«Женись на мне, — со слезами и улыбкой попросила Валя. — Теперь ты мой муж».

«Хочешь меня женить? — удивился он. — Это же скучно!»

Она засмеялась и, сжав его голову обеими руками, поцеловала в жесткие неподвижные губы.

«Пусти, — сказал он. — Я задохнусь».

«Ты не женишься на мне? Я плохая».

«Нет, ты хорошая, только еще глупенькая. Ты будешь со мной. Тебе было хорошо, да? Вот видишь, нам хорошо».

Она взяла его руку, легла на нее, сильно укусила и не разжимала зубов, пока он не ударил ее.

То, что прошло, сомкнулось с тем, чего еще не было, точно спрашивало Валентину: «Так чего же ты хочешь? Не жалко ли тебе себя?»

Следующий день с утра затянул ее в будничные заботы. В обеденный перерыв, окруженная праздными мужчинами, играющими с нею комплиментами на виду у издательских сотрудниц, она испытала стыд публичного внимания.

Орлов приблизился к ней, тихо сказал:

— Я вас понимаю. Наверное, вам очень неудобно перед другими женщинами, на которых не обращают внимания,

Валентина ухватилась за его понимание, бросив вызов жалким мечтаниям остальных мужчин, и почувствовала, что теперь расстояние между ней и Орловым сделалось еще меньше. Но ей стало легко. «Только быстрее, — говорила она себе. — Самое главное — быстрее!» — «Ты его не любишь, — глухо возразила она себе. — Что потом будет с тобой?» — «Нет, люблю! — ответила Валентина. — Люблю! Наконец-то я свободная».

Прислушиваясь к радостной пустоте внутри себя, она печатала на пишущей машинке. Орлова в комнате не было, но она знала, что сейчас он появится здесь, и чуть-чуть боялась себя.

Он вошел, положил на стол корректуру и, ничего не говоря, покачал головой.

— Черт с ней! — грубо и весело сказала Валентина. — Зато книга станет лучше.

— Какая вы, — сказал Орлов. — А я к вам с нормами авторской правки.

Она почувствовала, что ее глаза бесстрашно смеются, и, видя свои пальцы, теребящие листы корректуры, она подумала, что пальцы тоже смеются.

— Мы выпускаем историю женской моды, — сказала Валентина. — Для меня это не совсем обыкновенная книга... За мной нет даже нескольких поколений женщин, которые бы имели дело с модой. Они имели дело лишь с одеждой. Я как будто смотрю и их глазами... Понимаете, мода или обнажает женщину, или делает из нее загадку. Я дочь прораба, внучка крестьянки... и я, наверное, первая женщина в этой цепочке.

Валентина проследила путь солнечной полосы, пробивавшейся сквозь щель в тучах. По груди Орлова наискось проходила граница света и тени, в его глазах отражались блестящие колкие точки.

— И у моды есть история? — улыбнулся он.

— А как вы догадались, что мне неприятны их комплименты? — спросила Валентина, придавливая руками тетрадку корректуры.

— А чему учит эта история? Ведь история всегда чему-то учит? — Орлов неумело взял тон легкого флирта, стал посмеиваться и оперся на спинку ее стула.

— Не учит, — сказала Валентина и наклонилась вперед, словно испугалась, что он вдруг коснется ее.

— Может, и не учит, — согласился он. — Но взаболь бьет, верно?

«Ложь. Все ложь! — снова вымолвила про себя она. — Он тебе противен. Ты станешь омерзительна. Ты хочешь проучить мужа, но добьешься только того, что станешь грязной».

Валентина ощутила, что Орлов убрал руку. Он опять понял ее. «Не хочу ничего закреплять! Хочу, чтобы меня любили, чтобы я жила!»

— Я кое-что не принял из авторской правки, — с гладкой твердостью сказал Орлов. — Не обижайтесь, пожалуйста. Мне тоже хочется, чтобы книга у нас получилась.

— А знаешь, я думаю, все молодые семьи распадаются потому, что у них нет свободного времени, — говорил Михаил. — Для любви требуется досуг. — И она вспомнила, как он отдавал ей свои мысли, зная, что она лучше его проверит их сердцем.

— Спасибо, — кивнула Валентина Орлову. — Наверное, вы правы.

— Нет, Миша, по-моему, ты не прав, — отвечала она. Тут не досуг виноват. Вот у нас — я люблю тебя по-своему, а ты по-своему, но ты...

— Догадываюсь! — улыбался, перебивая, муж. — У меня тоже не хватает времени?

— Не времени... Любовь — это уже и время. Когда мы встречались — времени у нас было еще меньше, а сейчас кажется, что тогда его было гораздо больше.

— Что вы делаете вечером? — спросил Орлов. Его рука нерешительно поднялась, нащупала пуговицу пиджака и опустилась. Но тотчас он вытянулся, и Валентине почудилось, что он вспомнил свою черную форму морского офицера.

— Почему вы до сих пор не женаты? — спросила она. — У вас чувствуется недостаток опыта. Женщину надо увлекать, а вы спрашиваете.

— Да, действительно, — согласился он. — Никогда не стремился стать героем-любовником. Это мне не грозит, верно?

Валентина промолчала.

Он улыбался. Его лицо было бледное, доброе, покорное. Он был в ее власти, сам сунулся в ловушку брошенной мужем женщины (почему-то Валентине казалось, что ее бросили), но что с ним делать, что говорить? Она растерялась.

— Я никогда не думала, что ваше увлечение морскими авариями...

Он поморщился, не желая ее слушать.

— ...ваше увлечение морскими авариями — это тоска бывшего моряка.

— Выходите за меня замуж, — сказал он. — Я люблю вас. Вы редкая женщина. Таких сейчас нет.

Она заплакала. Еще без слез, но они застилали глаза. Она сделалась слепа. Если бы Орлов обнял ее, стал целовать, она бы со страстностью жалости целовала бы его, и это, может быть, помогло бы ей прийти в себя. Валентине не было до него дела, ибо он уже сыграл свою роль, войдя к ней за стеклянную стену. Теперь она не понимала, чего добивалась от него? Неужели ей требовалось лишь прикоснуться, услышать о его любви? Любой ценой, только поверить?

— Зачем вам жениться? — глуховато-сварливо спросила Валентина. «Господи, это же мамин голос, когда она мучает меня!» — Вы не знаете, что такое семейный быт. Это вечная катастрофа. Вам никто не придет на помощь...

— Я люблю вас.

Слезы, стоявшие на нижних веках, вылились наружу. Она вытерла ладонью закапанный лист корректуры, размазав черную типографскую краску.

Больше слез не было. Валентина выздоравливала. Ее постигло несчастье, но она не стала привыкать к нему, как обычно привыкают даже к несчастью, и поэтому оно прошло.

— Я ведь замужем, — сказала Валентина. — Правда, мы поссорились...

Он улыбался, на лбу блестела испарина. Валентина подошла и дотронулась до руки Орлова. Он обнял ее, и она отступила назад и покачала головой:

— Нет.

Ничего он не знал! Если бы знал, что эта редкая женщина уже была готова сослепу стать его любовницей, как бы он держался тогда? Она вспомнила мягкое хищное рыцарство таксиста, отдала его Орлову и спросила себя: «Ты была бы этим покорена?» Но ни хищность, ни покорность не имели никакой силы. Валентина была замужней женщиной и желала любви единственного человека, которую невозможно было заменить какой-либо другой. Потому что никакой другой не существовало.

Валентина стеснялась открыть подруге правду. Ей казалось, что она несовременна, даже смешна со своей верностью ушедшему мужу. Поэтому она сказала Ирме, что Орлов стал ее любовником, а Ирма охотно поверила.

Глава восьмая

Нина Никаноровна телеграммой вызвала Кирилла Ивановича. Но сват, вместо того чтобы сразу лететь, стал звонить и спрашивать, что случилось.

Нина Никаноровна отняла у дочери трубку и заговорила настойчиво-медовым голосом, убеждая его, что все здоровы и что ему надо поскорее приехать.

— Надо так надо, — ответил Кирилл Иванович.

Потом вступила сватья Лидия Ивановна и таким же медовым голосом принялась выпытывать, что же все-таки случилось?

Нина Никаноровна не сказала.

— Наверное, наши дети уже разводятся? — спросила Лидия Ивановна.

— Вечно ты навыдумываешь! — с грубоватым удивлением произнесла Нина Никаноровна. — Дети живут дай бог каждому...

— Кирилл приедет, — вздохнула Лидия Ивановна. — Только самолетом я его не пущу. Поездом. Так спокойнее.

— А ты-то сама как себя чувствуешь? — спросила Нина Никаноровна. — Ноги-то как?

На следующее утро Нина Никаноровна встречала Кирилла Ивановича. Она стояла на платформе, сунув руки в карманы полушубка, и смотрела на выходящих из вагона людей.

Кирилл Иванович показался в тамбуре, мелькнул блик его очков. Глядя под ноги, он спустился. На нем был темно-коричневый кожаный реглан и темно-зеленая шляпа. Он оживленно оглядывался, не замечая Нину Никаноровну, стоявшую от него в нескольких метрах. Сват понравился ей крепким статным видом и не понравился горделиво замкнутым выражением лица. Она вспомнила Михаила. «Все перестают со мной считаться», — подумала она.

По дороге домой Нина Никаноровна рассказала, что дети сходят с ума и что надо решительно вмешаться. Кирилл Иванович попробовал узнать, что произошло, но выяснил лишь то, что сын живет отдельно от своей семьи.

— Ну сам знаешь, как у мужиков получается, — сказала Нина Никаноровна. — Вы вроде ни при чем, а во всем бабы всегда виноваты. Сейчас поедем к Мише на работу. — Она скомандовала шоферу, и строительный самосвал, в котором они ехали, потеснив легковые машины, переместился к обочине. — Прижмем его к стенке.

— Ну-ка остановись, — попросил Кирилл Иванович. — Я лучше здесь выйду.

Шофер на миг повернулся к Нине Никаноровне, ловя ее взгляд. Он был одних лет с Михаилом, но лицо выражало добродушно-тупую мощь.

— Ты не хочешь сейчас его видеть? — спросила она. — А я думаю, пусть он нам все расскажет. Всю правду. Пусть она будет горькой.

— И как же ты это представляешь? — усмехнулся Кирилл Иванович. — Разве ты своего зятя не знаешь?

— Значит, домой? — заметил шофер.

— Надо собрать их вместе, — продолжала она, глядя вперед на серое небо. — И пусть при нас объяснятся. Даше отец нужен или не нужен? Ваша кобелиная натура сделает ребенка, а мать всю жизнь несет крест.

— Я что-то не пойму, — сказал Кирилл Иванович. — Давай уж прямо: что мой натворил? Что ты правду сказать боишься?

— Домой, — презрительно кивнула она, не отвечая свату.

Кирилл Иванович поправил свой большой портфель, который держал на коленях, чтобы не стеснять шоферу переключение скорости. В нем были игрушки и пирог, сохраняющий, может быть, тепло Лидии Ивановны. Она пекла его для Вали, Миши и Даши, и все дети соберутся сегодня, потому что приехал отец и дед.

— Сынок, я ведь у тебя дома. Ты можешь приехать? Или нам лучше встретиться в другом месте?

— Зачем же в другом? Я буду в шесть — полседьмого. Это мама тебя послала?

— Нет, Нина Никаноровна телеграмму дала. Это серьезно или... временное?

— Не знаю, папа.

— А Даша?

— Даша, да... Но это у всех бывает. Мы переходим в положение совсем зрелых супругов.

— Может, все еще наладится... А чья это инициатива? Твоя?

— Боюсь, что не моя, Если бы моя, было бы не так обидно, правда?

— Ну ладно, сынок. Раз ты шутишь, все не так плохо.

Перед Кириллом Ивановичем промелькнул образ малыша, мчавшегося по комнате на деревянной машине с рубиновыми стоп-сигналами.

Взрослый сын вызывал в Кирилле Ивановиче какое-то смущение.

Устинов не понимал, зачем приехал отец. Когда он отпер дверь и увидел на вешалке кожаное пальто, то не удержался и потрогал свежую темно-коричневую краску, которая покрывала трещины и потертость старого реглана. Ему захотелось примерить отцовское пальто, и он бы это сделал, чтобы посмотреть, дорос ли он до отца. В комнате послышался голосе Нины Никаноровны. Устинов заглянул туда, — маленький Миша уже прижимался к родному лицу, и в то же время Устинов обменялся с Кириллом Ивановичем тремя быстрыми сухими поцелуями, и оба под взглядом улыбающейся Нины Никаноровны вопросительно-грустно поглядели друг на друга.

— Проголодался, Миша? — спросила она. — Сейчас будем ужинать.

Валя вышла из кухни, поздоровалась с мужем и остановилась в том же небольшом свободном пространстве, где стояли все они. На ее лице был виден труд доброго и приветливого выражения. Даша кружила возле Кирилла Ивановича на маленьком велосипеде и гудела.

Он увидел, что сын уже не похож на тот образ добродушного юноши, который удерживала отцовская память: теперь это взрослый мужчина, знающий, чего он хочет, и чуждый, по-видимому, всякой сентиментальности. Он был старше того Кирилла Ивановича, каким тот запомнил себя в 45 году. Наверное, поэтому Валентина и смотрела на Мишу с робостью и желанием преодолеть эту робость.

— Как ты тут, сынок?

— Ничего. Даша растет, а мы вроде уже нет.

— Мама вот пирог спекла... — Кирилл Иванович усмехнулся, не зная, как сказать о своей тревоге, и потрепал сына по плечу. — Как на работе, тебя боятся или любят?

— Любят, отец, — тоже усмехнулся Михаил, понимая, что отец спрашивает не о том, о чем говорит.

Нина Никаноровна с жестковатой своей настойчивостью стала приглашать всех к столу, особенно Михаила, и, думая, что доставляет ему приятное, сказала:

— По-моему, Мишу побаиваются на работе.

— На то он и начальник, — согласился Кирилл Иванович с фальшивой улыбкой.

— Конечно! — добавила Нина Никаноровна. — Он не рохля какой-нибудь!

Валентина и Михаил промолчали.

Отец первым прошел на кухню. У него уже была сутулая спина и сухие морщины на коротко подстриженной шее, пересеченной узким желтоватым шрамом.

— Ну вот, — сказала Нина Никаноровна после ужина. — Такого пирога я никогда еще не ела. Сватья у нас просто волшебница...

— Да-да, — ответил Кирилл Иванович, вспомнив о том, что накануне отъезда запрещал жене хлопотать и даже грозился не взять пирог. — Для сватьи это... она будто сама здесь с нами.

— Даша, съешь кусочек, — попросила Валентина.

— У! — недовольно протянула девочка.

— Оставь ее, — сказала Нина Никаноровна и улыбнулась Устинову. — Так что же, Миша, у вас случилось?

— Не знаю.

— А ты, Валя, что скажешь? По прежнему влюблена в другого?

— В какого другого? — спросила Валентина. — О чем ты? Не стоило, мама, скликать это собрание...

— Так что ты предлагаешь?

— Что предлагают, когда становятся постылой женой?

— Это правда, Миша? Ты так ей говорил? — Нина Никаноровна грозно взглянула на зятя.

— Может, сгоряча, — заметил Кирилл Иванович. — Разные бывают минуты. Вот мой отец-покойник любил называть мою мать «старой дурой», но она ведь понимала, что он это сгоряча...

— Он меня не любит, — сказала Валентина. — Напрасно вы затеяли этот разговор: мы сами женились, сами и расхлебаемся.

— Нам, Валюша, не безразлично, — начал Кирилл Иванович.

— Он тебя не любит? — воскликнула Нина Никаноровна. — Раньше надо было решать: любит не любит, а теперь жить надо.

— Может, пойдем подышим воздухом? — предложил ей Кирилл Иванович. — Пусть дети без нас договариваются.

— И Дашу возьмем, — согласилась она. — Действительно, сами расхлебывайте, мы не вмешиваемся.

Родители ушли. Из-под окон еще несколько минут доносились голоса их разговора, потом удалились.

Валентина принялась убирать со стола, глядя широко раскрытыми глазами и не замечая Устинова. Он подвинул стол к окну, на обычное место, и стал в дверях кухни, скрестив руки на груди.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Устинов. — Я не собираюсь к тебе приставать, чувствуй себя свободной.

— Я и так свободна.

— Я же не спрашиваю, кто у тебя. Если хочешь разводиться, разводись. Мне кажется, ты сама еще не веришь в развод. Ты скажи только одно: что с тобой? Разве ты была постылой?

— А какой же, Миша? От кого ты каждый вечер прятался в ванной? Мне ведь ничего не нужно, ни богатства, ни престижа, мне только улыбнись — и я счастлива. А ты? Каждый день ты воспитывал во мне одинокую женщину. Вот и воспитал.

Валентина включила воду и стала мыть посуду. Струя шумела, мешала говорить. Устинов подошел и завернул кран.

— Погоди. — Он взял ее за плечи.

Валентина подалась вперед, опустив голову. Сквозь русые локоны было видно беззащитно напряженную шею. Он подумал, что сейчас она заплачет, как плакала уже не раз, когда они мирились. Устинов погладил ее по голове, потом повернул к себе лицом.

Валентина исподлобья взглянула на мужа, ее глаза стали покрываться влажным блеском. Она тоже знала, что заплачет. Сейчас он обнимет ее, проведет пальцем по затылку, перебирая волосы, и она будет покорна. Валентина с тоскливой радостью ждала, куда поведет ее Устинов. Обрушенный семейный дом начал сам по себе восстанавливаться, склеиваться, а то, что было уже невосстановимо, тоже поднималось и оживало.

Валентина заметила в темных глазах мужа ту же тоску и надежду, которым они были обречены, чтобы простить друг друга.

— Ты самая красивая, самая преданная женщина, — сказал он. — Я не мог дать тебе достойную тебя жизнь, но теперь я тебе подарю... помнишь, я обещал летние облака? У тебя будет новый дом, нам наконец дают квартиру. Какая ты еще молодая, Валюша...

— Какие облака? Я не помню.

— В апреле, когда мы познакомились. Помнишь?

— Ты обманываешь. Я совсем не молодая. Я была молодой, а теперь крашусь и надеваю модное лицо. Я стала тяжелая и слезливая.

— Не надо плакать.

— Пусти, — Валентина отстранила Устинова и пошла в ванную.

Она умылась, поглядела на покрасневшее лицо и подумала, что как это уже знакомо и ему и ей — слезы, умывание, подпухший нос... Что же делать? Неужели все бессмысленно? Какие-то облака... Ну будет новая квартира. Даже не спросила — какая? А ведь прибежал, прилетел к ней. Они родные люди. Как жалко себя! Орлова лучше не вспоминать. Вот мама идет с Кириллом Ивановичем и Дашей и боятся, что дочка снова ее не поймет, осудит. И Кирилл Иванович боится.

— Миша, хочу тебе сказать...

— Да, Валя.

— Так больше я не могу. Может, я схожу с ума, но надо жить по-другому. Хочу быть женщиной.

— А кто же ты, Валя? Женщина, мать, жена.

— Ты не поймешь. Если не понимаешь, как же мы будем жить? Живи только ради меня и Даши? Хорошо?

— Хорошо, Валя. Ты права.

— Нам осталось очень мало. Вот слышишь, под окном?.. Не так уж долго ждать, когда и мы повторим их. У нас просто не осталось времени на ошибки. Миша, выйди и скажи, чтобы они ехали в Чертаново.

— Сейчас...

— Тебе неудобно?

— Ничего.

— Не надо, погоди. Мама меня уже поняла.

— Как поняла?

— Они сами сейчас поедут в Чертаново.

Нина Никаноровна увела свата и внучку далеко от дома. Они шли по накатанному снежному спуску между стадионом и сосновой рощей. Под темнотой неба светились лампы дневного света, родные Кириллу Ивановичу, и горели широкие площади окон в спортивном манеже, построенном Ниной Никаноровной.

— Давно хочу спросить, да все как-то не с руки, — сказал он.

— Миша хороший отец, внимательный муж, — ответила Нина Никаноровна. — Но хочет быть слишком самостоятельным. А ты с ним тоже чересчур деликатный.

— Я все хочу спросить, — продолжал Кирилл Иванович.

— Что ты! Я не вмешиваюсь в их жизнь.

— Понимаю, — согласился он.

— Сейчас они разговаривают, — сказала она. — Зять небось опять решит, что теща все за него решила, вызвала отца... А разве я не права? Если я сама не сделаю, никто за меня не сделает.

— Они взрослые, не дети, — вымолвил Кирилл Иванович.

Нина Никаноровна повернулась к Даше, спокойно сидевшей в санках.

— Дашутка, пойдем на бережок?

— Пойдем, — ответила девочка.

— Я вижу, ты не можешь приказать сыну, — с сожалением заметила Нина Никаноровна.

— А кто может?

— Думаешь, я могу? Тоже не могу, а всегда делаю через «не могу». Как начала с шестнадцати лет, так и кончить не могу. — В ее голосе послышались упрек, скорбь, глухой гнев.

— Все воевали, — буркнул Кирилл Иванович. — Мне кажется, тебе надо смягчиться. — Он собирался спросить ее об отце Вали, но так и не решился. Он чувствовал себя виноватым рядом с ней.

— Сейчас пойдем, и ты скажешь, что им пора одуматься! — сказала Нина Никаноровна. — Хватит издеваться над самым святым, над семьей.

Перед ними лежала снежная даль замерзшего канала и низкий берег с крошечными огоньками далекой деревни. Поскрипывали высокие сосны. Нина Никаноровна побежала вдоль берега, таща санки, смеясь и оглядываясь на Дашу. Вернувшись, она шумно дышала, глаза и зубы блестели.

— Кирилл, знаешь, что нам приказали дети? Чтобы мы ночевали у меня в Чертаново.

— Ну что ж, — улыбнулся он. — Их дело молодое... А за тобой, наверное, мужики табуном вились?

— Нет, сват. Может, и вились? Не помню. Кому я была нужна с ребенком?.. Ну да ладно, с нас нечего взять, мы уже старая рухлядь. А вот если и у них будет то же самое, что у меня было... Да я лучше еще одну войну пройду!

Этой женщины Устинов никогда не знал. В тишине и одиночестве ночи, когда даже детское дыхание не напоминало о привязанностях забот, они остались вдвоем на всей земле.

Когда Устинов проснулся, Валя уже встала. Она раздвинула шторы и смотрела на него. Ее волосы были повязаны голубой косынкой, легкая золотистая сорочка, затянутая шнурками на запястьях и поясе и как бы переливающаяся через эти шнурки, окутывала ее тело.

— Вставай, уже пора.

Ее глаза, обычно и зеленые, и золотистые, и серые, теперь были голубыми. Из утреннего окна на нее падала солнечная полоса. Радужно сиял торец лежавшего на столе стекла, а на потолке отражался разноцветный зайчик. Устинов вспомнил чудо прошедшей ночи, зажмурился, выгнулся мостом, рыча и смеясь. Он не знал, следует ли открыть свое изумление или нужно сдержаться, чтобы не смущать жену, и не торопился просыпаться и вставать с постели.

Однако начинался день с обычной рутиной, шел, будто ножом бульдозера продирал дорогу для своих нужд. «Основа добродетели — постоянство», — подумал Устинов, вступая в привычную колею.

Жена улыбнулась сама себе, и, когда он пытался долго на нее смотреть, как будто смущалась.

И он смущался. Что же случилось? И ему приходили разные мысли, но ни о чем спрашивать он не хотел.

Ночная женщина накормила Устинова настоящим завтраком, а не разогретой вчерашней едой или жирной яичницей. Он ел горячие оладьи со сметаной и вспоминал солнечное утро, когда бабушка угощала его, школьника, отданного ей на каникулы, пирожками, блинчиками и оладьями.

— Вот я думаю: ты ли это? — спросил Устинов. — неужели Даша так нас закрепостила?

— Не иди сегодня на работу, — попросила она. — Можешь?

— Могу.

— А ты не хочешь еще сказать, что любишь меня?

— Ты еще сомневаешься?

— Ну ты снова скажи.

— Так я тебя люблю.

— Это звучит по-одесски, но мне достаточно. Мне вообще не много нужно. Помнишь, как ты меня ругал, когда мне было скучно читать Ключевского?

— Прочитав Ключевского, ты стала бы совершенством.

— Выходит, я не совершенство?

— Совершенством в интеллектуальном плане.

— Ты этого хочешь? Если хочешь, я вызубрю. Ты только скажи.

Они глядели друг на друга и улыбались. Устинов впервые видел свою жену свободной от спешки и неуверенности в следующей минуте жизни, словно и не было следующей минуты, а жизнь заключалась только в настоящей.

— Хочешь, покажу нашу новую квартиру? — спросил он.

— Давай уедем куда-нибудь, — попросила она. — Хотя бы на два дня.

— Нет, сперва покажу квартиру.

— Потом. Договоримся с мамой о Даше и поедем.

— А куда?

«Ты тоже боишься, что все начнется сначала, — подумал Устинов. — Милая моя, как мы жаждем обмануться!»

— Куда-нибудь в теплые страны, — ответила она. Смотри, уже небо тучами затянулось. — И добавила, вспомнив какую-то фразу греческого историка:— А на севере живут блаженные гипербореи.

Зазвонил телефон, Устинов повернулся, но Валя остановила его:

— Не надо. Это мама. Она отвела Дашу в сад и хочет сообщить об этом.

— А может, это отец?

— Да, — поникло согласилась она. — Я про него забыла. Значит, никуда не поедем?

Устинов быстро встал и почти успел схватить трубку: звонок прервался одновременно с броском руки.

— Поедем! — бодро сказал он, не отходя от телефона,

Да, это был его отец, поняла Валентина. Чего ему надо? Неужели сейчас приедет? Зачем? У нее нет сил даже на родную мать.

Поговорив с отцом, Устинов подошел к ней и взял ее за плечи.

— Надо ехать. Знаешь, что он вспомнил? Мать ему велела процитировать евангелие — что семью создал бог.

Валентина увидела, что муж весел, спокоен и ужо далек от нее.

— А мне можно с тобой? — спросила она таким мягким укоризненным тоном, что Михаил почувствовал себя мучителем. Но что же, сидеть возле жены неотрывно?..

Она сама его выручила: конечно, возьмем отца и поедем смотреть квартиру.

«Значит, она передумала, — понял Устинов. — Действительно, сегодня старик уезжает, надо проводить. Какой хороший мудрый у меня старик: не поучал, поглядел и возвращается домой доложить матери, мол, у детей все в порядке, даже получили новую квартиру. И начнет описывать, сколько там комнат, солнечные ли они, велика ли кухня...»

— А может, убежим? — спросила Валентина.

Последняя попытка сохранить его возле себя. Глаза Михаила скучнеют, и это уже не ее муж. Он покидает се ради своего отца, так будет происходить бесконечно. Она всегда теряла его. Но рано или поздно наконец получит всего, как получила свекровь Лидия Ивановна своего мужа.

Миша позвонил Николаеву и отпросился. У него вежливый напористый и независимый тон. Если бы Валентина была Николаевым, она бы отказала Устинову. Кто же так просит? Как семнадцатилетний мальчишка.

— А как разговаривает с ним Киселев? — спросила она. — Тоже таранит? Или тоньше?

— Лоб в лоб, — усмехнулся Устинов. — У кого раньше нервы сдадут.

— Эх, вы! — вздохнула Валентина. — Чего вы добиваетесь? Но Киселев, по-моему, карьерист...

— Все мы карьеристы, — объяснил он. — К сожалению, ты права: я разговаривал с ним по-хамски. Порой так странно, что существуют какие-то Николаевы, Киселевы, все эти Филиалы... если родной отец, которого не видел больше года... — Он засмеялся горловым управляемым смехом и замолчал. И без этого все уже было ясно.

Спустя час они с Кириллом Ивановичем ходили по магазинам центральных улиц и переулков, охваченных предновогодней суетой. Искали подарок для Лидии Ивановны. Широкое дно ущелья, на которое они время от времени выходили, продувалось сильным ветром. На кожаном пальто свекра поблескивали капли растаявших снежинок. Кирилл Иванович ворчал. Ему не нравились торговая индустрия и большие толпы. Валентина спросила его, что любит Лидия Ивановна, но он не смог ответить, лишь сказал, что вроде бы все у нее есть — и духи, и платки, и разные цацки, то есть украшения.

— Может, мы купим Лидии Ивановне пластинку?

— Мама любит цветы, — вспомнил Михаил.

— А у вас есть хорошие пластинки? — спросил Кирилл Иванович. — Она у нас поэтическая натура. Ты, Валя, чем-то похожа на нее. Правда, сынок?

Валентина улыбнулась. Свекор шел с высоко поднятой головой. Щеки и нос разрумянились, он был доволен собой.

В магазине «Мелодия» Кирилл Иванович заказывал то одну, то другую пластинку. Продавщица попыталась увильнуть, но Кирилл Иванович сказал:

— Дочка, у тебя хорошее лицо, ты помоги мне выбрать, а за это я тебе открою секрет, как быть счастливой.

— А что такое счастье? — насмешливо спросила она, глядя с искрой любопытства на пожилого провинциала.

Он прослушал еще несколько народных песен. «Я не ладно-то милому сказала», «Ах, кабы на цветы не морозы», «Ай да у соловушки крылья примахалися», но ни на какой не остановился.

— Не знаю, что вам нужно! — бросила продавщица. — Ну есть еще одна, только бракованная. — Она показала потертый блеклый конверт.

— Мало у вас песен, — вымолвил Кирилл Иванович. — Ну давай бракованную.

Пластинка завертелась, простой невеселый голос запел:

Ах, ты молодость моя, молодость!

Не видал я тебя, когда ты прошла,

Когда ты прошла, когда миновалася.

Живучи с женой не с корыстною,

Не продать мне жену, не променять ее

Что ни братцу, ни товарищу.

Я пойду ли сам крутым бережком,

Я найму ль себе новых плотничков,

Новых плотничков, корабельщиков,

Я сострою нов тесов корабль

О двенадцати тонких парусах,

Тонких, белых, полотняных.

Я спущу ли корабль на сине море,

Посажу ли жену свою барыню,

Отпущу ли жену в свою сторону,

А сам ли пойду на круту гору.

Посмотрю ли я на сине море —

А уж корабль бежит, как сокол летит,

А жена-то сидит, точно барыня.

Уж я вскрикну ли громким голосом:

«Воротись, жена, моя боярыня,

А мы будем жить лучше прежнего,

А я буду любить лучше старого!»

— Не обманывай ты, распостылый муж:

Не гореть солнцу зимой против летнего,

Не светить месяцу летом против зимнего,

Не любить тебе меня пуще прежнего!

Кирилл Иванович задумался и купил пластинку.

Однако на улице он качал головой и говорил:

— Нет, детки. Лидочке это нельзя дарить. Лучше я вам подарю. А ты, Миша, ступай-ка да купи что-нибудь без слов, одну музыку.

Устинов принес пластинку с мрачно-восторженным «Болеро» Равеля, и отец одобрительно постукал его по спине.

— Если все выбрали, поехали посмотрим квартиру, — суховато произнесла Валентина.

Она была удивлена свекром. Почему Ивановне нельзя дарить, а им можно? Воспоминания о горькой жизни Лидии Ивановны настроили Валентину против Кирилла Ивановича. Она поглядела на мужа, словно ища в нем согласия, и ей сразу бросилось в глаза его сходство с отцом. Два Кирилла Ивановича шли рядом с ней, два грубоватых мужика, которые никогда не поймут, почему их добродушое отношение к женам порой обжигает как лед.

— Устала? — спросил Михаил.

— Нет, мой хороший, — тихо ответила Валентина. — просто подумала... вчера нас просто случили... Мне надо ехать на работу.

— Да? — удивился он. — Ну если надо, поезжай.

— О чем шушукаетесь? — спросил Кирилл Иванович.

— Семейные мелочи, — ответила она. — Вам не интересно.

— Что ты! Мне-то все интересно. Меня Лидочка пытать будет целую неделю. Жалко, что ее нет с нами... — Свекор Протирал стекла очков и смотрел на Валентину беззащитными глазами.

Квартира находилась не близко от центра, можно сказать в другом городе, похожем на обычный областной центр. Высокая кирпичная башня с одним подъездом возвышалась над светло-серыми рядами неказистых панельных домов недавней застройки. Наверное, башня что-то символизировала собою, и Кирилл Иванович отметил, что у них в таких башнях живут избранные. Рядом тянулся Широкий бульвар с идущими прямо по середине снежного пустыря опорами высоковольтной линии, которые размеренно шагали к мглистому горизонту. Возле одной опоры вырос дикий гаражный поселок. По-видимому, он взял свое начало от высокой голубятни. Ее голубая будка светилась ярким пятном на фоне зимнего однообразия.

— Можно на лыжах кататься, — сказал Кирилл Иванович. — А купите машину — будет где поставить.

— Ты не скучаешь без «бьюика»? — вспомнил сын.

— «Бьюика»? — Кирилл Иванович только махнул рукой.

Перед этой башней он почувствовал наступление нового времени и, вспомнив о машине, проданной по настоянию жены, подумал, что у него никогда больше не будет ни автомобиля, ни нового дома, ни новой любви. Все это будет у его сына. Но он не встревожился своим предвидением другой женщины, лишь спросил себя: что это тебе лезет в голову?

Они поднялись на лифте, позвонили в дверь с глазком. Открыла женщина лет сорока, черноволосая, коротко подстриженная.

— Да, — кивнула она, выслушав объяснения Михаила. — Значит, это вы.

Она оглядела Валентину с ног до головы — и шапку, и сумку, и сапоги, затем бросила быстрый взгляд на Кирилла Ивановича и, решив, что главным в этой троице является молодой мужчина, холодно сказала ему:

— Но мы не переедем, пока не отремонтируем новую квартиру.

— А зачем новую ремонтировать? — поинтересовался Кирилл Иванович.

— Можно взглянуть на квартиру? — спросила Валентина.

Хозяйка отступила в глубь коридора, отразившись полной спиной в большом зеркале.

Квартира была просторная, и кухня была немаленькая, и все три комнаты выходили на южную сторону. Кирилл Иванович уточнил у хозяйки, с какой стороны восходит солнце и как оно освещает комнаты.

В самой маленькой комнате стояли две детские тахты, два маленьких стула со столами и заглубленный в нишу книжный шкаф с детскими игрушками.

Показав жилье, женщина чуть высокомерно посмотрела на Устинова, как будто знала, что сейчас он похвалит квартиру.

— Квартира хорошая, — сказал Устинов. — Спасибо.

— Я родился в деревенском доме, — улыбнулся Кирилл Иванович. — Хорошая у вас квартира. Действительно, хорошая... Но надо рождаться и умирать в одном и том же доме, это и есть счастье.

— Мы пойдем, спасибо, — попрощался Устинов.

— Не за что, — ответила хозяйка. — А как вы пожелаете: чтобы мы заплатили вам за косметический ремонт или лучше мы здесь оставим встроенный шкаф?

Устинов повернулся к жене.

— Это хороший шкаф, — сказала хозяйка.

— Ну пусть остается, — согласилась Валентина.

— Да зачем вам шкаф? — вмешался Кирилл Иванович. — Вы новый купите.

— Нехай, — ответил Устинов и обнял отца за плечи. — Идем?

— Может, хотите чаю? — спросила хозяйка. — Давайте раздевайтесь. Вы не торопитесь?

— Да нет, спасибо, — ответил Устинов. — Отец сегодня уезжает.

Выглянувшее было из черт полного, равнодушного лица этой женщины живое лицо девушки растворилось в выражении скуки.

Валентина улыбнулась и подумала, что Михаил иногда совсем не понимает людей. Она угадала в хозяйке свою смутную подругу, закрытую от людей стеклянной стеной.

В лифте ехали молча, не глядя друг на друга, с отрешенностью в глазах.

— А куда спешишь? — проворчал Кирилл Иванович, огда вышли на улицу. — Квартиру толком не разглядели. Он всегда у тебя, дочка, такой торопливый?

— Муж всегда прав, — ответила она. — Вам понравилось, правда? Просторно, и лоджия есть.

— Понравилось, Валюша. Теперь вы взрослые. Но ты что-то приуныл, а? — обратился он к сыну.

— Задумался, отец, — сказал Устинов.

Он не верил, что будет жить в этом высоком доме, и, радуясь глазами, в душе был даже разочарован какой-то незаконченностью, которая ясно обозначилась именно в тот день. Отец угадал: теперь совсем взрослые, то есть на самой вершине, и куда ни шагнешь с нее, все выйдет уже вниз.

— Поехали выпьем! — предложил Устинов.

Кирилл Иванович приподнял рукав и взглянул на свои большие часы с исцарапанным стеклом.

— Лучше поехали домой, пообедаем, — ответила Валентина.

— Лучше домой, — согласился Кирилл Иванович.

Он хотел поговорить порознь с ней и сыном, но было видно, что это не удастся. Он вспомнил старый дом, в котором родился: там они бы сели с Мишей в маленькой комнате и, покуда Валя собирала бы на стол, уединенно потолковали бы. «Ты помнишь Раису, сынок? — спросил бы Кирилл Иванович. — Не надо повторять моих ошибок».

После смерти отца и матери следующим в роду стоял Кирилл Иванович.

В высокой башне, откуда они вышли, не было маленькой комнаты, и, когда он приедет сюда, ему долго здесь не гостить. Даже сватье Нине Никаноровне здесь не жить, как бы властно и гордо она ни пыталась руководить дочерью. Холодно, ветрено в открытом дворе, выходящем на пустырь.

— Не тянет домой, сынок?

— Еще бы не тянуло!.. Валя меня даже ревнует к родному городу.

— Переезжал бы. Можно выменять хорошую квартиру, на всю жизнь.

— Это мечты, отец.

— А вы меняйтесь на Москву, — с радостной фальшью в голосе сказала Валентина. — Или на Подмосковье. Вам ведь всё равно где жить, вы люди свободные.

— Я понимаю, Валюша. Сам его в Москву направлял, так что вроде и жаловаться некому. Двор-то какой сиротливый. Где ребенку гулять? Тут баки с мусором, там машины. Ни одного деревца...

— Ничего-ничего, отец, — усмехнулся Устинов. — Посадим. Это дело наживное.

Пустая даль бульвара, отделенная от грязно-серой наезженной дороги прутиками посаженных осенью деревьев, уводила взгляд к горизонту. Широкими шагами, то поднимаясь на возвышение, то спускаясь в низину, брели с какой-то жестокой одухотворенностью электроопоры. Кирилл Иванович всегда ощущал себя человеком при электричестве, но сейчас он хотел бы сделать так, чтобы никаких опор тут больше не было и вместо них стоял старый дом под соломенной крышей, родной дом отца и матери, деда и прадеда. Он уже нигде не существовал и, объятый огнем, давно превратился в жар, пепел, обугленные обломки. Теперь он стал неуязвимым для огня, ветра и дождя, и Кирилл Иванович, вдруг поставив деревенский дом посреди бульвара, испытал радость от вечного существования родного гнезда. За грядками и картофельным полем в конце огорода летом росла рожь, не для зерна, хотя и оно было нужно в хозяйстве, а для соломы, которой покрывали крышу.

Кирилл Иванович как будто наклонился, схватил у корня пучок скользких колосьев и срезал их серпом.

Глубина неба, уже уставшего за лето, поднималась над головой матери. Мать наклоняется вслед за серпом. Блестят желтые скошенные рядки. Последние колосья она никогда не срезала, а завивала розовой и голубой лентой и, собрав вокруг них детей, водила хоровод и пела:

Жни молодые,

Серпы золотые,

Уж вы жните, жните.

Жните, не ленитесь.

А отжавши нивку,

Пейте, веселитесь!

Тот праздник она называла «дожинки», а завитые колосья «христовой бородкой». Уже выросла из-под земли рядом с деревней шахта и стала незаметно прибирать к себе людей, а мать по-прежнему каждый август водила хоровод. Уже морозной новогодней ночью Кирилл Иванович ждал в сторожке на окраине донецкого городка Волновахи машину с обер-лейтенантом и его агентом Ядвигой, чтобы застрелить их, и в степной тишине сквозь минутную дрему он прощался с матерью и в последний раз выходил с ней на дожинки; сияя фарами, легковая машина быстро ехала по дороге из Мариуполя, остановилась у шлагбаума и вдруг стала разворачиваться. Они почуяли смерть. Кирилл Иванович выпустил очередь из автомата. Хмурый подросток Виктор, которого ему дали в помощники местные подпольщики, побежал за машиной и стрелял длинными очередями. «Дожинки», — подумалось тогда Кириллу Ивановичу.

Он не любил вспоминать войну, и если уж она просочилась сейчас к его родному дому, то ее следовало снова загнать туда, где она вечно лежала смерзшимся комом. Он загнал ее туда.

Еще он вспоминал, что тоже была ночь, и дома все спали, лишь похрустывали угли в печи. Мать разбудила мальчика. Она тихо сказала, что надо помочь отцу. Она стояла с распущенными волосами, в длинной белой рубахе, поднимающейся над огромным животом. На столе горели керосиновая лампа и фонарь «летучая мышь». Отец был в сапогах, в старой шинели, надетой прямо на сорочку. «Я тоже пойду», — сказала мать. «Нет, мы сами», — ответил отец. Он и мальчик пошли к корове. Лыска стояла у задней стены сарая. Отец стал выталкивать ее ближе к воротам. «Приляг, милая, — попросил он корову. — Легче будет». У него был растерянный голос. Лыска снова попятилась к стене и замычала. Мальчик держал фонарь. Отец обвязал высунувшиеся из коровы передние ноги теленка и стал сильно тянуть за концы веревки. Мать уже была здесь. «Телочка», — определила она. Взяла соломинку и пощекотала в ноздре неподвижного мокрого теленка. Теленок чихнул, открыл глаза и ожил. Корова вылизала его. Мать сказала, чтобы отец унес телочку в дом, а то Лыска может сожрать.

Мальчик пошел за отцом, радостно дыша чистым морозным воздухом.

Марсианские мачты идут по снежному полю, вокруг равнодушие безликих построек.

Кириллу Ивановичу стало досадно оттого, что ни Михаил, ни Валентина не имеют родного дома.

Они вернулись в тесноту временного жилья, теперь как бы освещавшего духом непостоянства и будущее жилье, и ту высокую башню, и новый дом, куда переедет семья сына, когда родится второй ребенок, и самый последний, где постаревшие Михаил и Валя останутся одни.

Кирилл Иванович пошел в ванную умываться. С мокрых ботинок грязь натекла на кафельный пол. Он поискал тряпку, нашел ее на колене под раковиной. Сел на край ванны, вытер ботинки и, когда споласкивал тряпку, удивился. Она была серая, льняная, украшенная цветной вышивкой. Он развернул — увидел желтые цветы с красными сердцевинами и зелеными стеблями. В молодости, еще перед замужеством, мать вышила занавески, и они всегда украшали дом, потом были подарены Вале. Кирилл Иванович сунул тряпку на прежнее место. В сердце была такая же пустота, как и в тот день, когда умерла мать. Она действительно умерла, сейчас это было ясно. И он умрет. Но ей было легче: она без горечи слилась с тем миром, с которым прошла длинный путь угасания. Каждую весну на ее глазах холодная земля начинала рожать зеленую жизнь, не помня прошлогоднего увядания. Каждый день мать встречалась с мальчиками и девочками, которых должна была научить не одной только грамоте, но и уважению жизни. Она могла проводить уроки в саду или в поле, придумывая вместе с детьми сказки о солнце, ветре, тучах, обо всем, что росло и жило вокруг. И каждый год ее собственные дети уходили от нее все дальше и дальше, сначала вырастая за пределы дома, а потом села, а потом и за пределы ее горизонта, чтобы в конце концов превратиться в изношенных пожилых людей, которым она вряд ли была нужна. Когда за детьми ушли внуки, она тихо уснула, как засыпали зимой деревья и кусты, все те яблони, вишни, сливы, смородина, посаженные ею.

Кирилл Иванович подумал, что, наверное, он оглупляет мать, сравнивая ее с деревьями, ведь она не собиралась умирать, знала, что ее больше не будет, что она не возродится. Но все же он чувствовал, что теперь можно так думать.

К обеду Валя подала шампанское и предложила выпить за новоселье, однако свекор отказался. Ему хотелось, чтобы сын вспомнил свою бабку. Он попросил их выпить а ее память, и они это сделали.

— Раньше в нашем селе была целая улица Устиновых, — сказал Кирилл Иванович. — А в итоге? Пока жила бабушка, над всеми нами как будто была одна крыша.

— Ты еще долго проживешь, — ответил Михаил. — На Дашиной свадьбе будем гулять.

— Дай бог!

За маленьким столом было тесно. Отец и сын сидели рядом, прямо перед окном, а Валя сбоку, спиной к буфету. Обед был простой: щи из кислой капусты, гречневая каша с мясом. В двух стеклянных мисках лежали соленые огурцы и маринованные маслята в черных горошинах перца.

Кирилл Иванович снова стал рассказывать о матери, словно покойница должна была ему помочь приблизиться к сыну и невестке.

Валя тоже вспомнила, что Нина Никаноровна была круглой сиротой. И, рассказывая о том, как мать жила со старой бабушкой, как до снега бегала босая, как носила ягоды на базар в рабочий поселок за сорок километров, и о других подробностях сиротского детства, Валентина помешала Кириллу Ивановичу.

— У тебя мать многое пережила, — сказал он. — Ее надо жалеть.

В душе Кирилл Иванович нисколько не собирался жалеть сватью, а даже завидовал ее выносливости.

— Сейчас мы с ней мирно живем, — улыбнулся Михаил. — Спок говорит, что авторитарное воспитание делает сильный характер. Валя до сих пор ее боится, а что раньше было... — Он снова улыбнулся своей замкнутой улыбкой.

Кирилл Иванович не знал, кто такой Спок, но постеснялся спросить.

Дальше разговор вышел удобным и поверхностным. В нем все перемешалось: Даша, обстановка в Филиале-2, докторская диссертация, садовый участок Нины Никаноровны...

— Ну что же с вами произошло? — вдруг спросил Кирилл Иванович.

Валентина растерянно взглянула на Михаила. Она подумала, что свекор считает виноватой ее мать.

— Понимаешь, отец, — сказал Михаил. — Это как маленькая неполадка в машине. Отремонтировали — и нечего вспоминать.

Кирилл Иванович вспомнил дождь, «бьюик», отказавший бензонасос и Раю с полным пакетом вишен. Может, сын имел в виду что-то подобное? Тогда и спрашивать не надо.

— Я так и доложу Лидушке. Вы уж избегайте всяких неполадок. Наверное, есть разные способы профилактики?

— Есть, отец.

— Ну вот.

— А что за способы? — заинтересовалась Валентина.

Михаил объяснил: психологи в семейных консультациях расчерчивают лист бумаги вертикально, слева записывают случаи, которые объединяют мужа и жену, справа те, что разъединяют... выводы клиенты могут сделать сами.

— Понятно, — сказала она.

— А вы попробуйте, — предложил Кирилл Иванович.

Валентина покачала головой: «Все приводит к ссоре, подумала она. — Даже самые близкие его родственники. Или может привести».

— Без меня попробуйте, — добавил он. — Вот уеду, а вы пробуйте.

Валентине показалось, что он упрекает ее в чем-то. Ей надо было что-то сделать, чтобы убедиться в том, что любовь к мужу не исчезла и не исчезнет.

— А вы думаете, мы боимся правды? — с вызовом усмехнулась она. — Объединяет секс и ребенок. — Это сказала как будто не Валентина, а ее прямодушная подруга Ирма; Валентина опустила глаза и покраснела.

Кирилл Иванович ничего не ответил. Для него «секс» было неприличным словом, и он удивился, не понимая, чем не угодил невестке. Он лишь почувствовал, как мало его самого существует в этот миг в тесной квартире Михаила Устинова.

Он ждал, что скажет сын. Сквозь прозрачную занавеску виделись сухие заросли дикого винограда и запорошенные снегом кусты. Кирилл Иванович был как эти черные кусты под окном, от него уже было мало толку, и дико было требовать, чтобы Миша отругал свою жену.

— Да, Валюша, — согласился Кирилл Иванович, — все объединяет. И общая постель, и дети. Что ж тут спорить?

«Ты сама себе хозяйка, — так поняла его Валентина. Не бойся меня».

Она искоса взглянула на мужа — не отнимет ли он ее победы? Михаил, нахмурив брови, показал, что она ему не нравится.

— И не надо спорить! — с мягкой убежденностью сказала Валентина. — Спасибо, что приехали, проведали нас. Родные ведь тоже объединяют.

Михаил перестал хмуриться.

Муж и свекор вышли из кухни и, обнявшись, стали посреди комнаты, силясь покрепче сжать друг друга. Валя беспокоилась за Кирилла Ивановича, глядя на их игру. Оба натужно сопели, у свекра покраснела шея.

— Миша, ну что ты? — предостерегающе вымолвила она. — Человек в возрасте...

Кирилл Иванович повернул Михаила, зажал его руку и перебросил его себе на спину. Он топтался на месте и довольно приговаривал:

— Ну что? В возрасте?

Миша снова был малышом. Отец тяжело дышал, и его лицо было властно.

— Кирилл Иванович! Хватит! — строго сказала Валентина. — Отпустите его!

Он наклонился и разжал руки. Михаил улыбнулся, озадаченно покачал головой. Ему было приятно за отца и неловко перед женой.

— Молодец, — сказал он. — Понимаешь, Валь? Какой у меня отец!

— Спасибо, миленькая. Дай я тебя поцелую. — Кирилл Иванович обнял Валентину, они поцеловались.

Он был горячий и пах чужим мужчиной. Она быстро справилась с легкой вспышкой брезгливости и еще раз поцеловала его.

Кирилл Иванович оставил детям семьсот рублей и уехал, довольный собой и всем увиденным. Сын по-прежнему оставался родным, просто они жили далеко друг от друга. Лишь сверху он был незнакомым и потому казался чужим.

Кирилл Иванович доложил жене о семейной жизни Миши, и оба порадовались, что ничего страшного не случилось, а все объясняется непривычкой сватьи Нины Никаноровиы к обыкновенным семейным неполадкам. Больше они не пытались предположить ничего другого и были довольны своей прозорливостью.

Кирилл Иванович не стал говорить о вышитых занавесках своей матери. Зачем? Ни к чему бы это не привело.

Глава девятая

Лидия Ивановна читала, сидя в старом кресле на балконе. На ней были валенки, зимнее пальто с чернобуркой, теплый толстый платок. Очки в коричневой оправе чуть косо сидели на переносице. Когда она стаскивали варежку, чтобы перевернуть страницу, то легонько дышала на пальцы и видела быстрый парок. За балконной оградой стояли деревянные ящики с пожухлыми неопрятными георгинами, которые вызывали желание очистить ящик от этого мусора. Но Лидия Ивановна, надев варежку, снова читала, доходила до последней строчки, перелистывала страницу и, поглядев на свой жалкий цветник, опять думала, что надо его очистить.

Потом она пошла в комнату, принесла ведро и вырвала из земли все георгины.

— Видно, ты уже не приедешь, — сказала сыну Лидия Ивановна. — Отпуск у тебя прошел. Обещал и не приехал.

Михаил не ответил. Наверное, он летел по своей неостановимой Москве, стремясь все выше и выше, как когда-то стремился его отец.

— А мне надо побелить квартиру, — вздохнула она. — А то придут люди и осудят меня. И ты тоже придешь. Не думай, я ее не боюсь. Это молодые ее боятся.

Лидия Ивановна снова стала читать сборник, выпущенный Филиалом-2. Однако статьи сына давно ей не нравились: он беспощадно откровенно думал о людях, и те надежды, которые когда-то мечтал он им открыть, теперь казались такими же безжизненными, как желтые стебли в ведре.

— А как ты сам живешь со своей семьей? — спросила она. — У тебя такие хорошие Валя, Дашутка. Разве тебе с ними плохо?

«Мама, у нас все без перемен, — отвечал в письмах Устинов. — Мы с Валей работаем, Даша ходит в садик. Вечерами я пишу книгу и сильно на нее надеюсь. Наконец-то достал для тебя листья земляники, высылаю. Напрасно ты не хошеть пройти обследование в больнице...»

Она не знала, какой он теперь. Знала лишь то, что́ он думает.

Послышался шорох, хлопанье крыльев. Темно-сизый голубь с оранжевыми круглыми глазами сел на перила, огляделся, поворачивая переливающуюся жирным блеском тучную шею. Лидия Ивановна улыбнулась ему.

А Устинов, забрав из сада дочь, шел через соседний двор домой. Увидев желтую карусель, Даша потянула его покататься. Останавливаться не хотелось. Девочка со слезами в голосе упрекнула его, что других детей всегда катают, а ее — никогда. В самом деле, трудно ли пять минут задержаться? Даша вцепилась в толстый подлокотник и закивала головой:

— Ну давай! Давай!

Он толкнул скрипнувшую в оси карусель и побежал по кругу, неожиданно обрадовавшись. Даша болтала ногами, подгоняла его.

У забора подростки играли в настольный теннис, поставив вместо сетки доску. Один из них сильно взмахнул ракеткой. Карусель повернулась к песочнице. Годовалый малыш, оттопырив попку, пытался копнуть мокрый песок. Еще повернулась. У подъезда из открытого багажника такси-универсала двое мужчин с трудом вынимали телевизор.

— Быстрее! — крикнула Даша.

Невысокий большеголовый подросток, наблюдавший за игрой, поднял с земли камень и бросил в севшего неподалеку голубя. Когда карусель обернулась, он уже бежал с голубем в руках по двору.

Устинов покружил Дашу еще несколько раз, они пошли ой.

— Я тоже была маленькая? — спросила она, показывая на малыша. — А сейчас больша-ая. Вот такая! — И задрала нос, и выпятила живот.

— Ох, большая! — подтвердил Устинов.

Проходя мимо железных гаражей и мусорных баков, он увидел на голой сырой проталине голубя с отрубленной головой. Рядом валялась ржавая лопата без черенка, с блестевшим свежей кровью лезвием. Устинов оглянулся в бессильной ярости.

— Папа, меня сегодня наказывали, — пожаловалась Даша. — Наталия Сергеевна поставила меня в угол.

А Лидия Ивановна смотрела, как голубь перебирает красновато-бурыми лапками и приближается к ней.

— Ну и что? — спросила она. — Замерз? А ведь еще настоящей зимы и нет.

Голубь подпрыгнул и полетел над опавшим кленом. Она взяла книгу и ведро и ушла в комнату. Муж еще не вернулся, но пора было готовить ужин.

Когда зазвонил телефон, она решила, что звонит золовка Анна, и не слишком торопливо шла по коридору, освещенному из комнат отблеском заката.

— Кто это? — спросила Лидия Ивановна, уже чувствуя недовольство задержкой мужа.

— Мама, это я. Привет.

— Привет, — машинально ответила она. — Кто это?

— Я, Миша.

— Миша? — встревожилась она. — Что случилось? Вы здоровы? Дашутка вчера мне плохо снилась.

— Здоровы. Все нормально. Как вы?

— Слава богу. А то я перепугалась. Ты чего звонишь?

— Просто так.

— Мишенька, тебе не хватает душевности. Надо писать так, чтобы люди хотели стать лучше, а не огорчались. Напиши про нас с папой. Ты ведь знаешь, как было трудно, а мы сохранили семью.

— Мама, а где отец?

— Пошел с Надей на кладбище. А я не могу ходить. Ноги болят... Сегодня годовщина бабушки.

— Я помню. Жалко, что его нет.

— Я скажу, что ты звонил. Главное у людей — это семья. Отец знает, что его всегда дома ждут. Наверное, он со сторожем выпил. Даже смерть по сравнению с семейной жизнью — это крошечная песчинка.

— Ты у меня теоретик, мама, — сказал Устинов. — Не волнуйся, у нас все хорошо. Валя у подруги, мы с Дашей хозяйничаем.

— Почему она у подруги? Или вы поссорились?

— Мы никогда не ссоримся.

— Разве такое бывает? Ну и хвастунишка... А ты цветы Вале когда-нибудь покупаешь? Покупай почаще, семья будет крепче. Целую тебя, сыночек. Не забывай нас.

Лидия Ивановна сидела у телевизора и мысленно продолжала разговор. «Должно быть, он завел любовницу», — решила она.

Устинов сел к столу. Даша положила поверх его бумаг раскрытую книжку с покоробленными и блестящими от мокрой акварели страницами. Год назад умерла бабушка. Ее похоронили рядом с дедом в углу нового кладбища, где росли молодые сосны. Отец с теткой сейчас были у могил. Тетка Анна, наверное, не захотела расстраиваться и не пошла.

— Я тоже был маленький, — сказал Устинов дочери. — Такой, как ты. У меня была бабушка. Она все время хотела увидеть тебя, но так и не увидела. Что-то наша мама не приходит.

Он дал дочке чистой бумаги и снова попробовал работать. Потом вытащил из ящика старую толстую тетрадь, стал ее перелистывать. Еще со студенческих лет он записывал сюда всякую всячину: тут были упражнения с гантелями по системе Сэндоу, шахматные партии, случайные мысли и события. Это было зеркало уже не существующего Устинова.

«В 585 году в городе Амьене Вселенский собор решил перевесом в один голос, что женщина имеет душу». На этой же странице были выписаны задачи из дореволюционного «Задачника для начальных школ», по которому учился отец. «Путешественник был в дороге два дня. В первый день он проехал 41 версту, а во второй день на 6 верст меньше. Сколько верст он проехал?» «В классе 30 учеников. Они сидят вшестером на одной парте. Сколько в классе парт?» «Крестьянин одолжил весной 10 четвертей пшеницы. Осенью он смог отдать только 9. На сколько меньше он отдал?» Это предназначалось не для письма отцу, не для статьи, а просто так, не известно для чего.

Потом — короткое письмо деда к отцу, датированное 1942 годом: «Последнее письмо послано тобой из-под Сальска...» — где не было ни слова о войне и где каждое слово дышало тревогой.

Устинов перелистывал страницы. Даша рисовала дом с трубой. Жена задерживалась у подруги.

«Поразительно, как просто объясняется, почему влюбляются весной! Да потому, что зимой наш организм плохо усваивает фосфор и кальций, а весной — хорошо. Как вам то нравится?»

Устинов с любопытством перечитал эту запись; сейчас его ничего не связывало с тем воздушным парнем, влюбившимся весной в свою будущую жену и озорно подарившим ей первые кучевые облака, которые действительно поплыли по небу спустя несколько дней после того, как он сказал о них.

Возможно, и будущий Устинов ощутит грустное превосходство, когда вспомнит нынешнего Михаила.

Вале тогда было двадцать шесть лет. Она уже была немолодой девушкой. Почти все ее недавние женихи уже были женаты.

У Вали и Нины Никаноровны был садовый участок с голубым деревянным домиком, и однажды Валя отворила перед гостем чуть осевшую дверь. Она угощала его вареньем из клубники, грядки которой уже зазеленели под окном, поила сборным чаем из липового цвета, ромашки и мяты, Если он спрашивал о саде и лесе, вошедших друг в друга на этом участке, Валя рассказывала о том, что на высокой ели у забора живет белка, а за забором — муравейник, что скоро по следу вешнего ручья зажелтеют лютики, по дорожке запрыгает трясогузка, зацветут у крыльца мамины тюльпаны.

Психолог Лина Титова уверяла Устинова, что есть неотразимый способ покорить любую душу: надо лишь дать человеку поговорить о себе и внимательно его слушать. Правда, она была одинокой, разведенной женщиной.

— Ты не боишься принимать на себя чужие несчастья? — спросила Валя. — Я бы никогда не смогла. В них можно потеряться, превратиться в каменную стену.

— Я никогда не забуду, как мать уходила от отца. Зима, мороз, она выбежала в чем была. Схватила меня и выбежала. Мне и трех лет не было... А потом я все-таки привык, что у всех людей одинаково — ссорятся, мирятся и приспосабливаются в конце концов.

— Расскажи мне, как люди живут. Я никогда не сумею жить с мужем. У меня не было отца.

В холодном отсыревшем за зиму доме была маленькая комната, смежная с крохотной кухней, где топилась железная печка. На дворе стемнело, из открытой топки шел неровный завораживающий свет.

— Любовь — тайна великая есть, — сказал Устинов. — Так говорили в старину. Но я занимаюсь не любовью, разве ее можно исследовать, а совсем другим. Действительно, скучно. — И он вспомнил первую семью, которой хотел помочь, Сугоркиных, как он убеждал неверную жену изменить свой облик, купить новые платья.

Валя улыбнулась:

— Ты опять смеешься?

Нет, он не смеялся. Жены надоедают мужьям, мужья — женам. Устинов редко встречал счастливые семьи, ну разве что совсем юных новобрачных, да что ж о них говорить... Любовь — это, оказывается, далеко еще не все.

— Есть силы, не уступающие любви. Они держат семью и понемногу отнимают ее у любви. Я видел людей, живущих вместе лишь из чувства долга перед детьми. Другие — как будто затянуты в упряжку общего хозяйства, стремления продвинуться... Если хочешь, я могу перечислить все внутренние силы семьи, но у тебя глаза уже грустные...

— Ты не обидишься? Мне жалко тебя.

— Да, нормальному человеку наша анатомия неприятна. Лучше жить в неведении.

— В неведении? — спросила Валя. — Я чувствую людей. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, что будет с тобой в будущем...

Она сидела, обхватив колени. Крылья белых волос, разделенные прямым пробором, укрывали ее. Глаза были большие, в тени, в движении отсветов огня. И Устинову почудилось, что она вправду ведьма.

— Я родилась ногами вперед, — сказала она. — А в старину говорили, что так рождаются оборотни. Вот выйдем на крыльцо, позову лешего, хочешь?

Вышли на крыльцо. Было холодно, пахло сырой землей и прелой листвой. Лес стоял черен, над ним в фиолетово-голубой вышине прозрачно и нежно глядели молодые звезды.

— Когда летишь в Сибирь, всю ночь рассветает, — сказал Устинов. — Небо такое же. Сначала фиолетовое, потом светлее, светлее, как будто зеленое, и вдруг — затеплилось. А с другой стороны еще ночь.

По дорожке между садовыми домиками прошел, хрустя гравием, человек в сером ватнике. Впереди него бежала большая собака.

— Видел? — шепотом спросила она. — Леший.

— А не сторож?

— Он превращается в кого захочет. В лесу он огромный, а в поле маленький, как трава. А на садовых участках он может превращаться в сторожа. Вообще-то он ходит в бараньем тулупе, глаза без бровей и ресниц, усы и волосы зеленые. У него много общего с существами ветра.

— Да ты язычница! — сказал он.

— Может, мои предки были колдунами? Я знаю, что тучи — это огромные простыни великанов, наполненные водой. Великаны тянут тучи на веревках. Если оборвется — пойдет дождь. А ветер — это белый конь.

— О чем же я думаю? — напомнил Устинов.

— Что нам пора возвращаться, правда? Уже поздно.

Михаил обнял ее, повернул к себе. Но ее губы были холодные и твердые.

Потом в Москве она пришла к нему, привезла малинового варенья лечить его простуду, о которой он не говорил ей и вдруг выключила телевизор и стала молча раздеваться.

Устинов и сейчас помнил ее страх, неумелость и угрюмую решимость. «Чтобы ты знал меня, — робко улыбнулась она. — Ты же этого хотел?»

С той поры она многому научилась, а Устинов перестал летать в командировки и лишь вспоминал, как был вольным казаком. «Ты будешь большим начальником, — предсказала ему жена, зная, что ему скучно сидеть на одном месте. — Ты ведь все знаешь про людей. Они голодные, хотя едят, страдают от жажды, хотя пьют, страстно хотят любви, но не могут полюбить другого человека, одерживают победу, но в душе знают, что терпят поражение».

— Э, Дашутка! — спохватился Устинов. — Пора готовить кашу и баюшки. Придется нам это делать без мамы.

Валентина гуляла с Ирмой, — что-то захандрила подруга, заволновалась, захотела выговорить какие-то свои тайны... Такое бывает и с благополучными женщинами, поэтому Устинов знал, что Валя придет не скоро.

Он уложил Дашу, выключил свет и сидел в темноте. Днем он побывал в семейной консультации. Его потянуло туда, хотя никакой видимой нужды в этом не было. Какая разница, знает ли он одной историей больше или меньше? Для его работы это не имело значения. Но там он жил иной жизнью, полной горечи, надежды, обновления... Вот вошла двадцатилетняя суровая девушка, принялась рассказывать о своем муже, обвинять его и возмущаться. Она требовательно глядела на Устинова большими прекрасными глазами. Он спросил о ее родителях, детстве, о том, как жили мать с отцом. Мать приучила девушку к тому, что она должна воспитывать мужа, что муж обязан подчиняться, обязан сделать жену счастливой, обязан выполнять всю домашнюю работу и так далее. «Когда же ему лучше жилось? — спросил Устинов. — До женитьбы или после? Только отвечайте честно!» Она подумала и согласилась: «До женитьбы». Потом опустила глаза. «Ты его любишь?» — «Да». — «Тогда все поняла?» — «Да, поняла».

Вспомнив ту девушку, Устинов подумал, что сегодня он просто убежал из Филиала и два часа был свободен, жил так, как хотел бы жить.

Потом он задремал. Ему приснилось: лестничный пролет, зеленые стены, вместо потолка — небо со свисающей на шнуре голой лампочкой.

Открыл глаза — жена гладила его по голове.

— Хорошо, что пришла, — сказал Устинов.

Они пошли на кухню, стали пить чай и разговаривать друг о друге. Стояла ночь, никто им не мешал.

Они могли быть наедине, наверное, только в такой поздний час. В этом отражалась несправедливость их жизни. Но они не говорили о том, что им мешает, а мечтали о лете, об отпускной поре, когда их отпустят... Затем помянули бабушку и как будто спустились в родовой этаж семейной памяти, где хранились имена, предания, сбывшиеся и несбывшиеся надежды. Они с жадностью листали невидимые страницы, ища в них поддержку своему прочному и все же хрупкому единству. Однако при этом они убегали от чего-то могущественного, ясного, бестрепетного. Та действительность отрывала мужа от жены. Неужели это значило, что Устинов должен был ради семьи восстать против действительности, которая вырастила его и частью которой он был и стремился быть? Впрочем, такой вопрос мог бы задать малоопытный человек, не способный различить бесконечно изменяющиеся лики времени. Устинов же понимал, что его внутренние сложности начались с того дня, когда он всерьез стал относиться к своей карьере. В его душе кроме карьериста жили и другие люди — муж, отец, товарищ, ученый, — они как бы с удивлением смотрели на возникшие осложнения...

Оле Военной на заводе метизов было трудно уклониться от попыток мужчин познакомиться с ней. Но она терпеливо улыбалась, оставаясь внешне спокойной даже тогда, когда какой-нибудь парень, отвечая на вопрос о семейном положении, задорно спрашивал ее, замужем ли она. «Нет, разведенная», — говорила Оля. «А дети есть?» И она отвечала, что у ее был сын, но погиб, попал под машину. После этого парень смущался и уже отвечал только на вопросы анкеты.

Время от времени парторг находил ее в цехе и спрашивал, не нужна ли его помощь. Оля отвечала, что пока ничего не требуется. Архипцев удивлялся, как ей удается быстро находить общий язык с людьми. Несколько раз он задерживался у стола, за которым она беседовала с рабочими. При этом хмурился, опускал свою большую русую голову, внимательно прислушивался к ответам. «Геннадий Константинович! — говорила ему Оля. — Анкетирование должно вестись без свидетелей». Он извинялся, уходил. Его взгляд как бы говорил: «Ну даешь!»

Анкета включала множество вопросов: о положении дел на заводе, о заработках, о семейной жизни — и других самых разных. На одни вопросы можно было легко ответить, для других требовалась известная смелость.

Оля понимала, что кто-то может отказаться от ответов и она не имеет права настаивать. Однако первый же отказ ее сильно задел.

Перед ней стоял молодой мужчина лет двадцати восьми, в спецовке, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Прочитав анкету, он сказал, что у него срочное задание и что вообще это бесполезное занятие. Оля извинилась. Даже спросить о причине отказа она не могла из соображений профессиональной этики. Внимательно глядя на рабочего, Юльга уже определила по его сухощавому лицу и стройной фигуре, что он, по-видимому, занимается или занимался спортом, не пьет, имеет образование не ниже среднего и, судя по всему, высоко оценивает себя.

Она укоризненно покачала головой. Парень замялся, про бормотал «до свидания» и вышел.

Через несколько секунд к ней заглянул Архипцев.

— Скоро перерыв, — сообщил он. — Пойдемте пообедаем, а то в столовке начнется столпотворение.

— Сделайте скользящий график перерывов, — посоветовала Оля. — Знаете этого парня, который только что вышел? Вы, наверное, встретились с ним в коридоре. Странно: интеллигентное лицо, а отвечать отказался.

— Ничего. Прикажем — ответит.

— Прошу, никаких приказов. И без того из-за вашего любопытства рабочие, чувствую, не вполне искренни.

— Ну хоть пообедаем вместе! — напористо улыбнулся Архипцев. — Не будем делать вид, что мы не знакомы.

— Я еще не хочу есть, — сказала Оля и вспомнила свой торопливый завтрак. — Может, через час?

— Через час я уеду, — развел руками Архипцев и откланялся.

Оля вернулась к столу, усмехнулась: «Кавалер не состоялся».

Спустя несколько минут к ней постучался тот рабочий и заявил, что готов ответить на любые вопросы.

Оля оживилась, но он говорил вяло и равнодушно.

— Вы нарочно притворяетесь? — спросила она. — Вас устраивают очереди в столовой, авралы, тесные душевые?

— Лично я всем доволен. Мне велели — я ответил.

— Архипцев?

— Я могу быть свободен?

— Вы свободны, — ответила Оля. — Только не думайте, что это я его просила. Такие ответы, как ваши, к сожалению, бесполезны. Вы потеряли время. Извините.

— В столовке вправду очередища, — признался парень.

— Многое можно переделать, — сказала она. — Представьте: во дворе цветы, в цехах разноцветные стены, чистота, на загородной базе отдыхают семьями...

— Идиллическая картинка! — заметил рабочий и рассказал, что у него первый разряд по теннису, что на заводе были охотники до этого спорта, да завком отказался арендовать корты ради каких-то десяти человек. — Оно понятно, — заключил он. — Теннис — не массовый вид.

Оля записала его слова и спросила: откуда у него, еще молодого парня, этот скепсис? Из-за единственной неудачи с теннисными кортами?

— Вот так вам все сразу и выложи, — ответил рабочий. — Идемте-ка обедать.

— Пошли, — согласилась она.

Весь остаток дня Оля ждала Архипцева, чтобы отругать его за нелепое распоряжение. Он не пришел. Почему-то казалось, что он собирался зайти к ней, но передумал. И она немного нервничала.

Утром Устинову позвонила Оля Военная и попросила приехать на завод: она поссорилась с Архипцевым.

Михаил уже знал, что в ходе исследования неожиданно выяснилось, что мастер в цехе берет с рабочих деньги за распределение выгодных заданий. Он посоветовал Оле не вмешиваться, рассказать все Архипцеву и продолжать работу. Видно, она решила по-другому.

Парторг встретил Устинова с виноватой усмешкой. Послали за Военной, и Архипцев стал объяснять Устинову, почему сейчас неудобно поднимать из-за мастера шум. Он надеялся, что Устинов как руководитель поймет правильно: мастера из месяца в месяц постоянно ставили всем в пример, поэтому будет проще, если он тихо уволится по собственному желанию.

В своем большом кабинете Архипцев казался солиднее, чем тогда в райкоме, когда он с веселой дерзостью рвался вечером в гости к директору завода.

— А ты не боишься потерять свой авторитет? — спросил Устинов. — Фактически ты заступаешься за жулика...

— Не хочется выносить сор из избы. Дойдет до райкома — ославят на весь район. Как говорит директор, потом три года будут тыкать в нас пальцем: мол, посторонние люди — извини, конечно, — разбираются в наших кадрах лучше нас самих. И в чем-то старик прав. Пусть с оговорками, но прав. Большое дело спишет на мелкие неурядицы.

Пришла Военная. Устинов заметил, что она изменила прическу: рыжевато-желтые волосы были собраны на затылке в простой пучок.

— Что, Оля, первый конфликт? — спросил Устинов. — Надо сказать, ты права: этого жулика стоит наказать.

— Оленька, — ласково вымолвил Архипцев. — Я тебе обещаю: мы потом сделаем все, как надо.

— Я не Оленька, а Ольга Александровна! — остановила его Военная. — В чем вы меня убеждаете? Люди мне доверились, рассказали об этом. Я наивно жду от вас, что вы выполните свой долг. А вы?

Оля обернулась к Устинову, и он подумал, что на заводе она вправду ожила.

— Что делать? — спросил Устинов парторга. — Я бы на твоем месте все-таки прислушался... Но перед директором поставь вопрос шире: не провинность одного мастера, а устаревшие формы организации труда.

— Ольга, ты заставляешь меня конфликтовать с директором, — признался Архипцев. — Ладно. Можно попробовать. Авось и мы не робкого десятка.

— Хотелось бы верить, но не верится.

— Придется поверить, — хмуро ответил Архипцев.

В его словах скрывалось что-то недоговоренное, предназначенное лишь ей, из чего можно было заключить, что Архипцева и Военную связывает нить каких-то личных отношений, нить, по-видимому, настолько тонкая, что они подсознательно оберегают ее.

Директор Филиала-2 Николаев, вернувшись из заграничной командировки, был удивлен тем, что преподнесли его молодые заместители.

— Ну зачем же рубить сплеча? — тихо спросил он, покраснев.

Только что он вручил Устинову и Киселеву подарки, одному — зажигалку, второму — набор шариковых ручек, и ему было трудно сразу перестроиться.

— Вы мои заместители, — сказал Николаев. — Я вам доверяю. Надо будет найти удобную форму, чтобы признаться перед людьми, что вы ошиблись.

— Мы не ошиблись, — по-прежнему улыбаясь, произнес Киселев. — Я советовался с юристом.

— Юрист ни при чем, — решительно сказал Николаев. — Эти люди могут работать. Объявив им выговоры, вы показали свою беспомощность.

— Павел Игнатьевич, — обратился Устинов.

— Подождите, я еще не кончил! Вы, Михаил, начинали у Ярушниковой, и, как бы у вас ни складывалось, я ни разу от нее не услышал в ваш адрес ни одного упрека. А вы за первую ее оплошность — сплеча? Некрасиво, не по-товарищески... А Харитонов? Ответственнейший человек, педант из педантов... Ну я понимаю, Ярушникова — могут быть сложности. А Харитонов? Он ведь дал вам другую статью вместо запланированной?

— Это неравноценная замена, — сказал Устинов. — Рано или поздно, мы должны были показать, что можем не только уговаривать...

— Вот и показали, — кивнул Николаев. Что же? Мне больше нельзя отлучиться даже на неделю? — Он отвернулся и стал хмуро перебирать блокноты, лежащие на краю стола, как будто заслоняясь этим занятием от дальнейших объяснений. Его лицо было желтовато, с отяжелевшими подглазьями. Серо-седые волосы, гладко зачесанные с висков назад, поднимались надо лбом невысоким коком. Маленькие руки с короткими толстыми пальцами неторопливо делали машинальную работу. Николаев не умел злиться и не любил споров.

Устинов встал, Киселев выжидательно посмотрел на него, словно говоря: «Ты иди, а я останусь».

— Миша, я потерял телефон Титовой, — сказал Николаев, глядя в сторону. — У вас при себе нету?

Устинов вытащил записную книжку. Он вспомнил, что Николаев лечился у Лины от бессонницы.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Николаев и повернулся к Киселеву. — У вас еще что-то?

— Надо потолковать.

— Давайте позже. Сейчас мне надо позвонить по разным делам.

— Я подожду, — спокойно ответил Киселев, не двигаясь с места.

— Хорошо, — согласился Николаев с досадливой и добродушной усмешкой.

Спустя несколько дней из планового отдела ГлавНИИ пришла ведомость квартальной премии. Николаев ее подписал. Утвердив вычеты с Ярушниковой и Харитонова, он при этом на тридцать процентов снизил премию Устинову и Киселеву. Наверное, он решил, что таким образом примиряет всех и возвращает себе ускользнувшее управление. На самом же деле к недовольству Ярушниковой и Харитонова, надеявшихся, что директор отменит наказание, теперь прибавилось и новое недовольство.

Однако Николаев надеялся, что сумеет поладить со своими замами, и пригласил их поужинать в клубе ГлавНИИ.

— Ты пойдешь? — спросил Киселев Устинова. — Мне-то не хочется.

— Пойдем, — предложил Михаил. — А то обидится старик.

— Черт с ним! Я лучше с детьми поиграю, чем целый вечер морочить себя.

— А мне неудобно отказываться.

— Чего неудобно? Скажи: занят!

Но Устинов все-таки поехал в клуб.

Николаев пришел вместе с Титовой, выбрав ее, по-видимому, как посредника. Он был в темно-синей тройке, голубой рубахе и полосатом галстуке, в котором чередовалось красное и голубое. Устинов вспомнил, как отец когда-то переменил просторный чесучовый пиджак на узкую голубую сорочку.

Лина протянула руку Михаилу. Ее лицо как будто приблизилось: это большие выпуклые глаза засмеялись, сказав ему, что она рада встрече. Лучшего посредника нельзя было желать.

Они сели за стол возле закрытого чехлом рояля, в углу под деревянной лестницей. Место было замкнуто с трех сторон и называлось «хутором», потому что его обычно занимали те, кто хотел уединиться.

Николаев подвинул настольную лампу, развернув конус салфетки. Белокурая официантка в зеленом платье подошла к нему. Заказав закуски, водку и карпа в сметане, Николаев принес из бара коктейль для Титовой. Потом выпили друг за друга, пошутили насчет того, существует ли Париж. Устинов предположил, что этот город выдуман отечественными утопистами, а Николаев же вспомнил ужин в русском ресторане, где любил бывать Бунин, и пошел путешествовать по местам, где ни Титова, ни Устинов отродясь не бывали и не собирались бывать.

Титова подмигнула Устинову. Прядь медно-рыжих волос упала на ее высокий бледный лоб, уже помеченный легкими неуничтожимыми бороздками.

— А все-таки я хочу выпить за Париж, — сказал Николаев, прикасаясь к ее плечу. — Но к величайшему прискорбию, замечу вслед за классиком, что степенные люди как-то немного тяжеловаты в разговорах с дамами.

— Вы скромничаете, Павел Игнатьевич, — ответила Титова.

— На это мастера господа поручики и никак не далее капитанских чинов, — продолжал Николаев. — Статский же советник, страдающий бессонницей, бог весть что скажет, или поведет речь о том, что Россия пространное государство, или вдруг воспарит в несуществующий Париж... А знаете, Миша ведь прав: нету никакого такого Парижа.

— Уже и нету?

— Нету, Лина. А выпьем мы за радостные минуты. Согласны?

Что-то чересчур серьезное прозвучало в его голосе. Устиову показалось, что сейчас Николаеву стало тесно в привычной ему легкости отношений, которой тот всегда окружал себя. И Михаил ощутил замкнутость, не покидавшую его весь этот год. Тоскливая теснота квартиры, просторная теснота директорского кабинета, уютная теснота ресторанного закоулка, все это были лики одного и того же.

— У мужчин есть две радости, — сказала Титова, — любовь и борьба за первенство. Пьем за обе?

— За обе. Вы не против, Миша?

Устинов понял, что Николаев извиняется. Что ж поделать, если директор хочет жить в мире со всеми? Подумав так, он перестал ощущать тесноту в душе, у него снова появилось дальнее зрение. Глядя на сидевших рядом Титову и Николаева, Устинов увидел то, что раньше не желал замечать. На его глазах начиналось первое действие романа, герои которого пока еще не подозревали, что с ними происходит. Женские стройные пальцы иногда касались широкой кисти мужчины, а мужская рука застывала на женском плече. И взгляды, встречаясь, что-то как будто искали друг в друге, возвращались к той точке, которой был Устинов, и потом снова встречались.

— А если бы вы видели меня после госпиталя, — рассказывал Николаев. — Хромой, с палочкой, вещмешком. А в вещмешке томик Есенина. И так радуюсь, что ногу не отрезали! Даже гитару завел. Играть не умею, а хочется! — Наклонившись к ней, он строго добавил: — Чтоб медсестры приметили.

— Вот вы какой! — блеснула Устинову улыбкой Титова. — Ну, не научились?

— Почему? Научился.

— Научился! — снова блеснул Михаилу розово-белый женский рот.

Николаев молча кивнул. Почудилось, что на нем вместо темно-синего костюма защитная гимнастерка. Бывший двадцатидвухлетний старший лейтенант сидел напротив Устинова.

Устинову не трудно было предугадать, что последует дальше. Независимо от того, повторит ли Николаев путь Кирилла Ивановича Устинова или благоразумно устоит у своего домашнего очага, постыдившись взрослых детей.

Впрочем, это был не устиновский вечер. Здесь Михаилу нечего было искать, в открывающейся тайне было мало нового.

Он рассказал Лине свой сон.

— У тебя все нормально, — ответила она. — Тебе нечего волноваться. Лестничный пролет — это дорога, будущее. Зелень — надежда. А что такое качающаяся лампочка? По-моему, похоже на дамоклов меч. Ты сам как думаешь? Во сне мы достраиваем какие-то события. А у тебя во сне нет никаких событий, какой-то странный сон.

— Миша, вы тоже пациент Лины?

— Скорее, я его пациентка. Он умеет слушать. Иногда кажется, что тебя слушает не Устинов, а сам господь бог. Слышит и понимает.

— Мы все пациенты друг у друга, — отмахнулся Михаил.

И он их покинул, предоставив им самим распоряжаться своим романом, если только он не выдумал его.

Метро уже избавилось от злобной вечерней волны. Вагон мирно раскачивался, не тревожа сидевших в нем людей с отрешенными бледными лицами. Наверное, минуты подземного переезда были похожи на сон.

«А что бы они сказали, если бы узнали, что этот роман уже был? — подумал Устинов. — И даже сын-школьник жил не с матерью, а с дедом и бабкой. Правда, не в Костроме, как у Лины, а просто в домике на окраине».

Глава десятая

Между тем не удалось убедить Николаева провести переаттестацию. Приближался Новый год, директор отложил все неприятности, чтобы никому не портить праздника.

В премиальном фонде еще оставалось почти сто рублей, их без споров выписали Татьяне Ивановне и машинисткам. Правда, Николаев назвал было и безденежного Галактионова, но ни Киселев, ни Устинов его не поддержали, и директор не стал настаивать. Получилось, что Павел Игнатьевич и его заместители обменялись отказами (переаттестация и Галактионов), и равновесие не нарушилось.

Обычно Новый год встречали за несколько дней до 31 декабря в небольшом кафе вблизи Пушкинской площади. Договаривались с заведующей и гуляли до полуночи. И каждый раз по-новому. Когда Устинов был младшим научным сотрудником, он входил в инициативную группу и привык к тому, что веселье строится на пародировании жизни Филиала-2 и его руководства. Подобное ожидалось и на сей раз: народ был возбужден, никто не сидел в кабинетах, а собирались у Ярушниковой, при появлении Устинова или Киселева умолкали.

Николаев пригласил Татьяну Ивановну, как всегда красиво причесанную и моложавую, и спросил:

— Готовитесь? Смотрите, чтобы шутки были интеллигентными. Хорошо? А то у нас работают люди разного возраста и понимают юмор по-разному.

Татьяна Ивановна озадаченно посмотрела на него, ожидая других вопросов, но Николаев же занялся делом: расставлял на полках шкафа поздравительные открытки с белобородыми Дедами Морозами и заснеженными кремлевскими башнями.

— Что-то еще? — спросил Николаев, видя, что она не уходит.

— Павел Игнатьевич! Может, вы не хотите, чтобы у нас был капустник? Или я чего-то не понимаю?

— С чего вы взяли, что я не хочу?

— Значит, мне показалось. Ну не старая ли дура, а?

Хотя не был назван ни один из заместителей, Николаев уверился, что секретарша все сделает правильно, и положился на ее умение объединять противоположных людей. Он продолжал расставлять открытки. Пусть на вечеринке снова подшутят над директором, пусть покритикуют его.

Он подумал о Лине Титовой, но о ней никто в Филиале не знал, в остальном же нечего было особо волноваться.

Николаев позвонил и сказал:

— Это я, доктор. Чем ты занимаешься?

— Беседую с пациенткой, — дружелюбно, но с выражением скованности ответила Лина. — А ты?

— Готовлюсь к Новому году в родном коллективе.

— Я тебе перезвоню, ладно?

— Привет пациентке, — сказал Николаев.

У него было прекрасное настроение. Пришел Харитонов, скорбно вздохнул и сел к приставному столику.

— Прошу защитить меня от Устинова с Киселевым, — потребовал он.

Николаев сочувственно кивнул. Лысый желтолицый человек в темном пиджаке с лоснящимися рукавами, пожалуй, не имел никакого возраста. Десять лет назад Харитонов был таким же, как и нынче. Разве что не носил этого красного галстука.

— Что случилось, Володя? — спросил Николаев.

Харитонов стал скучно объяснять, что его заставляют включить в свой перспективный план исследование по заводу метизов.

— На новогодний вечер вы придете с женой? Она у вас очень славная.

— Что?

— С женой?

— С женой, — буркнул Харитонов.

— Передайте Вике мой привет. Как она в роли вашей хозяйки? Вы ведь человек самостоятельный.

Николаев не думал, что Харитонов преувеличивает свои неприятности, но он также не думал, что Киселев с Устиновым перегнули палку. Павел Игнатьевич не сомневался, что все по-своему правы. Поэтому Николаев любезно расспрашивал Харитонова, даже вспомнил имя его жены, однако не собирался вмешиваться в конфликт.

Харитонов стал подробно объяснять, почему ему пришлось заменить обе плановые статьи другими материалами, которые первоначально предполагались для внутреннего использования.

— А вы поставьте себя на их место, — сказал Николаев.

Он вспомнил, что предлагал Харитонову быть своим заместителем и тот отказался, то ли сробел, так как тогда считалось, что кандидаты Николаева не устоят перед кандидатами Семиволокова, то ли не захотел перестраиваться на административную карьеру. А Устинов не сробел.

— Формально они правы, — осуждающе вымолвил Харитонов. — Но мы делаем живое дело! Нельзя все предвидеть. Мы занимаемся не историей древних греков, а современной жизнью. Она сама нас поправляет!

Лоб Харитонова порозовел, голос приобрел резкость и силу. Яйца учили курицу. Значит, замы крепко взяли его за горло, если он затеребил директора. Обычно Харитонов не жалуется, молча терпит.

Позвонила Лина:

— Забавная была пациентка. Ей по очереди объясняются в любви президент Кеннеди, космонавт Севастьянов и еще человек десять. Она всеми очень гордится.

— Ты ее вылечишь?

— Не знаю. Вряд ли, это не опасно.

— Да, — сказал Николаев.

— Уже приготовился к новогоднему вечеру в родном коллективе?

— Не совсем.

— А теперь ты не один?

— Да. Я тебе перезвоню. — Он положил трубку. — Вот что, Владимир, все, что вы говорите, имеет смысл.

— Вы мне доверяете или нет? Скажите прямо!

— Я вас очень ценю. Вы занимаете видное место в нашей организации. Я всегда готов вас поддерживать.

— Я могу сослаться на наш разговор?

— Я не занимаюсь сборником, это дело Устинова. Но я предложу, чтобы впредь мы составляли планы не на год, а на более короткий срок.

Харитонов пожал плечами. У него на висках блестела седовато-русая щетина. Маленькие малоподвижные глаза не пускали Николаева.

— Кстати, — вспомнил Павел Игнатьевич. — Я был на одном мероприятии в Тбилиси, и в серьезном обществе один член-корреспондент насмешил публику. За столом сидела Виктория Шалвовна Урушадзе. Он обращается к ней: «Я пью за всех. За тех, кто больше вики и меньше вики...» Наступило такое молчание...

— Вы уже рассказывали, — заметил Харитонов.

— Рассказывал? А забавный каламбур: больше Вики и меньше Вики...

После ухода заведующего Николаев почувствовал досаду. Похоже, что-то в Филиале ускользало от него. «Исследования на заводе? До сих пор я ничего толком не знаю». Николаев собрался через секретаршу вызвать Устинова, но передумал и сам пошел к нему. После отмены того злополучного приказа он все еще чувствовал неловкость перед ним. Михаил разговаривал по телефону и, показав глазами на кресло, продолжал разговор.

— Ничего я не тороплюсь, — ободрил его Николаев.

Он взял с журнального столика шахматный журнал, стал рассеянно перелистывать, с ласковой улыбкой поглядывая на Устинова.

Михаил кого-то убеждал, что надо набраться терпения и что после Нового года работа ускорится, она уже включена в план.

«Что же ты не сумел убедить Харитонова?» — мысленно спросил Николаев.

Устинов шутливо сказал собеседнику, что тот лет через двадцать будет назначен министром, если сохранит свой интерес к живым людям. Видимо, он уже взял верх в споре и занялся психотерапией: снимал у собеседника ощущение неуспеха.

«А Харитонова не убедил!»

Устинов положил трубку, повернулся к Николаеву. От него исходили целеустремленность и сила, напомнившиее Николаеву хватку Семиволокова.

— Хотите узнать первый результат нашей работы на заводе металлоизделий? — спросил Устинов. — Парторг завода всерьез ухаживает за Олей Военной!

— Миша, почему вы не хотите по-доброму убедить Харитонова?

— Ну как вам такой результат? Может, дело кончится свадьбой? А что до Харитонова, с ним нужна твердость, и он будет работать. — Устинов пружинисто встал. — Извините, Павел Игнатьевич, сейчас нужно ехать в райком, доложить о первых результатах.

— А мне не хотите доложить? Все-таки я директор.

— Вам еще рано, Павел Игнатьевич! — улыбнулся Устинов. — Пока обследовали только один цех, о каких результах говорить? Я еду затем, чтобы поддержать на должном уровне интерес к нашему делу. Сами знаете: самое главное начнется после всех исследований. «Не быстрым дается успешный бег...»

Николаев лишь понял, что Михаил на что-то намекает, но так и не вспомнил ничего подходящего.

Прощаясь, он завидовал Устинову, завидовал, однако, не гибкости ума, не энергии его, а чему-то, что связывалось в памяти с лейтенантом Пашей Николаевым и, должно быть, называлось — готовность к долгой жизни.

Пришла пора встречать Новый год. В кафе собрались сотрудники Филиала-2 с мужьями и женами, и хотя все понимали, что это еще не настоящий Новый год, но все-таки здесь стояла елка, на ней задерживались взгляды, и нет-нет да задумчивая улыбка пробивалась на замкнутых ожиданием лицах. Стол уже был накрыт. Им распоряжались Татьяна Ивановна, Клара Зайцева и Галактионов. Остальные, разбившись на компании, вели веселые разговоры.

Устиновы и Киселевы стояли вместе с Тарасом Ковалевским, приглашенным на вечер как друг Михаила, но больше — как друг Филиала-2. Они тоже разговаривали сразу обо всем, даже не пытаясь нащупать нить беседы. Николаев еще не приехал, и все ждали его. Женщины быстро нашли то, что им было интересно, и мужчинам, слушавшим о детских болезнях и событиях детского сада, сделалось скучно.

Ковалевский рассеянно кивал. Киселев сказал ему, что тот уклоняется от выполнения основного долга перед обществом, не продолжает род человеческий. Тарас улыбнулся. Серый костюм подчеркивал его крепкие спину и плечи. Подстриженные на английский манер рыжеватые усы, выдвигающийся в улыбке выпуклый подбородок, слегка напряженные щеки — казалось, все в его лице выражало веселое дружелюбие.

— Помнишь, как мы под Новый год сделали снежную крепость? — спросил Устинов. — Домой уходить не хотелось. Что дома? Пьяные гости, взрослая бестолковщина.

— Но ведь мы стащили бутылку, — ответил Тарас. — Нас развезло, мы мгновенно развалили крепость.

И Ковалевский и Устинов понимали, что на этом вечере их связывают скорее деловые отношения, и, как бы им ни хотелось избавиться от неестественности этих отношений, они были вынуждены играть отведенные им роли. Киселев припомнил недавнее предложение Николаева о том, чтобы отказаться от годового планирования. Тарас пожал плечами.

— Вот так разрушают свои крепости, — заметил Киселев. А жалко Павла Игнатьевича. Человек все-таки хороший...

— Ну, все хорошие, — недовольно сказал Ковалевский. — Стоит кому-нибудь проштрафиться — сразу слышишь: хороший-расхороший! Кто же плохой?

— Но о Николаеве по-другому не скажешь, — возразил Киселев. — Хороший человек, плохой руководитель.

— А! — удовлетворенно кивнул Ковалевский.

Никто не назвал предстоящего в марте обсуждения в ГлавНИИ, но сейчас оно как будто стояло перед ними подобно зеркалу, куда они с любопытством заглядывали.

Женщины незаметно отошли, продолжая свою неиссякаемую тему, которая не требовала от них никаких усилий дипломатии и лукавства. Валентина с интересом изучала жену Киселева. Люся ей нравилась природной живостью, так отличавшейся от неподвижного внутреннего состояния ее мужа. И эти черные усики на краях губы, показавшиеся в первую минуту грубыми, сделались симпатичными.

Люся сказала, что у нее даже не двое, а трое детей: Киселева тоже можно считать ребенком. Он шумный, заполошный, старается, чтобы всем было хорошо, и от этого часто у него бессонница. В ее голосе слышалась гордость.

«А может, это и вправду хорошо? — спросила себя Валентина. — Киселев хочет изменить людей, а Миша только рассуждает. В конце концов Николаев уйдет. Кто-то займет его место, Киселев ли, Устинов ли? Тогда почему не Устинов? Но что это нам прибавит?» — она подумала и решила, что ничего не прибавит, а еще больше отдалит мужа.

Валентина ощутила, что Тарас Ковалевский пришел на вечеринку, чтобы вмешаться в какие-то важные дела, и что Михаил не знает, к чему это приведет. Она видела, что рядом с мужем тесно и ей нет там места.

— Я давно хочу с вами поговорить. — Люся покосилась на мужчин и шепотом добавила: — Мой хочет провести переаттестацию и уволить кого-то. А зачем ему врагов наживать, их и без того достаточно? — Признавшись в том, что, по ее мнению, составляло тайну, она почувствовала, что Валентина сделалась ей ближе, и ждала от нее ответного движения навстречу.

— Я ничего в этом не понимаю, — сказала Валентина. Даже не хочу понимать. Как только в Филиале что-то начинается, Михаил отрывается от меня. Для мужчин работа...

— И у нас то же! — с радостью узнавания перебила Люся.

Тем временем среди сотрудников происходили совсем другие разговоры. Галактионов, целый день хлопотавший об устройстве праздничного застолья и любивший эти хлопоты, подходил то к одному, то к другому, ругал Николаева. На нем был новый топорщившийся костюм в крупную клетку, мало подходивший его мелкой фигуре. Передвижения Галактионова сперва коснулись Ярушниковой, которая язвительно отозвалась о директоре и не проявила к Галактионову интереса, затем — вспыльчивого Макарова и хмурого Харитонова, и те тоже удивились отсутствию Павла Игнатьевича. Вдруг Галактионов заметил, что невысокий лысый человек взял со стола тарелку и стал что-то жевать, плотоядно двигая черным клином бороды. Галактионов закричал на Чеботарева, что это свинство, неуважение и что всему есть предел. Чеботарев что-то промычал, Татьяна Ивановна подошла к ним, укоризненно глядя большими молодыми глазами и сияя искристой заколкой в вороте длинного черного платья. Она попросила Галактионова успокоиться. Тот строго посмотрел на нее. Чеботарев поставил тарелку и, увидев Клару Зайцеву, пробормотал: «А, Клара!» — и отошел к ней.

— Вы уже выпили, — заметила Татьяна Ивановна. — У нас гости. — Она показала взглядом на Ковалевского. — Не надо портить праздника.

Приехал Николаев. Люди пошли ему навстречу, приятно улыбаясь. Он поздравил каждого с Новым годом и тоже улыбался.

— Вы превзошли самого себя, — показав на стол, Николаев похлопал Галактионова по спине. — Сегодня у нас тоже будут те вкусные штуки из «Пекина»?

— Я всегда стараюсь для людей! — дрожащим голосом ответил Галактионов. — А вы людей не уважаете, Павел Игнатьевич!

Николаев чуть виновато усмехнулся, и это чуть длилось мгновение.

— Я вас безусловно уважаю, — вымолвил он и снова похлопал Галактионова. — Как сегодняшняя программа? На должном уровне? — Он шагнул дальше, к своим заместителям и Ковалевскому, подняв раскрытую короткопалую ладонь, и через секунду звучно ударил ею по ладони Ковалевского.

Они обнялись. Николаев поблагодарил гостя, Тарас поблагодарил хозяина. Разговаривая о пользе традиционных встреч коллектива, они под руку направились к столу. За ними двинулись Киселев и Устинов с женами и остальные сотрудники, которых Татьяна Ивановна рассаживала в определенном порядке. За суетой последних приготовлений Ковалевский и Николаев продолжали свое дело службы, и каждый думал, что извлечет из него больше выгоды, чем другой. Им нужен был нервный контакт и хотя бы короткое участие в жизни друг друга. Новогодний вечер обещал дать Ковалевскому знание внутреннего духа Филиала-2, многих его выражений и оттенков, которых не разглядеть издалека. Ковалевский руководствовался не своей нелюбовью к Николаеву, не соображениями будущего разбора работы Павла Игнатьевича, не интересами Устинова, — правда, все это было заложено в ощущения не только как сопутствующие мотивы, — а основным было пока еще смутное желание изменить и ускорить свою карьеру. И одной из ее ступеней могла стать должность директора Филиала-2.

Николаев же, наоборот, не желал никаких перемен. Он надеялся, что общение с Ковалевским поможет понять намерения Семиволокова, пусть хотя бы и в косвенном отражении, ведь аппаратные служаки, к числу которых принадлежал бывший студент Ковалевский, не только крутят колеса управления, но и пропитывают их своими помыслами. А Ковалевский был не таким уж плохим парнем, чтобы безоглядно плясать под чужую дудку. Конечно, он был чужой. «Мальчишка, выскочка! — подумал Николаев, перечеркивая прежние утешительные мысли. — На черта я ему нужен со своими опасениями? Зачем я хочу унизиться на старости лет?»

— Товарищи мужчины, прошу налить дамам, — сказал Николаев и начал говорить тост.

Он любил говорить тосты, хотя всегда у него получалось не очень складно, потому что слишком заметным было его желание казаться остроумным. Все терпеливо слушали. Одни глядели на Николаева, другие — на тех, кто глядел на Николаева, третьи ни на кого не глядели. В тосте было отмечено, что все хорошо, что они дружны, верны старым добрым традициям, что среди подразделений ГлавНИИ занимают почетное место, и так далее.

Николаев закончил так:

— К величайшему прискорбию, надо заметить, что люди степенные немного тяжеловаты в разговорах. Поэтому прошу у дам прощения. На это мастера господа поручики и никак не далее капитанских чинов. Статский же советник бог весть что скажет или поведет речь о том, что Россия пространное государство...

Все заулыбались, кроме Устинова: он это уже слышал. Речь подошла к концу. Люди зашевелились, зазвенели рюмками, застучали ножами и вилками, стали закусывать грибами маринованными и солеными, рыбой холодного и горячего копчения, селедкой, икрой, соленьями, сдобными рыбниками. В эту минуту как будто появился в зале ангел новогоднего праздника.

— Хорошо у вас, Павел Игнатьевич! — воскликнул он голосом Тараса Ковалевского, и все увидели, что действительно хорошо. Минуту назад никто не верил в праздник. Все были заняты ожиданием и мыслями о том, что вечеринки давно превратились в организационные мероприятия. Теперь каждому захотелось вспомнить что-нибудь приятное, что случилось в уходящем году, и открыть в этом приятном даже то, чего там никогда не было. И открывали, и верили себе, потому что так и было, как виделось сейчас.

В опьянении добротой Ковалевский отыскал сердечные слова о Николаеве, о его военной молодости и нынешней деятельности. Весело смеясь, Ярушникова подсказывала ему названия тем и проектов, которые успешно разрабатывались, и сквозь очки лукаво подмигивала Татьяне Ивановне, потому что называла лишь темы и проекты своего отдела.

Киселев поддержал Ковалевского, но больше говорил о прошлых заслугах Павла Игнатьевича. Потом подошел к нему с рюмкой водки, и они расцеловались.

Наступил черед тосту Устинова, надо было идти навстречу общему миражу...

Зайцева развязала ленточку на бумажной трубке и стала читать листочки, открывая всем тайны будущего, основанные на японских гороскопах.

У Николаева, Устинова и Ковалевского, несмотря на их разницу в годах, гороскопы совпали. Клара прочитала его полностью:

— Вы родились в год Собаки. Собака беспокойна. Она постоянно настороже, охраняет. Замкнута и редко раскрывается, только тогда, когда считает это необходимым. Упряма до предела. Часто цинична. Ее боятся за ее резкие замечания. У собаки бывает охота критиковать по поводу и без повода. Постоянно ищет ошибки. Это большой пессимист, — ничего не ждущий от жизни. Всегда храбро реагирует на несправедливость. Немного пресыщен, но его критический дух, чувство меры спасают его от мелочности. Этот необщительный тип ненавидит сборища. Сентиментален, но выглядит холодным. Всегда сомневается в своих и чужих чувствах. Несмотря на все эти недостатки, наиболее благородные черты человечества соединены в собаке...

— Ну, Павел Игнатьевич! — Татьяна Ивановна перебила Клару.

— Лояльный, честный, верный, — продолжала Клара. — У него глубокое чувство долга. Он никогда не изменит. Его разговор обычно банален, он плохо изъясняется, но интеллект глубок, и никто не может слушать, как он. Делает все возможное для других. Философ, моралист, не интересуется деньгами. Легко обходится без материального комфорта. Немного бродяга. Может быть хорошим руководителем, священником, воспитателем. Всегда глубоко занимается своей специальностью. Легко управляет людьми. В любви честен и справедлив. В течение жизни у него неоднократно будут сентиментальные проблемы. Из-за своей неустойчивости и беспокойства часто порождает беспокойство в других. Знаменитые люди, родившиеся в год Собаки, — Сократ, Вольтер, Мольер, Распутин, Пруст...

Клара закончила чтение и приготовила следующий листок.

— Вы лучше раздайте всем, — посоветовал Ковалевский. — Так будет удобнее.

— Да, лучше раздать, — повторил Николаев. — Оказывается, Тарас, мы с вами одинакового типа?

— Вы сомневались? — Ковалевский потянулся за бутылкой и налил Николаеву водки. — За это надо выпить.

— Ваше здоровье, Тарас.

— Э, не до дна! Так не пойдет. До дна!

— Я уже не угонюсь за вами, — сказал Николаев с грустинкой.

— Я тоже выпью с вами! — весело потребовала Валентина. — Женщин принимаете?

Николаеву пришлось долить свою рюмку, он чокнулся с Устиновым и одним махом выпил.

— Да вы боец, Павел Игнатьевич! — восхищенно проговорил Ковалевский. — Я бы с вами не стал состязаться. Смотри, Михайло, твой шеф даст тебе сто очков форы!

— Я не сомневаюсь, — ответил Устинов и толкнул коленом колено жены. Валентина, кажется, хотела напиться. — Не спеши, — шепнул он.

— А почему скрываете гороскоп товарища Киселева? — с легкой ехидцей спросила Ярушникова. — Кларочка, читай, миленькая. Народ должен все знать.

— Ну, читайте, — улыбнулся Киселев. Ему было приятно это внимание.

— Год Свиньи, — начала Зайцева.

— У-у, — протянул Макаров. — Бог не выдаст, свинья не съест.

— Кавалер, галантен, услужлив, — продолжала Зайцева. — Скрупулезен до предела. Можете ему доверять, он никогда не предаст и не обманет. Он наивен, доверчив, беззащитен. Короче говоря, свинья — простак. Действительно, он принимает свои недостатки спокойно и с пониманием относится к недостаткам других. Всегда хороший игрок. Правдив до предела. Плохое отношение противника его обезоруживает полностью. Он редко лжет, только в целях защиты. Больше интеллигентен, чем хитер. Зачастую он неловок. Кажется хорошо информированным, но на самом деле его знания поверхностны. Под своим мягким видом свинья прячет большую волю и даже властность. Когда принято решение, ничто не может ее остановить.

Вскоре ее перестали слушать. Люся Киселева укоризненно поглядывала на сотрудников.

— Знаменитые свиньи, — заканчивала Зайцева, — Форд, Рокфеллер, Игнатий Лойола, Вийон, Лорка, Швейцер, Паскаль, Корбюзье, Кромвель, Помпиду, Франсуаза Саган, Лариса Тараканова...

Ковалевский заспорил с Николаевым о перспективах сельского хозяйства. Устинов вполголоса говорил жене, что она, матушка, шибко разлетелась.

Николаев повернулся к Валентине:

— Первая колом, вторая соколом, а третья мелкими пташечками!

— Седина в голову, а бес в ребро, — ответил ему Устинов.

В голове застолья возникла неудобная пауза.

Николаев опустил голову и задумался о Лине Титовой. Он заехал за ней в диспансер и отвез ее домой, разыграв перед шофером роль любезного пациента. На обратном пути на мосту возле автозавода они попали в пробку, из-за чего опоздали. Теперь ему казалось, что весь Филиал, догадывается о Лине и в скором времени что-то случится. Конечно, он мог уйти к ней. Дети взрослые, им это будет, пожалуй, до лампочки. А Мадам, пожалуй, тоже до лампочки. Правда, удивится, что у него еще есть силы. Сама-то она давно потеряла к нему интерес. Они не в обиде друг на друга. Главное, дети взрослые. У него и раньше были девушки, хорошенькие и молодые, с гладкой загорелой кожей. Честно признаться, помоложе и покрасивее Лины. Если отбросить мальчишеские вздыхания и гулянье под окнами одноклассницы Веры («А может, их-то и не надо отбрасывать?»), то все его привязанности и любови были короткими. Во всяком случае, будущее, к которому стремилась каждая из сторон, завершалось после первой ночи, когда жажда была утолена, а дальше нечего было ждать. Или скука, которую вызывала восковая мягкость одних, или чувство самосохранения, порожденное цепкой деловитостью других, или сознание долга перед детьми, — и, в конце концов, сейчас неважно, что именно разочаровывало Николаева.

У Лины же не было ни большой красоты, ни глубокого ума, но когда она смотрела на Павла Игнатьевича своими серыми выпуклыми глазами и чуть улыбалась, словно извинялась за свое одиночество, он ощущал, что во всем мире есть только двое — он и она. Однажды Николаев приехал к ней пьяным. Она не пустила, сказала, что ей такое не нужно. Иногда он рассказывал ей о Мадам. Но она но проявляла любопытства и даже попросила, уловив его иронию и предательское стремление оттолкнуть от себя прошлое, больше не заводить подобных разговоров. Ее неожиданная защита Мадам озадачила Павла Игнатьевича. На мгновение он почувствовал себя мелким и дрянным... Зато в делах его службы Лина быстро разобралась и посоветовала ему не избегать ГлавНИИ, а бывать там почаще, чтобы снять упрек в несуществующей гордыне. Впрочем, разве это гордыня, если ты не хочешь общаться с пустомелями и чванливыми столоначальниками, корчащими из себя бог весть что? Николаев знал, что те, кто не брезговал торчать у них, смотрели на него с превосходством. «Ну не бойся ты их, — сказала Лина, — есть же среди них и порядочные люди...» Она хотела бы провести с ним этот вечер. Он видел, как она прощалась и не отпускала руку. Идеальная пара. Нет, не он с Линой, а Устинов и Валя. Над ними нимб редкой удачной семьи. Как им удается решать свои проблемы и выглядеть на людях так дружно? И через десять, двадцать лет будут выглядеть точно так же. Ну разве что Валя уже не сможет наряжаться в яркие платья, как это голубое с пышным лифом и сборками. И глаза выцветут, и остынут эти улыбчивые лучики в углах глазниц, — да к той поре Николаев уже наверняка врежет дуба и не увидит, что и тогда эта женщина (ее семья тоже) будет вызывать уважение и зависть. «Может, потом и любви не будет? Останутся секс, общие дети и имущество. Должно быть, они уже не любят друг друга. Но видно, что любили. Здесь уже давно никто не любит ни мужей, ни жен. Бедная Лина, они мне не простят тебя. Вот Валя смотрит на меня...»

— Ваше здоровье, Валюша. Как Даша? Как вам удается становиться все привлекательнее?

— Спасибо, Павел Игнатьевич. Скоро пригласим на новоселье.

Но взгляд ее светлых глаз был темен и вправду загадочен. Она была слишком независима, вот в чем дело. Внешне мягкая, а внутри неизвестно какая глубина. Поэтому ей и легко с мужем: она свободна.

Валентина лишь улыбнулась, хотя на языке вертелся злой ответ. Хотелось ошарашить этих чинных веселящихся служащих, в числе которых почетное место занимал и ее умный муженек.

Накануне вечера Михаил ей посоветовал:

— Знаешь, что самое ужасное? После водки пить вино и надевать к голубому платью коричневые туфли.

Она смолчала, но сделала по-своему, потому что не мужское это дело — совать нос в бабьи наряды. Хотя насчет сочетаемости цветов он всегда прав, у него есть вкус, вернее, чувство меры.

Валентина не очень старалась оказаться внутри этого праздника и увидела то, что не открылось другим. Единственным независимым человеком здесь был Николаев, да и он почему-то немного побаивался Ковалевского, Киселева, ее мужа, вон ту, увядающую красотку Ярушникову, растрепанного краснолицего Галактионова, всех. Но все же был независим в своем завершенном образе. Почему? Ему явно и скрыто льстили, пытались запеть его любимую «Землянку», взывали к прошлым временам, якобы осененным николаевской жаждой поиска, и утверждали, что времена ничуть не изменились. Павел Игнатьевич с отчужденной улыбкой пресекал эти излияния. Он знал им цену. И в конце концов от него отстали.

— Хочу выпить за женщин! — сказала Валентина. — Ноый год — это семейный праздник, а не служебный. Скоро мы скинем с себя служебные наряды и попробуем стать на несколько часов ожидающими счастья женщинами. Женщине не на кого надеяться, кроме себя. И пусть все женщины в Новом году станут сильными! — она засмеялась лукаво и вызывающе. — И утолят свою жажду.

Вместе с другими мужчинами Устинов встал, выпил и снова сел. Ему нечего было сказать. Сильными так сильными. Пусть утоляют жажду. Что она имеет в виду? Сейчас самое простое — насмехаться над мужчинами, над мужем — еще проще. Но это похоже на насмешку над собственной жизнью, а это уже опаснее. Неизвестно, чего ждать от такого насмехающегося над собой человека.

Пока Устинов добродушно глядел на Валентину, ища в ее словах бесхитростности, чего в них, по-видимому, все-таки не было, Ярушникова подхватила никому не принадлежавшее первенство в застолье. По причине своего маленького роста (или по опыту выступлений перед небольшой аудиторией), она встала и привлекла внимание мужчин большим красивым бюстом. Ее темно-синее строгое платье имело полупрозрачную кокетку.

— Жажда женщины — это эффектно, — уважительно сказала Ярушникова. — Для меня, Валя, вы самый интересный гость. Пусть простят меня коллеги, я сейчас объясню почему. — И она принялась раскладывать по косточкам жену Устинова: — Возраст (модельеры работают именно для таких женщин), творческая работа (независимость от мужа), материнство (святой долг), побуждение мужа к карьере («Стерва», — подумал Устинов), критический подход к жизни («Попала!»), а главное — неудовлетворение традиционной ролью женщины, о чем хорошо написал Михаил Кириллович в своем основном труде, который он сделал, когда работал в моем отделе; и, исходя из вышеизложенного (улыбка по поводу этой бюрократической фразеологии), хочу предложить поправку: не за силу, а за слабость сильной женщины! Пощадим наших мужчин!

Поправку приняли с удовольствием.

Наклонившись за спиной Валентины, Ковалевский спросил у Михаила:

— Что она имеет в виду?

— Что я дерьмо.

— А, понятно.

После закусок Галактионов, извиняясь и разводя руками, стал восклицать, что ему надоела вся эта невнятица, что пора заняться делом, а кто не желает, пусть смотрит, но не мешает Филиалу-2 работать. Начинался новогодний театр.

— Ну вот! — повеселел Николаев. — Сейчас, Тарас, мы увидим нечто оригинальное.

Галактионов расставил стулья вокруг маленького столика, положил на стол портативный магнитофон и, взглянув на часы, объяснил:

— Одиннадцать часов утра. Рабочий день вступает в свои права. Павел Игнатьевич у себя в кабинете. — Сел за стол, снова поглядел на часы. — Татьяна Ивановна! — это воображаемое переговорное устройство.

— Да, Павел Игнатьевич? — отзывается Клара почтительно.

— Пригласите ко мне всех сотрудников.

— Сейчас... Но еще никого нет. Один Киселев. — Вытягивается, что-то высматривает в окне. — Вот Устинов по улице идет.

— Так-так, — Галактионов-Николаев вздыхает. — Точно через десять минут всех ко мне. — Включает магнитофон. Женский голос поет по-французски. Улыбается, выключает.

— Ой, быстрее! — торопит Клара невидимого сотрудника. — Директор сегодня не в духе.

Галактионов-Николаев выходит за стулья и изображает сотрудника: потирает лысину, задерживает на лысине ладонь, огорченно качает головой. Потом на цыпочках, с прямой спиной переступает порог кабинета и садится. Скорбно смотрит на директорский стол.

— Прошу извинить. — Смесь приниженности и достоинства. Нетрудно узнать Харитонова.

Галактионов возвращается за стол, оглядывает стулья.

— Ну не будем ждать остальных. Слава богу, уже есть больше половины. Я пригласил вас затем, чтобы дать вам возможность прослушать записи, которые я сделал там. — Включает магнитофон. Звучит песня на французском языке.

Пересаживается в ряд стульев, толкает кого-то правым локтем, потом левым. Чуть заметно пожимает плечами. Снова садится за стол. Слушает, отклонившись назад.

Появляется еще один сотрудник. Складывает руки на груди, как это делает Киселев, минуту слушает и уходит.

Следующий сотрудник задумчиво бредет по коридору, обеими руками держит за спиной увесистый портфель. Останавливается, смотрит в потолок, шевелит губами.

— Неужели вчера ЦСКА проиграл, если нас с утра собирают? — это уже в кабинете, с простодушной насмешкой.

(«А похоже!» — узнал себя Чеботарев.)

Одернув на бедрах платье, мелкой походкой, выпячивая носки, целеустремленно семенит Ярушникова.

— О, вы заседаете? А почему меня не предупредили? За этим что-то кроется. Я с утра здесь.

Широко шагает новый сотрудник.

(— Павел Игнатьевич! — крикнул Макаров. — Я заявляю официальный протест. Я в тот день был в командировке!)

Макаров с размаху садится на стул, разваливается, кладет ногу на ногу.

— Общественный транспорт ни к черту! — Изумленно глядит на магнитофон. Наклоняется к соседу, вопросительно кивает. — О нет! Мне некогда. Это буржуазное искусство! — Уходит.

Галактионов-Николаев грустно улыбается собравшимся. Музыка кончается. И он сидит неподвижно.

Представление, по-видимому, тоже окончилось. Все с ожиданием наблюдали за Павлом Игнатьевичем.

— У вас тут весело! — сказал Ковалевский.

— Какой же Новый год без веселья? — как будто оправдываясь, ответил Николаев. — Вы пробовали рыбник? Это Татьяна Ивановна испекла.

— Она? — Ковалевский показал на Клару.

— Нет, настоящая Татьяна Ивановна. — Николаев сделал ударение на слове «настоящая», и стало понятно, что он задет.

— Рыбник превосходный, — согласился Ковалевский. — Насколько я знаю, Семиволоков тоже любит рыбник.

— А ты передай ему пару кусков пирога, — заметила Валентина.

— Ну да, — кивнул Ковалевский без всякого выражения. — Великие мира сего — тоже люди.

— Театр тебе понравился? — спросила Валентина.

— Забавно. И не без назидания.

— В чем же назидание? — Николаев улыбался почти так же, как и минуту назад улыбался Галактионов, играя роль Павла Игнатьевича.

— Мне, как молодому администратору, полезно было узнать, как тонко вы создаете у себя атмосферу... — Ковалевский восхищенно щелкнул пальцами. — Этот дух, настрой... Ведь об этом спектакле вы знали заранее?

— Не знал, — сознался Николаев и поправился: — Ведь недурно сыграно? Смешно, ха-ха.

— Похоже на резиновый манекен начальника, по которому лупят для нервной разрядки, — сказал Киселев.

— Вы не правы, — возразил Николаев.

— Не прав! Не прав! — поддержал Ковалевский. — Здесь добрая шутка, наша русская открытость. Не выпить ли за здоровье вашего актера-самородка?

И словно подали сигнал, которого все ждали. А почему еще не выпили за Галактионова? Он герой нынешнего вечера, надо воздать ему по заслугам!

— Да бросьте, — ворчал Галактионов. — С чего вдруг?

Ему было неловко. Маленькое взмокшее лицо, редкие потемневшие зубы, нелепая клетка костюмной ткани — этот образ робкого человека поощрял всех к великодушию.

Больше ничего выдающегося на вечере не произошло. Он благополучно возвысил хозяев и гостей до хмельного братства, долго не желавшего распадаться. Правда, Николаев уехал раньше. За ним отправились заместители с женами и Ковалевский. Но для остальных это было даже лучше.

В первые дни нового года Киселев пригласил Ярушникову на чашку кофе. Они пошли в буфет на пятом этаже. Он решил, что это будет удобнее, чем пить у него в кабинете.

— После спектакля Галактионова невольно хочешь переменить походку, — призналась Ярушникова.

— Не пойму, то ли он молодец, то ли редкостный сукин сын?

— Решили посоветоваться? — спросила Ярушникова. — А как вам нравится Клара?

— Вы хотите получить к себе в отдел ставку Клары? — прямо спросил он.

— Вы хотите мне ее предложить? Клару или ставку?

— А что вы предпочтете?

— Вы искуситель, — ответила Ярушникова.

— Вы привыкли ставить меня в трудное положение. — Киселев как будто извинялся за прошлые стычки.

Сели за дальний столик.

— Бывает, Людмила Афанасьевна, что шутовство действует сильнее логических доводов. Но в перспективе все должно стать на свои места.

— Я была бы не против. Но по-человечески она мне симпатична.

— Вы мыслящая женщина. Напрасно Павел Игнатьевич не прислушивается к вашим советам. А кстати... по-моему, вас хотели представлять к «Заслуженному работнику культуры»?

— Впервые слышу. От кого вы это знаете, если не секрет?

Киселев молча улыбнулся: пусть это пока еще останется секретом, и без того сказано достаточно. Он не задумываясь продал Ярушниковй информацию о Кларе, еще, правда, нечеткую, без проработанного рисунка событий, и увидел, что поступил выгодно. Представление Ярушниковой к званию заслуженного было его радостной сиюминутной выдумкой, которой он закреплял как обязательством их будущую дружбу.

— Не сказать, чтобы я очень уж стремилась к этому званию, — холодновато ответила Ярушникова на его улыбку. — Все должно быть естественно.

— Именно естественно. Особенно если учесть ожидающие нас перемены и обновления. — Киселев снова ограничился полунамеком. Его слова она могла перевести так: «Вряд ли стоит связывать свои планы с Николаевым». — Устинов, кроме своих дел, ничего знать не хочет, — с легким недоумением, как бы сочувствуя коллеге, продолжал Киселев. — Нам всем надо быть вместе.

— Неужели дела так плохи? — насмешливо спросила Ярушникова. Она не собиралась задешево отдаваться ему, и он должен был это узнать. — Возможно, у нас разные точки зрения, но для беспокойства нет никаких оснований. Обсудят в ГлавНИИ, похвалят, поругают, примут обтекаемое решение. Вы ведь знаете аппаратную службу лучше меня?

Киселев отпил глоток кофе. Что ж, пока ниточка не связалась, его посулы еще не убедили ее.

— Тут совершенно иная ситуация, Людмила Афанасьевна, — сказал он. — В принципе...

— Что «в принципе»?

— Ну, например, вам ничего не говорит, что группа по проведению нашего обсуждения уже создана — на месяц раньше, чем это делается обычно?

— Вы этим встревожены?

— Я больше встревожен статьей Галактионова о сельских учителях. — Сухо, официально, пусть почувствует дистанцию. — Мою позицию вы знаете. Можно подумать, что вы нарочно приурочили эту статью к обсуждению.

— Безобидная статья, Андрей Константинович.

Но возразила не очень уверенно. Так, прижимай сильнее. Снова о том, что группа будет копать глубже, чем обычно. Нет, не годится. Слишком очевидно. За что ее критиковал Устинов? Сроки, плановая дисциплина! Какой тут, к черту, «заслуженный работник»?

— А вы знаете, — сказала Ярушникова. — Пожалуй, вы меня убедили. Нам всем надо быть вместе. — Однако это походило на полную капитуляцию, и поэтому она добавила: — Разумеется, если мы имеем в виду одно и то же.

— Не сомневаюсь. Разве может быть по-другому?

Киселев почувствовал, что достигает своего: она становится послушной. Впрочем, точнее было бы закончить эту мысль полувопросительным знаком: она становилась послушной (?).

Ярушникова бодро шла по коридору своей быстрой семенящей походкой. Двери машбюро были открыты, оттуда слышалось непрерывное стрекотание. Она заглянула, попросила оставить для нее экземпляр гороскопа.

— Не получится, Людмила Афанасьевна, — ответила Люда и тотчас продолжила печатать.

— Просили Николаев, Киселев и Устинов, — сочувственно глядя на Ярушникову, объяснила Галя. —А мы и себе хотели оставить.

— Ну ладно. Мои статьи не готовы? — Ярушникова взяла несколько перепечатанных материалов и вышла.

— Володенька, — сказала она, заходя к Харитонову, — вот брала с машинки и твое захватила.

— Спасибо, Мила, — равнодушно поблагодарил Харитонов. — Что у вас нового?

— Ничего особенного. Машинистки вовсю гонят гороскопы для дирекции.

— Нельзя один экземплярчик? У меня Вика просила узнать.

— Она верит в эти глупости? — Ярушникова махнула блестевшей кольцами рукой. — Я бы на вашем месте поехала с ней покататься на лыжах на недельку. Кстати, мне Военная говорит, что вам удалось отбиться от Устинова и Киселева?

— Киселев знает, чего хочет, — с чувством независимости ответил Харитонов. — Как руководитель он на порядок выше.

— Устинов слишком ограничен, — сказала Ярушникова. — По-моему, он комплексует из-за того, что занял свое кресло не по праву. Киселев вам не говорил, что кого-то хотят представлять к «Заслуженному работнику культуры?»

— Не говорил. А что? — Харитонов уже разговаривал в обычной манере младшего.

— Конечно, при ваших отношениях с Устиновым вас вряд ли представят... Николаев слишком доверяет ему.

— Мила, вы делаете из меня обиженного карьериста. Я просто не верю в людей, которым все легко достается.

— Устинову не откажешь в таланте. Его читают с удовольствием. Даже с надеждой. Вдруг откроет нам тайну?

— Не знаю. По-моему, его жена умнее его.

Ярушникова засмеялась:

— Ой, Володенька, вы его убили!

...После Нового года на предприятиях еще шли праздничные вечера, и Устинова пригласили выступить с лекцией во Дворце культуры автомобильного комбината, в «клубе знакомств». Устроительница вечера Викторова пообещала, что будет ровная по составу, небольшая аудитория, в основном инженерно-технические работники, которые благодаря клубу решили свои личные проблемы. Насчет того, что они вправду «решили», он усомнился. Однако с клубом он был связан давно, не видел причин отказываться.

Утром Валентина настояла, чтобы Михаил надел темно-синий костюм и голубую рубаху. Она желала ему успеха, соглашаясь, что этот успех невозможно получить, сидя дома. Муж и жена расстались.

Днем Устинов был занят спором с директором типографии, требовал ускорить верстку сборника, но ничего существенного директор не обещал, а даже поддел, что-де Устинов, наверное, кое-что слыхал о дефиците рабочих рук. В типографии не хватало людей, и тут Устинову нечего было возразить.

Потом у него произошел странный разговор с женой Николаева. О ней он и думать забыл, хотя знал со студенческих лет и даже занял однажды пятьдесят рублей.

— Как дела, Миша? — спросила Вера Платоновна. — Поздравляю с повышением по службе...

Вслед за этим запоздалым поздравлением она заговорила о Николаеве, пожаловалась, что он за делами не замечает семьи, поздно приезжает домой, мучается бессонницей... Она со вздохом повторила: поздно приезжает домой, мучается бессонницей. И замолчала. Но чем мог ей помочь Устинов? Может быть, она догадывалась о Лине Титовой.

Он вспомнил давнюю поездку с матерью в шахтерский поселок к пожилому мужчине со скрюченными пальцами, вспомнил, как мать умирала от горя, окруженная недоверчивой родней, как отец сгибался под напором семейного решения.

Устинов ответил, что есть хорошие спепиалисты-психиатры, да ведь Павел Игнатьевич, кажется, уже лечится от бессонницы?

— Лечится! — с сердцем вымолвила Вера Платоновна. — Не знаю, от чего лечится.

Похоже, Лина Титова растревожила ее.

Но Устинов не проговорился.

Что означал этот разговор? Предупреждение Николаеву? Она хотела включить в действие силы социального контроля. (Впрочем, вряд ли она знала, как они называются.)

До вечера оставалось еще несколько часов, зимний день стал смеркаться, и эти часы быстро прошли. Такого быстротекущего времени теперь было много. Пока Устинов добирался до Дворца культуры, он думал, что когда-то они с Валей берегли каждый свой час, нынче же планировали надолго вперед, и в будущем было мало загадок. За постоянством жизненных явлений скрывалась удобная несвобода. Поэтому и время ощущалось ватным. Но Устинов думал об этом весело, словно знал, как победить.

В клубе знакомств работали такие же, как он, люди. Они получали плату не деньгами, а свежими впечатлениями, отстаивали свое право на свободный поступок вопреки установившейся рутине. Отрывались от службы, семьи — возвращались к ним обновленными.

Устинов вспомнил, что последний раз был в клубе августовским вечером, еще до утверждения в новой должности, а с той поры отказался от трех или четырех приглашений.

В клубе была встреча с молодыми семьями. Восемь пар сидели в небольшом зале за журнальными столиками, установленными полукругом. Дальше шли ряды пустых кресел. Устинов сидел в центре полукруга рядом с устроительницей вечера Викторовой и психиатром Линой Титовой. Дородная сорокадвухлетняя мать троих детей Викторова горячо и радостно говорила, как собравшиеся здесь взрослые люди нашли свое счастье. Собравшиеся знали об этом, но слушали внимательно. Им было от тридцати до сорока лет. Когда-то эти инженеры и технологи преодолели традиционную замкнутость личной жизни и открылись, что жаждут помощи не от небес, где в прошлом свершались браки, а от человеческой организации. Слова Викторовой о чуде они пропустили мимо ушей.

Разглядывая их, Устинов заметил, что в одежде мужчин преобладает серый цвет: у семерых костюмы имели различные оттенки серого, лишь у одного — зеленый.

Первым должен был выступать Устинов.

— Разве произошло чудо? — спросил он. — Нет, никакого чуда. Все чудеса — до двадцати. Мы имеем дело с трезвой реальностью, не склонной к романтическим оценкам. Вы пришли сюда с работы. Она еще не остыла в вас. Но вы хотите того, чего не даст никакая работа. Чего же? Счастья? А что оно такое? Вы хотите удовлетворить простую потребность — нужен дом, друг, дети... Вы создали семью. Создали, не подозревая, что сейчас брак и семья переживают серьезные трудности. Но трудностей не надо бояться. — Устинов взял со стола листок и прочитал: — Семья обеспечивает удовлетворение эмоциональных потребностей, потребностей интимной совместной жизни, дает ощущение безопасности, обеспечивает эмоциональное равновесие, а поэтому и предотвращает дезинтеграцию личности.

Дверь отворилась, вошли две нарядно одетые дамы в английских костюмах, одна — бежевого, другая — серого цвета. Викторова спросила любезно-деревянным голосом:

— Вам чего, товарищи?

Увидев жену с подругой, Устинов удивился. Он наклонился к Викторовой.

— То есть как «чего»? — дерзко ответила Ирма.

Устинов попросил устроительницу, она недовольно кивнула на пустые кресла, разрешив дамам-товарищам остаться.

Михаил вопросительно поглядел на жену. Она ласково улыбнулась.

— Человеком движет внутренний механизм, — продолжал он. — Каждый стремится к признанию и к чувству безопасности. Запомним эту формулу...

И дальше Устинов рассказал, что сейчас происходит переход от традиционных форм брака и половых ролей (мужчина — кормилец и глава семьи, женщина — домохозяйка, жена, мать) к эгалитарным, то есть свободным нормам семейной жизни, что старая «двойная» мораль в сфере полового поведения уступает место новой этике интимных отношений. Но в каждом из молодоженов глубоко сидели бородатый мужик-хозяин или безропотная жена из старой «закрытой» семьи. Неприметно, ибо нет явной границы между прошлым и настоящим, мужик с женой пропагандировали свой домострой с жестким закреплением и поддержанием ролей, «присвоением» партнера, самоограничением и отказом от проявления личности (особенно у женщин), сохранением видимости единства супругов.

— Вспомните классическую литературу: «Но я другому отдана и буду век ему верна». То есть буду век несчастна, но не выйду из роли. А луч света в темном царстве? Замужняя женщина освобождается лишь ценой самоубийства... Я вижу у женщин улыбки. Разумеется, Татьяна Ларина и Катерина в наше время жили бы иначе. Давайте предположим, что вот они оказались в новых условиях. Уже не литературные персонажи, а живые люди. И что же? Кризисные симптомы, которыми сопровождается реакция «закрытого» брака на изменение социально-экономических условий, — в распространении добрачных и внебрачных сексуальных связей, нежелании иметь детей, росте числа разводов и конфликтов по поводу супружеских ролей и обязанностей. Женщины бунтуют. Больше половины всех разводов — по их почину. (Мужчины усмехнулись. Зеленый костюм повернулся и с любопытством поглядел на Ирму и Валентину.) Обстановка такова, что обычай бородатого мужика не годится, а нового еще не знаем. (Ирма что-то сказала Валентине, и обе засмеялись негромко.) Вообще- то обычай — вещь спасительная. Мы часто жалуемся на монотонность жизни, но это существенное условие ее непрерывного и ровного хода. Ведь это однообразие позволяет правильно предвидеть реакции людей на наше поведение, и таким образом взаимодействие людей делается удобным и каждый знает, что его ждет. А современный брак как раз залихорадило, он уже не дает полного удовлетворения. Что делать? Можно «открыть» брак. Так иногда и поступают. Предоставляют супругу или супруге свободу для поисков счастья вне брака. Провозглашается вседозволенность. (Ирма снова что-то сказала жене.) Но это тупик. (Ирма покачала головой.) Тупик, ибо отрицается сама любовь как одно из высших достижений человеческого духа. («Ты меня слышишь, Валя?» — подумал Устинов.) Поиск разнообразия, порхание, потребительское отношение к человеку в конце концов разлагают личность. У меня спросят: где выход? Я думаю, «открытый» брак — это экстремальная реакция на «двойной» стандарт, на общий дух дискриминации женщин, а такой брак — переходная форма. Вы, должно быть, ждете рецептов и рекомендаций? Я их не знаю. У меня в семье тоже есть конфликты и загадки. Знаю одно: надо каждый день поддерживать огонь в семейном очаге, искать в жене или муже новое, развивать межсупружеские отношения и связи. В семье надо жить, а не функционировать.

Молодожены, наверное, решили, что Устинов закончил. Захлопали в ладоши. Женщины аплодировали живее мужчин. Но он не закончил, еще даже ни слова не сказал о том, что у него болело.

— Немного о внутреннем механизме личности, — продолжал Устинов. — И о карьере как о современном способе самовыражения. Подумаем о мужчине. Где ему добиваться быстрого признания? Глава семьи из него, увы, не получается. Его чисто мужское стремление к господству служит лишь источником напряжения. Что делать? Он с головой уходит в работу, добывает материальные блага, завоевывает авторитет специалиста. Вы можете каждую неделю видеть по телевизору фильм о передовом директоре и его скучающей жене.

Ирма взяла жену под руку и привлекла к себе. Валентина досадливо напрягла рот, что-то коротко сказала, Ирма снова затеребила ее.

— Однако отнимите у мужчины стремление к действию, продвижению, жажду утвердиться — и женщина потеряет к нему интерес. Но позвольте ей скучать — и вы потеряете ее. Наше с вами поколение научилось добывать и не знает цены потери. Оно стоит в затылок за сильным поколением, торопится, поэтому рискует подменить дело карьерой. Определился тип энергичного деятеля, жаждущего быстрых побед. Плох он или хорош — однозначного ответа нет. Но я не верю героям, у которых страдают жены и дети. Потому что нацеленность на карьеру разрушает семью. Снова встают наши вечные вопросы: кто виноват и что делать?

Тень постороннего стояла между подругами — Орлов. Ирма расспрашивала, что же теперь Валентина будет с ним делать, когда помирилась с мужем. И не верила, что у Валентины нет такой проблемы.

Карьера, о которой говорил Устинов, Ирму не интересовала. Она не понимала, почему Валентина внимает ему и не хочет уяснить, что самое главное он уже выложил. И это главное называется «открытый» брак.

— Я чувствую такую силу! — шепотом воскликнула Ирма. — Хоть и лукавишь со своим Орловым... Прямо трусиха.. Раньше я тоже боялась мужа, родителей... По-бабьи привыкла, что надо любить со страхом. А никакого страха нет.

— Дай же послушать, — ответила Валентина. Но спустя мгновение сама повернулась к ней. — Конечно, я балда, — виновато сказала она. — Разве тебе завидно, что... Орлов?

— Я спрашиваю у своего: «Есть ли у тебя любовница?» А он: «Работа — вот моя любовница».

— Не было у меня с ним ничего, — призналась Валентина. — Просто соврала тебе.

— Надоело, Валя. Что он заладил, как дьячок, карьера, карьера! Порой кажется, что мужики научились все объяснять, чтобы мы их пожалели. Ну если тебе жалко, ты и жалей. Ирма вдруг была чем-то раздражена, крутила головой, очки быстро блестели.

Устинов кончил говорить, глядел на жену, а слушал то, что шептала ему на ухо Лина Титова. «Ты так ополчился на карьеру, как будто в ней все твои личные беды», — с усмешкой в пахнущем духами голосе произнесла она.

Викторова встала, принялась объяснять, что Устинов не хотел назвать всех собравшихся карьеристами; что в его излишне горячем противопоставлении семьи и работы — полемический прием.

— Не работы, а карьеры, — поправил он. — Это не одно и то же.

— Как Николаев? — спросила Титова.

— Нормально.

— Вы с ним поссорились?

— Зачем ссориться? Он поглощен своими делами, тебе это лучше знать.

Викторова объявила выступление Титовой, и Лина успела сказать Устинову лишь одно слово:

— Нехорошо.

Ее «нехорошо» можно было истолковать, например, так: «Нехорошо не оправдывать надежд Николаева» или «Нехорошо осуждать его». А то, что он осуждал, Титова наверняка ощутила, все-таки у нее была интуиция одинокой женщины.

Поздним вечером Устиновы ужинали у Ирмы и Алексея, и Михаил вспомнил роман Николаева и Титовой.

— Упаси тебя бог вмешиваться! — попросила Валентина.

— Ты же сам за «открытый» брак, — добавила Ирма. — Семью разрушать незачем, но жить надо только с любимым.

— Ну намешала! — усмехнулся Устинов и стал объяснять правильно.

— Если я влюблюсь, меня не удержишь никакими теориями, — сказала Ирма и поглядела на мужа.

— Насильно держать не буду, — улыбнулся Алексей, но в его улыбке было выражение неловкости и просьбы об этом больше не говорить.

Впервые Устинов видел, как жена при муже всерьез рассуждает, что, возможно, заведет любовника. И рассуждает, опираясь на его, устиновские, мысли.

— Оставь, Ирма! — сказал он. — Такие разговоры мне неприятны.

— Да она просто болтает, — примирительно вымолвил Алексей и стал предлагать выпить.

— Кому не нравится, может не слушать! — ответила Ирма.

— У них в роду все упрямые, — заметил Алексей. — Прямо дикие люди.

— Как вы не понимаете? — воскликнула Ирма. — Все не то говорите! Не то! Не то! Лучше уж молчите...

Валентина попыталась ее урезонить:

— Зачем же в гости нас звала, если мы тебе надоели?

— Да ну вас! — со смешком бросила Ирма. И вышла.

Хлоннула дверь. Алексей холодно произнес:

— Пусть проветрится. — Посмотрел на Устинова: — Не обращай внимания... Что у тебя нового? Что-нибудь изобрел?

— Вот пишу статью о внешнеориентированных типах.

— Что?

— О карьеризме и семейных проблемах. Многим из нас хочется получить все сразу. В том числе и семейное счастье. А сразу можно получить только карьеру. Или любовницу.

— Это ты о своих проблемах? — спросил Алексей. — Понимаешь, вы оперируете среднестатистическим человеком, а он не похож на живого.

Устинов почувствовал, что его в чем-то упрекают.

— Может, вы поссорились? — спросил он.

— Нет. Мы пока образцовая семья.

— Но-моему, Ирма испытывает голод по новым ощущениям, — предположил Устинов.

Однако Алексей не ответил на это, стал рассказывать о прадеде Ирмы. История была любопытной, и Устинов, привыкший разгадывать намеки, внимательно слушал.

В деревне, где жил прадед, случилась какая-то эпидемия. По преданию, горячка. Люди задумали лечиться живым огнем. В избах потушили все огни до последней лучины. Бабам велели не топить печей, а сами мужики притащили к церкви два сухих бревна и стали тереть одно о другое. Бревна обуглились, но не загорелись. Тогда отложили лечение на неделю. Живут без огня. Ждут. Со второго раза добыли огонь. Разложили костер, стали через него прыгать. Старых да малых через огонь на руках перетащили. Потом затопили печи, позвали попа, стали молиться. И запировали на славу.

А после выжгли у помещицы всю усадьбу. За то, что не подчинилась мирскому приговору и затопила печи, не дождавшись живого огня... Должно быть, в чем-то Ирма удалась в прадеда.

Выслушав историю, Устинов усомнился в том, что Алексей ждет от него советов.

— Может, пойдем вернем ее? — спросил он.

— Давно пора, — сказала Валентина.

Алексей потянулся за куском яблочного пирога и стал есть. Его лицо с развитыми лобными костями и грузным подбородком было безмятежным.

— Вы меня осуждаете? — вдруг улыбнулся он. — Но имеет же она право на каприз?

Устиновы молчали, он добавил:

— Может, она до сих пор не разлюбила меня, потому что я даю ей свободу покапризничать.

Щелкнул замок в прихожей. Алексей сказал:

— Не надо было нам отдавать дочь на пятидневку...

Вошла Ирма. В руках держала ветку с влажными красными ягодами.

— Дай кувшин, — распорядилась она и положила рябину перед мужем. Округлое сильное плечо Ирмы приподнялось и натянуло платье на груди.

Алексей сходил за кувшином, поставил в него ветку. Стали пить чай.

Вскоре Устиновы ушли. Они возвращались домой, вспоминали нынешний вечер, им было жалко Ирму. Но почему жалко? Они этого не знали, однако, жалея ее, испытывали, что с них самих как будто снимается какая-то тяжесть.

Подошли к дому, остановились, глядя на темные окна, за которыми спали Даша и Нина Никаноровна. Было тихо, падал редкий снег.

— Ты меня любишь? — спросила Валентина.

— Конечно, — ответил Михаил.

— Скажи, что любишь!

— Я люблю тебя, милая.

— И я тебя люблю, — с болью сказала она. — Скажи еще раз!

Он повторил.

— И даже когда я надеваю голубое к коричневому? — улыбнулась Валентина.

...Николаева снова позвонила ему. В ее голосе больше не слышалось горького отчаяния, она разговаривала с нервным оживлением.

— Я не хочу ждать, когда эта паучиха высосет из него всю кровь, — сказала Николаева. — Надо действовать, Миша. Я разговаривала с детьми. Они тоже так думают.

— Будет только хуже, — предупредил Устинов. — Надо просто ждать. Тогда все образуется само собой.

Он задумался. Вот такая связалась цепочка: Николаев нарушил общепринятые нормы — его жена хочет возмездия — Семиволоков недолюбливает Николаева — комиссия проверяет Филиал-2 — Ковалевский поддержит Устинова как будущего директора Филиала-2...

Связалась как будто помимо воли Устинова. «Почему мне не стыдно?» — спросил он себя. Нет, никакого стыда не появилось. Он снова, уже с азартом, пробежал по всей цепочке варианта. Итак, фигуры были уже расставлены, оставалось решиться и сделать ход.

Глава одиннадцатая

Устиновы стали готовиться к переезду. Михаил упаковывал книги в картонные коробки, разобрал книжный и платяной шкафы, и Валентина связывала в узлы постельное белье, собирала чемоданы и время от времени поторапливала мужа, перелистывавшего то одну, то другую книгу.

Беспорядок обнажил светлые квадраты на засаленных обоях, пыльные карнизы, трещину на стене.

— Смотри, как здорово! — отвечал Михаил и читал из Ключевского.

Валентина пожимала плечами и умолкала. Ее лицо выражало тяжеловесную сосредоточенность и огорчение от разрушенного уюта. Низко повязанная косынка подчеркивала скулы, придавала лицу почти мужскую твердость.

Устинову казалось странным, что жена так мучает себя, но его попытка развлечь ее привела к тому, что они стали разговаривать с напряжением.

Утро было солнечное. На окне искрился сугроб. Валентина проснулась раньше мужа и готовила здесь последний завтрак. В дверях кухни мелькала ее длинная ночная сорочка. Позвонили из таксопарка, грузовик уже выехал. Она разговаривала по телефону любезно, и Устинов вздохнул про себя с облегчением.

— Эй! — крикнул он. — А денек сегодня, видишь?

Вытащил из хозяйственной сумки гантели и стал делать зарядку, шумно дыша. Гантели несколько раз стукались одна об одну. Потом позвонил Ковалевский, сказал, что выезжает.

Они выносили из квартиры вещи, соседи выглядывали и расспрашивали. Близкий сосед из квартиры напротив, который некогда перерубил корни дикого винограда, зашел к ним и стал выносить коробки. Валентина холодно сказала, что не надо утруждаться, но он и ухом не повел.

Вскоре приехал и муж Ирмы Алексей: Он был в короткой стеганой куртке, из кармана растопыренно торчали перчатки.

Мужчины закончили погрузку. Сосед увидел, что в пустой квартире осталось раскладное кресло с потертой обивкой, и попросил его себе. Валентина не возражала. Сосед, согнувшись, потащил громоздкий «гроб» к выходу. Она усмехнулась и крикнула, чтобы ему помогли.

Пора было уезжать. Михаил обнял ее и вывел из квартиры.

Устинов и Ковалевский залезли в грузовик, а Валентина поехала на машине Алексея.

— Теперь у тебя есть все, — сказал Ковалевский.

— Ха-ха, — ответил Устинов. — Все у нас было тогда, в Углицкой, у Щербакова. Но мы об этом не знали.

— Ну, — протянул Ковалевский и, откинув полу своего старого полушубка, вытащил сигарету. — Теперь Щербаков кажется добрым папой Карло. — Он закурил, щелкнул спичку за борт, проводив ее взглядом. — Чужой город, верно? Всегда будет чужим. Я тебя понимаю.

— Что пишут из дома? — спросил Устинов.

— То же, что и тебе. Знаешь, Андрик Шеметов родил третью дочку?

— Что он делает? — Устинов даже не мог представить лицо Андрика.

— Инженерит. Никто нас не обогнал. Моим старикам доставляет удовольствие сообщать мне об этом. — В голосе Тараса слышалась теплая усмешка. — Все-таки мы кое-что успели, верно? Только жаль, что мне не попадается такая женщина, как Валя. У тебя прикрытый тыл. Это большое дело.

Михаил не ответил.

— Большое дело, — повторил Тарас и замолчал.

Грузовик ехал по Хорошевскому шоссе. Сквозь прорезанное в брезенте окошко вытягивалась солнечная полоска. В ней плавали пылинки. На перекрестках грузовик тормозил, полоска раскачивалась.

— Что из себя этот Алексей? — спросил Ковалевский. — Может устроить мне кардиологическое обследование?

— А что с тобой?

— Сердчишко прихватывает, — пренебрежительно ответил Тарас. — Хочу по-настоящему обследоваться... Ты ему скажи, что я тоже кое-что могу.

— Сам скажи, — буркнул Михаил. — Он другой человек.

— Благодарить за доброе дело не зазорно, — возразил Ковалевский, похлопав его по колену. — Я вижу, ты боишься, что я за твою новую квартиру попрошу от тебя что-то постыдное? Сознайся, Миша, верно?

— Постыдного ты мне пока еще не предлагал. А что у тебя на уме, я не знаю.

— Да ты готов, как Киселев, подозревать всех! Хочешь, я попрошу тебя стать директором Филиала-2? А про Николаева не думай, он все равно уйдет.

— Вы его хотите снять?

— У нас нельзя снять человека с работы по чьей-то прихоти, — сказал Ковалевский. — Вряд ли его захотят снять. Но сам-то он может уйти...

— Иначе говоря, ты его сожрешь, а я тебе должен помочь?

— Дурачок ты, Миша. Да один ваш Новый год чего стоит?! Николаев не слепой. А тут и слепой увидит, что коллектив не терпит директора. Когда я рассказывал в ГлавНИИ про ваше представление...

— Ты был у нас как мой друг! — сказал Устинов.

— Николаев тоже приглашал меня, — уточнил Ковалевский. — К тому же я отвечаю за ваш Филиал.

— Мне жаль, что именно ты отвечаешь, — вздохнул Устинов. — Прошу тебя, оставь Николаева в покое. Через два года он сам уйдет на пенсию.

— Через два года? — с сомнением повторил Ковалевский. — Когда-то я подрался с преподавателем философии и получил по морде. А сейчас я должен буду сам себе дать по морде...

— Если тебе хочется, через два года можешь сделать меня директором.

— Но тебе это ни к чему.

— От власти мало радости.

— Редкий ты человек, — сказал Ковалевский. — Но, может, ты поймешь, что я должен выбрать: либо я получаю по морде, либо Николаев. Николаев не боец. Его нечего жалеть. Пусть уходит преподавать.

— Нельзя же быть слепым орудием Семиволокова!

— Семиволокова? — воскликнул Ковалевский. — Да это же легенда, будто Семиволоков не любит Николаева! Аппарат не любит Николаева, это правда. У Семиволокова совсем другие игры, чтобы ему всерьез заниматься вашим Павлушей. Есть законы аппаратной службы, я их выполняю.

— Это старая песня: я простой исполнитель. Я знаю о Николаеве в десять раз больше тебя. А последнее, что я узнал, в умелых руках вашего аппарата свалило бы его за одну минуту. И я скажу тебе об этом, чтобы ты не мог этим воспользоваться. — Устинов улыбнулся и подумал, что это поразительная мысль. — Но сначала ты дашь мне слово.

— Без слова не поверишь?

— Поверил бы, если бы различал, когда ты мой друг, а когда аппаратный работник.

— Тогда не говори, — посоветовал Ковалевский. — Так будет для нас лучше.

И они перестали обсуждать дела службы, заговорили об убранстве квартиры мебелью и о новой девушке Тараса.

Валентина не виделась с Алексеем с того вечера, когда она была в гостях у Ирмы, и, как обычно, не встречая его долгое время, никогда не думала о нем, как о самостоятельном человеке, а думала как о втором лице Ирмы. Она положила на полку перед задним стеклом пакет с синим Дашиным костюмом и сказала, что там вещи для Жени. Это была одна из деталей дружбы — передавать по наследству детскую одежду.

Она поглядела на оставшиеся за спиной зубцы темных сосен Серебряного бора и призналась, что будет скучать по этим местам.

— Да я тебя понимаю, — просто сказал он.

— Ты не знаешь, что с Ирмой? — спросил Алексей позже. — Мне кажется, она кого-то себе завела.

Валентина впервые об этом слышала. Его мягкие серые глаза смотрели укоризненно и застенчиво.

Валентина подумала, что подруга любит кокетничать и дразнить мужчин, но ведь такая уж у нее натура.

— Может, у нас период «черной оптики»? По себе знаю, как это бывает,

— Муж тебя просвещает, — заметил Алексей. — Если что-то знаешь, скажи.

— Что же вы не поделили? — спросила она с чувством странного превосходства над подругой.

— Она охладела ко мне, — ответил Алексей. — Еще я дал ей пощечину.

— Не надо этого делать, Алеша.

— Ничего. Она первая мне врезала. Аж в ушах загудело.

— Вы вчера подрались?

— Вчера. И она укатила к отцу. Мне надо было молчать, а я брякнул ей все, что думаю про ее отца.

Ирма, похоже, очутилась за стеклянной стеной. Но это еще слабенькая стена, ее можно разрушить. У всех все одинаково: муж по ночам работает, что-то пишет, подстегивая себя сигаретами и кофе, а жена ждет, читая скучный роман, и, не дождавшись, засыпает. Проходит ночь за ночью, и вот он вспоминает и будит ее, но она раздраженно отворачивается, потому что у нее тоже есть гордость. Разве у Валентины этого не было?

— Я тебе помогу, но в следующий раз ты ее потеряешь, — сказала она.

— А как? — Алексей с недоверчивой надеждой улыбнулся.

— Вытащи ее от отца. Отвези дочку к своим родителям. И представь, что у тебя медовый месяц. Но гляди, не вспоминай, что у тебя есть работа, твои срочные переводы... Есть одна Ирма.

Он кивнул и несколько минут молчал, занятый наблюдением за медленным маневром троллейбуса, перестраивавшегося в левый ряд.

— Ты рассуждаешь, как мужчина, — одобрительно сказал он.

— Наоборот, как женщина. А как вам помириться с отцом Василием — спросишь у Михаила.

— Да ну его!

— Кого?

— Сама знаешь, — весело ответил Алексей. — Василия.

— Развеселился! — И Валентина передразнила: — У Ирмы вправду кто-то есть.

— Конечно. Ты хочешь сказать — ее семья.

— И отец. Умный не споткнется дважды на одном и том же. Ты поговоришь с Михаилом? — напористо спросила она. — Или мне поговорить?

— Зачем ему чужие заботы? Не волнуйся, все будет хорошо.

Он отказывался. Неужели трудно лишний раз улыбнуться и простить брюзжание пожилых людей, у которых и нет другой защиты?

— Алеша, ты меня разочаровал, — с досадой сказала она. — Ты такой умный, сильный. И с кем ты соперничаещь, как с равным?

— Крепко же ты меня ухватила! — удивился он. — Покрепче Ирмы.

В его голосе слышались насмешливые упрямые нотки. По-видимому, ему уже надоело разговаривать о тесте.

Они приехали к дому раньше грузовика и перенесли наверх узлы, коробки и телевизор. В пустой квартире гулко звучали голоса. Алексей осмотрел все помещения и похвалил планировку. Особенно ему понравилось, что есть кладовка и встроенные шкафы. Потом он присел на корточки возле телефона и позвонил Ирме. Но жена, кажется, не очень оценила план своей подруги. Алексей сел на пол и повторил все сначала. Когда он сказал, что будет гулять с Ирмой но «нашим местам», Валентина закивала головой. Однако он нахмурился и передал трубку.

— Ты что, мать, сдурела? — с грубоватой лаской спросила Валентина. — Муж хочет сделать тебе редкий подарок, а ты строить из себя недотрогу.

— Ты считаешь, мне надо с ним помириться? — лукаво-податливо вымолвила Ирма.

— Конечно, надо. Он думает, у тебя есть любовник. — Валентина подмигнула Алексею.

— Он страдает? — шутливо для подруги и насмешливо для мужа спросила Ирма.

— Страдает. Пора его простить.

— Ну хорошо, — согласилась Ирма и стала расспрашивать о квартире.

После этого Алексей в третий раз объяснил ей, что заедет за ней, Женю отвезут к родителям, а сами поедут в Крылатское кататься с гор на санках. Он говорил спокойно и властно, Валентина любовалась им.

Валентина смотрела на мужа сияющими глазами, она уже представляла уют нового жилища и простор новой жизни.

— Поздравляю, Мишенька, — сказала она, поцеловав его.

— Это полковничья квартира, — заметил Ковалевский. — Главное — вы в нее вписываетесь.

— Здесь будет гостиная, — решила Валентина. — Здесь комната Даши, а там спальня.

— Хорошо, — кивнул Устинов. — Посмотрим.

— Первый подарок. — Ковалевский протянул ей небольшую картонную коробку, на которой был нарисован дверной замок. — Берусь вставить.

— Что это? — спросил Устинов.

Валентина развернула желтую бумагу и сказала:

— Это очень хороший подарок, Тарас.

Кухня была большая. Стол с табуретками, шкафчик и холодильник, загромождавшие кухню в старом доме, теперь стояли как в пустоте. Валентина мысленно закрыла голое окно шторой, но пустота не исчезала.

Она подумала, что им с мужем есть куда расти. Она ощущала спокойную сосредоточенность, памятную с той зимы, когда она носила в себе Дашу и глядела вокруг мягким отстраненным взглядом.

Закончив с посудой, Валентина пошла на улицу купить продуктов к обеду. Солнце все еще плыло среди желтоватых облаков, пахло талым снегом. Она читала вывески: «Универмаг», «Океан», кинотеатр «Миргород», «Почта», «Сберегательная касса», «АЗС», «Рынок» — и думала, что они будут жить долго в этом удобном районе, что сейчас она приготовит удивительный обед, что Алексею уже надо ехать в медовый месяц, что пусть Тарас посидит у них после застолья... Она была хозяйкой своей жизни, впереди обещалось многое.

Купила квашеной капусты, соленых помидоров, хрена, зеленой петрушки, парной говядины, сушеных белых грибов, водки. Рынок был богатый. Валентина едва не купила у таджика в красной куртке огромную золотисто-зеленую дыню, но тот запросил чересчур дорого.

Покинув ангар крытого рынка с летающими под куполом воробьями, она вышла к павильону, где торговали картошкой и цветами. «Розы, — сказала она себе, — хотя бы одну...» Из павильона потянуло запахом земляной сырости. Они лежали на расстеленной влажной газете и торчали из пластмассового кувшина, маленькие, с обожженными морозом лепестками. «Нет», — решила она и отошла. Еще торговали мясистыми белыми каллами, мелкими колючими хризантемами и поникшими нарциссами. Валентина вернулась к розам, уплатила и понюхала один цветок. Никакого запаха. Ну ладно, что поделаешь... «Хорошо! — обрадованно подумала Валентина. — Как хорошо!»

— Чего еще нужно от жизни? — спрашивал Ковалевский. — Он женился, все у него теперь есть. Его повысили, обласкали, стали давать ему из закромов. Но бес его попутал. Молодой этот муж говорит жене, что собрался в командировку. И едет. И оказывается в теплой квартире своей соседки по этажу. Он живет там несколько дней. Вживается в атмосферу настолько, что ночью идет с ведром к мусоропроводу. На нем халат и тапочки. Возвращается автоматически. Автоматически звонит в свою квартиру и видит перед собой законную супругу. Как понимаете, выдача из закромов сразу кончилась.

— Работники, не хотите ли пообедать?

— Работники ждут не дождутся! Мы с Михаилом и Алексеем...

— Нет, я поехал, Ирма уже заждалась.

— Алеша, пять минут! Я старалась... Все уже на столе. А то голодный мужик — всегда зануда.

— Валя, мы посоветовались, лучше всего здесь устроить кабинет.

— Миша, а гостиная?

— Хм, гостиная...

За столом, она вернулась к разговору о кабинете и гостиной, но мужчины ее не понимали.

— Какая там гостиная? Для кого? Для чужих людей? Сейчас гостей принимают на кухне, а для особенных случаев можно расставлять в кабинете большой стол. Жизнь, Валюша, должна быть удобной и качественной.

Но чего они хотят? Чтобы Михаил оторвался от нее, заперся в своем кабинете, как он запирался в ванной?

— Ну посмотрим, — сказала она. — Вот купим мебель и посмотрим.

— Я поехал, Валя. У вас всегда так хорошо, что зависть берет.

Валентина вытащила из бутылки три тонкие розы, завернула их в бумагу и протянула Алексею: — Отдашь Ирме. Бери, бери! Тебе нужнее.

Алексей, конечно, ушел. Отказался от чая. Даже убежал, потому что она собралась еще дать ему банку клубничного варенья для Жени.

Без него за столом сделалось как-то у́же, словно он увел с собой и подругу Ирму.

Михаил и Тарас вспоминали приключения своего детства: куда-то мчались на велосипедах и дрались. И еще Валентина услышала, что Ковалевский любил соседку Машу, а Устинов чуть было на ней не женился.

— Не помню, — сказал Устинов. — Ей-богу, не помню.

— Да я тебя не виню, — ответил Тарас. — Лишь в семнадцать лет думаешь, что существует неизменное и твердое, потом смиряешься. — Он подмигнул Валентине. — Все оказывается к лучшему! Постоянство — удел примитивных натур.

— Как бы не так, — возразила она. — Глупости ты говоришь, Тарас.

— А ты докажи! Настоящему человеку нужны новые цели, удовольствия и победы.

— Ну вот ваш Николаев бросает свою жену и уходит к молодой любовнице. — Валентина ее поморщилась. — Это бесстыдство!

— Есть разные стадии перемен, — оживляясь почти до радостной улыбки, сказал Ковалевский.

— С чего ты взяла, что он уходит от жены? — со злостью спросил Устинов. — Он живет дома со своей Верой Платоновной, это я точно знаю.

Валентина не поняла, почему муж разозлился, и с мягкой настойчивостью напомнила ему о Лине Титовой, о которой он сам ей рассказывал.

— Валюша, он думает, что я сейчас побегу казнить этого старого ловеласа, — с упреком проговорил Ковалевский.

— А, наконец-то поняла! — догадалась она. — Буду только рада, если его накажут. Но неужели за это наказывают?

— Слышу чистый голос нравственности, — сказал Ковалевский. — У нас с Мишей тут есть свои интересы, а ты бескорыстна.

— Теперь ты подбросишь новость своему аппарату, — ответил Устинов.

— Может быть.

— Не надо, Тарас! — попросила Валентина. — Ты наш друг, тебе нельзя так поступать.

— Почему нельзя?

— Получается, мы предали Николаева.

— Предают сообщники, а ты ведь сама его осуждаешь.

— Все равно нельзя. Прошу тебя!

— Э-эх! — неохотно протянул Ковалевский. — Ну раз нельзя, то нельзя... Но мы не на острове. Шила в мешке не утаишь. — Он зачерпнул ложкой варенья, провел ею над краем розетки, снимая стекающую каплю сиропа, и со вкусом съел варенье. — А что ты кладешь в чай?

— Мяту и липовый цвет.

— Вкусно.

— Я дам тебе мяты. У нас много.

— Лучше я буду почаще приходить, — возразил Ковалевский. — У вас мне хочется мечтать. В этом чае и варенье есть что-то от незыблемого постоянства, которого у меня слава богу, нет. Сейчас мне даже кажется, что вы меня далеко обогнали, а я одинокий, маленький, никому не нужный.

— Пора тебе жениться, — сказала Валентина. — Потом будет еще труднее.

— Пора, — согласился он. — Дело даже не в этом. Пора уже добиться чего-то большего, но я не знаю чего. У тебя этого не бывает? — спросил он Устинова. — Такой простой вопрос: зачем? Рано или поздно я стану директором ГлавНИИ или чего-нибудь в этом роде. — Он снова съел варенья и налил себе чаю. — Мята и липовый цвет, — добавил он удивленно. — Как просто!

...Даше был нужен детский сад неподалеку от дома. И Валентина нашла такой в соседнем квартале. Но мест там не было. К тому же туда брали лишь детей работников завода «Пневмомашина».

— Ступай, поговори с заведующей, — сказала она Устинову.

— А что изменится?

Ему хотелось признаться, что он боится воспитательниц детского сада, но жена, уже почувствовав сопротивление, строго смотрела на него посеревшими глазами.

Двухэтажный детский сад был окружен сетчатым забором. Прочищенные в сугробах дорожки вели к игральным площадкам и беседкам. Возле дверей стояли санки.

В коридоре пахло полужилым помещением. Было тихо. Заведующая, маленькая неяркая, женщина лет сорока, должно быть, сразу догадалась, зачем пришел Устинов. Пока он представлялся и рассказывал о своей работе, надеясь, что ее это заинтересует, она покачала головой, как бы говоря: «Я сожалею, но — нет». Можно было прощаться. Но он вспомнил совет Лины Титовой о том, что людям обычно малоинтересны чужие дела, и, если хочешь чего-то достичь, надо дать говорить собеседнику, чтобы тот делился своими проблемами и невольно привязывался к тебе.

— У нас ведомственный сад, — сказала заведующая. — Чужих детей не берем.

— Я так и думал, — согласился Устинов. — Скажите, вы вполне довольны жизнью?

— Вот если бы вы имели какое-нибудь отношение к «Пневмомашине»...

— Самое интересное, что в целом все люди довольны жизнью и при этом им многого не хватает. — Устинов как будто перестал быть самим собой и стал играть роль какого-то нового человека. — Я имею в виду не быт, а душу. В тому же вы женщина и руководитель в одном лице... Например, что вы собираетесь сегодня делать?

— Мне нужна колючая проволока. Буду ее доставать.

— Проволока?

— Надо обвязать сверху забор, а то по воскресеньям хулиганы залазят. Вы не можете достать триста метров проволоки? Достанете — приму вашего ребенка.

Тот, кого играл Устинов, засмеялся: вышло очень просто.

Михаил подумал, что Нина Никаноровна найдет проволоку, вот и вся психология.

Он вышел из детского сада, с ощущением удовлетворения и брезгливости.

На деревьях и развилках веток лежал снег. Он вспомнил, что, когда был маленьким, он тоже ходил в детский сад и его мать улыбалась заведующей дольше, чем требовала вежливость... «Конечно, меня никто не заставляет привозить проволоку, — подумал он. — А ты попробуй не привези! — зло возразил он тому, новому человеку, которого изображал. — Ты хотел, чтобы я возмущался и стыдил ее?»

Вечером, когда стемнело, Нина Никаноровна привезла на такси два тяжелых мотка, завернутых в зеленоватый линолеум. Устинов и шофер выгрузили их возле дверей, где утром стояли санки.

Было ветрено и морозно. Теща шла, не запахивая демисезонное холодное пальто, и с гордостью улыбалась.

Рисунок горящих окон походил на цифру девять.

После ужина Нина Никаноровна предложила переустроить квартиру: расширить за счет Дашиной комнаты коридор и сделать там холл, на кухне перенести раковину в угол, сменить потертый линолеум.

Кухонное окно уже закрывала старая тюлевая занавеска. Возле подоконника стояла табуретка, на которую влезала Валентина.

— Миша, надо заставить себя делать все сразу, — решительно произнесла Нина Никаноровна. — Не давай себе передышки. Надо найти красивую мебель, ковры, люстры. — Она повернулась к сияющей дочери и добавила: — Чтобы твой дом был достоин твоей семьи.

Прибежала Даша, подтащила табуретку к столу и легла на нее животом.

Нина Никаноровна молча на нее посмотрела. Валентина взяла со стола чашки и со стуком сложила их в мойку.

— Вот Кирилл Иванович боевой мужчина, — сказала Нина Никаноровна.

— Миша тоже энергичен, но он уже другой, — заметила Валентина.

— Я знаю достоинства твоего мужа и уважаю его не меньше тебя. Но откуда это бесчувственное отношение к своей жизни? Я ведь не делаю ничего дурного, когда желаю тебе счастья. — В словах Нины Никаноровны слышались боль и недоумение. Казалось, она обвиняет и одновременно просит прощения.

Даша подошла к бабушке и сказала:

— Не ругай папу!

— Нет, папа у нас хороший, — улыбнулась Нина Никаноровна. — Он у нас единственный мужчина. Он нас жалеет.

Валентина взяла Дашу за руку и повела в ванную.

— Не хочу спать! — захныкала девочка.

Устинов вышел вслед за ними.

— Я сам ее уложу, — предложил он жене. — Иди к матери.

В одиннадцать часов вечера, наговорившись с дочерью, Нина Никаноровна поехала домой, не захотев остаться и спать на раскладушке. Устинов помог надеть холодное пальто. Ему было жалко эту одинокую женщину, которая никак не могла приспособиться.

Дверь закрылась. Свет голой лампочки блестел на волосах жены и оставлял на лице тени.

— Ты на нее не обижайся, — попросила она. — Она ревнует, что нам дали квартиру. Она думает, что ты равнодушен к покупке мебели, потому что хочешь со мной разводиться.

Устинов обнял ее. Валентина со вздохом сказала:

— Это мой крест. — Она легко прикоснулась губами к его щеке и высвободилась. — Поедешь за мебелью?

— Поеду.

— У тебя мужественное лицо. Ты внушаешь доверие. Ты просто умница.

В Филиале-2 ждали устиновского новоселья. Клара Зайцева принесла каталоги финской и югославской мебели, Татьяна Ивановна стала по пути на работу наведываться в мебельный магазин и рассказывала о новинках. Какой-то правдивый голос твердил Устинову, что наступила его счастливая пора.

Если не считать незаметной работы комиссии, механизм Филиала-2 действовал не хуже обычного и, честно говоря, мало интересовал Устинова. Новая квартира тоже не слишком занимала его. Михаилу казалось, что после долгого бега он смотрит на тех, кого обогнал, и на тех, кого никогда не опередит, и всем дружелюбно улыбается.

Представитель ГлавНИИ Непомнящий, невысокий тридцатипятилетний мужчина в синем костюме и туфлях с большими каблуками, появившись в Филиале, похлопал Николаева по плечу и пошутил, что валидол не понадобится. Потом Непомнящий попросил планы прошлых лет, которые в свое время посылались и в ГлавНИИ, но их, наверное, давным-давно сдали в макулатуру.

Николаев распорядился дать ему эти планы.

Устинов едва успел объяснить Военной, что ей нужно делать, как Николаев снова позвал его. У директора был Непомнящий. Он сидел в кресле, держал в одной руке дымящуюся сигарету, в другой бумажный кулечек для пепла. В директорском кабинете не было пепельниц.

— Как говорится, на вкус и на цвет, — сказал Непомнящий, продолжая что-то свое. — На вашем месте я подобрал бы помоложе. Секретарша — это ваше лицо. В домашних тапочках не ходят на работу.

— Миша, пошли выпьем кофе, — сказал Николаев с гримасой равнодушия.

— Я должен посоветоваться с вами по весьма деликатному делу, — сухо произнес Устинов.

— Да? — Николаев нерешительно поглядел на Неномнящего.

— А что у вас случилось? — живо вымолвил тот.

— Извините, Роман, — сказал Устинов. — Это касается нас двоих.

— Ну что у вас за секреты, Миша? — пожал плечами Николаев, не выдерживая ни холодного тона Устинова, ни бесцеремонности Непомнящего.

— Извини, Роман, — повторил Устинов и заслонил Непомнящего от директора.

«Лина Титова, — подумал Устинов. — Теперь ему плевать на все. Теперь ему важно никого не раздражать».

— Ну так бы сразу и сказал! — усмехнулся Непомнящий и вышел.

— Зря вы его выставили, — проворчал Николаев, — Он парень беззлобный. Свое место знает. Знает, что выше не прыгнет. Раз уж он хочет с нами общаться, не надо его отталкивать.

— Обычный аппаратный служака, — ответил Устинов. — Ковалевский не мог выбрать удачнее.

— Что у вас за секрет? — поторопил Николаев, отводя взгляд.

Устинов потрогал перевязанный большой палец левой руки, оборвал вытянувшуюся из бинта нитку и поморщился.

— Скорее всего, никакого секрета нет, — ответил он.

— То есть?

— Если бы я решил разводиться с женой, а мне бы стали говорить, что я моральный урод, что обязан сохранить хотя бы видимость семьи, я бы постарался избавиться от непрошеных советчиков. Любой ценой.

— Не понял, — нахмурился Николаев. — При чем здесь Непомнящий?

— Допустим, моя Валентина, чтобы меня удержать, обратилась бы в общественные организации ГлавНИИ и Филиала?..

— Вы говорите загадками, — сказал Николаев. — Давайте в открытую.

— Вот собирал вчера мебель — зашиб молотком палец. Мы купили кабинет. Валя хотела гостиную, но кабинет лучше.

— Конечно, кабинет! — бодро поддержал Николаев. — Я даже живу в своем кабинете. Как в космическом корабле.

Он проговорился. Его взгляд сказал Устинову: «Я выдал себя, ты это видишь, черт тебя побери!»

Но какой же у него был выбор? Либо уйти от Титовой, либо сохранить стабильность в Филиале-2. И третье: балансировать в неопределенности, оттягивать окончательное решение, не защищаясь и ни на кого не нападая. Значит, Николаев был человеком третьего пути. Должно быть, уже воспринимал жизнь как нечто цельное и бесформенное.

— Мне осталось не так уж много, — признался Николаев. — Космос не слишком далеко от меня.

— Сейчас живут долго, — ответил Устинов. — Если жить стабильно.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — настороженно произнес Николаев. — Одну минуту. — И просяще посмотрел на Михаила.

— Ну я пошел, — сказал Устинов.

— Здравствуй! — радостным свободным голосом сказал Николаев. Устинов закрыл дверь, оставляя его наедине с космосом.

— Ты наделал кучу глупостей, Мишенька. Какое тебе дело до того, что у меня с Павлом Игнатьевичем? Приезжай вечером ко мне. Я буду одна. Мы ведь старые друзья?

Устинов отказывался, ссылаясь на домашние работы, но Титова заявила, что ему нельзя отступать с половины пути. И он согласился.

Валентина, правда, не поняла, зачем он едет. Он догадывался, что не поймет, звонил просто для того, чтобы не волновалась. Ведь вечернее время принадлежало ей, а он как будто воровал его.

После покупки мебели в кабинет Устинов почувствовал, что жена пожертвовала чем-то серьезным. Ехал к Титовой ненадолго, самое большее — на час. Сколько нужно, чтобы выслушать одинокую женщину и понять, что она хочет оставаться одинокой и утешаться своим благородством? Ему нечего предлагать ей взамен. Нет даже довода о стабильности или чувстве долга. Ничего нет, кроме одного пустяка — судьбы Николаева. Согласна ли она получить разрушенного сломленного Павлушу?

И оказывается — согласна. Лина смеется, ее теплые серые глаза блестят. Она вытягивает губы и произносит по слогам: со-глас-на!

Потом они пьют чай, и она спрашивает, выпрямившись и глядя как бы сверху:

— Я стерва, да? Поймала старого мужика и пью из него кровь?

У нее большая грудь и легкая кольцевая морщина на шее. Если присмотреться, то не только на шее. Но это еще но увядание, а прошлый смех, вскинутые брови, прищуры — прошлая жизнь.

— Скажи, как мужчина, ведь он прав? Зачем жить без любви?

Устинов не отвечает, пьет чай с кексом и думает о себе. Она смущает его:

— Или ты по-прежнему любишь жену? Это уходит, Миша. Куда уходит, я не знаю. Можно жить вместе, пока дети маленькие. А если большие? Он выполнил свой долг, что же вы требуете от него еще?

— Я знаю, чем это кончится. И ты знаешь.

— Но кому мы мешаем?!

— Да никому. Но двойная жизнь — это двойная жизнь. Такому человеку перестают верить.

— Что ж посоветуешь, Михаил Кириллович? — впервые Лина называет его по имени-отчеству.

Она укоризненно усмехается. И вдруг эта женщина делается далекой. Конечно, она не та Раиса, к которой уходил отец, она просто удаляется от Устинова, словно он отталкивает ее. Неподвижно сидит за белым пластиковым столом, холодно-веселая, глаза насмешливые, линии рта и подбородка твердые. И при этом обольстительная, в синем гладком шелковом платье, которое кажется очень тонким и раздражает своим ярким образом женственности. «До Николаева у нее были другие, — думает Устинов. — Почему она выбрала пожилого? — И отвечает себе: — Это надежно».

— Он хочет на тебе жениться?

— Это мне не нужно. Он никогда ее не бросит, но он настоящий.

— Что «настоящий»?

— Настоящий. А ты не настоящий, хотя похож на настоящего. Ты боишься жизни. Вы все из одного теста, муж у меня был такой же... Ну тогда я тебе посоветую. Будет так: Павла Игнатьевича станут разбирать из-за всех мелких обвинений, могут залезть в его личную жизнь, но ничего с ним не сделают. А потеряешь на этом только ты.

— Хорошо, пусть потеряю. Не обо мне речь.

— Почему не о тебе? Ты хочешь, чтобы он остался директором, тебе это выгодно, и потому ты хочешь обтесать его как деревяшку.

— Хочу обтесать? Но для пользы самого Павла Игнатьевича, — уточняет Устинов.

— Он чистый, как ребенок. Ты знаешь, ему предложили написать рецензию на новую книгу Семиволокова. Он написал честно. В редакции вычеркнули всю критику и приписали: «Эта книга — значительный шаг вперед». Тогда он снял рецензию, а выправленный экземпляр послал Семиволокову с такой припиской: «Зачем вас так унижают?» Я ему не советовала, но он не послушал. И он прав.

Она встает, достает из среднего шкафа бутылку коньяка и рюмки. Дверцы захлопываются, матовый отсвет лампы возвращается на их полированные створки.

На кухне много живописных мелочей будничной жизни. На крючке над плитой висит примятая оранжевая рукавичка с изображением толстощекого поваренка. Вчера Валя купила такую же.

«А что сейчас с Раисой? — думает Устинов. — Ей уже под пятьдесят».

Пора собираться домой. Он еще думает, что напрасно сказал жене, куда едет: все-таки вечер — это семейное время, долг. Но ему не хочется никакого долга. Он смотрит, как Лина просовывает нож между горлышком бутылки и пробкой, берет у нее бутылку и откупоривает.

Его удел — искать закономерность и порядок в жизни. Он чувствует красоту стабильных состояний. Наверное, он консерватор-романтик. Вряд ли Раиса нашла себе мужа. Слишком ничтожны были шансы. Таких людей, нарушающих общую гармонию, предпочитают не замечать. Их нет, если они даже плачут где-то рядом. Да и чем им поможешь? Помнится, Нина Никаноровна рассказывала, что она в пятидесятые годы, путешествуя на теплоходе по озеру, гуляла на угрюмом скалистом острове и нашла там госпиталь для калек, отказавшихся вернуться к семьям.

— Напрасно ты не следишь за своей одеждой, — говорит Лина вместо тоста. — Разве это дело? Темные глухие тона, будто ты решил замаскироваться? Это признак невысокой самооценки.

— За удачу, Лина!

Они выпивают коньяк. Он снова думает, что пора уходить, и назначает срок — через полчаса. Но ему не хочется разговаривать, убеждать ее пощадить Николаева. В разрушении порядка есть, оказывается, засасывающая прелесть. Сейчас Устинов ощущает себя вне всяких повседневных сил. Он выскользнул в незаметную дырку и наслаждается проблеском покоя.

Они молчат, смотрят друг на друга, снова пьют. Лина собирается готовить ужин. Она сидит на корточках перед раскрытым нижним шкафом. Платье обтягивает бедра, и блестит, переливаясь, отсвет на спине.

— Я пойду, — говорит Устинов.

Она взмахом руки захлопывает дверцы.

— Не так уж поздно, — замечает Лина.

— Меня уже заждались, — признается он.

— Ты бы раньше сказал об этом, я бы давно тебя выпроводила. — Она посмеивается с горьким дружелюбием и добавляет: — Скоро и без тебя все у нас кончится.

...Когда Устинов вернулся, жена и Нина Никаноровна вешали в кабинете тюлевые гардины.

Он присел в квадратное кресло с зеленой бархатистой обивкой.

— Нравится? — спросила Нина Никаноровна.

— Нравится, — признался Устинов.

Валентина спрыгнула с подоконника, не закончив дела, и пошла кормить его.

На кухне он увидел над плитой оранжевую рукавичку и улыбнулся. Дома было хорошо. Он рассказал, что Титова не хочет отпускать Николаева, но Валентина не стала расспрашивать подробности. Еще нужно было купить два мебельных гарнитура, кухонный и спальный, и пока Устинов ел сочный кусок мяса, она их уже как будто покупала. Потом Валентина сказала, что мать наконец отдала деньги, объяснив, что рада была сохранить их до нужного часа.

— Наша бестолковщина осталась на старой квартире, правда? — спросила она.

Пришла на кухню Нина Никаноровна, робко спросила у дочери:

— Больше работать не будем?

— Нет. Ты у нас переночуешь?

— Не знаю. Как Миша скажет.

— Конечно, ночуйте, — сказал он.

— Я бы хотела на новом диване в твоем кабинете, — вздохнула Нина Никаноровна, опуская глаза.

Она была покорна и насторожена и хотела, чтобы это заметили. Наверное, устала на стройке, на морозе.

Она оттаивала с каждой минутой, потом — с каждым днем и неделей, когда приезжала ночевать к детям, и стала у них жить.

Возвращаясь с работы, Устинов узнавал обрывки ее жизни: бульдозерист-вдовец сделал ей предложение, начальник участка хочет быть соавтором в ее рационализаторском предложении, пионеры из Запорожья приглашают ее в гости.

Утром по комнатам часто разносился сладкий запах пирога, и тогда над проснувшимся Михаилом как будто склонялась неясная человеческая фигура с неразличимым лицом: это приходила мама-бабушка-отец в одном цельном существе. В груди Устинова загорался белый прозрачный огонь согласия с жизнью. Прибегала Даша, брала его за шею и тянула к себе.

— Хочешь, я спою тебе песню? — И пела: — «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед».

Нина Никаноровна уводила ее в детский сад и ехала на стройку...

Устинов вместе с женой завтракает.

— Ты надень свитер.

— Ладно, Валюша.

Вечером Нина Никаноровна советует ему:

— Не трогай своего Николаева. Он твой благодетель. И энергично размахивает вилкой.

— Мам, не размахивай, — просит Валентина.

— Извини! — улыбается Нина Никаноровна. — Мне не дали такого воспитания, как вам.

И вот тут Устинов вспоминает, что есть какой-то проблеск, и начинает искать его.

Он записывается в шахматное первенство ГлавНИИ и дважды в неделю, в четверг и субботу, играет в библиотечном зале в игру своего детства.

В конце партии у него не хватает времени, и цейтнот уничтожает все его преимущество. Тогда начинает колотиться сердце, и потом ночью он ворочается и вздыхает.

— Не надо больше играть, — шепчет Валентина.

Он молчит. Ему кажется, что она хочет лишить его этого маленького проблеска.

— Хочешь, поедем в Суздаль? — снова шепчет она. — Мама побудет с Дашей... Мы свободны, надо этим пользоваться.

— В Суздаль? — оживает Устинов. — А ты помнишь? Во сколько мы выехали? Солнце уже садилось. В полночь были во Владимире...

— Раньше, в одиннадцать. Мы быстро ехали.

— Да, быстро. В Суздале похоронен Василий Шуйский, больше ничего не помню. Белые стены, колокольни — и все.

— Даша у нас получилась во Владимире, — говорит Валентина. — Я тогда почувствовала. Поехали? Ирма с Алешой тоже поедут, а Женю оставят с дедом.

В спальне пахнет пилеными досками и мебельным лаком. Перед глазами Устинова мелькает солнечный день в станице Углицкой, он входит под навес пилорамы, видит дрожание рассекаемого на доски бревна, осыпь желтоватых опилок; Тарас отступает спиной к забору и вытаскивает из-под рубахи арматурный прут...

— Спишь? — спрашивает жена. — Скажу по секрету. Алеша стал водить Ирму в кино и рестораны. А меня ты не хочешь пригласить?

Ночью Устинову приснился такой сон: отец вел крутокрылый тяжеловесный «бьюнк» и что-то с тревогой спрашивал у Михаила.

— Вечером погуляем? — спросила за завтраком жена.

— Погуляем.

И они встретились после работы возле запорошенного снегом памятника Пушкину, где когда-то Устинов во времена иной жизни поджидал Валю, когда Валя была... проблеском?.. была вторым сердцем Устинова.

— Мы вернулись, — заметила она. — Тебе надо купить новую шапку, эта совсем вытерлась.

— А тебе — шубу. У тебя на носу пудра.

Пока Валентина доставала из сумки зеркальце и, вытянув лицо, по-женски сосредоточенно вглядывалась в отражение, он осмотрел площадь, ставшую явно просторнее с той поры. Через улицу от памятника, где на углу когда-то стояли аптека и молочное кафе, а чуть в глубине бульвара в низеньком доме помещалась шашлычная «Эльбрус», теперь ничего этого больше не существовало. Там лежал новый сквер, пересеченный из угла в угол длинной диагональю синей утоптанной дорожки.

Он повернулся к жене. Рядом с ними встречалась другая пара. Юноша, без шапки, с виновато-смеющимся лицом что-то объяснял хмурой и надменной девушке. Лет через десять, когда они настигнут Устиновых, как тогда они увидят этот ранний зимний вечер, купола света фонарей под темным небом, свою вину, надменность, а главное — себя такими, какими они есть сейчас? «Десять лет — это три с половиной тысячи вечеров», — посчитал Устинов и спросил жену:

— В кино или поужинаем?

— В кино, — сказала она. — И в буфет забежим.

В кинотеатре ярко горел свет, было тепло и празднично. В утомленных лицах людей сквозь налет загнанности проступала спокойная мягкость. Они с любопытством осматривались, искали что-то друг в друге, как будто примеряли на себя чужую жизнь. Внизу, в цокольном этаже, на эстраде пела пожилая певица, собирая шелестящий шум аплодисментов. Устиновы завернули в буфетный зал. Михаил принес на столик тарелку с бутербродами и бутылку воды с надетыми на горлышко стаканами и вернулся к стойке за кофе.

На обратном пути он увидел, что на жену оценивающе глядят двое мужчин восточного типа, лет сорока пяти. В зале были и парни помоложе, но они, кажется, не интересовались Валентиной. Он отпил глоток переслащенного кофе и шепнул ей:

— Ты пользуешься успехом у слаборазвитых стран. Вот те двое справа, по ходу шахматного коня.

Она посчитала столики.

— Ну уж скажешь!

Устинов быстро управился с тремя бутербродами и по-настоящему проголодался. Валентина с улыбкой призналась, что у них в сберкассе остались два рубля и они очень-очень бедные.

— Ну и чего жалеть, — ответил Михаил, — новые заработаем.

— А помнишь, — спросила она, — ты заставлял меня вести «Книгу жадности»? — И чуть-чуть уколола его, потому что они спорили из-за той «Книги жадности», как спорили и по другим поводам, еще не умея понять, как им надо жить вместе.

— Не помню, — ответил Михаил, — ты всегда мне нравилась.

— А если бы я завела любовника? — спросила она. — Как бы ты поступил?

— Ты? — усмехнулся он. — Не могу представить.

— Я тоже.

Она взяла его руку и погладила. В ее глазах блестело что-то неясное.

— Хочется жить, правда? — сказала Валентина. — Мы еще совсем не жили...

И слезы, и улыбка... А с чего это все, если наступает хорошая свободная пора, когда они молоды, сильны, ничему не подвластны?

Прозвенел звонок.

— Ты доешь мои, я не хочу, — предложила она.

— Я голодный как студент.

Фильм был тоже переслащенный, и Устиновы скоро ушли, чтобы не насиловать себя. Снова был Пушкин с белой шапкой снега, людской поток уже потерял стремительность и поредел; в желтом уютном свете, выходящем из ямы метро, чудилось что-то домашнее.

— Даша сейчас укладывается, — сказала Валентина. — Мы еще погуляем?

Шли по бульвару, смотрели в фиолетовое низкое небо за перекрещенные ветки деревьев и путешествовали. Сперва по своей квартире, мечтая оживить ее стандартное убранство, затем в гости к родителям Михаила, в летний лес, и к морю, и во Францию, куда хорошо было съездить, и...

«Я люблю тебя, поэтому ты сейчас далеко» — эта мысль неожиданно натянула какую-то струну. Сердце Устинова сжалось. Он обнял жену.

— Что, Миша?

— Ничего, — сказал он.

— Брось шахматы. Ну зачем они нам нужны?

На следующий день Устинов по дороге с работы забрал дочь из детского сада. Даша рассказывала о музыкальном занятии и размахивала подобранным прутиком. Падал жестковатый, с ветром снег. Дома она бросила прутик в коридоре возле валенок. Он хотел выбросить его, но передумал, поставил серо-зеленый тополиный росток в стакан с водой. Потом позвал Дашу на кухню, прислонил к дверному косяку и черкнул карандашом над ее русой макушкой. Это была первая отметка в новом доме.

От Дашиной головы тепло пахло легкой испариной. Она вопросительно глядела на отца. Он поднял ее на руки.

— Я больше тебя! — сказала Даша.

Наутро жена снова попросила забрать девочку. Он согласился. Но после обеда поехал на стройку и пробыл там до вечера.

С высоты кирпичной башни, где на обледенелых мостках стоял Устинов, виднелся черно-синий лес за кольцевой дорогой. Шел снег. В сумерках бледно горели огоньки деревни, угадывался полуразмытый силуэт церкви на холме. А с другой стороны глубоко светился город. Освещенная прожекторами, плавно опускалась на стропах бетонная плита перекрытия. Доносился простуженный голос рабочего, переговаривавшегося по рации с крановщиком. Москва со всеми своими городами, деревнями и людьми, которыми она прирастала, как будто смотрела сейчас на Устинова. Это был его родной город.

Первая смена заканчивалась.

В прорабской мастер Виктория, двадцатидвухлетняя девушка с обветренными щеками, разговаривала по телефону о каких-то туалетных блоках. Устинов присел, скинул шапку. Его лицо горело. Он вспомнил румянец дочери и спохватился, что не успеет забрать ее из детского сада. Мастер Виктория уступила ему телефон. Устинов позвонил Оле Военной и попросил взять девочку. Как он и думал, Оля не отказала ему, в ее голосе даже почудилась улыбка.

Он повернулся к мастеру Виктории. Она дремала, подперев подбородок обеими руками. На ногтях краснел свежий, но уже кое-где облупившийся маникюрный лак. Дверь хлопнула, вошел прораб Лопарин. Увидев Устинова, нахмурился и хмыкнул.

— Добрый вечер, — поздоровался Михаил.

Он не чувствовал за собой вины. «Решайте сами, — сказал он в тресте, — но вашего гения-прораба лучше использовать в каком-нибудь другом деле, где он не руководил бы напрямую людьми». Поэтому в те дни, когда Устинов должен был появиться на стройке, Лопарин старался перейти во вторую смену.

— Все-таки пора поставить плиту в бытовку, — спокойно напомнил Устинов и вышел.

И снова — теплая душноватая бытовка с электрообогревателями и шкафами вдоль стен. Снова — вопрос к рабочим, но людям хочется домой, и кажется, ничто их не удержит. Но Устинов держит. После затеянной им фотографии рабочего времени строители относятся к нему с любопытством. Старики садятся на лавки, недоверчиво улыбаются, ждут минуты, когда удобнее будет сбежать. Молодые парни собираются кипятить чай в эмалированной кастрюльке электрокипятильником.

Устинов уже знает, что ни те, ни другие не любят стройки. Старики пришли после войны из подмосковных деревень почти подростками, впряглись в работу, ютились по углам бараков и общежитий, потом получили хорошее жилье, стали столичными жителями. Но бросить стройку, найти что-нибудь потеплее и полегче они уже не могут. Образование у них низкое, силы на исходе... Они ворчали на молодых, что те не умеют работать и что из-за этого не растет заработок. Тогда Устинов попросил провести фотографию рабочего времени, и оказалось, что молодые работают производительнее...

А семерку молодых парней удерживает здесь только лимитная прописка. Их задача — вытерпеть положенный срок, потом они уйдут.

Но то, что узнал Устинов, эти вопросы заработка, комфорта, престижа профессии были всего лишь поверхностными вопросами. Он вспомнил первую командировку в совхоз к Сугоркину, свое ощущение любви ко всем людям, от которого казалось, что ему будет легко. Сейчас он не ощущал этого.

Потом он поехал за дочерью к одинокой женщине Оле Военной.

В глазах Оли — веселый тревожный блеск. Она смотрит на него, чуть наклонив голову и накручивая на палец прядку волос,

— Тебе нужно завоевать весь мир? — спрашивает она о его строительных делах.

Даша тискает маленького серого котенка, а кошка беспокоится, мяукает. Девочка твердо говорит отцу:

— Это мой сынок. Мне его подарили.

— Весь мир, — отвечает Устинов.

— Мы тебе оставили котлеты. Поужинаешь? Ведь не ел?

— Папа, мы заберем котенка!

— Пора домой, дочка. — Он кладет котенка в карман, гладит его осторожно.

— Надо бежать? — почти без упрека произносит Оля.

Он благодарит, прощается. Почему-то ему неловко. Она вдруг с веселым вызовом целует Дашу, смеется и снова целует. Даша стоит в шубе как кубышка, после каждого поцелуя машинально вытирает щеку.

— Ну идите, идите! — с грубоватой поспешностью подгоняет Оля.

«Оля, миленькая, что же ты так? — удивленно думает Устинов по дороге домой. — Ведь я думал, что у тебя все хорошо.»

Через полтора часа его жена, привязав к нитке бумажку, играет с котенком, крутится с ним по кухне, потом берет на колени и ласково тормошит. Котенок щурится, урчит. Чем-то трогательным и давно ушедшим веет от этой простой игры. «На месте женщины я бы рожал как можно больше детей», — размышляет Михаил.

Глава двенадцатая

Снег шел и шел, засыпая Москву. Ветер закручивал белые спирали, заметал улицы, останавливал транспорт. В метели была своя красота, чуждая сопротивляющемуся ей городу. Николаев прижмурился, наклонил голову. Больно секло по глазам. При входе в здание, в промежутке стеклянных дверей, где калориферы с гулом нагнетали теплый воздух, на полу лежали три бродячие собаки. Увидев человека, они понуро привстали. Николаев вытащил из портфеля сверток с костями, бросил им и пошел к лифту.

Все сотрудники уже были на местах. Должно быть, из-за комиссии. Но Николаев не изменял привычного распорядка: они обязаны были присутствовать на работе лишь в урочные часы, назначенные для совещаний, а остальное время планировали сами.

Николаев заканчивал писать записку о работе Филиала-2, когда в кабинет вошел Непомнящий. Он сел и молча потирал руки, словно озяб. Павел Игнатьевич предложил ему кофе, но Непомнящий отказался, посидел молча и ушел.

Чем ближе был срок обсуждения в ГлавНИИ, тем спокойнее и тверже становился Николаев. У него появилась возможность вглядеться в себя. Со страниц записки он беседовал с сотрудниками. Эти люди были его верхней отметкой, до которой он вырос, и его второй семьей. Николаев допускал даже то, что в нем есть частица всех его сотрудников: и «резинщицы» Ярушниковой, и хитрована Харитонова, и философа Устинова... И так — до последнего человека. Не исключая и Киселева. Иных людей он не мог себе подобрать. Могли измениться только имена, лица, привычки, но люди бы остались в границах нынешнего времени. В конце концов, кто осмелился бросить вызов времени? Юноша Киселев? Но Павел Игнатьевич давно знал, что это не нужно.

Среди океана живых людей у него был единственный близкий человек. Нет, не Лина. Она женщина, она не может знать все жизни. Но и друг теперь остался за той чертой, куда ушли двадцатилетними школьные товарищи Николаева: Сергей Журавлев, Анатолий Каргин, Михаил Теребынькин, Саня Вершин, Алексей Плужников... все они, все. И с прошлого года с ними и Костя Лесников. Павел Игнатьевич один в океане живых. Устало глядит он с берега... Лодка плывет среди льдин в спокойном море, среди ослепительных солнечных пятен. Отец давно ушел на факторию, мать осталась с пятью детьми в рыбацкой бугре. Надо было выжить. Из продуктов — полмешка подмоченной муки, килограммов десять овсяной крупы и соленая рыба на дне бочонка. Отец оставил двенадцатилетнему Павлуше ружье. Надо было пережить месяц распутицы с его роспуском тундровых рек и дожить до возвращения отца, ведь в этом мире холодной земли и воды им некогда больше ждать. Распухли ноги. Десны почернели и кровоточили. «Мама моя, тебе было тогда тридцать лет, ты знала, что у нас нет надежды спастись от цинги, от сурового моря, от голодной смерти. Но лодка идет в разводьях, наша лодка-омулевка... а в ней — никого. Может, отец лежит на дне лодки? Она проносится мимо нас, ее гонит вдоль берега все дальше и дальше в ослепительном сиянии ледяной воды. Мама моя, какие безмолвные у тебя глаза... И ты уже достала нам чистые смертные рубахи».

Через два дня по утренней прибылой воде приплыл отец. Николаев снова подумал об умершем друге. Скоро уже совсем не останется тех, которым с малых лет была суждена работа и бойня жизни. Во всяком случае, всех сотрудников Филиала-2 этот удел миновал.

«А голодное сиротство Харитонова? — спросил ои себя. — Кто знает, может быть. Но это уже эхо, отголосок».

А Киселев хочет вырвать из рук Николаева свое наследство, будто оно достанется кому-то чужому. Киселев тоже нес в себе отголосок, но не военного, а иного времени лютой борьбы и великого энтузиазма, когда держава одевалась железной броней. С неприязнью, интересом, даже с неосознанным сочувствием наблюдал Павел Игнатьевич за своим молодым заместителем. Но готов ли был Киселев выдержать тяжесть ярма, в которое он так стремился?

Что-то в них онемело. Тычутся они в житейской невнятице туда-сюда, не радуются, не поют песен. Или все это мерещится Павлу Игнатьевичу? Устал, жизнь уже сделана. Сделана и на крови, и без крови, спокойно. Может быть, он мало знает о нынешнем времени и не различает в нем ни далеких, ни близких голосов. Когда-то его сыновья были маленькими русоволосыми мальчишками с горячими липкими ладонями. Теперь они неохотно разговаривают с отцом, спорят друг с другом о том, кто стащил у него из шкафа девяносто первый том «Библиотеки всемирной литературы», в которой почти все растащено. Лучше пусть мерещится... Когда-нибудь и Киселев скажет себе: «Неужели ты не заслужил передышки?» Впрочем, это слова Лины. Киселев тверже, он однолюб. А Николаев? И он спросил себя: кто заставляет тебя предавать твою старую верную жену? Хотел того Павел Игнатьевич или у него вышло случайно, но в своей записке, адресованной ГлавНИИ, он не защищался, а искренне признавал, что многие вопросы современной жизни ставят исследователей в тупик.

Николаев приехал домой в десятом часу вечера: выпил в клубе. У Титовой он не был, поэтому ужинал, почти не тяготясь присутствием на кухне жены. Но сказал ей:

— Ну чего томишься? Я сам приберу. Ступай.

Ее рыхлое белое лицо осветилось страдальчески-доброй улыбкой.

— Старый ты стал, Павлуша, сивый весь, Я тебя не такого помню.

— Да и ты, мать, не девка, — грубовато буркнул он.

Потом показал взглядом на ее живот, повязанный толстым платком.

— Радикулит-то как?

Она промолчала, жалеюще глядела на него. Павел Игнатьевич отодвинул тарелку.

— Тебя там покормили, — понимающе вздохнула жена.

— Где «там»?

— Там, где дают тебе пить.

— Ну завела шарманку. Я в клубе был.

— Ребят не хочу позорить, а то бы, Павлуша, я знаю, что сделала...

— Нашло на тебя сегодня. Ревновать вздумала? Давай, коль охота... Или напиши на меня жалобу: дескать, был конь, да изъездился.

Он принес из кабинета бутылку и предложил жене выпить с ним рюмку:

— За тебя, Вера Платоновна!

— С чего ты? — насмешливо ахнула она. Ее белесые брови задрожали.

— Я кругом виноват, — сказал Павел Игнатьевич. — Прости меня. Поддержи меня, Вера... — Она обняла его и заплакала.

Устиновы чуть было не поссорились, Валентина не поняла, зачем он вмешивается в личную жизнь Николаева, если от этого всем будет худо. Михаил возразил, что не может принимать жизнь монотонной, что надо пытаться изменить ее.

— А я тоже монотонная? — спросила жена. Так простодушно и нелогично спросила, что он рассмеялся. Она сперва нахмурилась, но потом тоже засмеялась.

Однако, как бы ни хотел Устинов вернуть прочность семейному единству, он больше жил служебными делами. Среди сотрудников образовались два лагеря. Одни заведующие стремились вырвать у дирекции дополнительную ставку, которая могла освободиться после увольнения Клары Зайцевой, другие осуждали дирекцию и сочувствовали Кларе. К Устинову приходили, делегации расспрашивали о предстоящей переаттестации, волновались, напоминали о своих заслугах. Галактионов попросил его о прибавке двадцати рублей — опять-таки из ставки Клары. А. Харитонов обвинил Устинова в «пожирании беззащитной женщины». Но кто был виноват, что тихое учреждение вдруг забурлило? Устинов знал кто. Помнилось: «Не быстрым достается бег и не сильным победа...» Николаев желал удобной размеренной жизни, а жизнь дала ему напористото Киселева, соблазнительную Лину Титову, расчетливого Тараса Ковалевского. И уходящего от кабинетной карьеры Устинова. Он не смог подчинить себе неудобную живую жизнь.

Николаев пригласил Устинова и сказал:

— Я вижу, вы чем-то огорчены. Скоро все наладится, войдет в обычную колею.

Взятый им легкий тон казался неестественным. Михаил увидел, что директор даже не стремится понять, что произошло, и ответил прямо:

— Мне не нравится моя работа. Я сел не в свои сани.

— Что-то вы закисли, — улыбнулся Николаев. — Не с вашим боевым характером поддаваться унынию. Как говорил кардинал Ришелье д’Артаньяну: «Вы еще молоды, и ваши огорчения успеют смениться отрадными воспоминаниями...» — Он виновато посмотрел на Устинова и признался: — А вашу статью я зарезал... Вы чересчур запальчиво ставите в зависимость семейные кризисы и стремление некоторых к карьере. Нас могут неправильно истолковать. Если следовать вашей логике, то надо уклоняться от работы.

— От карьеры, — сказал Устинов. — Это разные вещи.

— Киселев тоже меня поддерживает, — продолжал Николаев. — Видно, ваши аргументы недостаточно убедительны.

Устинов пожал плечами.

— Вам бы надо быть проповедником, — примирительно вымолвил директор. — Срывали бы бешеный успех у женщин.

— Вы не правы, — возразил Устинов. — Пусть статья запальчива, но не в ней дело. Я-то вижу, что иду не туда, куда надо.

— Да, Миша, настроение у вас неважное, — вздохнул Николаев. — Как по-вашему, все карьеристы несчастливы в семейной жизни? Вот у Киселева — дружная семья, двое сыновей, жена за ним ухаживает, как за героем-любовником. И он тоже чадолюбивый, верный муж. Что скажете на сей феномен?

Директор стал уводить разговор в сторону. Должно быть, он уже выполнил намеченное, сказав об отвергнутой статье, и хотел лишь плавно завершить беседу.

— Киселев еще не карьерист, — сказал Устинов. — У него здоровая страсть действовать, но действовать ему не дают. Вот он и выбрал самый легкий путь.

— Да уж! — буркнул Николаев и обеими руками пригладил волосы, отчего седоватый хохолок приподнялся. — Они всезнающи, им нужна хотя бы видимость перемен... — И просительно улыбнулся: — А про Титову... знают?

— Я был у нее, — ответил Устинов. — Хотел уговорить, чтобы она поняла, что... что это тупик.

— Зачем? — удивился Николаев. — Кто дал вам право?

Устинов собрался сказать о долге и твердости духа, но у него язык вдруг не повернулся это сказать.

Николаев порозовел, опустил глаза и молчал. На лбу стал заметен беловатый шрам.

— Вы жестокий человек, Михаил, — тихо произнес он. — Но знайте: мы с Линой расстались...

В его голосе сквозь обиду и горечь пробивалась нота любви к Устинову. Услышав ее, Устинов вытянулся и закаменел. Ему очень хотелось повиниться Павлу Игнатьевичу, однако то, ради чего он вмешался в чужую жизнь, не могло исчезнуть ни от какого извинения и как будто даже требовало от Михаила быть последовательным.

— Жаль, что я вмешался, — ответил Устинов и ушел.

«Что жаль? — подумал Павел Игнатьевич. — Я для него столько сделал...»

«Конец», — решил Устинов и, встретившись с добрым взглядом Татьяны Ивановны, увидел в ней издалека глядевшую на него мать.

Татьяна Ивановна сняла сдвинутые на кончик носа очки. Воспоминание о матери ушло в глубину, откуда оно всплыло.

Татьяна Ивановна спросила, Устинов ответил. Поверхность событий оставалась спокойной.

— Миша, там вас ждет женщина, Кажется, хочет работать у нас машинисткой.

— Сейчас поговорю.

И он разговаривает с машинисткой, расспрашивает о том о сем и угадывает в ее скуластом, почти мужском лице затаенный страх. «Боится, что не возьмем?» Он уже когда-то видел эту женщину.

— Вы замужем?

— Замужем, конечно. Сыну десять лет, в третий класс ходит.

Да, видел. Кабинет психолога в семейной консультации, разделенный горизонтальной тенью настольной лампы. В тени Устинов, а она у стола рядом с курчавым атлетом-психологом; испытывается устиновская анкета. Женщина балансирует между прямыми и контрольными вопросами-ловушками, жалуется на мужа, скуку, тупость отношений и ждет, что ей помогут. Боится развода.

Кажется, она. Все контрольные вопросы были для нее ловушками, куда она плюхалась со своей неискренностью.

Незачем ее принимать, подсказывал Устинову инстинкт.

— Оставьте заявление в приемной. Мы вам позвоним. На имя директора Филиала-2 Николаева.

— Вы правда позвоните?

Она уходит, качая клетчатой юбкой, похожей на рубашку игральной карты.

Устинов открыл окно, подпер раму изломанно-кристаллическим кварцитом. Жестяной наличник мокро блестел. Пахло сыростью и свежим воздухом. Вот этот белый камень, живший своей каменной жизнью, царапающий под толчками рамы крашеный подоконник... Но мысли еще не возникло, был лишь толчок. Впрочем, с одной стороны, стабильность, а с другой — насилие над покоем и движение всей жизни. Выходит как-то уж по-школярски банально...

На уровне его головы блестела типографским лаком сине-белая декабрьская картинка прошлогоднего календаря с черным засевом цифр на белом поле.

Через несколько минут Татьяна Ивановна подвела итог неведомого ей разговора:

— Миша, вы, наверное, знаете что-то такое, чего не знает никто. Вот вы помогли и моим детям...

— Как? — усмехнулся Устинов. — Мы ведь даже не встретились.

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Я говорю — помогли!.. Истина в том, что надо быть довольным жизнью, правильно я вас поняла?

«Какой красавицей она была!» — подумал он, глядя в ее молодые глаза, над одним из которых, над левым, в темной дуге ресниц был серый разрыв седины.

Валентина дома. Сшивает широкими стежками тяжелые полотнища синтетического бархата, положив ногу на ногу. Через десяток стежков подтягивает на коленях ткань, зеленые матово искрящиеся волны. Она вспоминает анатомический атлас для модельеров-художников: вот эта длинная мышца на внутренней стороне бедра потому-то и названа портняжья, что шьют на ней.

Тюлевые занавески закрывают окно кабинета, а поверх них ложатся мягкие колонны бархата. Комната начинает петь негромким мужским голосом. Тень Михаила за столом... впрочем, это уже проза.

Потом Валентина вырезает из цветной бумаги оранжевое солнце, зеленый домик с красной крышей, размашистую ель, большую голубую бабочку больше ели, с красными пятнышками на крыльях, девочку в алом платье с прической «пажа», какая была модной в сороковые годы. Даша топчется рядом, что-то складывает из обрезков. Когда фигурки наклеены на стену детской, она требует:

— Вот сюда рыбку. — И тычет пальцем около ели.

Но откуда взялась рыбка на садовом участке? Ну, хорошо, вот сюда? Бабочка парит рядом с маленькой красной рыбкой, и это почему-то волшебство.

Ночью Валентина увидела во сне свекровь: Лидия Ивановна уронила обручальное кольцо в щель между половицами и просила: «Достань, Валюша, а то я распухла».

Устинов выслушал жену, ничего не ответил, но вечером вспомнил:

— Да, твой сон... Я тоже думаю о ней.

— Давай позвоним?

Они читали перед сном, лежа и рядом, и порознь на своих просторных деревянных кроватях. Раскрытые книги покоились на пододеяльниках обложками вверх. Нужно было малое движение руки, чтобы нырнуть в печатный текст.

— Завтра позвоним. Они уже спят.

Замысел уже настолько оторвался от Ковалевского, что сделался почти самостоятельным лицом и даже как будто взбрыкнулся, когда Тарас хотел его приструнить. Откуда взялось это письмо? Грубое дурацкое скакание замысла неизвестно к чему могло привести.

Правда, с утра Ковалевский нашел в газете рецензию на книгу Семиволокова (книгу не выдающуюся, но, скажем так, дельную) и явился к директору ГлавНИИ со всеми своими проблемами.

— Читали? — Тон Ковалевского был веселый, сильный. Тарас дарил радость в приятной упаковке. — Основной вывод рецензии: это значительный шаг вперед!

Семиволоков рывком выбрался из-за стола и быстрым таранным шагом (предназначенным, скажем так, для гостей, не для подчиненных) вышел чуть ли не на середину коврового простора. Наверное, он не выписывал этой газеты, потому что она не занимала первого места в газетной иерархии.

— Николаев рецензию написал? — спросил пренебрежительно Семиволоков.

— Берите повыше. — Ковалевский отдал развернутую как надо газету.

— М-да, — вымолвил Семиволоков. — Не ожидал!

Но подпись под рецензией и особенно последняя строка о значительном шаге вперед не могли мгновенно связаться в его уме.

— Я послал купить пяток экземпляров. — Предварительный, как у будильника, завод Ковалевского все еще не кончился, и эти экземпляры невидимо разлетелись по кабинету, не привлекая хозяина.

Семиволоков вернулся за стол, равнодушно откинул газету и, недоверчиво вспоминая, что было приписано к рецензии Николаева: может быть, не значительный шаг... вспомнил, что было дописано именно это.

Ковалевский тоже сел в кресло с обратной стороны стола. Дурацкое письмо смирно легло перед ним. Пора было докладывать, но он медлил.

— Что ж, спасибо, — поблагодарил Семиволоков. — Я прочитал справку твоей комиссии.

Ковалевский кивнул, хотя комиссия не была его комиссией. Что-то забуксовало.

— Почему мне все внушают мысль, что я терпеть не могу Николаева? Из справки ясно, что вы хотите его убрать. И основания для этого есть. Но есть ли смысл?

— Что вы имеете в виду?

— У меня нет полной картины. Можно смотреть и так и этак на все ваши факты. Выписывают гонорар на представительские расходы? Посылают свою сотрудницу в командировку для лечения? Дураки! Но это тьфу, ерунда. Вы не даете полной развертки.

— Низкая эффективность исследований, — сказал Ковалевский. — Мало кто работает, больше — зарабатывают.

— Ты лучше подготовь список кандидатов на его место. — Семиволоков поморщил лоб и верхушку щеки.

И снова не было связи между его словами и состоянием.

— Можно заменить Устиновым, — предложил Ковалевский. — Вот список. — Листок перекочевал за перекидной календарь.

— Мало. Впиши себя.

— Нет, — твердо отказался Ковалевский. — Исключается. Я был в комиссии.

— Хочешь, чтобы я сам вписал? Ты ведь тоже сделал значительный шаг.

— Его не любят наши сотрудники, а я всего лишь стрелочник.

— Ты не похож на стрелочника. Ты похож на директора Филиала-2. И это меня настораживает. Ну, вписывать?

— Пришло письмо от сельских учителей, — сказал Ковалевский. — Они оскорблены статьей николаевского сборника.

Ковалевский поднял письмо, но положил обратно.

— Мне не обязательно читать? — спросил Семиволоков. — Оно анонимное?

— Нет, с подписями. И дополняет картину. В двух словах — они считают, что статья построена на домыслах и позорит нас. Если убрать эмоции, они в чем-то правы.

— Ну давай сюда, — велел Семиволоков. — А где эта статья?

Вот здесь-то обнаружилась грубая работа Киселева, или Непомнящего, или черт знает кого.

— В данный момент у меня только верстка сборника, — признался Ковалевский. — Типография еще не прислала контрольные экземпляры.

— Ну где же контрольный экземпляр?

Плотный, с подстриженными по-английски усами, пахнущий лавандовым одеколоном джентльмен Ковалевский вежливо ответил:

— Типография мне не подвластна.

— Так уж не подвластна? Ежели я тебе подвластен, а?

Какие-то враждебные начала вступили в управление жизнью Ковалевского и играли с ним, скажем так (а зря ирония прицепилась!), как кот с мышкой. Весь живой мир вместился в ручищу Семиволокова. Но кот тоже подвластен мышке, ибо Семиволоков, хочет он или не хочет, — это и аппарат сотрудников. Наигравшись, он не станет биться о незримые стены, а подчинится неукротимому тяжело-стремительному существу аппарата, чтобы не сражаться с самим собой.

Невидимая секретарша связалась с невидимым директором типографии Озеровым, затем уступила в селекторе место своего напева стелющемуся на брюхе озеровскому хрипу. Семиволоков спросил о тираже сборника. Хрип взял ноту повыше. Но тираж еще не ушел из типографии; и Семиволоков потребовал объяснений исключительно в письменной форме.

— Нечисто работаешь! — сказал он Ковалевскому. — От кого они узнали о несуществующем сборнике?

— Те, о ком вы думаете, делают вид, что не понимают, о чем идет речь.

— Узнай кто! Надо наказать подлеца... Что за работники у меня? Я хочу избавиться от Озерова — мне не дают. Хочу обсудить работу Николаева — меня заставляют от него избавиться. Что это?!

— Он сам нас заставляет, — ответил Ковалевский. — Развертка — в нем самом. Обычное человеческое предательство. Сначала предается старая верная жена, потом — все остальное.

— У тебя еще одно письмо? О его семейных делах?

— Слава богу, нет. Не хватало разбирать дрязги.

— Дрязги нас не интересуют. Твоя команда не умеет уважать людей. Мне не остается другого, как снять с повестки обсуждение Николаева. — Семиволоков строго, но терпеливо поглядел на Тараса. — Ты согласен?

— Мы обсуждаем Филиал-2, а не его директора. Приглашены заказчики... Отменить не совсем просто.

— Оставим Николаева в покое? — Семиволоков улыбнулся, глубоко осел в кресле и смотрел словно издалека, так, как его обычно и ощущал Ковалевский.

Оставим в покое или оставим в должности? — этого Тарас не понял. Пуританин Семиволоков, не прощавший никаких отклонений от морали, насмешливо поблескивал очками. Его бледное, тоже осевшее в щеках лицо с крутой костью лба излучало загадочную энергию новых умонастроений, колебаний, перестроек.

— Мы оставим старого барсука жить в свое удовольствие. — Ковалевский стеганул этим «барсуком» и стал ждать результата.

Он сделал все возможное. Доказательства, одно другого убедительнее, ложились перед Семиволоковым: мнения комиссии, аппарата, народа... правда, с народом вышел прокол, но кто мог знать, что в типографии такой беспорядок? Зато убойный удар устиновского факта!

— Ты не любишь старого барсука, — заметил Семиволоков. — У тебя родители живы?

— Николаева я действительно не люблю. Да и вы не любите. — Ковалевский понял, что сейчас он либо сломит интеллигентскую заумь Семиволокова, либо уйдет, поджавши хвост. — И наша нелюбовь будоражит нашу совесть. Мы чувствуем себя виноватыми.

Семиволоков прищурил один глаз, а второй, круглый, точно сказал «О!».

— Не берусь разгадывать, что у вас в душе, — продолжал Ковалевский. — Есть главный вопрос, на который в конце концов отвечают все. Родители, дети, совесть, небо — это незримые стены каждого человека. И вдруг тупой бетон дела не совмещается с ними. Для решения нужно мужество. Жертвуется не руководитель пенсионного возраста, а что-то в нас самих. Но есть ли иной выход?

Семиволоков придвинулся из своего далека, уперся локтями в стол, и большие тучные пальцы сцепились в замок. «Зачем вас так унижают?» — вспомнил он приписку Николаева на вылизанной рецензии со значительным шагом, которую Павел Игнатьевич прислал ему. Как ни странно, но именно совесть. Ковалевский проник в самый подвал Семиволокова, где втайне от всех хранилось множество вещей: бабушкина полуденка, «сухой» закон первых студенческих отрядов, любовь, черные казахстанские ночи... Пора было кончать.

— Значит, ты предлагаешь назначить его консультантом одного из наших проектов?

— Да, — согласился Тарас. — Это большой почет и прибавка к зарплате.

— Что ж, разумно. — Семиволоков снова откинулся назад и отдалился от Ковалевского.

Тарас встал, собрал свои бумаги и потянулся за письмом.

— Оставь, — кивнул Семиволоков. — Жаль, что ты не можешь быть в списке. Но имей в виду...

Ковалевский хмуро и преданно глядел на него. Первая часть дела закончена. Он не услышал, какое благо ему следует иметь в виду, но не проявил любопытства. Он доверял Семиволокову, как отцу.

Глава тринадцатая

Ночью телефон зазвонил непрерывно и долго. Устинов вырвался из тихого течения типографических строчек. Валентина привстала. Он побежал, схватился за косяк и, развернувшись в темном коридоре, разжал растопыренные пальцы.

Когда вернулся, его лицо было спокойно и чуть улыбалось.

— Ты так скакал! — сказала она.

Он сел к ней на кровать, ссутулился и покачал головой. Ожидая, она смотрела на него, уже догадывалась, но механически удерживала в губах мимику своей шутливой фразы.

Потом Устинов сказал равнодушным голосом, что звонил отец и что мама еще жива.

— Я ведь... — начала было Валентина и горестно вздохнула. — Как мне тебя жалко!

Она села рядом с ним, уперлась лбом в его плечо, но он не шелохнулся.

— Пойдем на кухню, — сказала Валентина.

Она надела халат, взяла с телевизора старые джинсы и положила рядом с мужем.

— Ты лучше спи, — сказал Устинов. — Сейчас позвоню в аэровокзал, а ты спи. У меня в голове не укладывается.

С джинсами в руках он вышел в коридор. Звякнула пряжка ремня. Устинов вернулся, оделся, сказал:

— У нас же нет денег. Завтра займу.

— Я позвоню маме?

— Нет, я займу в Филиале.

— Да, — согласилась она, поняв, что здесь почему-то нужны не дареные деньги.

— Пойду посажу Дашу, — сказал Устинов.

Валентина пошла следом за ним. Девочка спала на боку, согнувшись и обнимая скомканное одеяло. Он потрогал ее ноги, перевернул на спину и, просунув руки под голову и под колени, легко перенес на горшок.

— Даша! — громким шепотом сказала Валентина. — Даша, ну давай!

Девочка сонно улыбнулась и произнесла что-то неразборчивое.

— Что тебе снится? — спросил Устинов.

Даша зевнула. Ее голова покоилась на сгибе его локтя. Включенный в коридоре свет отражался блестящими полосками под неплотно прикрытыми веками.

Устиновы с жалостью и чувством единения глядели на своего ребенка, потом ушли на кухню. Несколько мгновений они еще были тесно связаны. Валентина поставила на плиту чайник, открыла один из шкафов и показала полбутылки коньяку.

— Не надо, — возразил Устинов и стал звонить в справочную.

Там не отвечали, затем отозвался женский голос и долго повторял: «Ждите. Ждите». Вот тут он и ощутил, что жена ему мешает.

Валентина заваривала чай; маме ампутировали правую ногу выше колена; на столе звякнули чашки; от закупорки вен началась гангрена; ампутировали — это ведь отрезали, но отец не решился так выговорить; еще жива... Справочная наконец откликнулась.

То, что Устинов не хотел осознавать, было его виной перед матерью. Ему всегда было скучно с ней, стыдно ее стишков и ее благоговения перед сорняками. Лишь упорная, десятилетней давности ее борьба за отца приоткрыла силу ее натуры. Да в сорок четвертом году отец случайно встретил ее на вокзале, откуда она собиралась ехать в Западную Украину в составе комсомольского отряда учителей... он вернулся, а она уезжала под пули бандеровцев, но все же не уехала. И тот вечер на вокзале (разрушенном? или чуть восстановленном?) молодая мать Устинова прошла, наверное, самый значительный перекресток своей жизни. Когда-то Михаил жил неделю в доме учительницы-пенсионерки в степном селе Николаевской области; старушка работала после войны в Карпатах и неохотно рассказывала о той страшной поре, когда убили ее подругу, а ее заставили уехать... Но у матери не было даже этого. Узкий клочок домашней работы стал ее жизнью.

«Не то!» — с болью подумал Устинов. Он знал, что все, о чем бы он сейчас ни думал, будет не то.

— Пей чай, — печально сказала Валентина. — Если хочешь, я постелю тебе в кабинете.

Как будто она видела его насквозь и признала за ним право побыть в одиночестве. Устинов отказался. У нее в черных зрачках, окруженных каре-зеленовато-серыми радужками, была неразгаданная тайна, которую он запомнил в то сырое утро, когда отвозил ее в роддом на операцию.

— Я поеду с тобой! — сказала она.

— Хорошо.

Они заговорили о практических делах, предстоявших им завтра; Устинов позвонил Ковалевскому, договорился о деньгах; Валентина стала собирать чемодан.

На шкафу, в стакане с водой будущая весна разрывала тесные почки на зеленовато-серой Дашиной веточке.

Ночь была короткой, утро — болезненно-незавершенное, разбитое спешкой, разговорами, соболезнованиями, ожиданием. День отсутствовал. Самолет приземлился уже в ранних сумерках.

Снег почти сошел, пряно пахло землей. Блестели лужи и окна навигационной башни. Даша то оглядывалась на самолеты, то норовила пройти прямо по воде. Устинов искал знакомые приметы неизменности родного угла, но их не надо было искать. Вот здесь, у ограды из крашеных труб, отделяющих аэродромное поле, показалась и тень юноши Устинова. Сколько он ни улетал, как ни изменялся, а словно проснулся после долгой ночи. Высокие пирамидальные тополя вокруг двухэтажного здания порта, увенчанного убогой роскошью небольшого шпиля, приближались к Устинову. Выглянуло солнце, лужи засверкали золотистой чернотой.

Он снял шапку, пошел с открытой головой, ощущая лбом и затылком обманчиво-нежный весенний холод.

Чувство родного пепелища сопровождало Устинова до самого дома.

В дверях стоял отец, в глубине полутемного коридора — тетка Анна. Скорбные черты их лиц словно удваивали скорбь своим родовым сходством, ставшим еще заметнее из-за одинаковых знаков увядания.

В квартире опрятно пахло ванильно-горьким запахом устоявшейся жизни. На вешалке засеребрился мех чернобурки на засаленном пальто, ему вторили облезлый торец книжного шкафа и потертая спинка кресла.

После поцелуев и быстрых вопросов с ответами, так очерчивавших границы случившегося, Устиновы стали устраиваться в той комнате, где вырос Михаил и откуда увезли мать. Железная кровать с никелированными спинками была морщинисто застелена белым тканевым одеялом, круто возвышавшимся над горой подушек. Из глиняного кувшина торчали багряно-желтые листья клена.

Валентина поняла эту простую комнату с занавесками на шнурочках, закрывающих пол-окна. Застеленная мужской рукой постель подтверждала быстроту исчезновения Лидии Ивановны. Свекор говорил, что она не хотела уезжать в больницу и сквозь туман беспамятства кричала, чтобы ее не мучили, и хваталась за прутья кровати. На свежепобеленной стене возле двери был след растопыренной ладони. Валентина будто снова увидела руку мужа, схватившуюся вчера за косяк. Она отперла чемодан, стала выкладывать на тахту пакеты с домашними туфлями, сорочками и прочим. Черное длинное платье плоско легло на тахту и тут же снова вернулось в чемодан.

— Мы здесь будем жить? — спрашивала Даша и плаксиво тянула: — Мне тут не нравится!

Валентина прицыкнула, велела ждать, когда поведут умываться. Дочка настроилась поплакать, угрюмо глядела на Устинова, надеясь на его защиту.

— Мы даже игрушек не взяли! — И она заревела.

— Надо пообедать, — сказала Валентина. — Наверное, надо куда-то пойти?

— Дома всегда полно запасов, — ответил Михаил.

— Кто там так плачет-рыдает? — певуче спросила тетка Анна, тяжело идя по коридору. — Кто обидел мою Дарью? Вы уже устроились? — спросила она, бросив взгляд на полуразобранный чемодан. — Может, потом закончишь, Валя? Сперва подзакусим. — Анна взяла черное платье за плечи, подняла и, осмотрев, одобрительно кивнула. На ней был английский костюм пастельно-желтого цвета и зеленая сорочка. Она вряд ли считала себя пожилой женщиной.

Валентина ощутила на скулах горячее свечение стыда. Предусмотренный ею наряд уже стал траурным в этой белой комнате.

Она сжала Дашину руку и пошла в ванную. Она бежала от тучной рослой старухи, от ее коричневых спокойных глаз с кровенистыми прожилками в белках, которые выражали скрытую скуку давно понятой жизни.

Обед был таким же нарядным и невкусным, как и тетка. В фарфоровых голубых тарелках, расписанных сценами русской охоты, был жидкий куриный суп со слипшейся лапшой. На плите стоял трехэтажный судок-путешественник, с которым, очевидно, ходили в ближайшую домовую кухню.

— Да, очень вкусно, — ответила Валентина Анне. — Спасибо.

Кирилл Иванович тоже ел суп. Почти не наклонялся, капли летели с ложки в тарелку. Он раза три-четыре провел рукой по галстуку.

После супа последовал неказистый, но вполне съедобный шницель с горочкой сладковатого картофельного пюре голубоватого оттенка. Валентина опасалась, что Даша станет капризничать.

— Она все предусмотрела, — сказала Анна. — Купила себе белье, покрасила волосы, побелила квартиру...

— Потом, — попросил Кирилл Иванович. — Дай нам поесть.

— Лидия мудрый человек, — продолжала Анна. — Она ведь не завещание написала, а целую поэму. — Тетка вздохнула, вытащила белый в зеленых листочках платок, но спрятала его и взяла с буфета льняное полотенце. Ее глаза были сухи, ярки выражением душевной силы; утирка им не требовалась. Валентина потянулась вилкой к Дашиной тарелке, разломила оставшуюся часть шницеля. Анна дала Кириллу Ивановичу полотенце и велела положить на колени.

— Хочу ввести Валю в курс дела, — сказала она. — Мишина мама не может оставаться без присмотра, а в больнице мало медсестер и нянечек. Одна медсестра на сто двадцать больных. Без нас, родичей, не обойтись. Мы просто обязаны помочь в меру своих сил. Ты согласна, Валя?

— Конечно, Анна Ивановна.

— Ты уж помоги нам, — попросил свекор.

— Я дала всем хорошие подарки, — чуть громче сказала Анна, словно приказывая не перебивать ее. — Кому — деньги, кому — дорогие конфеты. Но не все берут. Меня даже хотели выгнать!

Тут обед кончился. Над столом на шершавой стене затеплилась малиново-розовая полоска, стала разгораться. Сирень на застекленном натюрморте исчезла под вспыхнувшим огненным блеском. Закатное солнце выглянуло между лилово-огненных туч.

— А что у тебя есть? — спросила Даша у деда. — Где твоя машина?

— О! Уплыла моя машина...

— Еще, Миша, — вспомнила Анна. — Мама оставила тебе все деньги. Сейчас я дам тебе сберкнижку...

— Почему уплыла? — оживилась Даша. — Разве она лодка?

— Почему мне? — спросил Устинов.

— Кому же еще, — ответил Кирилл Иванович.

— Валя, ты смогла бы подежурить этой ночью?

— Нет, я буду дежурить ночью, — возразил свекор. — Или Миша.

— Оставь, Кирилл. Я просто спрашиваю.

— Да что ты на нее навалилась, сестра! Дети только с дороги.

— У нас не праздник. Лидия будет рада увидеть невестку. Она ведь не требует, чтобы возле нее долго сидели.

— Кирилл Иванович, я подежурю, — попросила Валентина. — Я не устала.

— И не так уж долго все это продлится, — сурово сказала Анна. — Но, слава богу, нас не осудят.

Свекор взял Дашу на руки и ушел в свою комнату. Анна принесла Устинову тонкую тетрадь. Валентина мыла посуду. Послышался ликующий детский визг, потом — смеющееся игогоканье Кирилла Ивановича. «Устиновы — хорошие отцы», — сказала однажды Лидия Ивановна и как будто взглянула сейчас на Валентину.

— Ну, не буду мешать, — учтиво сказала Анна.

Ее шаги заскрипели в коридоре, она еще что-то вымолвила одновременно с новым криком Даши.

— Это завещание, — сказал Устинов.

— По-моему, завещание можно читать только после смерти, — сказала Валентина. — Может, там что-нибудь такое... — Она показала блестящей мокрой рукой с красным лаком на ногтях куда-то вверх.

— Не обижайся на тетку. Наверное, ей отец разрешил прочесть.

— Что обижаться?

Михаил стал читать тетрадку. Валентина домыла посуду, села к столу и следила за лицом мужа.

Зачем они торопятся? Что их так тянет заглянуть в тайну умирающей? Насупленные брови Михаила собрали морщины на твердой переносице, подглазья были тяжело вдавлены. Она подумала об одиночестве своей матери. Лицо жило каким-то трудным дыханием лба и глаз. Валентина не могла ни уйти, ни помочь мужу.

— Тебе мама оставляет все свои украшения, — сказал он.

— Спасибо.

— Она подробно написала: сережки с аметистами, обручальное кольцо, перстенек с монограммой, старинное монисто, коралловые нитки, шуба каракулевая...

— Не надо! Теперь получится, что я буду дежурить из-за украшений. Поэтому Анна так со мной разговаривает?

— Ты как маленькая, — упрекнул Михаил, — Анна считает себя самой несчастной. Больной муж, детей нет, впереди старость. Потому она постоянно вспоминает о долге. Не такая уж она зануда...

В его голосе Валентина услышала нервно натянутую струну.

— Разве сейчас время считаться? — вздохнула она. — Прости. Я только хочу, чтобы маме и тебе было легче. Что она пишет? — И, не желая читать тетрадь, Валентина вошла в ее страницы, укрывшись от самого близкого и самого опасного человека.

«Родные мои! Хорошие! Прожила я с вами много-много и никогда бы вас не бросила, если бы на то была моя воля. Дорогой мой Кирилл, сыночек мой единственный Мишенька, золотая Дашутка, невестушка Валя, дорогие сестрички Аня и Надя со своими мужьями Николаем и Анатолием, светлые мои племянницы Зоя и Наташа! Приготовилась я в долгий путь и ищу вас, чтобы поддержаться.

Посадите на моей могилке дерево. Лучше всего березу.

Тело мое станет листьями, и когда вы придете ко мне на радуницу, я укрою вас зеленой тенью.

Кирилл, не надо мне оркестра. В этих оркестрах есть что-то грубое. Душа еще не успела отлететь, а ее пугают медными трубами. Помнишь, у нас на свадьбе пели песню «Ты моряк, красивый сам собою». Мне очень нравится эта песня. Раньше хоронили с венчальной свечой. Если вам очень захочется оркестр, то лучше спойте эту песню. Но кажется, вы не споете, побоитесь, что вас примут за сумасшедших.

Кирилл, когда ты скакал на коне (зачеркнуто). А еще хорошая есть песня «Каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой».

Аня, если будешь искать Кириллу новую жену, будь осторожна. Надо, чтобы была хозяйственная, умела готовить, не слишком старая и не слишком молодая, Лучше вдова с взрослыми детьми. Но Мишенька не позволит отцу мыкаться. Он заберет его к себе в Москву, так что не надо, Аня, никого искать, голову морочить себе и людям. Мы с Кириллом прожили в любви и согласии. Война разрушила многие семьи, а мы остались вместе...»

Лидия Ивановна создавала легенду своей счастливой жизни. Она просила верить ей, то умоляла, то требовала, но Валентина с облегчением поняла, что тетрадка писалась живым человеком, и искренним, и лукавым.

Валентина бежала по крупно написанным словам, рисующим картину мелового обрыва, шевелящегося под ветром серебристого чебреца... посвистывали суслики, бесхитростно пел жаворонок... волосы малыша пахли теплым шелковистым запахом. Малыш умер в первый год войны. Лидия Ивановна, свекровь и ее дочери уходили с беженцами, но были отрезаны наступавшими немцами и вернулись домой. «Что было — то было, — писала Лидия Ивановна. — Я ходила на станцию собирать уголь. Рожа вымазана сажей. На ногах шахтерские чуни. А Надя не вылазила из погреба, чтобы не угнали. Она рисовала на картоне иконы для продажи. Копировала с фотографии, где я с моим бедным сыночком...» Валентина бежала, останавливалась и снова бежала. Вот уже родился Миша, ее муж. И улыбнулась: «Он обдувался по ночам до восьми лет». Вот Миша сбежал из детского сада. Кирилл Иванович изобрел для шахт лампы дневного света. Разные времена отделялись друг от друга мгновеньями. Лидия Ивановна замечала: «Мы с мужем состарились, заново и навсегда сдружились, а наш сынок далеко от нас. Мы живем друг для друга, точно молоденькая парочка. Все у нас есть, но так пусто в доме без деток».

— Пойдем к ней, — сказал Михаил. Он взял Валентину за руку, сжал.

Она еще не вышла из простого рассказа Лидии Ивановны о счастливой жизни, но опустила голову, легла щекой на его мослаковатый кулак и глядела вверх в его морщинки, прожилки седины, родные Дашины глаза.

Каждый вечер Устиновы приходили в больницу, и Валентина оставалась с Лидией Ивановной. В полночь Устинов возвращался, заглядывал в окно палаты на первом этаже и шел темной аллеей больничного сквера встречать жену. Ни разу мать надолго не задерживала его, почти ничего не говорила. Попросила принести лимон. Он привез. Спросила, где отец. Михаил пришел с отцом. Но когда Кирилл Иванович ушел, она сказала:

— Больше его не приводи. Он очень жалкий.

Глядя на смуглую медсестру, Лидия Ивановна громко окликнула сына:

— Смотри, какие у нее глаза! Я бы тебя на ней женила, если бы ты был холостой.

Палата была неуютная, четырехместная, с серо-голубыми стенами. Ничто не радовало. Наискось от Лидии Ивановны лежала лицом к стене женщина с густыми каштановыми волосами. Она никогда не поворачивалась.

— Выпихнули нас в смертную, — определила Лидия Ивановна.

Устинов с натугой возразил:

— Ну что ты, мама!

— Выпихнули. Иди, Миша. Валя со мной побудет.

Устинов уходил, как будто она отпускала его жить. В закатном свете деревья казались черно-розовыми. В сквере было просторно и прозрачно. Она оставалась там, за чертой, куда он не мог пробиться.

Под кустами, у темных прошлогодних листьев, где уже недоставало света, начиналась легкая синеватая дымка. Пахло холодной сырой землей.

— Что там на дворе? — спросила Лидия Ивановна Валентину.

— Деревья. Дальше улица. По дорожке кто-то идет.

— А весна?

— И весна.

— Ну хорошо.

И, глядя в ясное холодное небо своей родины, Устинов думал, что все в его жизни уже сложилось, и теперь понятно, как он дойдет до ее края. Изо дня в день в него врезалась лямка монотонности, и о многом он мог сказать: это я уже узнал, это уже было со мной. Нынче к нему прибавилась и смерть. Она поднесла к его глазам свое зеркало и велела смотреть. И что он увидел? Красное пятно детской шапки и светло-желтую шубку. Даша шла за руку с дедом вдоль внешней стороны забора. Устинов махнул рукой, окликая их...

— Какой у него получился кабинет? — спросила Лидия Ивановна.

Валентина рассказала и про кабинет, мягкую мебель, бархатные шторы.

— Мне приснилось, что я строила дом, — тихо вымолвила Лидия Ивановна. — Страшный сон. Плотник старый, косматый. Борода у него косая, очи сверлячие. Я не хочу его нанимать, а наняла. Выпил он «заручную» и начал рубить топором от ранней зари до поздней. Как положил первые два венца, я снова поднесла ему водку: выпил «закладочные». Потом поставил весь сруб и говорит: «Подавай «стропильное» угощение». А я не дала. Покачал головой и ушел. Не к добру это.

— Мало ли что приснится! — ответила Валентина.

— А я верю в сны. И молодой верила. Рожай, Валюша, второго ребенка. Привязывай моего сыночка покрепче... Дай мне лимон.

Она пососала ломтик, поджала бескровные сухие губы и недовольно поглядела на невестку.

— Чаю хотите? — спросила Валентина.

— Строить дом — это быть любимой, — сказала Лидия Ивановна. — Вроде не подходит... А видеть дедовский дом — к смерти. Но ведь я строила свой дом!

— Может, это наше новоселье?

— Он скоро поедет в свою Москву. Чего ему тут сидеть? А ты?

— Никто никуда не поедет. Миша отпросился на работе.

— Скоро поедет! — упрямо повторила свекровь. — А тебя заберет?

— Не знаю. Откуда вы это взяли?

— Ну не знаешь, так не знаешь. Давай я тебе рецепты подиктую. Возьми ручку... пиши.

Валентина записывала кулинарные рецепты, зная, что никогда не воспользуется ими. Зачем ей нужно столько борщей: борщ киевский, полтавский, черниговский? Или верещака?

Молчаливая женщина стала редко и глубоко вздыхать. Валентина обернулась. Женщина согнулась под одеялом и вздрагивала. «Вот бы мне ее волосы», — подумала Валентина.

— Я что-то устала, — сказала Лидия Ивановна. — Подремлю. Потом еще подиктуем.

Опа закрыла глаза и сразу заснула. Валентина подошла к женщине.

— Вам плохо? Позвать медсестру?

Желтоватый висок блестел каплями пота. Валентина укрыла ее одеялом со свободной кровати. Потом вышла в коридор и медленно пошла на далекий звук телевизора.

На лестничном пролете разговаривали веселыми голосами худой черноволосый мужчина с костылем и подросток — видимо, его сын. Мужчина посмотрел ей в лицо, затем — на ноги.

Она вернулась в палату. Лидия Ивановна всхрапывала во сне, приоткрыв рот. На внутренней стороне верхней губы влажно чернела кромка запекшейся крови. Валентина постояла у окна, вспомнила быстрый взгляд мужчины, Орлова... Поежилась, как от паутины. Лидия Ивановна была ее единственной защитой.

Устинову, где бы он ни был, улыбалась одна и та же понимающе-кислая улыбка. Когда жена собирала чемодан, она предусмотрительно захватила пять экземпляров его книжки. Он все раздарил, получив взамен сочувственную бессильную улыбку врачей. Рана не заживала, гноилась. Надежд никаких. Перевести в онкологию? На добавочные мучения?

Как будто все они были бессмертными...

«Значит, вы социолог?.. А практически как это выглядит? Можно, хм, пощупать результат?»

Четверо молодых шахтеров в ожоговом отделении. Взрыв метана. Сожжено все, что не было закрыто касками, майками и брюками. Шахтком нанял санитарку, завалил тумбочки шоколадом и фруктами. Цветной телевизор радужно мерцает. Парни с забинтованными лицами бравируют мужеством:

— Глаза целы? Руки целы? А жениться необязательно. Дома бабка борща наварит да постирает...

Маша — врач в этом отделении. Паузы в разговоре. Крахмальный халат, шапочка. Выступившие кости лба и скул.

— Заверни-ка рукав!.. Смотри, помнишь? Круглая оспина от выстрела пластилином из воздушной винтовки. Значит, это все-таки Маша. Тарас говорит, что ты приезжала в Москву?

— Да, приезжала. Собиралась женить его на себе, а он испугался, бедный. Бабья придурь. У меня есть друг, я, в общем, довольна.

С такой прямотой отвечают чужому. Ладно, Маша, дожмем до конца.

— У меня к тебе просьба как к заведующей отделением...

— Попробую, Миша. Нет, не сложно. А ты-то сам как думаешь дальше?.. — Пауза. Улыбка. Моргание подкрашенных ресниц... — Ты заберешь потом отца к себе? У моего друга однокомнатная квартира, а если поменяться на вашу двухкомнатную... но только если это удобно! Ты прости, что я об этом сейчас говорю.

— Что прощать? Живым — живое.

Прошло три дня. Отпуск кончился. Устинов позвонил Николаеву и попросил еще два. Но прошли и они.

— Уже едешь? — спросила Лидия Ивановна. — Ну поезжай, сынок. Я понимаю, что ты больше не можешь сидеть без дела. Не мучайся, я все понимаю.

Он гладил ее желтоватую руку.

— Когда ты родился, ты был беленький-беленький, — вспомнила Лидия Ивановна.

Ей казалось, что еще недавно она держала в руках крошечный сверток с младенцем и не до конца уясняла, как из ее огромного живота родилось дитя. Она была виновата, что причиняет сыну страдания. Все, что она еще могла сделать для него, — сдержаться, проститься легко и спокойно, хотя его отъезд лишал ее главной опоры.

— Не смотри на меня так! — нахмурилась Лидия Ивановна и отдернула руку. — Оклемаемся как-нибудь. Валя с Дашуткой лучше всех меня поддержат. — Она чуть повернулась и вытащила из-под плоской подушки тонкую тетрадь. — Даша стишок сочинила, а Валя записала.

Устинов взял тетрадь и прочитал.

Идет по городу солдатский парень.

Идет по улице с невестою своей,

И пишет по дороге мысль,

Советскую нашу черту.

По улице широкой, в здании метро,

Советские ребята идут в Подмосковье

И весело держат флажки.

Прочитав, он улыбнулся и сказал:

— Внучка в тебя удалась.

Он испытывал стыд и боль. Выбора не было. Водоворот службы требовал Устинова всего, без остатка, увлекал вместе с его болью и стыдом, хотя ни боль, ни стыд не требовались водовороту службы.

Он думал, что произошло в Филиале за неделю? Кто победил, кто проиграл? Может, он победил. Может, проиграл. А здесь оставлял жену и дочь. Свое самое дорогое.

Выбора не существовало.

Когда-то он убежал из детского сада к матери. Ему было четыре года, и он прошел через город, не испугавшись. А она испугалась.

Странно, но ведь неважно, лучше ты или хуже своих ближних, если ты сильнее, выше, могущественнее? И ты верил в этот мираж. В твоей крови — страх оказаться проигравшим.

Но выбор все же был.

— Дашутка у нас чудо! — засмеялась Лидия Ивановна.

— Мама, я, пожалуй, не поеду. Дождусь, когда тебя выпишут.

— Что за глупости? — спросила она. — Чего тебе сидеть?

— Я решил, мама.

— Нет, нечего тебе тут делать. Если ты не уедешь...

— Мама, ну ты подумай: разве я могу ехать? — перебил он.

— Если ты не уедешь, я сорву с себя бинты. Хочешь? Ты никогда меня не слушался. Никто меня не слушался. Даже сейчас ты не слушаешься. Стыдно, Миша!

Они как будто поменялись ролями. Мать отдалась страсти водоворота, но он уже чувствовал то, чему давно не было названия в его словаре: доверие к жизни.

Мать не уговорила его и заплакала.

Устинову было радостно от его простого решения. «Но вот что странно, — думал он, — почему я устоял лишь на самом краю обрыва?»

Дома Михаил объяснил отцу, что никак не сможет уехать.

— Ага! — улыбнулся Кирилл Иванович. — А мы с Дашей пойдем погулять. Пойдешь с нами?

— Я все прекрасно понимаю, — сказал Устинов, задетый его непониманием. — Там, на работе, не нужен семьянин Устинов, а у моей семьи нет большого интереса к служаке Устинову.

— Сейчас человек всегда наполовину невидим, — согласился отец. — И сам себе судья. Ну идешь с нами?

«Ничего нового не могу тебе сказать» — таков, наверное, был смысл его движения рукой и поморщивания носа.

— А где сабля? — закричала Даша.

И они ушли.

Тут-то Устинов стал думать: «Нет, все-таки я чего-то достиг и еще достигну новой высоты».

Однако весь беспредельный простор, где шабашник Афоня внимал истории Маленького принца и где наивный мудрец учил счастью Сугоркиных... куда же делся этот простор?

Повышения, должности, рост влияния — пусть все это ради дела, полезного всем, — очертили лишь узкий сектор жизни. Это был путь Тараса Ковалевского.

Но Тарас и десятки других людей, в разные дни владевшие душой Устинова, словно восстали против такого примитивного межевания.

«А где вечный соавтор отца? — подумал Устинов. — Умер Есаулов. Уснул и не проснулся».

Зазвонил телефон. В Москве Ковалевский набрал длинный ряд цифр на телефонном диске, как будто тоже вернулся на родину. После расспросов о состоянии матери он сказал:

— Ты должен прилететь. Семиволоков вздумал сделать Николаева своим замом. Наши дела неожиданно... Кажется, тебе повезло. Завтра ты должен быть у Семиволокова.

— Не смогу, Тарас, — ответил Устинов.

— Ты думаешь только о своем душевном покое. Если не ты возглавишь Филиал, то придет менее подготовленный...

Тарас скорбно и твердо доказал, что Устинов обязан выполнить долг цивилизованного человека — подчиниться законам, пусть не общества, но организации.

— Да, — согласился Михаил. — Но мать...

Он ожидал, что Тарас попытается утвердить первенство своего довода, и знал, что не сможет уступить.

— Я перезвоню вечером, — сказал Тарас. — Ты будешь дома?

Пока Устинов рассчитывал время, Ковалевский добавил:

— Думаю, между нашими позициями нет явного противоречия. Просто тут конфликт европейского порядка с русской душой. Это типично для нас. Но ведь большая организация не в состоянии жить по законам семьи. Согласен? Это азбука...

И Устинов остался на краю обрыва.

Кирилл Иванович гулял с Дашей на детской площадке, держа в руках красный пластмассовый меч. Внучка раскрутила карусель и бежала рядом с ней. Полы расстегнутой шубки отворачивались, цигейка лоснилась на солнце. Кирилл Иванович радостно щурился. Иногда предупреждал:

— Смотри не упади!

Но Даша споткнулась и плюхнулась животом на песок. Она подняла голову, нахмурилась и быстро вскочила на ноги.

Не успел он подойти, как она уже снова крутила карусель.

— Смотри больше не падай!

Даша бросила поручень и с всесильной лукавой улыбкой посмотрела на деда:

— Дедушка, давай подиктуем?

— Что подиктуем? — удивился Кирилл Иванович.

— Ну саблей!

— Пофехтуем?

— Пофехтуем, — согласилась она. — Давай?

Он вытащил меч из ножен, отдал его Даше, а себе оставил ножны, Даша закричала:

— А! Я тебя зарублю! — и кинулась на него, размахивая мечом.

Кирилл Иванович не защищался. Она ткнула его в живот и снова закричала:

— Так нечестно! Ты тоже должен диктовать!

— Фехтовать, — поправил он и стал осторожно размахивать ножнами.

Даша ударила его по костяшкам пальцев. Он крякнул и потер их.

— Тебе больно? — смутилась она.

Кирилл Иванович подхватил ее и прислонился к холодной, румяной, пахнущей дитем щеке.

— Ни капельки не больно, — сказал он и вытер узловатым пальцем углы глаз.

В весеннем небе плыла белая лодка, перевозившая прозрачные облака из одного края в другой. «Ой, на горе огонь горит, а в долине казак лежит», — долетело из далека его памяти. Рудничный механик скакал на карей кобылке-трехлетке по степной дороге, и пахло теплым полем и чебрецом, и навстречу ему во всю небесную ширь — целая жизнь.

Content

Варианты Морозова. Стеклянная стена

Варианты Морозова

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Стеклянная стена

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая