Екатерина Соболь

Дар огня. Короли будущего. Игра мудрецов. Земля забытых. Сердце бури

© Е. Соболь, 2022

© ООО «РОСМЭН», 2022

Книга 1

Дар огня

Пролог

Если вам скажут, что я, Олдус Прайд, ни в чем не виноват, не слушайте. В тот день я повел себя как последний болван. Но давайте я начну с самого начала. Порядок – вот что важно, когда рассказываешь о невероятных событиях.

Накануне дня, когда порядку в нашем королевстве пришел конец, я проснулся от оглушительного стука в дверь. Открыл глаза – и даже не сразу сообразил, где именно заснул. С королевскими посланниками такое случается: слишком много путешествуем. Стук продолжался, а я моргал, глядя в потолок, пока не вспомнил: я в какой-то унылой северной деревушке, сегодня канун Зимнего дня, а заснул я от усталости еще до заката – и прямо на диване. Свет за окном был вечерний, блеклый, значит, проспал я не больше часа.

– Господин посланник, проснитесь! – громыхал за дверью голос Седрига, хозяина гостиницы.

Я застегнул мундир (кажется, не на те пуговицы), схватил сумку, куда складываю все, что добыл для короля – такое без присмотра не оставишь, – и распахнул дверь.

– Там… на площади! – выпалил Седриг, тыкая в сторону окна. – Как из-под земли вырос!

Вид у него был такой бледный, что я молча бросился за ним.

* * *

На площади было людно: все готовились к завтрашней ярмарке Зимнего дня. Повсюду уже расставили столы с соком и пирогами, развесили еловые ветки. Вот только веселиться, кажется, так и не начали. Толпа была непривычно тихая – люди плотно обступили что-то в углу площади и глухо, угрожающе перешептывались. Я протолкнулся сквозь толпу – при виде моего мундира все давали мне дорогу – и обомлел.

Среди привычных, грубо сколоченных столов, за которыми жались притихшие торговцы, высилось что-то невиданное. Огромный, будто вросший прямо в землю прилавок из крепко переплетенных веток, уставленный чашками, блюдцами, вазами и корзинами. Кому все это принадлежит, было ясно сразу: скриплер сидел прямо на прилавке, свесив вниз ноги-корни, и протирал чашки полотенцем раза в два больше его самого. Он был как две капли воды похож на всех остальных из своего племени – корявый пенек с руками-ветками, ростом едва мне по колено, – но вел себя более чем странно. Не улепетывал при виде людей, не пытался спрятаться, а главное…

– Подходите, господа и дамы, и особенно дети. Совершенно без всякой платы – чашка лучшего чая, – вдруг проскрипел он.

На слух – как будто ветер качает старую деревянную дверь. Даже не знаю, что было более жутко: то, что он заговорил, или то, что он сказал «без всякой платы». Обмен – основа жизни в нашем королевстве, даже малые дети знают: нельзя никому давать свои игрушки или другое имущество, не попросив ничего взамен.

– …А к чаю – пряники, орехи, засахаренные лимоны, – прибавил скриплер, будто решил, что еще недостаточно произвел впечатление.

По толпе пронесся сдавленный, потрясенный стон.

* * *

Говорят, в старые времена, еще до потери Сердца, скриплеры держали по всему королевству чайные, где давали людям отдых и мудрые советы. Поверить в это трудно: всем моим современникам, а также их отцам, дедам и прадедам скриплеры известны как обычные домашние вредители, которые стараются не попадаться людям на глаза, – так, шуршат иногда на чердаке. Интерес у них один: хватать все, что плохо лежит, и утаскивать неизвестно куда, – конечно, не говоря при этом ни слова. Когда что-то пропадает или теряется, люди говорят, что это забрал скриплер, и чаще всего так оно и есть. Сказки про добрых говорящих скриплеров, мастеров чаепитий, – это для детей. Ну, так я думал до того дня.

– Никто и не заметил, откуда его прилавок взялся! – дрожащим голосом сказал Седриг. – Задержите эту деревяшку побыстрей, и дело с концом!

– А что… – Голос у меня сел, и я прокашлялся. – Что пропало?

– Пока ничего, но…

– …Прекрасное печенье, чай высшего сорта для всякого, кто пожелает, – невозмутимо проскрипел виновник всеобщего беспокойства.

– Раз он ничего не украл, я не могу его задержать, – заявил я, думая о том, как глупо буду выглядеть, если начну гоняться за скриплером по всей площади. И даже если поймаю – куда мне его деть?

– Да кому еще за порядком следить, как не посланникам? – возмутился Седриг. И он был прав: действительно некому. – А мы пока клетку для него найдем, сейчас, я быстро… – И он скрылся в толпе.

Я, если честно, понятия не имел, что делать, никаких инструкций на такой невиданный случай у меня не было.

– Господа, не толпитесь, – громко сказал я. – Здесь множество других развлечений.

Никто не двинулся, и я твердо прибавил:

– Тех, кто сейчас же не приступит к веселью, я задержу по подозрению в краже.

Люди заворчали, но тут же начали расходиться: у нас в королевстве нет ничего хуже, чем подозрение в воровстве. Через минуту этот угол площади опустел, и я остался один перед пугающе нарядным прилавком.

– Апельсиновый мармелад, желе из морошки совершенно без всякой платы, – сообщил скриплер, в упор глядя на меня блестящими глазами, едва заметными среди складок коры.

Я глубоко вздохнул и подошел ближе.

– У вас есть разрешение на присутствие здесь? – наобум спросил я.

– С каких пор нужно разрешение, чтобы быть на ярмарке Зимнего дня? – спросил скриплер, вытирая полотенцем тоненькую чашку.

Я с трудом оторвал от нее взгляд – вещь старинной работы, явно сделана еще до потери Сердца. Вот бы купить ее для короля…

– Людям – не нужно. А волшебным существам оно необходимо.

Это правило я выдумал на ходу: все волшебные существа, кроме скриплеров, уже давным-давно вымерли.

– Мой народ держал чайные испокон веков.

– Эти сведения ничем не подтверждаются.

– Вы всегда такой скучный или только в честь праздника, господин Прайд?

– Я просто слежу за поря… Стойте, откуда вы знаете мое имя?

Скриплер сделал вид, что оттирает какие-то невидимые пятна на ободке чашки, и я навис над прилавком, как мне казалось, угрожающе. От резкого движения у меня из-под воротника выскользнул медальон, и, прежде чем я успел отшатнуться, скриплер коснулся его своим тонким пальцем-веткой.

– О, медальон-защитник. – Его скрипение стало мечтательным.

– Решите его стащить – будете в Цитадели еще до заката, – сердито ответил я, заталкивая медальон обратно под рубашку.

– Вы зря беспокоитесь. Мы никогда не берем то, что действительно нужно хозяевам.

– Ох, да что вы говорите. А все те старинные предметы, которые вы уже триста лет тащите по всему королевству, тоже никому не нужны?

– Несомненно. Я всегда думал: если люди останутся без творений предков, они быстрее поймут, как убога их нынешняя жизнь. И тогда стряхнут смертельное оцепенение уныния, отправятся искать Сердце, вернут себе дары, и королевство начнет жить, а не трястись над старинными вещами. Жаль, что этого так и не случилось. Но то, что действительно нужно людям, мы не берем.

– Ну конечно.

– Ваш медальон никто из нас не взял бы. Эта вещь важна для вас не потому, что дорого стоит. Такие медальоны превращают вашу любовь к родичам в волшебство, которое их защищает, где бы вы ни были. Кстати, можно посмотреть портреты вашей семьи? А впрочем, там нет портретов. – Он бросил полотенце и, с кряхтением приподняв огромный чайник, налил в чашку заварки.

Я поежился. Откуда, Странника ради, этот деревянный воришка мог знать, что в медальоне?

– Вы положили туда по пряди волос жены и сына. Такая жалость, что люди разучились красиво рисовать. Один мастер древности даже мой портрет однажды сделал. Чаю, господин Прайд?

И скриплер невозмутимо подвинул ко мне чашку.

Мы постояли, глядя друг на друга. Лично я думал о том, почему эта работа сделала меня таким занудой. Раздавал бы скриплер свой чай с печеньем – кому он мешает? Мой сын, увидев такое, от счастья с ума сошел бы. Я тоже, будь я в его возрасте.

Но мне уже двадцать семь, так что я решил, что надо держаться твердо.

– Покажите мне разрешение или будьте добры уйти вместе с прилавком.

Я отлично знал: подобных разрешений вообще не существует.

– Ну, если вы настаиваете… Секундочку.

Скриплер вздохнул, прикрыл глаза и вытянул руку в сторону. Из-под прилавка тут же высунулась еще одна деревянная рука – очевидно, там прятался другой скриплер – и протянула первому мятый лист бумаги. Я заглянул под прилавок: никого, второй уже ускользнул в щель между корнями прилавка.

Скриплер как ни в чем не бывало подал мне лист, я развернул его и обомлел.

– «Подателю сего разрешается присутствовать на ярмарке Зимнего дня. Олдус Прайд». Это что, моя подпись? Подождите! Я помню, когда написал это! В прошлом году. Моему сыну. Он был еще слишком мал, чтобы идти на ярмарку, но так хотел, что я написал ему разрешение!

– Чтобы малыш с юных лет приучался к правилам и бумагам – он ведь, по вашему мнению, тоже обязан стать посланником.

– Я думал, эту записку давно выбросили.

Мне показалось, он усмехнулся, хотя вряд ли это можно утверждать о ком-то настолько деревянном.

– Я ведь говорил: мы собираем вещи, которые не нужны владельцам. Мы верим, что все однажды может пригодиться. Ну, теперь все в порядке?

Я украдкой обвел взглядом площадь. Люди покупали пироги, играли в снежки, бросали камни по мишеням, то и дело поглядывая в нашу сторону. Взгляды их ничего хорошего не предвещали: мрачные, подозрительные. Люди терпеть не могут все необычное, все, что нарушает их спокойствие, – этому каждого посланника учат сразу.

– Это разрешение не подойдет, – громко и сурово сказал я, так, чтобы вокруг услышали. – Нужно разрешение с большой королевской печатью.

– Сейчас что-нибудь подберем.

И скриплер невозмутимо полез под прилавок.

– Подождите! – сердито прошептал я. – Мне не нужно очередное ваше якобы разрешение! Мне нужно, чтобы вы убрались отсюда. Зачем вы вообще явились?

– Решил проверить, как поживают люди. Кажется, не очень хорошо. А почему вы не пьете чай?

– Уходите отсюда. Если не удастся посадить вас в клетку, они просто сожгут прилавок и, скорее всего, вместе с вами.

– Не сожгут, если вы скажете всем, что у меня вкусный чай и что я не хочу никому зла.

– И с чего вы взяли, что я это сделаю?

– С того, что вы сказали «они сожгут», а не «мы сожжем». Орехи в сахаре сегодня очень удались, попробуйте.

Хуже всего было не то, что я не знал, как прогнать странного говорящего скриплера с площади, а то, что я и не хотел. Слишком часто я в детстве представлял себя усталым путником-героем, который после всех подвигов остановится отдохнуть в чайной у скриплера.

А тот, кажется, это почувствовал и подошел ближе, переваливаясь на своих спутанных корнях. От него пахло теплым деревом, как в дровяном сарае летним днем.

– Люди после потери Сердца стали совсем не те, что раньше. Злые, сердитые. Держатся за свои порядки и свое добро. Мой народ уже триста лет боится близко к вам подходить – или пнут, или горящей головней бросят. Но знаете, почему я пришел?

Теперь он скрипел совсем тихо, и я нагнулся вперед, чтобы слышать. Медальон опять выскользнул из-под воротника и закачался в воздухе между нами, но на этот раз я не стал его убирать.

– Сегодня мы все проснулись и поняли: что-то надвигается. Мы это каждой веткой чувствуем. – Скриплер пошевелил одной из веток на голове. – Боюсь, людям скоро придет конец – те, кем они стали, не смогут спасти королевство. Я пришел попрощаться. Вспомнить, в какой дружбе были наши народы раньше, какие праздники устраивали. Так что давайте все начнем с чистого листа, – он потряс редкими листьями на голове, – и вместе вспомним старые добрые времена. В последний раз. Выпейте чаю, Олдус. Я же вижу, вам хочется.

– Умеете вы праздничное настроение создать, – пробормотал я и опрокинул чашку себе в рот. Наверное, это был лучший чай, какой я пробовал в своей жизни, но вкуса я так и не почувствовал. От слов скриплера у меня мурашки по спине поползли, и, чтобы успокоиться, я начал сбивчиво повторять Устав Посланников.

– Нам ничего не грозит. У нас нет врагов. Наши худшие враги – воры, а они все в Цитадели. Наша главная ценность – имущество предков, а оно в сохранности. Старинные предметы – ну, те, что вы не украли, – в королевской казне, а остальные скоро там будут. – Я крепче вцепился в сумку. – Так что не надо меня запугивать.

– Кстати, что у вас там? – Скриплер кивнул на сумку и долил чаю в мою опустевшую чашку. – Я чувствую старинные вещи. Неужели прямо тут и купили?

– А что вас удивляет?

– Мои скриплеры давно обыскали все в этой деревне. Тут не осталось ничего, сделанного мастерами древности.

– Ну, значит, на этот раз мы вас обставили.

Самодовольную улыбку я сдержать не смог. После потери Сердца уже триста лет за старинными предметами охотятся и посланники, и скриплеры. Как ни грустно признаться, в этом соревновании обычно выигрывают юркие пни, которые могут пролезть в любую щель.

– Нас всегда вызывают из столицы, когда умирают старики, – продолжил я (гордость не давала мне промолчать). – Мы осматриваем предметы в их доме и, если среди них есть старинные, честно платим за них наследникам. В этой деревне скончалась старушка, и у нее на чердаке я сегодня нашел вот это.

Я оглядел площадь – все косились на нас, каждый из своего угла. Ну и пусть. Я постарался встать так, чтобы загородить прилавок от любопытных взглядов, и вытащил из сумки два деревянных ящика: один большой, другой маленький. Увидев их, скриплер подавился воздухом.

– Вот этот стоил мне довольно дорого. Глядите, в каком хорошем состоянии. – Я погладил по крышке большой черный ящик с резьбой в виде волчьих морд. Даже после стольких лет на своей работе я не мог понять, как предкам удавалось делать вещи такой красоты. – Правда, какой-то умник набил его булыжниками, и теперь они застряли и не вынимаются. Пришлось тащить ящик вместе с ними.

Я откинул крышку. Внутри лежало шесть камней: все одинаковые, круглые и серые, размером почти с кулак. Скриплер не то крякнул, не то свистнул – словом, издал какой-то совершенно не деревянный звук, – и я, довольный тем, какое впечатление произвел, провел рукой по крышке второго ящика. Тот был маленький, из светлого полированного дерева – легко уместился бы в кармане.

– Этот подешевле, потому что не открывается, замок заело, но тоже явно старинной работы. Думаю, предки складывали в него леденцы, или табак, или что-то вроде того. Неплохой улов, а?

Скриплер смотрел то на меня, то на ящики – он выглядел настолько потрясенным, что моя самодовольная улыбка стала еще шире.

– «И прежде чем навеки закрыть глаза, Великий Сивард сказал: “Однажды эта игра продолжится”», – проскрипел он так сдавленно, что я еле разобрал.

– Ну да, так кончается сказка про Сердце волшебства. При чем тут это?

Вместо ответа он достал из-под прилавка еще одну чашку, налил чаю, залпом выпил и наполнил снова. Ветки, которыми он вцепился в чашку, подрагивали.

– Шкатулка секретов принадлежала Сиварду. А темный ларец с огненными камнями – его заклятому врагу, разрушителю, – неразборчиво проскрипел он.

– Сивард – самый знаменитый из героев прошлого. Все, что ему принадлежало, стоит таких денег, что вряд ли валялось бы на чердаке у старушки. А после разрушителя и вообще не осталось вещей – я бы знал.

– В этой деревне не было старинных предметов, мы проверяли. – Взгляд скриплера как-то просветлел, будто он окончательно проснулся. – И если они там вдруг появились, кто-то хотел, чтобы вы их нашли. М-да, кажется, я ошибся: ваш народ рановато хоронить. Игра продолжается. Знаете, что такое шахматы, господин Прайд?

– Какая-то игра предков, видел однажды в королевской казне. При чем тут это?

– Эта игра показывает, как работает любое сказочное приключение. Суть вот в чем: есть фигурки двух цветов – черные и белые. Среди них есть черный король и белый король, и сами они почти ничего не могут. Для того чтобы за них сражаться, есть другая фигура: ферзь, всесильный воин. Вот такой. – Он вытянул ветку в сторону, пошевелил пальцами в воздухе, и второй скриплер, который, очевидно, по-прежнему был где-то под прилавком, вложил в нее деревянную фигурку, выкрашенную в черный цвет, а потом вторую – такую же, но из светлого дерева.

– Да сколько ж сокровищ вы прикарманили… – застонал я.

Скриплер строго посмотрел на меня:

– Не отвлекайтесь. В нашей игре белый король – это Барс, величайший из волшебников, добрый покровитель нашего королевства, а черный – это Освальд.

– Освальд? Легендарный король, который загадал желание стать бессмертным и этим угробил Сердце волшебства? – Я сухо рассмеялся. – С тех пор уже триста лет прошло.

– Их ферзями, великими воинами, были Сивард и разрушитель. В битве за Сердце они оба, как вы знаете, погибли. – Скриплер сбросил обе фигурки под прилавок, и я с тоской проводил их взглядом. – По легенде, однажды на свет появятся их наследники, новые ферзи, черный и белый.

– А при чем тут ящики?

– Огненные камни – легендарное оружие разрушителя. А в шкатулку секретов Сивард спрятал кое-что для своего наследника. Эти предметы даже мы, скриплеры, триста лет считали потерянными, а теперь они вдруг нашлись. Уже догадались, что это значит?

– Хотите сказать, что новые ферзи уже появились и скоро сразятся за Сердце волшебства? – Это было просто безумие, я хотел даже рассмеяться, но ничего не вышло. – Но я ведь… я не один из них, нет?

– Нет конечно. В игре есть фигуры поменьше и послабее. Вы, пожалуй, ладья. – Скриплер выставил на прилавок пузатую фигурку из светлого дерева, похожую на башню.

– Уф, ну спасибо.

– А сейчас вы отдадите мне шкатулку секретов, и я в нужный час передам ее наследнику Сиварда. Открыть ее вы все равно не сможете, – будничным тоном прибавил скриплер и протянул ветку ко мне.

И вот тут я наконец рассмеялся.

– Шутите? Конечно я вам ее не отдам. Посланники и скриплеры – худшие враги, вы вечно уводите вещи у нас из-под носа! И вообще, я уже составил опись предметов, которые купил в этой поездке.

– Вы ее исправите.

– Знаете что? Король назначил меня главой отряда посланников, хотя все они старше меня. А все потому, что я умею находить предметы и не выпускать их из рук.

Скриплер вдруг улыбнулся – деревянные углы рта потянулись в стороны.

– Можно, я расскажу вам историю? Про мальчика, который так верил в сказку про Сердце волшебства, что сделал себе деревянный меч – довольно неаккуратно, но уж как мог, – и заявил родителям, что идет искать Сердце и не остановится, пока не найдет и не вернет людям дары. А родители посмеялись над ним и сказали мальчику, что если он будет и дальше мечтать о несбыточном, то никогда не будет зарабатывать много денег. И он вырос, и стал хорошим посланником, который круглый год ездит по королевству и покупает старинные предметы для короля, почти не видя жену и сына. Но зато ему платят десять золотых в месяц и разрешают, как всякому посланнику, иметь одну старинную вещь. – Он постучал веткой по моему медальону. – Когда он последний раз был дома, его сын сказал, что хочет стать как Сивард, найти Сердце и вернуть людям дары. А наш герой ответил ему, что, если он и дальше будет верить в невозможное, никогда не вырастет уважаемым человеком.

– Откуда вы все это знаете? – выдавил я.

– Думаете, скриплеры просто копошатся на ваших чердаках и тащат старые носки и корзины? Мы слышим все, что вы делаете. А теперь отдайте мне шкатулку – поверьте, Освальд сделает все, чтобы она не досталась тому, кому предназначена, а я сохраню ее в целости.

– Никто никому ничего не отдает просто так. – Я был так растерян, что перестал сохранять на лице суровое выражение. – Может, купите?

– Раньше, до потери Сердца, люди часто давали друг другу вещи просто так – это называлось подарок. Почему бы не возродить традицию прямо сегодня?

Скриплер ждал, вытянув ко мне ветку, и что-то такое было в его взгляде, что я как будто на секунду стал тем, кем воображал себя двадцать лет назад, – усталым путником, которого скриплер приветствует в чайной перед новыми опасными приключениями.

И я медленно поставил шкатулку из светлого дерева перед ним. Скриплер улыбнулся, подтянул ее к себе. Через секунду она исчезла под прилавком, а я словно очнулся. Осознание того, что я только что сделал, рухнуло на меня, как груда камней.

– А теперь уходите, – пробормотал я. – И прилавок заберите.

– Ну-ну, Олдус, что вы. Не волнуйтесь так. Выпейте еще чаю. Поздравляю вас.

– И вас, – мрачно сказал я, отхлебнув из чашки. Даже если я прямо сейчас переверну прилавок, наверняка пособник скриплера уже утащил шкатулку. Какой же я болван. Если шкатулка и правда принадлежала Сиварду – ей цены нет.

– Я имел в виду не Зимний день. Вы добровольно расстались со своей вещью, в наших чайных путники так и поступали, но сейчас эта традиция, увы, утеряна. По традиции скриплеров за свой подарок вы получите один мудрый совет. А он вам пригодится – вы ведь отправляетесь потом в Хейверхилл, верно?

Я захлопал глазами. Откуда он мог знать?

– В Хейверхилле хранится секрет, – важно сказал скриплер. – А точнее, два. Жители дорого дали бы за то, чтобы никто не узнал про один из них, а про второй они и сами не знают. И вот мой совет: когда окажетесь там, внимательно смотрите по сторонам и крепче держите ларец с камнями. Я бы и его забрал, да не могу – это темное волшебство, мы не можем прикасаться к таким предметам. Освальд жаждет заполучить эти камни и натворить бед. То, что люди не слышали о нем триста лет, не значит, что он вдруг перестал быть бессмертным. Освальд никуда не исчез, он гораздо ближе, чем вы думаете. И жаждет того же, что и раньше: уничтожить Сердце раз и навсегда.

Он так это сказал, что у меня мороз по коже прошел.

– И еще кое-что, – прибавил скриплер. – Вам ведь было приятно отдать мне шкатулку, верно?

Я заносчиво фыркнул – это было глупо, но в тот момент, когда я подвинул шкатулку к нему, я и правда почувствовал себя счастливым.

– До потери Сердца ваши предки говаривали: «Пусть озаряют звезды путь дарителей». Это значит: если отдаешь что-то от всего сердца, ты создаешь особый вид волшебства. И оно всегда возвращается к тому, кто сделал доброе дело. Не забывайте об этом, Олдус, кого бы ни встретили в Хейверхилле.

– Так что у них хранится? – Я отодвинул чашку. – Если бы что-то ценное, они бы давно уже это продали. Какой-то могущественный предмет-помощник?

– О нет. Это не вещь. – Голос его душераздирающе заскрипел.

Я подождал еще, но продолжения не последовало. Скриплер смотрел в другую сторону, и я обернулся.

Трое детей тянули родителей в сторону прилавка, а те за руки тянули их назад.

– Мам, ну можно, пожалуйста? Он же живой, как в сказках!

– Вкуснейший чай, детки! Господин посланник подтвердит! – Скриплер посмотрел на меня, и я уныло кивнул.

После того что я только что сделал, прилавок скриплеров уже не казался мне чем-то из ряда вон выходящим.

И дети с радостным визгом бросились к скриплеру. Родители с опаской пошли за ними, а скриплер ловко вытащил из-под прилавка сразу пять чашек с блюдцами. Глаза у него блестели.

– А теперь, детки, скажите: почему, вы думаете, прилавок такой большой? – весело спросил скриплер. И сам же ответил: – Чтобы на нем можно было сидеть! Залезайте! – И дети с радостным визгом полезли по сплетенным веткам наверх.

– Нельзя сидеть на столе! – возмутился их отец.

– Сегодня праздник, пусть развлекутся, – отмахнулся я.

Тот посмотрел на меня круглыми глазами и неуверенно кивнул. И тут, расталкивая людей, которые опять начали собираться вокруг прилавка, к нам пробился хозяин гостиницы.

– Нашел! Вот. – Он торжественно поставил передо мной клетку.

– Не нужно, я все проверил. У него есть разрешение на установку прилавка.

– Какое такое разрешение?

– Официально заверенное и подписанное представителем королевской власти, – хмуро сказал я, и хозяин гостиницы сник. Я в последний раз бросил взгляд на прилавок – скриплера уже облепили дети, и он ловко крутился во все стороны, разливая чай и протягивая им печенье.

– Если мы еще встретимся, как я вас узнаю? – крикнул я.

Скриплер взглянул на меня, и я вдруг понял: он стал выглядеть моложе, даже листьев на голове как будто прибавилось.

– Меня зовут Пал. Любой скриплер вам скажет, как меня найти.

И я улыбнулся. На душе у меня стало так легко, словно я правда ему поверил: рано унывать, скоро придет наследник Великого Сиварда и спасет нас всех.

«Давно пора», – подумал я, оглядывая убогую, старую площадь, и пошел в гостиницу, держа Седрига под локоть.

– Завтра утром еду в Хейверхилл. Знаете, как туда добраться?

– В Хейверхилл? – Седриг закашлялся. – А зачем вам туда?

– Увидел на одной старой карте это название. Я даже не думал, что кто-то живет так высоко в горах. Наверняка у них уже лет сто проверки не проводили – вдруг там завалялось что-нибудь интересное. А что?

– Да ничего. Это часа три пешком в горы, повозок свободных у меня сейчас нет. И вообще, ничего вы в такой глуши не купите.

И мне вдруг почудилось: он не хочет, чтобы я туда отправился.

– Оттуда они нечасто спускаются, мы к ним тоже не ходим, – с нажимом продолжал Седриг. – Зачем вам туда идти прямо в Зимний день? Оставайтесь лучше у нас на праздник. У нас тут вон какая невидаль – разрешенный заверенный скриплер.

Но я только покачал головой. Жажда деятельности кипела во мне, как вода в чайнике скриплера Пала.

– Я выйду на рассвете, – важно сказал я и, оставив растерянного Седрига посреди улицы, отправился к себе.

В своей комнате, скрипучей и промерзшей насквозь, я рухнул на кровать и проспал до рассвета, на этот раз никем не потревоженный. Когда первый луч бледного зимнего солнца глянул в окно, я оделся и спустился вниз.

Внизу было холодно и очень тихо, у потухшего камина спал большой серый кот. Я хотел было позвать хозяина, но тут входная дверь распахнулась рывком, так что холодный ветер взметнул в камине пепел и осыпал им кота. Тот недовольно мяукнул и заснул опять.

На пороге стоял румяный, толстощекий человек в расстегнутом полушубке, как будто ему было жарко даже на таком морозе.

– Поздравляю с Зимним днем! – Он приветственно раскинул руки. – Я Йенс Кэмпбелл, пекарь, старейшина Хейверхилла. Мне про вас Седриг рассказал. Говорит, вы к нам сегодня собирались.

Он кивнул на дверь в соседнюю комнату: оттуда доносился мощный храп хозяина гостиницы, которого мои приготовления к отъезду, кажется, ничуть не потревожили.

– А мне Седриг говорил, вы не спускаетесь к ним в деревню, – подозрительно начал я. – С чего сам господин старейшина решил меня проводить?

Йенс расплылся в улыбке:

– Решил: дай, думаю, посмотрю, как в Барнаби гуляют!

– В пять часов утра?

– Да, что-то я рано. А тут вы. Вот это везение – прямо на праздник господин посланник к нам едет! На нашу ярмарку Зимнего дня решили посмотреть?

Я молча вышел за дверь, и он тут же бросился за мной.

– Хорошо, что вы нас посетите! Местечко у нас отличное, хоть и дальнее! – зачастил он, беспокойно поглядывая на мой мундир. – Вы, к примеру, знаете, в какой деревне до сих пор умеют соболиные полушубки шить?

– Э… в Хейверхилле? – предположил я.

– Так и знал, что вы про это слышали! Ярмарка у нас небогатая, но для такой скромной деревеньки неплохая! Расстарались мы в этом году, увидите!

– Скажите, а вам знакомо вот это? – Я остановился и вынул из сумки ларец с булыжниками: вдруг этот пекарь что-то про них знает?

– Камешки какие-то. Не знаю. А чего это?

Лицо у него было простодушное, и я сразу понял, что о камнях он и правда ничего не знает, и с сожалением убрал их в сумку.

– Деревня у нас отличная, – опять затянул Йенс. – Уж такое мирное местечко! Хорошо, что решили к нам заглянуть!

И ярмарка у нас будет просто…

Я вздохнул и перестал слушать.

Было прекрасное тихое утро, снег хрустел под ногами. Йенс рассказывал, какие пироги будут у них на ярмарке и какие развлечения. Лицо у него было безмятежное, румяное, и я подумал: а что, если скриплер решил меня разыграть, обманом выманил шкатулку, и в Хейверхилле ничего странного не будет? Я едва не спал на ходу, убаюканный рассказом Йенса. Самому расспрашивать было рано: если они и правда хранили что-то незаконное, сначала надо осмотреться.

Дома попадались все реже, дорога упрямо карабкалась вверх между двух заснеженных склонов.

– …У нас там тихо, спокойно. Скучновато, я бы сказал. Такая же деревня, как любая другая, совершенно…

Йенс вдруг насторожился, оборвав себя на полуслове. Я тоже наконец очнулся и заметил: сзади доносится какой-то странный шум, что-то похожее на веселый скрежет. Кто-то нагонял нас, и я замедлил шаг. До этого я слышал такой звук всего однажды, в детстве, но сразу узнал. Губная гармошка – редкий, ценный предмет. Откуда, Странника ради, она могла взяться в такой глуши?

– И кого сюда несет? – со свирепостью, неожиданной для такого радушного человека, пробормотал Йенс и сжал рукоятку ножа, висевшего у него на поясе.

Вскоре из-за поворота выехала скособоченная, запряженная хилой лошадкой повозка. Правил ею некто в истертой куртке с капюшоном. Увидев нас вдалеке, он молниеносным движением оторвал гармошку от губ и спрятал в карман.

– Доброго утречка, господа. – Поравнявшись с нами, он придержал лошадь. – Вам повезло, что в этот славный Зимний день великолепный фокусник решил удостоить визитом именно вашу деревню.

Голос был совсем молодой, лица я почти не видел, но в голове у меня сразу вспыхнуло кое-какое подозрение. Парень сидел, свесив ноги с повозки, но левую держал как-то странно, будто не мог распрямить ее до конца.

– Езжай своей дорогой, оборванец, – грубо сказал Йенс. При виде повозки его дружелюбие растаяло, как масло на солнце.

Я его понимал: тех, у кого мало имущества, нигде не жаловали, а судя по потрепанному виду повозки, лошади и одежде владельца, с имуществом дела у него обстояли так себе. Мои подозрения крепли с каждой минутой.

– Хейверхилл – это ведь сюда? Поеду с вами, в компании всегда веселее.

– Хорошая идея, – быстро сказал я. – Не подвезете меня заодно? Ноги устали.

Пекарь что-то возмущенно забормотал себе под нос. Даже приближаться к беднякам было плохой приметой – можно заразиться их неудачей, – но мне надо было проверить свою догадку.

– Садитесь, если не шутите. – Человек в капюшоне подвинулся, и я залез на хлипкую телегу – та скрипнула и просела.

В столице мы до сих пор берегли крепкие, добротные повозки, изготовленные предками, но эту явно сделали недавно, то есть была она полным хламом.

Я удобно устроился на козлах и, сделав вид, что мне жарко, расстегнул полушубок. Увидев мундир посланника, возница вздрогнул и как-то скособочился, пряча лицо. Но было поздно, я его уже узнал и, пока он не опомнился, дернул руку вперед и стянул с него капюшон. Ярко-рыжие волосы сверкнули под блеклым солнцем.

– Так и есть. Хромой воришка, – тихо сказал я, глядя на пекаря.

Тот шагал в нескольких шагах от повозки, старательно показывая, как он возмущен тем, что я, приличный на вид человек, сел рядом с таким бедняком.

– О, так вот вы как меня называли, – фальшиво бодрым голосом пробормотал рыжий парень. – А я надеялся – может, ловкий сокол, или мастер побегов, или вроде того.

– Я помню твое дело, – спокойно сказал я. – Пятеро молодых людей пытались украсть старинную кружку, вас застали, пособники тебя бросили, потому что ты хромой и не можешь быстро бегать. Тебя приговорили к пяти годам в Цитадели, ты просидел там год, а пару месяцев назад сбежал.

Рыжий парень еле слышно застонал.

– Слушайте, я исправился, честно. Я ничего не краду – год в Цитадели как-то отбил охоту. Я умею показывать фокусы. Езжу по дальним деревням, зарабатываю, не высовываюсь. Кто ж знал, что посланника понесет в такую глушь? Вечно мне везет как утопленнику.

– Я по пальцам могу пересчитать всех, кому удавалось сбежать из Цитадели, и все они – птицы куда покрупнее тебя. Серьезно, как ты это сделал? С твоей-то… ногой.

– Ну, если я вам скажу, как я смогу опять провернуть этот трюк, когда туда вернусь? – Рыжий положил поводья на колени и, сведя запястья, протянул руки в мою сторону. – Давайте уже, не тяните. Я знаю правила. Вы меня задержали, отвезете назад и получите за это что-нибудь. Что там получают посланники за поимку беглецов?

– Тебе сколько, шестнадцать? Родители где?

Он в ответ только пожал плечами, и я продолжил:

– Зачем ты вообще украл ту кружку? У нас в королевстве надо быть безумным, чтобы взять чужую вещь.

Он снова дернул плечом.

– Слушайте, с каких пор посланники беседуют с арестованными? Наручники у вас в левом кармане, надевайте уж побыстрее.

Еще пару дней назад я бы так и поступил, но странная радость от вчерашнего разговора со скриплером все еще никуда не делась и сейчас так и подбивала меня сделать глупость.

– Поводья возьми, твоя лошадь в сугроб уже заворачивает, – сказал я.

Парень посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова, но послушался.

– Законы нашего королевства против воров разумны, – негромко сказал я, потягиваясь. – У нас слишком мало имущества, чтобы спускать такое. Но я считаю, что пяти лет многовато за кражу кружки. Думаю, для воспитания юных умов вроде тебя года вполне достаточно.

Он вытаращил глаза:

– Вы точно посланник?

– Я работаю в отделе поиска предметов, а не в отделе наказаний. Но имей в виду: узнаю, что ты кого-нибудь обокрал, передумаю. – Я развернулся и приподнял ткань на повозке. Кроме старого одеяла, ведра воды и охапки соломы, там ничего не было, и я удовлетворенно кивнул. – Кстати, насчет краденого – на чем ты играл, когда ехал сюда?

– Ни на чем, – быстро ответил он, по-прежнему глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Ага, конечно. Давай сюда. – Я вытянул ладонь, и он, глубоко вздохнув, положил на нее губную гармошку. Я бережно повертел ее в руках. – Ее ты явно украл, – пробормотал я. – Такие редкие предметы даже мне нечасто удается достать.

– Не украл. Она моя, – запальчиво сказал он, и что-то такое было в его голосе, что я почему-то сразу ему поверил. – Всегда в нашей семье по наследству передавалась. Я ее спрятал, прежде чем в ту кражу ввязаться.

– Продай ее мне. Заплачу два золотых, цена хорошая.

– Я бы скорее бабушку продал, чем ее. Но бабушки у меня нет, так что можете за нее не беспокоиться, и… – Парень оборвал себя на полуслове, и глаза у него будто потемнели. – А, я понял. За свободу же надо чем-то расплатиться.

– У каждого есть предметы, которые не продают. – Я потер свой медальон, а потом протянул рыжему гармошку.

Тот недоверчиво посмотрел на меня и вдруг фыркнул и улыбнулся. Улыбка у него была на редкость хорошая, она будто заново перерисовывала его бесцветное, худое лицо.

– Вот это денек, – тихо сказал он.

– У вас все в порядке? – неожиданно подал голос пекарь, по-прежнему держась на расстоянии. – Держите карманы крепче, господин посланник, такой оборванец может и вором оказаться.

– Полный порядок, господин старейшина, – жизнерадостно сказал рыжий, пряча гармошку.

– Откуда знаешь, что я старейшина? – подозрительно спросил Йенс.

– Сразу видно! Внушительность, величие, царственная фигура, мощный голос.

Я был уверен, что такой грубой лестью никого не купишь, но Йенс приосанился и гордо выпятил подбородок.

– Устрою в вашей деревне просто грандиозное представление, многоуважаемейший господин старейшина. Могу ли я за него рассчитывать на три медяка?

– Посмотрим, – важно сказал пекарь. – Если хорошо нас развлечешь, получишь что-нибудь. Хотя с такого, как ты, довольно и двух. Господин посланник, может, слезете оттуда? Я бы вам про нашу деревню еще порассказал.

– Если хотите, я подвинусь, вы тоже сядете, место есть, – с готовностью сказал рыжий.

Йенс гневно отвернулся и зашагал быстрее.

– Откуда знаешь, что я уже устал его слушать? – весело пробормотал я.

– Если б я не видел дальше собственного носа, сидел бы еще в Цитадели, – фыркнул он. – Желаете послушать музыку?

– Не возражаю, – кивнул я. – Хотя, думаю, мастера древности играли получше.

– Это уж само собой. Но мастеров нет и уже не будет, а плохо – всегда лучше, чем никак. Думаю, об этом же думал тот, кто сделал эту телегу, – сказал он, пнув свое душераздирающе скрипящее средство передвижения, и вытащил из кармана гармошку.

* * *

Мы ехали уже долго, а вокруг ничего не менялось. Вдоль дороги не попадалось ни единого дома, только сосны да ели, крепко одетые инеем. Я понял, что Хейверхилл уже близко, когда в небе начали загораться разноцветные огни – их запускают в Зимний день в каждом городе и деревне, от Лютого Севера до Персикового Юга. Запасы этих огней и трубки для их запуска – единственное, что после предков осталось в изобилии. Запасов было столько, что в каждом городе и деревне до сих пор в Зимний день могли запускать огни. Для многих это были самые счастливые минуты. Люди собирались и, затаив дыхание, смотрели, как взмывают в небо огни, – самая яркая и красивая вещь, какую они увидят за год.

Огни вспыхивали в низком небе и тут же таяли, как сахар в горячей воде, скрипела телега, звенела гармошка, лошадиные копыта с хрустом вдавливались в снег, и почему-то настроение у меня было просто отличное.

А затем – алые огни как раз сменились зелеными – я заметил кое-что странное. Вдоль одной стороны дороги – той, что шла почти отвесно вверх, в гору, – на стволах всех деревьев была выжженная полоса, будто кто-то провел факелом на одной высоте, на уровне моего плеча.

– Что это такое? – поинтересовался я.

– А? – вскинулся Йенс. – Где? Метки? Да это пожар лесной у нас был.

– Какой-то странный пожар.

Йенс дернул плечами, беспокойно поглядывая на гору. Я посмотрел туда же и увидел: высоко на склоне среди деревьев пробирались люди в белых охотничьих полушубках, человек десять. Один из них замахал Йенсу рукой. Тот сделал вид, что не заметил.

– Никто и никогда не охотится в Зимний день, – насторожился я. – Что они там делают?

– Да я не знаю, кто это.

– Они вам помахали.

– А, ну, значит, наши парни из деревни решили пойти ловушки проверить. А может, и дичь подстрелить. Там уже, наверное, ярмарка началась, – изо всех пытаясь казаться спокойным, выдавил Йенс.

Но я видел, как он напуган: от его самоуверенности не осталось и следа. Он больше не снимал руку с ножа.

Мы шли все дальше, я тревожно вглядывался в лес. Вокруг было тихо и пусто, снег искрился, как глазурь на торте. Потом вдалеке я заметил неясное движение. Кто-то вскрикнул. В этом лесу явно что-то творилось. Я сделал рыжему знак придержать лошадь, спрыгнул с повозки, нагнал Йенса и схватил его за рукав. А вдруг скриплер меня все же не обманул?

– Если вы сейчас же не скажете мне, в чем дело и почему кто-то охотится здесь в праздник, я вызову других посланников. И отдел поиска, и отдел наказаний. И все вместе мы выясним правду. Как вам такой план?

Йенс задышал тяжело, как бык, и я выложил лучшую свою карту.

– До меня дошли слухи, что вы здесь кое-что скрываете. Уверен, вам не хочется, чтобы об этом узнал отдел наказаний.

Или нет?

– Это Седриг проговорился, да? – сдавленно забормотал Йенс. – Старый пень! Так и знал, что нельзя ему рассказывать! Мы ни в чем не виноваты, у нас хорошая деревня! Я потому вас и провожаю, из Барнаби по-другому не добраться. Седриг мне ночью послал с птицей весть, что вы к нам идете. Сегодня день охоты, и я боялся: вдруг кто-нибудь из наших в вас попадет или этот нелюдь сам на вас бросится, вот и решил проводить, чтобы…

– Нелюдь? – переспросил я.

Йенс тревожно оглянулся на застывший лес.

– Нам пора, господин Прайд. Серьезно пора. Давайте мы лучше у меня дома поговорим, я на стол соберу, обед хороший устрою, а заодно мы…

– Слушайте, Йенс, – я положил руку ему на плечо, хотел, чтобы получилось дружелюбно, но сжал с такой силой, что он поморщился, – пока не объясните, я с места не сдвинусь.

– Помните сказку про Великого Сиварда и Сердце волшебства? – выпалил Йенс, и у меня по спине пополз холодок. – Помните, у Сиварда был враг, разрушитель? А что он делать мог, помните?

– У него был дар уничтожать все, к чему он прикоснется, – медленно начал я.

– В этом лесу живут парнишка и его отец, – будто через силу выталкивая слова, сказал Йенс. – И у парня – дар. Странником клянусь, такой же, как у разрушителя.

Я замер, приоткрыв рот.

– Но этого не может быть, – упрямо пробормотал я. Одно дело – слушать болтовню скриплера на ярмарке, а другое – действительно в нее поверить. – После потери Сердца даров не бывает. И даже если бы в королевстве родился кто-то с даром, особенно таким, его держали бы под строгим присмотром. Как такое возможно, чтобы…

– Да мы договорились! – Йенс повысил голос и сбивчиво, перепуганно зачастил: – Отец у него обычный, просто охотник. Они не здешние, пришли лет десять назад, поселились высоко в горах. Это парень оставил метки на деревьях, чтобы мы в их охотничьи угодья не ходили. Мы тут не охотимся и вообще ни ногой, но вдруг дети случайно забредут?

– Я ничего не понимаю, – честно сказал я. Мы так и стояли посреди дороги. Рыжий парень опустил поводья и молча переводил взгляд с меня на Йенса и обратно. Судя по лицу, он не верил в этой истории ни единому слову. – Успокойтесь и говорите медленно, ладно?

Йенс со стоном выдохнул.

– Первые пару лет, как они пришли, вообще тише воды были, только отец спускался иногда в деревню дичь продать, а ребенка мы и не видели ни разу. А потом, лет пять назад, голодная зима была, долгая, страшная, вся дичь ушла, и мальчишка залез к одному нашему крестьянину украсть овцу. – Йенс говорил все быстрее, захлебываясь словами. – Подошел к ней, руку протянул, вот так, только пальцем ее тронул, а она тут же замертво и упала. Да только крестьянин это увидел, шум поднял. А когда на овцу глянули, на ней след жженый остался, там, где он прикоснулся. Все сразу вспомнили – в сказке разрушитель то же самое делал, только тот-то еще людей вот так убивал, тронет – и все. Мы тогда сгоряча сами чуть мальчишку не порешили.

Я недоверчиво фыркнул, хотя на самом деле мне было так жутко, что чуть волосы не шевелились.

– Но если это правда, почему вы не вызвали посланников?

– Да мы хотели, и тут отец мальчишки пришел. И нас уговорил: дескать, его сын тихий, больше никого не тронет, а если еще раз сбежит, тогда делайте что хотите. Вы бы видели его отца – мрачный тип, и взгляд у него… спорить не захочешь. Ну, мы и договорились: пусть в лесу живут, они нам каждый месяц приносят дичь и шкуры, а мы за это помалкиваем. У нас редко кто бывает. Мы не ходим на их землю, вон парень подпалины на деревьях оставил, чтобы показать границу, и за нее не выходит, даже когда его загоняют. Понимаете, они шкуры уж очень хорошие достают, дельных охотников уже давно не сыскать, а эти…

– Подождите, – перебил я, вытирая лоб. – Кто кого загоняет? Вы сказали, что не ходите туда. Тогда почему сейчас в лесу столько ваших людей? Никто и никогда не охотится в Зимний день.

Йенс насупился и почесал шею. Он был красный как рак.

– Тогда, пять лет назад, в деревне большая ссора вышла. Многие говорили, что надо вызвать посланников и дело с концом, пусть его в Цитадель посадят, у других и вообще руки чесались самим от него избавиться. И тогда папаша парнишки одно условие предложил. Сказал, что мы можем раз в год на парня охоту устраивать. Если наши смогут его убить, отец нам мстить не будет, но если не смогут, мы весь оставшийся год его не трогаем и посланникам не заявляем. Заодно и наши парни тренируются, ну, как в сказках на чудовищ охотились. Молодые они, охота героями себя почувствовать, а где им еще удаль показать? Мы и согласились. Это его отец нас заставил, ясно? Лично я всегда, всегда был за то, чтобы от парня просто избавились, я верный слуга короля! – Он перевел дыхание. – Охота каждый год в разный день, мы случайно выбираем, чтобы парень с отцом подготовиться не успели, просто тыкаем в календарь вслепую, а на этот раз случайно в Зимний день попали.

– И сейчас они пытаются его поймать, – пробормотал я. В это было невозможно поверить, но страх на румяном простом лице Йенса был так отчетливо виден, что невольно передался и мне. – Ваши охотники что, стреляют в человека?

– Да это уже пятая охота, а пока живой. Да он, наверное, вроде как и не человек, раз не такой, как все, верно? Так, задели его пару раз, но чтобы насмерть – не было такого! – залепетал Йенс. – Он быстрый, как белка, от стрел уворачивается, лес хорошо знает. И зачем он вам сдался? Пойдемте отсюда, ярмарка уже точно началась, и мы…

– Забудьте про ярмарку. Нужно поймать его и отвезти во дворец. Если вы говорите правду, человек с подобным даром не может разгуливать на свободе. Его нужно держать в особом месте, где он не причинит никому вреда, и мне очень нужно, чтобы вы мне… – но договорить я не успел.

Кто-то бесшумно выскочил на дорогу прямо перед нами.

* * *

Меня зовут Олдус Прайд. Запомните мое имя, вы его еще услышите: говорю без ложной скромности. Но эта история не обо мне.

Она о том, кто совершил нечто удивительное, и, как всегда бывает в таких случаях, всякий пересказывает историю по-своему. Каких только выдумок мне не приходилось слышать! Но я передам вам чистую правду: то, что поведал мне он сам.

Тем зимним утром я встретил его в первый раз, и с этого, собственно, все и началось.

Глава 1

Охота на охотника

Кабан шумно несся вперед, ломая кусты, проваливаясь в снег, – три стрелы торчали у него в боку, и что толку? Для такого матерого зверя – просто царапины. Чтобы добить, надо попасть в ухо, а для этого надо подобраться ближе, и Генри уже рассчитал, как это сделать, когда его план с треском разбился об одну простую истину: никогда не знаешь, что взбредет в разгоряченную погоней кабанью башку. Зверь, видимо, решил, что бегать ему надоело и пора в честном бою разобраться, кто сильнее. Он резко развернулся и бросился Генри навстречу.

– Ну, блеск, – выдохнул Генри.

Стрелять? Не успеет. Лезть на дерево? Не успеет. Он расправил плечи, поймал злобный взгляд кабана – и стянул перчатки. В голове стало пусто и ясно: звенящая, яркая тишина. Он рванулся в сторону, перекатился по снегу, а кабан с ревом проскочил на пару шагов дальше, и прежде чем зверь успел развернуться, Генри прыгнул ему на спину.

В воздухе запахло паленым, кабан хрюкнул и повалился на бок – Генри едва успел откатиться, чтобы сотня килограммов мяса не рухнула на него сверху.

– Слишком легко, – пробормотал он, натягивая перчатки. Руки тряслись. Когда ему стало лучше, он засвистел уверенно, громко, чтобы услышал отец.

Через четверть часа отец спустился со склона и посмотрел на кабана.

– Неплохо, да? – хмыкнул Генри. Он сосредоточенно рассматривал подпалину на шее зверя – слишком крепко схватил, испортил шкуру.

– Вот это – неплохо? – угрюмо переспросил отец. – Полтора часа, Генри, ты угробил на погоню за этой свиньей.

– На превосходную, успешную погоню, пап. – Генри вытащил веревку и начал связывать кабану ноги.

– Да неужели? Может, мне еще сказать, какой ты молодец?

– Что такое «молодец»? – нахмурился Генри. Отец часто говорил слова, которых он не знал, – раньше отец жил в мире людей, а у них много непонятных слов.

– Дурацкое слово, которым люди расхваливают друг друга за сделанную работу. А теперь слушай меня. – Отец отрубил от ближайшего куста толстую, длинную ветку и бросил ему. – Медленная, неуклюжая победа – это почти поражение.

– Пап, это же четырехлеток! У него шкура толстая. Да никто из этих деревенских охотников близко бы к такому не подошел!

– О, я даже не сомневаюсь. – По голосу отца Генри сразу понял: сейчас будет нравоучение. – За тобой посылают самых слабых, Генри, чтобы они хоть чему-то научились. Но однажды ты встретишь других людей – опасных, умелых, – и как ты думаешь, чего они захотят? Подружиться с тобой? Может, поболтать? Нет. Люди завидуют тебе и твоему дару, а когда они чему-то завидуют, они хотят это уничтожить. А теперь вернемся к кабану. Когда он вышел к водопою, твоя засада была в полукилометре от него. Вполне можно было попасть в ухо.

Генри закатил глаза и начал привязывать ноги кабана к палке.

– Пап, да эти парни из деревни с такого расстояния и в самого кабана бы не попали. А пока я сильнее их, все в порядке, разве нет? Откуда тут другие люди-то возьмутся?

– Откуда угодно и в самый неподходящий момент. Знаешь, если искусство охотников из Хейверхилла, по-твоему, предел мечтаний, нам пора поговорить о твоем будущем.

– Что, обязательно сейчас? – застонал Генри и, кряхтя, положил один конец палки себе на плечо.

Отец сделал то же самое со вторым концом, и они побрели вверх по склону. Тяжелая туша чуть покачивалась в такт шагам, клыкастая морда рыхлила глубокий снег.

– Люди никогда не оставят тебя в покое, – пыхтел отец, пошатываясь под весом туши. Ничто на свете не могло помешать ему давать наставления. – Чтобы спасти свою жизнь, тебе надо быть не просто сильным. Тебе надо быть лучшим.

– Эй, пап. Но я же молодец, да? – Генри улыбнулся во весь рот и поудобнее уложил палку на плече. – Он. Просто. Огромный.

– Ты самодовольный маленький паршивец, и до добра это тебя не до…

Что-то будто разорвалось в воздухе, Генри дернулся, пригибаясь, и палка сползла с плеча. Кабан провалился в снег, теперь вверх торчали только привязанные к палке ноги.

В небе, над дальними деревьями, загорелись огни. Синие, красные, зеленые… Они взвились вверх, замигали и погасли, а на их месте тут же появились новые. Генри сглотнул. Ничего страшного – просто День Угрозы. Раз в год люди из деревни подбрасывают цветные огни прямо в небо, чтобы показать свою силу и власть. Ну ничего, однажды он им покажет, кто действительно силен.

– Так и будешь стоять или поможешь мне вытащить из сугроба этого хряка? – сердито сказал отец.

Генри повернулся к огням спиной, взялся было за палку – и остановился. Сделал несколько шагов вниз по склону.

На снегу были видны следы какого-то зверя.

– Пап, смотри. Похоже на рысь, но не она – след слишком большой. И пальцы у рыси тоньше, и шаг длиннее, и еще она следы когтей оставляет, а тут их нет.

Генри выпрямился, сделал пару шагов вдоль цепочки следов – и брови у него поползли вверх.

– Откуда зверь вообще тут взялся? – Он ткнул в первый след. – Я сначала подумал, он прыгнул вон с той сосны, но тут шесть с половиной метров, как же он… Неплохой прыгун, да? Не мог же он взять и исчезнуть, – пробормотал он и повернулся к отцу. Тот всматривался в следы тяжелым, неподвижным взглядом.

– Это барс, – выдавил отец.

А огни становились все пышнее, ярче. По лесу прокатился сначала розовый свет, потом оранжевый, и каждый раз снег пропитывался этим светом насквозь, словно кто-то лил на него воду с краской.

– Барс? Никогда про такого зверя не слышал. Но он явно крупный, с отличной шкурой. – Генри страшно устал за утро, но ему хотелось показать отцу, чего он стоит. – Отнесем кабана, а потом я вернусь и выслежу этого барса – от меня не уйдет. Пап, ты что? Что такое?

Отец присел на одно колено и тронул след.

– Поверить не могу, – тихо сказал он.

Но что он имел в виду, Генри так и не успел спросить.

Лес по-прежнему освещали цветные вспышки, они делали его чужим, незнакомым, и, наверное, поэтому Генри услышал свистящий шепот стрелы слишком поздно, но все же успел, дернулся вниз, и стрела врезалась в ствол дерева.

О нет. Только не сегодня.

Генри замер на месте, теряя время, хотя чувствовал: сейчас они выстрелят снова. Отец так и стоял прямо, даже не пытался спрятаться, будто забыл об осторожности. Он всегда ходит в темном полушубке, с Генри его никак не спутаешь, охотники это знают, им незачем стрелять в отца, не он им нужен, но…

– Папа, иди домой, – пробормотал он, тревожно оглядываясь, определяя, где прячутся охотники. Нужно было увести их как можно дальше отсюда. – Не стой тут, бросай тушу и уходи, слышишь?

Отец встряхнул головой и посмотрел на него странным, незнакомым взглядом, хотел что-то сказать, но тут в дерево попала вторая стрела – и Генри сорвался с места.

Он мчался вперед, краем глаза выхватывая из белизны леса полушубки охотников. Свет вокруг по-прежнему был разноцветным, он сбивал Генри с толку, но также он сбивал и прицел охотников. Опасность отдавалась в ушах высоким, пронзительным звоном, он уходил от одного охотника и напарывался на другого, но люди даже не знают, что значит быть хорошим стрелком. Они медленные, неуклюжие, и, пока они натягивали тетиву, он уже уходил с прицела и мчался дальше, не чувствуя больше ни страха, ни усталости, не думая о времени, и слишком поздно понял: они обманули его. Они загнали его туда, где между деревьями была натянута сеть, выкрашенная белой краской, он врезался в нее со всего размаха и едва не застонал – болван, как он мог так попасться?

Генри сорвал с руки перчатку, рванул сеть на себя – и та осыпалась золой. Дар спас его второй раз за день, но время было потеряно, люди нагнали его, он не успел даже дернуться – и стрела насквозь прошила ему плечо. Зато сеть больше не держала, и он поднырнул под следующую стрелу, прополз по снегу и бросился дальше, стараясь не думать о рвущей боли в плече. Охотники кричали что-то, довольные своим обманом, он петлял среди них и деревьев, а потом, резко сменив направление, стремглав бросился к скалам. Там есть замерзшая река, берег нависает так, что под ним можно спрятаться.

С разбегу проехав по льду, Генри соскользнул под откос. Сердце колотилось медленно и тяжело, левый рукав пропитался кровью, но рана не такая уж тяжелая, бывало хуже. Он одним движением вытащил стрелу, на секунду ослепнув от боли, с силой перетянул платком руку над раной, держа один конец зубами. Если кровь будет капать на снег, его и ребенок выследит. Генри вытер мокрый лоб и вжался спиной в обледеневшие камни, пытаясь сквозь сорванное дыхание расслышать, удалось ли ему сбить людей со следа.

Но вместо этого он услышал кое-что другое: тихое звериное фырканье.

Генри повернул голову – и застыл.

Шагах в двадцати от него, ниже по течению замерзшей реки, сидел огромный зверь с серебристо-серой шерстью, и Генри сразу понял: тот самый.

Странным было не то, что барс укрылся здесь от охоты – место удачное, почему бы и нет? Странным было другое: при появлении Генри зверь даже ухом не повел. Стрелять? Такого с одного выстрела не убьешь, особенно с раненым плечом, только разозлишь. Бежать? Просто смешно – догонит за пару секунд.

А потом барс поднялся и неспешно пошел вдоль каменного откоса прямо к нему, и Генри вдруг понял, что дробный, стучащий звук, отдающийся у него в ушах, издают его собственные зубы.

Хуже быть уже не могло, но тут с нависшего над ними скалистого берега раздались осторожные хрустящие человеческие шаги – и страх полоснул Генри, как ножом. Охотники нашли его, сейчас заглянут под откос, и все. Остается только понять, кто убьет его раньше. Лучше бы зверь. Умереть от руки людей – слишком унизительно.

– Вот отличное место, – сказал один охотник. В тишине звук показался оглушительным. – Доставай бутерброды.

Такого слова Генри не знал. Может, это какое-то оружие людей? Он бесшумно перенес вес на одну ногу, приготовился сорваться с места, чтобы не умирать без драки, но ничего не произошло: на берегу было тихо. Потом послышались хруст и чавканье.

– Большой Патрик орал, что подстрелил чудище, так наши теперь по всему лесу разошлись и ищут. Следы потеряли, вот придурки!

Барс остановился и посмотрел наверх, словно тоже прислушивался к разговору. Почему он такой спокойный? Может, больной? Лед на скалах блестел, как стекло, а свет вокруг все время менял оттенок, и под ним все выглядело зыбким, ненадежным. Генри замер, прикусив перчатку, чтобы дышать потише.

– Короче, никто и не заметит, что нас нет. Хоть отдохнем от этой беготни. Если спросят, почему со всеми следы не искали, скажем, что решили проверить тут, у реки, очень внимательно искали, но… – охотник откусил от чего-то и начал шумно жевать, – не нашли. Понял, мордастый?

Генри непонимающе нахмурился. Он не мог вообще не оставить следов, почему они так плохо осмотрели место?

– Слушай, Хью, – сказал второй голос, густой и низкий – так бы, наверное, разговаривали медведи, если бы умели, – а вдруг он правда сюда побежал и сейчас бросится на нас?

– Да ладно, чудище же не совсем тупое! Где ему тут прятаться, не в русло реки же он полезет! Тут скользко, шею можно сломать!

– А если он правда туда залез?

– Ну ты и тупица! Патрик говорит, что руку ему прострелил. Вот если б я взял стрелу и воткнул тебе в руку, ты бы что делал?

– Я бы плакал. И кричал: «Помогите!»

– Вот именно! Любой бы так делал. А тут тихо, так что нету его, можем сидеть спокойно.

Барс еле слышно фыркнул. Генри широко раскрытыми глазами смотрел на него: чего он ждет? Звери не смотрят так долго, прежде чем задрать.

– А если он все-таки выскочит?

– Как же ты меня достал своими дурацкими вопросами! Если выскочит, я натяну свой могучий лук и влеплю ему стрелу промеж глаз. А потом еще одну в сердце, вот прям сюда!

– Хью, а я думал, что сердце слева.

– Потому что ты тупица! Короче, я бы утыкал его стрелами, как ежа иголками, а потом подошел и еще пнул пару раз, чтобы наверняка.

Барс сделал еще несколько шагов в сторону Генри – лапы вминались в тонкий снег без единого звука. Генри сжал зубы и выпрямился. И охотники, и зверь какие-то странные, так что рано сдаваться. Бледно-розовый свет волной прокатился по камням и сменился лиловым, и Генри коротким движением стянул со здоровой руки перчатку. Ему бы только прикоснуться к зверю. Тот, конечно, будет драться, охотники услышат, но вдруг отвлекутся на такую невиданную добычу? Это даст ему хоть пару секунд. Он сбежит. Он успеет. Дар его спасет – в третий раз за день.

– …В общем, до заката я отсюда ни ногой. Мы сидим в засаде, а остальные пусть носятся по лесу, если им так надо.

– А если папа вечером спросит, почему мы со всеми не бегали?

– Тогда мы вот что расскажем. Надо не так цветисто, как в прошлый раз, а то никто не поверит. Мы выследили чудище, залегли в засаде, и тут он выскочил прямо на нас. Так, что дальше… Он зарычал и бросился прямо на тебя, мордастый.

– А почему на меня?

– Ну, если на такого толстяка бросаться, точно не промахнешься! Словом, он вцепился зубами тебе в плечо, и тут я подскочил сзади и ударил… так, чем я его ударил? Поленом! А он кинулся на меня, и тогда я схватил факел и, размахивая им во все стороны, отогнал нелюдя, и тот заскулил и сбежал.

– Но, Хью, мы же не умеем огонь разжигать.

– Ой, не привязывайся к мелочам!

В той же непонятной, нелепой тишине барс подошел вплотную и уселся в шаге от Генри. Тот замер… Руку надо вытянуть быстрым, коротким движением, чтобы зверь не успел укусить, тянуть нечего, надо прямо сейчас, но что-то останавливало его.

Барс глядел на него таким странным взглядом – ясным, почти человеческим. Смотрел так, будто Генри – потерянный родич из его стаи. Этот взгляд напомнил Генри что-то смутное, хорошее, из самого дальнего угла памяти, что-то, чему он даже не знал названия. Генри смотрел в глаза стольким животным, но ни разу не видел ничего подобного. Он моргнул. Безумие какое-то. Стараясь не думать об острых звериных зубах, он медленно вытянул руку вперед, поднес ее так близко к морде, что почувствовал исходящее от шерсти тепло.

Но барс не отводил взгляда, и Генри не мог заставить себя прикоснуться.

– А если папа спросит, где след зубов, раз он меня в плечо укусил? – задумчиво сказал охотник с медвежьим голосом.

– Ладно, сейчас я тебя сам укушу, для достоверности. Подожди, бутерброд прожую. Ага, вот. Только не ори, а то все прибегут.

Над лесом рассыпался целый сноп красных огней, вспыхнул так ярко, что Генри в одно мгновение разглядел все: спокойную морду барса, блестящий лед, две тени охотников, длинные, черные, и Генри, сам не понимая, что с ним такое, медленно опустил руку. Барс еще пару секунд смотрел на него, а потом фыркнул и легко бросился вверх по откосу.

– Хью, да ты сильнее кусай, а то через куртку не чувствуется, – как ни в чем не бывало пробасил охотник – и осекся, словно подавился воздухом.

Генри полоснуло такой яростью, что он сам едва не задохнулся, – идиот, какую добычу упустил! Что с ним вообще такое, с чего он так размяк? Ну уж нет, он – лучший после отца охотник в этом лесу, и он догонит барса, покончит с ним, спрячет тушу под снегом, до заката побегает от охотников, а потом вернется и заберет добычу, и отец будет им доволен. Безумие – вести охоту, когда охотятся на тебя самого, ну и ладно. Да и вообще, нельзя сидеть тут весь день. Это против правил охоты. Людишкам нравится, когда он бежит от них, а не прячется.

И, не думая больше ни о чем, он подтянулся и вылез на берег реки.

Барс, видимо, был совсем не в себе – даже не сбежал. Охотники сидели, уставившись на него, один вцепился зубами другому в рукав и от страха, кажется, позабыл их разжать.

Потом они перевели взгляд на Генри и завопили так, что он едва не оглох, а барс наконец бросился по горе вниз, и Генри понесся за ним. Вдалеке пять или шесть голосов закричали: «Вот он, держите, ну!», вокруг посыпались стрелы – значит, другие охотники были уже недалеко.

Он уворачивался от стрел, по свисту определяя направление полета и ни на секунду не выпуская барса из виду. Сердце у Генри билось так, будто пыталось выломать ему ребра, лес переливался разными цветами, пугающий, незнакомый, они бежали из зеленого цвета в золотой, из золотого в лиловый. В голове мерзко звенело, Генри спотыкался на каждом шагу, с трудом различая барса среди цветных вспышек, он уже сам не понимал, чего хочет больше: догнать зверя или самому уйти от погони. Они мчались так, что охотники остались далеко позади. Генри внезапно понял, что их давно уже не слышно.

Барс выбрал неудачное, опасное место, Генри никогда не зашел бы сюда сам, – зверь бежал в сторону дороги, ведущей в деревню людей. Надо бы остановиться и выстрелить, но барс слишком быстрый, одна заминка – и он его упустит, надо ждать подходящего момента. Склон шел резко вниз, Генри проваливался в глубокий снег, но вставал и бесшумно мчался дальше, все быстрее, быстрее, ноги не слушались, он бы уже не смог остановиться, даже если бы захотел. Барс вдруг оказался совсем близко, потом резко прыгнул вправо, а Генри пробежал еще несколько шагов вперед. Деревья закончились, под ногами оказалась ровная земля.

Он обернулся, задыхаясь. Барса не было. Следы обрывались на снегу. Просто обрывались. Огни рассыпались в воздухе немыслимыми цветами, сразу всеми на свете, – и погасли.

А потом Генри медленно повернулся и понял, что стоит на дороге, а прямо перед ним стоят люди.

В любой другой день Генри сбежал бы, прежде чем они успели понять, что действительно видели его, но сейчас даже с места не мог сдвинуться: голова кружилась, колени будто стали мягкими, как глина, – он ослабел от раны и усталости сильнее, чем думал. У одного из людей в руке был нож, и, не успев даже подумать, Генри вытащил стрелу, кое-как натянул тетиву, стараясь не морщиться от боли в плече, и так замер – просто чтобы напугать. Отец говорил: «Нет в природе крепче сбитого стада, чем люди. Если ранишь одного, хоть царапину на нем оставишь, за тобой придет сотня». Барс заманил его сюда – зачем? Чтобы его убили на дороге, а не в лесу? И куда делся он сам? Нет, нельзя сейчас об этом думать.

Двое стояли близко к Генри: один толстый и с ножом, второй кудрявый и высокий. Третий – человек с яркими, как лисья шкура, волосами – сидел на большом деревянном ящике с колесами, отец говорил, это называется повозка. Люди так обмотаны одеждой, что под ней можно спрятать сколько угодно ножей. А в повозке, наверное, топоры, лук, стрелы. Так, есть еще животное. Генри глянул повнимательнее и понял: это животное он когда-то видел, называется лошадь, не опасно, используется для перевозок. Но и его нельзя упускать из виду: вдруг люди тренируют этих самых лошадей нападать на врагов?

Все это он обдумал за то мгновение, пока натягивал тетиву, и все это время люди молчали. А потом толстяк с ножом вдруг издал высокий, пронзительный вопль. Генри никогда бы не поверил, что он исходит из такого могучего тела.

– Ого. Это что, и есть ваше чудище? Ладно, судя по крику господина старейшины, можно было и не спрашивать, – сказал человек с рыжими волосами, и Генри немедленно перевел стрелу на него. – Э, э, парень, давай без этого. Дыры в груди не было в списке моих планов на вечер.

Рыжий человек поднял ладони вверх. Отец говорил, это жест подчинения, так делают люди, чтобы показать, что не собираются нападать, и Генри опять повернулся к толстяку. Ничего, скоро отдохнет и сможет бежать. Умчится отсюда быстрее, чем стрела, но ему нужна еще пара минут.

– Я сразу был за то, чтобы от него избавились, я знал, что однажды он на людей решит напасть! – взревел толстяк и замахал ножом во все стороны. – Господин посланник, давайте убейте его, иначе он нас всех порешит!

– А с чего вы взяли, что парень хочет вас убить? – спросил рыжий человек. Он по-прежнему держал руки поднятыми. – Может, он в вас целится, потому что вы орете и ножом в его сторону тыкаете? Вы посмотрите, он сам перепуган до смерти. Готов поспорить на свою гармошку, он тут случайно оказался.

– Захлопни рот, оборванец, никто тебя не спрашивал! – заорал толстяк, сильнее стиснув нож. – Господин посланник, что вы стоите! У вас хоть оружие есть? Да что вы за посланник такой!

Генри натянул тетиву сильнее, беспомощно переводя взгляд с одного человека на другого. Он почти не различал ни лиц, ни слов, только следил за их руками, в голове тяжело стучало: опасность, опасность, опасность.

– Слушайте, у меня есть план, – сказал рыжий. – Господин старейшина опускает нож, ты, парень, опускаешь лук, и мы все мирно расходимся. Мне уже представление пора начинать, ярмарка-то идет.

– Ни за что я нож не опущу, он же, как зверюга дикая, сразу бросится! А ты, трусливое отродье, чем на своей повозке сидеть, помог бы его схватить!

– Так это про вас говорил Пал, – подал голос кудрявый. – Вы и есть секрет, который тут хранят. Молодой человек, послушайте. Мне надо у вас кое-что спросить.

– Да он же не говорящий! – Вопль толстяка перешел в низкий, утробный стон. – Вы бы еще у дерева спросили!

– Я кое-что покажу, а вы скажете, знаком ли вам этот предмет, хорошо?

Кудрявый медленно, раскрытой ладонью потянулся к сумке. Если внутри оружие…

Но кудрявый достал ящик из темного дерева, открыл его и замер. Внутри лежали какие-то серые камни, каждый размером с утиное яйцо.

– Вы знаете, что это такое? Вы видели это раньше?

Генри крепче сжал лук.

– Я ж говорю вам: он языка человеческого не понимает. Слушайте, вы его хоть арестуйте сначала, а потом уж разговаривайте, коли охота! – простонал толстяк. – Он же только и ждет, когда мы спиной повернемся, тут же вцепится!

– Знаете, если б мне в лицо тыкали ножом, я бы тоже на вопросы не отвечал, – пробормотал рыжий. – Господин посланник, хотите совет? Отнимите у господина старейшины нож и бросьте на землю. Не вздумайте доставать наручники. За что его арестовывать? Он с вами поговорит, просто не пугайте его, и все. Не собирается он ни на кого бросаться.

– А вот мой совет, – процедил толстяк. – Хватайте его. Он раненый, мы его возьмем. Таких, как он, надо сначала в клетку сажать, а потом уж допрашивать. И вообще, кого вы будете слушать? Этого оборванца или уважаемого человека?

Какое-то время никто не двигался. Потом кудрявый достал из кармана что-то похожее на железную веревку с петлями на концах, и сигнал опасности в голове у Генри взревел громче. Он сразу понял, зачем эта веревка: чтобы связать ему руки. Значит, все еще хуже, чем он думал. Они хотят не убить его, а взять в плен. Ну уж нет. Пусть даже не мечтают.

– Именем короля вы арестованы до выяснения дальнейших обстоятельств вашего дела. Положите лук на землю и медленно поднимите руки. – Кудрявый словно только сейчас вспомнил, что второй рукой по-прежнему прижимает к груди открытый ящик, захлопнул его и хотел убрать обратно в свою холщовую сумку, но ящик не лез, углы цеплялись за края сумки, и кудрявый протянул ларец толстяку: – Подержите и не мешайте.

Он шагнул в сторону Генри, сжимая в руке серебристую веревку.

– Вот, другое дело! Давайте, вы слева заходите, а я справа! – крикнул толстяк и, тыкая перед собой ножом, засеменил вперед.

– Я же вам сказал – не меша…

Две секунды спустя у обоих в правой руке торчало по стреле. Пекарь издал знакомый вопль и выронил и нож, и ларец с камнями. Кудрявый ахнул, схватился за плечо и согнулся пополам. У него было такое потрясенное лицо, будто его ранили впервые в жизни. А тем временем толстяк, спотыкаясь, бросился к повозке, с неожиданным проворством влез на нее, столкнул рыжего в снег и со всей силы дернул ремни, привязанные к морде лошади. Животное всхрапнуло и потрусило вперед.

– Давай, кляча! Быстрей, господин посланник, он же нас прикончит! – Толстяк рывком втащил кудрявого на повозку, сильнее потянул за ремни, и лошадь побежала. – А ты, зверюга, еще поплатишься!

– Эй, не грубите моей лошадке! – крикнул рыжий из сугроба у обочины. Потом выбрался из снега и нетвердо встал на ноги. Повозка, подрагивая так, будто сейчас развалится, все быстрее катила в сторону деревни. – А хорошо ведь начинался денек. Да убери ты лук, я что, выгляжу как человек, который хочет тебя убить?

Он развел руками, и Генри, следя за ним внимательно, как за зверем, молниеносно убрал лук за плечо и вытащил нож. Этот человек был совсем странный – он не пытался ни напасть, ни сбежать.

– Ну, уже лучше, – с сомнением глядя на нож, протянул рыжий. – Кстати, хочешь совет? Вали из этой деревни. Они про тебя такую историю выдумали, ты бы слышал. Якобы ты прикосновением убиваешь, как тот тип из сказки. Ха! Придумают же! И за что они на тебя так взъелись? Украл что-нибудь? Не с той девчонкой встречался? – Рыжий шагнул ближе, и Генри с силой сжал нож. – Да ты просто душа компании, приятель.

Генри перевел взгляд на камни, раскатившиеся по дороге.

– Ну уж нет, я их брать не буду, – хмыкнул рыжий, будто отвечая на его мысли. – Еще скажут, что украл, а мне это надо? Захотят – вернутся, хотя выглядят эти штуки как обычные булыжники. Ладно, ярмарка уже началась, а мне еще надо свою повозку найти. Удачи, приятель. Если за тобой придут – не попадайся.

И с этими словами он развернулся и побрел в сторону деревни, даже не оглядывался, будто не боялся, что Генри может бросить нож или выстрелить ему вслед. Шел он как-то странно, будто левая нога у него не шевелится. Потом достал что-то из кармана, поднес ко рту, и послышались жизнерадостные дробные звуки, как если бы кто-то решил подражать пению птиц, дуя в железную трубу.

Генри со смутным беспокойством смотрел ему вслед. Странно как-то… Отец всегда говорил, что люди опаснее любого зверя: свирепые, тупые, жестокие, одержимые жаждой убивать всех, кто, вроде Генри, отличается от них в лучшую сторону. Генри потряс головой, чтобы не думать. Далеко же он забрался, если охотники еще не нашли его. Но теперь надо возвращаться и бегать от них до заката, а то скажут, что он нарушает уговор.

Тут взгляд его снова упал на камни, раскатившиеся по дороге, – почему-то его к ним так и тянуло. Он присел на колено рядом с одним из них, осторожно взял, и ему вдруг так захотелось тронуть его голой рукой, это желание вспыхнуло в голове ярко, как молния, и он зубами стянул перчатку. Отец говорил, его дар зачахнет, если его не тренировать, и Генри часто уничтожал камни, деревяшки, кости животных – что под руку попадается, – но никогда еще этого не хотелось так нестерпимо. Он сжал на камне пальцы. Тот начал нагреваться, почернел и рассыпался в пепел, все как обычно, с любой вещью это происходило в его руках, а потом…

Генри вскочил и, больше не глядя на камни, повернул в лес, сбивчиво убеждая себя, что ничего странного не видел.

* * *

Когда он разжал руку, пепел упал на снег и вдруг сложился в четкий, яркий контур оскаленной волчьей пасти – и исчез, будто впитался. Генри поворошил снег – ничего. Пепел пропал без следа.

* * *

Еле передвигая ноги, Генри брел вверх по склону, вдоль следов барса и своих собственных. Он озирался на каждом шагу, вслушивался в лес, но нигде не было ни движения. Охота идет до заката. Это правило, которое никогда не нарушали ни он, ни те, кто приходил за ним. На дороге сильно шумели, да и он оставил следы, охотники давно должны были его найти. Генри уже почти дошел до того, чтобы крикнуть: «Эй, я здесь, куда вы запропастились?» – но потом придумал кое-что получше. Осторожно, короткими перебежками, он вернулся туда, где все началось, – к каменистому берегу, под которым прятался. Там, где кончались голые камни и начинался снег, было месиво следов, и Генри долго стоял, разглядывая их. К тем двоим охотникам прибежали остальные, следы много раз перекрывали друг друга, они все долго топтались рядом, а потом… Потом куда-то пошли. Это было уж совсем странно. Генри шел вдоль их следов, пока не понял: они ведут в сторону деревни.

Значит, после того как он выскочил из укрытия и погнался за барсом, охотники собрались все вместе и ушли. Не пошли вдоль следов, чтобы найти его или барса. Просто ушли. И что ему теперь делать?

Генри прислонился к стволу сосны, зажимая рану. Ну и денек. Рука, которой он уничтожил камень, до сих пор казалась горячей, будто он обжегся, – такого никогда не бывало раньше. Охотники сами ушли – такого тоже не бывало. Не говоря уже про барса, который просто взял и…

– Так и знал, что опоздаю, – сказал у него за спиной незнакомый голос, и Генри подскочил, хватая лук и стрелу. Под соседним деревом стоял растрепанный старик с клочковатой бородой. Следов вокруг не было, как будто старик просто появился на этом самом месте.

Да уж, действительно – ну и денек.

– Привет, Генри! – Старик приветственно раскинул руки. – Перейду сразу к делу: то, чего все ждали, сбылось! Сивард сказал: «Эта игра однажды продолжится», и день настал! Барс выбрал тебя, а значит, ты – наследник Сиварда и отправляешься в поход за Сердцем, поздравляю! – Голос у него становился все громче, будто он пытался перебудить все зверье в лесу. – Пойдем к твоим родителям, я все им объясню, ты возьмешь вещи и можешь выходить прямо сейчас. А я, Тис, буду твоим помощником в приключениях!

Старик сделал шаг вперед – и в ветку дерева у него над головой врезалась стрела.

– Что ты такое творишь? – возмутился старик и, запрокинув голову, посмотрел на стрелу. – Я рассчитывал на: «Ух ты, Тис, привет, выдвигаемся немедленно!» Ну и молодежь пошла…

– Не подходите ко мне. Убирайтесь. Это мой лес, – пересохшими губами пробормотал Генри. От потрясения он даже забыл, что обещал себе никогда не говорить с людьми.

Старик задумчиво подергал себя за бороду.

– Знаешь, я тебя как-то по-другому представлял. В этом лесу точно нет еще одного Генри? Впрочем, надеюсь, мы… Да что ты делаешь! – завопил он так, что где-то в верхушках сосен всполошились птицы.

Вторая стрела дрожала в стволе дерева в паре сантиметров от его плеча. Генри собирался выстрелить еще разок, для убедительности, но не смог – рана в руке вспыхнула такой болью, что он едва устоял на ногах. Люди явно решили добраться до него, но он им не дастся ни за что, он им не…

– А, я понял, – как ни в чем не бывало продолжал старик. – Если бы у меня вся рука была в крови, я бы тоже, наверное, начал кидаться на всех подряд. Подожди минутку, никуда не уходи.

И с этими словами старик пропал. Просто взял и исчез.

Генри взлетел вверх по склону быстрее, чем косуля, он никогда в жизни так не бегал, даже на охоте, десять секунд – и он уже был на середине откоса, теперь старик его точно не…

В следующее мгновение Генри со всего размаха влетел прямо в него.

– Ты куда? – искренне удивился старик, потирая живот. – Я же сказал: не уходи. И чего ты так на меня смотришь? У меня что, крошки на лице? Так, ну-ка вытяни руку. Лунный камень тебя мигом вылечит. Или это Пушистик? Вечно их путаю.

На этот раз в руках у старика было животное, похожее на рысь, но размером едва ли больше белки. Старик держал его за шкирку, а животное как будто не возражало – висело тихо и сонно, как дохлое, но с открытыми глазами. Генри вжался спиной в ствол ближайшей сосны. Он был храбрым с кабанами, медведями, волками, охотниками, но вот это было уже слишком.

– Стой, куда ты пятишься! Я знаю, дети всегда боятся лечиться, но для этого ведь и нужен волшебник с лечебными кошками! Стой, я тебе сказал. Такой большой мальчик, а боится. Вот, возьми-ка конфету, пожуй пока. – Он вытащил из кармана что-то блестящее и протянул Генри, но тот думал только о том, что лучше: отбиваться ножом или принять свою судьбу. Рука с животным неумолимо приближалась к нему. – А, не берешь конфеты у незнакомых волшебников? Тоже молодец. Ну же, что ты смотришь на меня, как скриплер на костер? Это что, из-за бороды? Зря я ее отрастил. Просто лень было бриться, все равно никуда не хожу. Но ты прав: волшебник с бородой – это странно, вид сразу какой-то дикий. Вытяни руку, последний раз говорю.

Пятиться больше было некуда – Генри уперся спиной в очередное дерево, и тут старик ловким движением посадил зверя ему на рукав. Генри сжался, приготовился, что животное начнет драть его руку, – какие все-таки у людей странные способы убивать, – но зверь сонно улегся животом прямо на рану, пристроив голову ему на плечо. Толстые задние лапы перебрали полушубок около локтя, а потом зверь зажмурился и начал раскатисто, тихо урчать. Генри все ждал боли, укуса, удара, но все было наоборот: боль уходила, будто растворялась в тепле. Потом зверь открыл глаза, извернулся и перепрыгнул на плечо Тиса. Генри уставился на свою руку. Развязал платок. Ощупал плечо.

Раны не было. Исчезла даже кровь, которой был пропитан весь рукав, осталась только едва заметная дырка от стрелы. Генри передернуло. Он даже не сразу понял, что Тиса рядом нет, а когда тот, секунду спустя, появился, животного у него на плече уже не было.

– Я отнес Лунного камня домой, после лечения им надо долго спать, – весело пояснил старик. – А теперь давай представим, что мы только что встретились, и начнем сначала: всегда надо давать людям еще один шанс. – И с этими словами он исчез, появился, раскинул руки и громко сказал: – Привет, Генри! Извини, я немного опоздал. Барс велел появиться, когда он устроит тебе на дороге встречу с людьми, но я так давно не пользовался магией перемещения в большом мире, что забыл, как она работает, а пока вспоминал – опоздал. Ну и ладно, таких новостей можно и подождать, верно? – Он посмотрел на Генри так, будто ждал ответа. – Эй, я же тебе сказал: ты теперь надежда всего королевства. Ну, и где «ура»? Где «всю жизнь об этом мечтал»? – Он раздраженно фыркнул. – Да уж, раньше с героями таких проблем не было. Ладно, начну издалека. Мальчик, что ты делаешь один посреди леса с дырой в руке? Ты спасаешь принцессу? Ищешь клад? Тебя заколдовала ведьма? Может, у тебя в руке был зуб злого паурага, которого ты победил в долгом бою?

О чем он говорит, Генри не слушал, но голос был таким добрым, будто старик не хотел ему ничего плохого, и Генри вдруг подумал: если бы хотел убить, зачем вылечил его руку?

А старик продолжал смотреть на него с непонятной надеждой, как будто Генри должен был что-то сказать, и они, наверное, стояли бы так еще долго, если бы над лесом опять не вспыхнули сторожевые огни. В День Угрозы люди запускали их дважды в день, – наверное, чтобы он точно усвоил урок и не лез к ним.

– О, так сегодня Зимний день! – воскликнул Тис. – Мой любимый праздник! А почему ты не на ярмарке? Так, нам немедленно надо туда, хочу поздороваться со скриплерами и остальными, сообщить им, что я проснулся. Мы быстренько, а потом уже соберем тебя в поход. Пешком идти неохота – ну и снега тут у вас! Давай мне руку. – Он вытянул ладонь в сторону Генри. Тот замотал головой. – А, ну конечно! Как я мог забыть! Маски! Погоди, сейчас я нам что-нибудь подберу.

На этот раз Генри даже не двинулся. Он наконец все понял. Стрела людей была обмазана каким-то ядом, и он сейчас замерзает где-то в сугробе или уже умер, и это все ему просто кажется, а он даже не успел попрощаться с отцом.

– Я на Зимний день всегда в маске дракона, – неразборчиво сказал старик, появляясь снова. К его лицу теперь был привязан разноцветный кусок картона в виде морды какого-то невиданного зверя, и подозрения Генри только окрепли. – Самих их, бедняг, уже не осталось, но лично я считаю, что надо хоть раз в год почтить их память. Тебе даю маску льва. Лев – символ храбрости, а ты, в конце концов, будущий герой королевства. Надевай.

Генри послушался сразу – что уж теперь. Это, наверное, какой-то обычай мира мертвых. Он приложил яркую маску к лицу и завязал тесемки на затылке.

– А теперь дай мне руку, – сказал Тис. – Вот молодец. И не делай такое мрачное лицо, я даже под маской вижу. Сегодня же праздник! Ну, поехали. Раз, два…

Генри закрыл глаза.

В следующую секунду у него будто вырвали из-под ног землю, а потом подложили обратно, но не ту же самую. Вокруг теснились дома, люди, звуки, запахи, огни, он рванулся назад, натолкнулся на какого-то человека, метнулся в другую сторону и понял, что Тис по-прежнему держит его за руку, вцепившись так, будто хочет раздробить ему кости. Эта боль была почти приятной, отрезвляющей. Генри замотал головой, он вдруг понял совершенно ясно – он жив, а вокруг него… Он пригнулся, решая, как вести драку, – вот только никто не закричал. Не выстрелил. Люди стояли, запрокинув головы вверх, и смотрели на огни, которые вырывались из круглой жаровни посреди пло…

Генри вздрогнул. Слово «площадь» возникло в голове так, будто он знал его всегда. Что-то шевельнулось глубоко в памяти – и исчезло.

Отец говорил ему: «Никогда и ни за что не лезь туда, где живут люди. Их деревня – страшное место, каких только ужасов там нет! Если они увидят тебя там – сразу убьют, и не мечтай сбежать: люди, от стариков до детей, всегда вооружены до зубов».

Разноцветные огни освещали площадь, высвечивали столы с какой-то пищей, пучки еловых веток, обвязанных цветными лентами, спокойные, расслабленные позы людей, которые крепко прижимали к себе детенышей, и Генри с первого взгляда понял: ни у кого здесь нет оружия. Он всегда чувствовал опасность, но здесь ее не было, и все эти разноцветные наряды, старые дома, еловые ветки и ленты – это было…

– Ого, – еле слышно выдохнул он.

Тут огни погасли, и люди начали смеяться, махать шляпами, обнимать детенышей, хлопать друг друга по спине. Они не дрались, просто слегка касались, потом кто-то повернулся к Генри и сказал: «С Зимним днем!», и голос у него был веселый, а не угрожающий.

– Подавиться мне своей дурацкой бородой, – медленно произнес Тис, и на этот раз Генри слушал каждое слово: пора было уже понять, что происходит. – Ну и убожество. Ты видел эти дома? Они в землю уже вросли. – Тут старик, кажется, понял, что все еще сжимает руку Генри, и разжал пальцы. – Прости. Я теперь понимаю, с чего ты так перепугался. Я думал, что проспал неделю, ну, может, две. Месяц, самое большее. А на самом деле… Благородный господин, подождите секундочку, – позвал он мужчину, который шел мимо них. – Вы не подскажете старику, сколько лет прошло с потери Сердца?

Тот фыркнул.

– Ты у какого прилавка купил такой крепкий сок, дедуля? Мне бы тоже туда.

– Я вынужден настаивать, – пролепетал Тис. – Сколько прошло времени со смерти Сиварда?

– Да я вообще во всю эту ерунду не верю. Но мой дед говорил, что это все взаправду было. Лет триста назад.

– Триста, – повторил Тис и вдруг обхватил свою картонную голову обеими руками.

– Кто вы такой? – спросил Генри, как он надеялся, угрожающе, но получилось, кажется, довольно жалко. Он мелко, неглубоко дышал, никак не мог вдохнуть до конца. Деревня была совсем не такой, как рассказывал отец, но с какой стати отец бы ему соврал?

Тис не ответил. Он раскачивался из стороны в сторону, как заведенный, и мотал своей драконьей головой.

– Триста лет. Я все проспал. Что у меня за судьба – везде опаздывать. Триста лет! – доносилось из-под маски.

Генри хотел было сказать ему, чтобы перестал стонать и объяснил, в чем дело, но тут натолкнулся взглядом на кое-что слишком знакомое: толпу людей в белых полушубках. Оружия при них уже не было, но он их сразу узнал. Почти все на площади были в разноцветном, но эти были одеты как охотники. А рядом с ними стоял толстяк в маске кабана и с перевязанной рукой.

Один из охотников, невысокий и щуплый, в маске медведя, что-то с жаром говорил толстяку, и Генри сделал несколько шагов в их сторону: вдруг узнает, почему они так рано бросили охоту? Тис все равно стоял на месте, по-прежнему бормоча себе под нос.

– …Пап, да честно, так все и было, вон Сван подтвердит!

Стоявший рядом крупный малый в маске зайца решительно кивнул.

– Так, а теперь послушайте меня, – взбешенным голосом процедил толстяк, обводя взглядом охотников. – И вы все, ребятки. Не было никакого барса, вам ясно? Как будто я своих сыновей не знаю. Хью и Сван это выдумали, только чтобы побыстрее от охоты отделаться и на ярмарку идти, пироги есть. А вы и рады! Упустили нелюдя, а он едва не убил и меня, и господина посланника из столицы, и теперь все узнают, что мы эту тварь тут прятали.

– Пап, но как же барс? Мы думали, ты обрадуешься. – Голос у здоровенного парня в маске зайца задрожал. – Он точно такой был, как в сказке, которую бабушка рассказывала. Огромный и весь сияет.

– Еще раз услышу эту дурацкую историю – без сладкого месяц будешь сидеть, – отрезал толстяк и отошел.

Охотники тут же сгрудились вокруг тех двоих.

– Да ладно, мы ж не злимся, – сказал высокий, худой охотник. – Вы отличную историю выдумали – кому охота в праздник носиться по лесу и стрелять? А вашему папаше так и надо, сам бы давно уже подстрелил нелюдя, а то все время только грозится.

– Точно! Точно! – загалдели остальные.

– Но мы его видели! Барса! – дрожащим голосом сказал здоровяк и вдруг заплакал во весь голос. – Правда! Бабушка рассказывала, что барс однажды вернется и укажет на воина, который Сердце найдет! Вдруг это мы?

Ага. Эти тоже, как и Тис, твердили про какое-то сердце. Но чье? Они что, вырвали у кого-то сердце и спрятали? Жуть какая. Вот это уж точно похоже на папины рассказы.

Что-то холодное вдруг коснулось его затылка, он успел пригнуться в последнюю секунду, и какой-то белый предмет пролетел мимо него, едва задев. Генри обернулся, схватившись за нож, но так его и не вытащил.

Неподалеку от него дети – четырнадцать человек в ярких полушубках и маленьких масках – делали что-то странное. Они зачерпывали с земли снег, сбивали его руками в шары и бросали эти шары друг в друга. Увидев, что он повернулся, пухлый мальчик швырнул в него еще один шар, но на этот раз Генри ушел в сторону заранее, и шар упал на снег.

– Ого! – громко крикнул мальчик. – Как вы так увернулись? Поиграйте с нами, а?

Генри сделал шаг назад, еще один, он пятился все быстрее, но дети обступали его, сходились в кольцо. Кто-то бросил в него шар, и он уклонился, потом снова и снова, дети подпрыгивали, кричали: «Ну пожалуйста, хоть пять минут!» Он замер, не зная, что делать. Снежные шары летели все чаще, и он перестал уклоняться, просто втянул голову в плечи и зажмурился. Охотники стоят совсем близко, если он сделает что-то не так, сразу заметят. Надо просто потерпеть – детеныши, наверное, так учатся охоте, это просто снег, а не камни, так что ему повезло, и…

– Кажется, он не очень хочет с вами играть, детки, – произнес голос Тиса. – Я видел, в том углу площади начали партию в колесо дракона. Думаю, вам стоит пойти и показать, кто из вас самый быстрый.

Галдеж и шаги унеслись прочь, и Генри открыл глаза. Он вдруг понял, что закрывал голову руками.

– Извини, я увлекся своим возмущением и потерял тебя из виду. Ты очень странный парень, Генри, – грустно сказал Тис. – Но тут оказалось, что ты странный парень в странном мире, так что все в порядке. Послушай, ты ведь знаешь сказку о Сердце волшебства? Нет? Да уж, все будет не так просто, как я думал. Но у нас все получится, ясно? А теперь надо приободриться. Будешь конфету? Ладно, сам съем. – Он развернул блестящую бумажку, сунул под маску круглую штуку и начал жевать.

Больше всего Генри хотелось во весь голос заорать: «Что, что тут вообще происходит?» – но это явно был плохой план. Надо как можно скорее попасть домой и выяснить у отца, зачем он так жутко описывал ему людей.

– У меня там, в лесу, туша кабана валяется… – Генри прокашлялся. – Давайте мы туда вернемся, я вам половину отдам, и вы уйдете.

Тис наклонил свою драконью голову набок. Глаза старика в прорезях маски казались очень добрыми, даже отец никогда так на него не смотрел.

– Я бы правда решил, что ошибся и ты не тот, кто мне нужен, но… Ты же видел в лесу огромного сияющего барса?

А, так вот в чем дело…

– Вы за ним тоже охотитесь? Так я вам его поймаю, и тушу тоже пополам поделим, только верните меня обратно. Мясо у него, думаю, так себе, но если он на вкус, как рысь, то есть вполне можно.

Глаза старика будто стали в два раза больше, и Генри поспешил добавить:

– Шкуру тоже себе возьмете. Ну как, договоримся?

Тис пару секунд стоял, вытаращив на него глаза. Потом медленно сказал:

– Давай-ка пройдемся. Я уже понял, что в мире людей все плохо, но хочу уточнить насколько.

– Знаете, а берите его целиком. Я вам его за полдня изловлю.

Тис со свистом втянул воздух.

– Нам надо поговорить. Когда закончим, верну тебя туда, откуда забрал, по рукам?

– По чьим рукам? – насторожился Генри, продолжая оглядываться во все стороны.

– Что, даже язык у людей изменился? В мое время это значило «договорились».

И с этими словами Тис развернулся и нырнул в толпу. Генри оставалось только брести за ним. Сначала он шарахался от прохожих, а потом перестал – никто не бросался на него, а некоторые кивали или приподнимали шляпу. Он сначала думал, что под шляпами они прячут оружие, но там и вовсе ничего не было. Несколько человек закричали: «Эй, парень, отличная маска!» Генри поежился. С ним творилось что-то странное – как будто все, что он знал о людях, вдруг взяло и перестало работать.

– Ты что, с кем-то тут в ссоре? – на ходу повернулся к нему Тис. – Вид такой, будто так и ищешь, кому бы дать по лицу. Разожми кулаки, Генри. Я уже понял, что, пока меня не было, люди стали как-то грубее. Но ты теперь герой, а герои не опускаются до драки, если можно решить дело словами. И кстати, в следующий раз не стреляй в волшебника, прежде чем он успеет открыть рот.

Генри сделал вид, что не слышал.

Вдоль краев площади теснились разноцветные навесы, и под каждым что-то происходило. Под одним стояло косматое животное – овца, вспомнил Генри. Мужчины зачем-то по очереди пытались оторвать ее от земли, а овца невозмутимо что-то жевала.

– Силачи, не проходите мимо! – кричал человек в маске голубя. – «Подними овцу» – любимое развлечение наших дедов! Помните, Джонни Мощный однажды ее даже подбросил?! Ну, молодец, Остин, выше, выше давай! Чтобы на вытянутых руках!

Мужчина под навесом, пыхтя, подтянул овцу повыше – и уронил на землю. Та издала короткий возмущенный звук, подошла к миске и чем-то захрустела.

– Что ж ты, Остин! Мало пирогов, что ли, съел? Иди подкрепись, за такой подъем я тебе приз не отдам! Ну, следующий! Кто затмит славу Джонни?

– Ну и жуть, – пробормотал Тис. – Разве такие развлечения были в мое время на ярмарках?

– А если я подброшу эту овцу, вы меня отпустите? – на всякий случай попытался Генри, но Тис только застонал и пошел дальше.

Под другим навесом двое неуклюже лупили друг друга, а другие люди подбадривали их криками. Потом был не навес, а что-то странное – дети с чудовищным скрипом толкали большой железный круг с разноцветными железными фигурами лошадей, раскручивали его и вскакивали сверху, – и в голове Генри вдруг вспыхнуло слово «карусель». Он же никогда не видел такой вещи, так откуда он мог знать, что это?

И тут Тис издал радостный вопль, ткнув пальцем в сторону железного круга:

– Я помню мастера, который ее сделал! Такой у него был дар – строить карусели. Над ним даже смеялись, потому что это явно не тот дар, о котором всякий мечтает, – лучше всех делать железных лошадок и круги, на которых они крутятся. Но гляди – прошло триста лет, а она все еще работает! Пошли покатаемся. – И он за рукав потянул Генри к железному кругу.

Тот прикосновение стерпел, даже не отбил руку старика, но и к карусели, ясное дело, не подошел: вдруг это все-таки ловушка.

– Ты какой-то пугливый. Если скажешь, что и каруселей боишься, я тебя превращу в лягушку, – веско сказал Тис.

– А вы можете? – уточнил Генри.

– Несомненно. Залезай. Мне нравится вот эта, гнедая. А ну-ка, ребятки, раскрутите нас получше, старичок триста лет не катался!

Генри, холодея от ужаса, протиснулся мимо детей и сел на большую черную лошадь. Краска на ней облупилась и облезла, понять, что это лошадь, можно было только по форме, но сидеть на ней оказалось неожиданно удобно. Дети засмеялись, показывая на них с Тисом, и начали всей толпой толкать железный круг.

– Спасибо, детки! – бодро сказал Тис, вертя головой во все стороны, как будто пытался смотреть сразу на всех. – А в благодарность я расскажу вам историю про Сердце волшебства, хотите?

– Да! Да! – закричали отовсюду.

Отец всегда говорил: детеныши людей еще злее, чем взрослые, но эти казались безобидными, как щенки. Еще одна ложь. Генри нахмурился.

Тис внимательно посмотрел на него и начал мягким, незнакомым голосом, – как будто каждое слово отмывал, чистил до блеска и уж потом красиво выкладывал в воздухе:

– Даже у величайших из нас есть свои причуды – и самый великий волшебник на свете издавна любил путешествовать в виде барса. Однажды он решил создать королевство, где у людей будет все, что только можно пожелать, – прекрасная природа, огромные богатства, существа, которые будут во всем им помогать. Но самое главное: он подарил первому правителю этого королевства предмет невероятной силы, ценнее которого нет ничего на свете, – его называли Сердцем волшебства.

Карусель крутилась все быстрее. Первые секунды Генри чувствовал себя, как в ловушке, но потом стало лучше, почти приятно. Он посмотрел наверх: бледно-серое небо тоже будто кружилось. Было еще рано, но, как всегда зимой, сумерки притаились глубоко в небе, словно ждали удобного момента, чтобы накрыть все вокруг. Дети смеялись и толкали карусель – и сигнал опасности в его голове вдруг взял и оборвался окончательно. Он почти не слушал Тиса, слишком был потрясен ужасной мыслью: ему здесь нравилось.

– Барс верил: люди становятся счастливыми, когда чувствуют себя особенными. Сердце хранилось в королевском дворце, и его сила наделяла каждого новорожденного особым даром, который проявлялся со временем: делать музыкальные инструменты, или оживлять взглядом цветы, или рисовать, или лечить прикосновением – на каждое дело был свой мастер. И все было хорошо, пока на трон не взошел король Освальд. А теперь, детки, расскажите-ка мне, что было дальше?

– Освальд был злой король! – крикнул один мальчик. – И больше всего на свете боялся умереть.

– Он хотел стать бессмертным, – прибавила девочка с длинными волосами и, пыхтя, подтолкнула карусель.

– И тогда один злой волшебник сказал ему: «Если ты Сердце волшебства тронешь, любое желание исполнится, это же самый сильный предмет в королевстве!»

– Король его тронул и загадал желание, и оно сбылось. Он себя даже мечом ткнул, а рана тут же срослась, он ведь теперь бессмертный был!

Лица детей мелькали мимо, сливались, теперь Генри уже не мог различить, кто что говорит, – голоса неслись сразу со всех сторон.

– Но Сердце после этого ослабело и совсем тусклое стало – и дары у людей ослабели.

– Освальд подумал: «Ну и хорошо, так они меня лучше слушаться будут!» И решил еще одно желание загадать, чтобы Сердце совсем погасло и все навечно бездарными стали. Но тут появился Сивард!

Дети сразу загалдели громче, повторяя это имя.

– Он был герой, и он хотел, чтобы Сердце опять для всех светило, и у каждого был дар. Барс ему подсказал, где Сердце можно спрятать, чтобы Освальд его никогда не смог найти. И Сивард пошел в поход.

– Но Освальд разозлился и послал за ним вдогонку своего лучшего воина, разрушителя, – громко сказала девочка с длинными волосами. – И мой папа говорит: чудовище, которое в нашем лесу живет, такое же, как разрушитель из сказки.

Генри показалось, что ему за ворот насыпали снега. К счастью, никто на него не смотрел, дети беспокойно переглядывались между собой. Они перестали крутить карусель, и мир тут же стал вращаться медленнее.

– Вас, наверное, чудовищем пугают, чтобы вы кашу хорошо ели? – с улыбкой спросил Тис.

– Нет, – неловко сказал мальчик в красной шапке, пиная ногой снег. – Оно настоящее. Мой брат говорит, его сегодня ранили, и оно теперь на нас еще год не нападет.

Генри едва не подавился воздухом. Что за ерунда? Он никогда в жизни не собирался на них нападать. Это они завидуют его дару, поэтому хотят его убить, так отец говорил.

Карусель остановилась совсем.

– Ты, наверное, что-то перепутал, малыш, – фыркнул Тис. – А вы толкайте, толкайте карусель, ребята, – дедушка хочет побыстрей кататься. Разрушитель был только один, в сказке про Сердце волшебства. Таких, как он, больше не было и, надеюсь, не будет.

– А что он сделал? – севшим голосом спросил Генри.

– Он был очень злой, – хмуро сказал мальчик в зеленой шапке с острым верхом. – Что ни тронет, оно в золу превращается. Мама говорит, если я не буду мыть руки перед едой, он ночью ко мне заберется и напугает.

Генри сжал зубы. Так люди, получается, выдумали целую историю, только чтобы оправдать свою зависть к его дару! Якобы он такой же, как тот выдуманный тип, и поэтому его надо убить. Очень смешно. Да его дар – мечта любого охотника, он ему жизнь много раз спасал!

– Сивард успел спрятать Сердце, но тут его догнал разрушитель, у них была битва, и они смертельно друг друга ранили, и оба погибли, – неуверенно сказал мальчик в красной шапке и слегка подтолкнул карусель.

– И дары у всех совсем исчезли. Потому что Сердце теперь было так запрятано, что его волшебство до людей не долетало. И все волшебные существа тоже спрятались: и волшебники, и русалки, и Худое Пальтишко, и даже Барс, и никто их больше не видел.

– Зато Освальда прогнали из дворца, и он больше не был королем, – довольным голосом сказал мальчик в маске лосенка.

– Но только Сивард и Барс знали, где Сердце спрятано. Сивард умер, а Барс больше не появлялся. И даров у людей больше никогда не было. Конец, – вздохнула девочка с длинными волосами.

– Нет-нет, не конец! – Тис важно поднял палец. – Помните, детки, что Сивард перед смертью сказал?

– «Однажды эта игра продолжится!» – перекрикивая друг друга, завопили дети, и настроение у них тут же исправилось.

– Точно! – Тис выпрямился во весь рост, потом вспомнил, что он все еще на лошади, слез с нее и выпрямился еще раз. – А теперь я вам открою секрет, хотите? Этот день настал! Барс указал наследника Сиварда, который найдет Сердце, и он – из вашей деревни! Здорово, правда? Ваша деревня прославится как родина героя, так что давайте крикнем: «Ура!» Должен же я это хоть от кого-то сегодня услышать!

Дети нерешительно переглянулись.

– Это же сказка, – наконец сказал мальчик в красной шапке. – Не было на самом деле никакого Сердца.

– Что?! – заорал Тис и стукнул кулаком по ближайшей железной лошади. – Сказка? Да я сам там был!

– Дед, ты что детей пугаешь? – уныло сказал какой-то мужчина, подходя к карусели. – А ну-ка иди отсюда.

– Пугаю? Да я волшебник! Моя работа – веселить детей! Не верите? Я вам сейчас покажу, смотрите…

Но прежде чем он успел закончить, мужчина толкнул его с такой силой, что Тис отлетел на пару шагов и сел в снег. Генри подскочил к нему и зачем-то поднял – старик с головой дракона выглядел нелепо, сидя на снегу, он будто поверить не мог, что его толкнули. А мужчина уже повернулся к детям.

– Пошли отсюда! – рявкнул он. – Покатались, и хватит, эта штука уже старая, а имущество беречь надо.

– Я, наверное, разучился с детьми разговаривать, – глухо пробормотал Тис из-под маски. – Хорошо хоть, они мою дурацкую бороду не видели. – Он медленно повернулся к Генри, и тот увидел, что глаза старика в прорезях маски как-то странно, влажно блестят. – Можешь себе представить? Они думают, это сказка.

Генри был уже почти готов сказать, что обо всем этом думает он сам, когда неподалеку раздались громкие крики. Он напрягся, хватаясь одной рукой за лук, а второй за нож – по ходу драки решит, как лучше отбиваться, – но вдруг понял, что крики радостные, а не злобные.

Люди смеялись. Этот звук был таким веселым, от него словно воздух звенел, и Генри пошел туда. Он спиной чувствовал, что Тис идет за ним, продолжая ворчать. Еще час назад он скорее воткнул бы нож в самого себя, чем повернулся спиной к человеку, но приходилось признать: если б Тис хотел его убить, давно бы уже это сделал. Эта мысль была такой странной, угловатой, будто не помещалась в голове, и Генри решил, что пока лучше вообще ни о чем не думать. Успеет.

* * *

В том углу площади, куда они пришли, стояла покосившаяся повозка с привязанной к ней и тоже словно бы покосившейся лошадью, а на повозке, тоже слегка накренившись, стоял человек в маске лиса. Над маской торчали рыжие волосы.

– А теперь мне нужен один доброволец из толпы. Идите сюда, красавица.

Он протянул руку, и девушка в маске цапли, уцепившись за нее, поднялась на повозку, едва не уронив рыжего парня, – она весила раза в три больше его. Люди опять засмеялись.

– Милая леди, расстегните шубу и покажите, какое у вас под ней платье. – Девушка-цапля застенчиво расстегнула верхнюю пуговицу шубы и вытянула наружу уголок чего-то серого. – Не очень праздничное, но мы это исправим! Сейчас я попрошу вас всех, драгоценные зрители, хлопать в ладоши и считать вместе со мной до пяти. Уверяю вас: через пять ваших хлопков на этой дивной леди по волшебству окажется ослепительное платье! Вы готовы? Сейчас я закрою ее волшебной ширмой превращений! Раз, два…

И он с головой накрыл девушку чем-то похожим на каркас из проволоки, обтянутый тканью.

– Три, четыре, пять! – досчитали все вокруг, хлопая в ладоши, и рыжий человек поднял ширму.

Девушка была по-прежнему в маске, но теперь на ней было обтрепанное ярко-красное платье. Генри сдавленно выдохнул. Даже после всех приключений сегодняшнего дня это показалось ему невероятным.

– Благодарю, благодарю, господа! Волшебство все еще с нами! – бодро закричал рыжий, раскланиваясь во все стороны. У него был такой задорный, веселый голос, будто созданный, чтобы заставлять людей смеяться.

Тис застонал, вцепившись в торчащий из-под маски край бороды.

– Волшебство? Да они в сговоре, и на ней уже было платье, под этой серой тряпкой! И вот это волшебство? Да триста лет назад этого прохвоста бы гнилыми сливами закидали! А они ему хлопают! Я вот могу сделать так, чтобы прекрасное платье появилось на всех, кто тут есть, за одну секунду. Раз!

Тис щелкнул пальцами, и над толпой пронесся нестройный, перепуганный вопль. Все, кто стоял вокруг повозки, теперь были в платьях: мужчины, женщины, дети, рыжий человек с головой лиса и даже лошадь. Люди вокруг так смешно вопили, сталкивались и хватали друг друга за плечи, что Генри почувствовал: у него тоже что-то непонятное начинает происходить с лицом.

– О, вот ты и улыбнулся, по глазам вижу! Для этого и нужно настоящее волшебство. Ладно, не буду портить их убогий праздник. – Тис щелкнул пальцами еще раз, и одежда на всех стала, какой была. – Вообще-то щелкать не обязательно. Это так, для красоты жеста. На самом деле я просто мысленно призываю вещи из собственного хранилища.

– Да, да, это мой новый волшебный трюк! Готов поспорить, такого волшебства вы еще не видели! – крикнул рыжий человек, крепко вцепившись в собственную куртку, будто боялся, что она опять исчезнет. – А теперь еще немного волшебных превращений и появлений! Кстати, господин в первом ряду, что это у вас торчит из кармана? Это, случайно, не чучело голубя?

Человек в первом ряду и правда достал из кармана чучело голубя и замахал им в воздухе, крича: «И откуда оно тут взялось?» Все вокруг засмеялись, а Тис поморщился:

– Скучно. К тому же этот мальчишка злоупотребляет словом «волшебный». Пошли отсюда.

Генри бы не отказался посмотреть еще, но Тис уже несся вдоль прилавков, расталкивая людей. Генри едва его догнал.

– Давайте кое-что выясним, ладно? – на ходу начал он. – Что вам от меня нужно?

– Я же сказал, Генри. Чтобы ты вернул людям Сердце.

– Да, это я уже понял. Что вам на самом деле надо?

– Слушай. – Тис вдруг развернулся и взял его за плечи. Генри стерпел. – В тот раз никто не выиграл, можешь это понять? Когда Сивард умер, дела в этом королевстве пошли совсем плохо, и все волшебники и волшебные существа попрятались. Лично я лег спать, а сегодня утром мне явился Барс. Он сказал, что Освальд уже выбрал своего воина и есть только один человек, который способен победить его и вернуть людям Сердце. И сказал, где его искать.

– Так, может, вам уже пора за ним, а мне домой?

Но Тис продолжал смотреть на него, и до Генри дошло.

– Хотите сказать, что это я и есть? Слушайте, что за глупость? Вы серьезно мне хотите сказать, что увидели во сне говорящего зверя, а я из-за этого должен куда-то там идти?

– Наконец ты уловил суть! Ну как, готов к приключениям?

Кажется, по взгляду Генри старик понял, что именно он обо всем этом думает, потому что махнул рукой и опять помчался вдоль прилавков, ловко огибая прохожих.

– Тогда, думаю, надо перекусить. Переговоры всегда лучше идут после хорошего чаепития. Куда делись все скриплеры? Они же всегда разливали чай на ярмарках Зимнего дня! Ладно, попробуем, на что способны люди. Какие пироги ты любишь?

– Что такое «пироги»?

– Ну ты и шутник. Так, мне нужна монета. Люди после потери Сердца стали такими жадными, раньше на ярмарках все раздавали бесплатно, а теперь требуют монеты, можешь себе представить! Денег у меня с собой нет, но…

Он достал нечто блестящее и круглое прямо из воздуха, и у Генри опять что-то произошло с губами, они будто растягивались в стороны против его воли.

Тис засмеялся:

– Стой тут, сейчас приду. Я уже понял, толкотню ты не любишь.

Генри послушно застыл у стены кривого, почерневшего от времени дома, размышляя, что лучше: сбежать или дальше уговаривать старика вернуть его на место, и тут почувствовал, что кто-то смотрит ему прямо в затылок. Он обернулся и успел заметить человека, который тут же спрятался за чьей-то спиной. Странно было то, что его маска, единственная на всей ярмарке, не была звериной: она была железная, с прорезями для глаз.

– А вот и я. Взял разных – с вишней, марципаном и яблочным джемом. Пошли, вон скамейка. И возьми свой земляничный чай, пока я его не пролил. Кружка просто ужасная. Разве из таких пили раньше! А в залог, что я ее верну, с меня еще одну монету взяли! Куда катится мир!

Они сели на скамейку у входа в один из домов.

– Пироги – ерунда, – мрачно сказал Тис, подсовывая куски под маску. – То ли дело раньше! А ты почему не ешь? Перед походом надо подкрепиться!

Генри пожал плечами. Чтобы он прикоснулся к еде людей? Нет, это уж слишком. Вдруг в этом и состоит их план: отравить его, а старик просто отвлекал внимание. Странный план, конечно, но…

– Ладно, как хочешь, – вздохнул Тис. – Сам доем.

Он быстро закинул остатки в рот, зевнул и прислонился головой к стене дома.

– Сивард на своем пути прошел семь испытаний, – опять затянул старик. – Барс хочет, чтобы ты сделал то же самое. Он передал тебе подсказку, как найти место первого испытания. Все просто: пройдешь все семь и узнаешь, где спрятано Сердце. Достанешь его из тайника, и оно снова будет светить для всех. Вот подсказка, запоминай: «Дом тебе укажет путь. Чтобы поиск продолжать, надо головой рискнуть: здесь ее легко сломать».

– Чего?

Тис пожал плечами и зевнул.

– Такие вещи только люди умели отгадывать, а я просто волшебник. Но я уверен, ты справишься.

Генри поставил свою кружку на скамейку и встал с чувством странного, незнакомого сожаления. Пора было со всем этим заканчивать. Старик, кажется, принимал всю эту историю слишком близко к сердцу и оставлять его в покое не собирался.

– Слушайте, вы сказали, что вернете меня назад, когда мы поговорим. Я вас послушал, а теперь хочу обратно в лес.

– Подожди, я же тебе все объяснил! Ты будешь новым Сивардом, Генри. Это огромная честь, и, раз Барс тебя выбрал, ты должен идти.

– С чего? Это все как-то глупо.

– Спасти свою землю от убожества и разрушения – глупо? Что ты за парень такой! – Тис ударил себя по коленям. – Да любой в твоем возрасте мечтает совершить подвиг, тебе этот подвиг на блюдечке приносят, и ты отказываешься? Отличного героя Барс выбрал! Я начинаю думать: может, он тоже за эти триста лет с ума сошел? А ну стой, куда пошел? Сядь обратно. Сам знаешь – от меня не сбежишь.

Генри крепче сжал на плече лук и наклонил вперед голову, как лоси перед атакой, но Тис вдруг засмеялся:

– Тебе кажется, что у тебя угрожающий вид? Позволь разочаровать, дитя мое, – ты один из наименее страшных людей, каких я встречал за свою долгую жизнь. И знаешь что? – Тис шагнул ближе. – В глубине души ты не хочешь отсюда уходить. Я все уже понял: с тобой случилось что-то плохое, и после этого ты боишься людей. Но все дело в том, что на самом деле они тебе нравятся.

– Неправда.

– Правда, Генри. А теперь сядь на эту уродливую, криво сколоченную скамейку. Вот раньше были скамейки! – Тис зевнул, голос его стал совсем смазанным, сонным. – Мы будем тут сидеть, пока ты не согласишься идти в поход.

– Я не соглашусь, – огрызнулся Генри, но Тис посмотрел на него так, что он сел.

– Люди в среднем живут по семьдесят лет, а волшебники дотягивают и до тысячи. Кажется, я знаю, кто сдастся первым.

Генри отвернулся от старика и уставился на беспокойную, ни на секунду не останавливающуюся толпу. Хуже всего было то, что старик был прав: ему тут нравилось. Но почему тот никак не может объяснить, чего ему на самом деле надо? Генри повернулся, чтобы спросить еще раз, и понял, что старик спит, прислонившись затылком к стене.

Может, разбудить и послушать его странную историю еще раз? Но скоро закат, отец будет ждать его с охоты. Если он успеет уйти достаточно далеко, старик, может, его и не найдет. На секунду Генри почувствовал острую, непонятную грусть и, чтобы не думать о ней, встал и, засунув руки в карманы, пошел прочь.

Глава 2

Человек с железным лицом

Пять минут спустя Генри стоял посреди площади, вертя головой, как сова, высматривающая мышь. Оказалось, сюда ведет далеко не одна улица, их много – и по какой ему идти, чтобы попасть домой? Все одинаковые. Люди толкали его на ходу, и он никак не мог сосредоточиться, к тому же ему по-прежнему казалось, что за ним наблюдают, но, сколько он ни оглядывался, человека в железной маске больше не видел.

– …Не нужны нам тут посланники! Пожалуйста, мистер Прайд, как доброго человека вас прошу – не надо вызывать! – сказал один прохожий другому.

Генри замер: у обоих прохожих правая рука была на перевязи.

– Я же отличное решение предлагаю! – продолжал толстяк в маске кабана. – Мы просто всей деревней соберемся и убьем его, а вы уедете отсюда и сделаете вид, что не приезжали. Если посланников вызовете, вы подумайте, какой удар для доброго имени нашей деревни! Нас на все королевство ославят!

Генри пошел за ними, стараясь держаться у толстяка за плечом. Это как на охоте: когда видишь дичь, больше ни на что отвлекаться нельзя.

– Никто никого убивать не будет, – сердито сказал кудрявый человек в маске оленя. – Его надо отвезти во дворец. Как вы не понимаете – даже если он и есть тот самый, нельзя же убивать только за это! Он ведь никому зла не сделал, к тому же он единственный человек в королевстве, у которого, по непонятной пока причине, есть дар – пусть плохой, но…

– Да он же взбесился! Он нас чуть не убил!

– О нет. Слушайте, я уже говорил: раны чистые, аккуратные, даже крови было мало. Стрела не попала ни в мышцы, ни в кость, вошла неглубоко. И главное: у нас обоих раны совершенно одинаковые. Вы понимаете, что это значит?

– Что он бешеная зверюга, которая за три секунды чуть не прикончила сразу двоих?

– Нет. То, что он отличный стрелок. Если б он хотел нас убить, он бы убил. Я мог поговорить с ним, все выяснить по-человечески, а повел себя, как последний болван, и упустил шанс. Надо было слушать Джетта.

Толстяк неспокойно, натянуто рассмеялся:

– Это кто? Грязное, хромое отродье, которое требует с меня три медяка за ущерб, нанесенный его полудохлой кляче?

– Слушайте. – Кудрявый остановился так резко, что Генри едва не влетел в него, но вовремя сделал вид, что разглядывает какой-то прилавок. Оказалось, спрятаться в толпе куда легче, чем он думал. – Я знаю, что вы попрятали почтовых птиц со всей деревни.

– Не нужны нам тут посланники, – вкрадчивым, будто размякшим голосом сказал толстяк. – Вы чего, не понимаете? Мы десять лет от королевского совета скрывали, что этот нелюдь тут обитает. Они наверняка меня за это с поста старейшины сместят. Давайте так сделаем: я вам дам пять фунтов лучшей оленины, а вы уедете и забудете про нас.

– Да вы что?

– Десять фунтов.

– Как вам такое в голову пришло?

– Понимаю. Пятнадцать.

– Послушайте, Йенс, я не отступлюсь.

– Ясно. Простите. Двадцать пять фунтов и шапку из северной лисы.

– Да наплевать мне на вашу оленину! – рявкнул кудрявый так, что люди вокруг начали оборачиваться. – Мне надо найти юношу и камни! Где, кстати, ваш племянник, которого вы послали за ларцом с камнями?

– Господин посланник, малец говорит, пока он прибежал, там уже не было никакого ларца. Точно вам говорю: ваш ящичек или рыжий калека к рукам прибрал, или нелюдь.

Кудрявый еле слышно застонал:

– Говорил же он мне – держать камни крепче! Какой же я идиот. Так, я в последний раз спрашиваю: вы мне дадите почтовых птиц, чтобы вызвать отряд?

– Нет, господин посланник. И лучше б вам согласиться на оленину, честное слово. – Теперь толстяк говорил совсем тихо, Генри едва различал слова. – Вы ведь далеко на севере, и совсем один, а нас – целая деревня. Нам надо, чтобы все шито-крыто было, понимаете? Мы все вместе соберемся завтра утром и прикончим нелюдя, и папаша его ничего нам не сделает! Парень сам нарушил условия сделки, напал на людей. Сейчас зима, тело мы спрячем, и даже если вы потом вызовете своих, никто в вашу историю не поверит. А до этого, мой вам совет: веселитесь, наслаждайтесь праздником и не думайте об этой истории.

– Вы мне что, угрожаете?

– Я дружески предупреждаю. Вы ведь такой молодой. Вам надо домой, к семье, живым и невредимым. А оленина хорошая. – Толстяк наклонился ближе к его уху: – Пожалеете, если не возьмете.

Кудрявый собирался что-то ответить и вдруг вскинул голову, как зверь, который почуял добычу. Генри уже приготовился прятаться, но кудрявый повернулся совсем в другую сторону.

– Что это за звук?

– А, это, – с облегчением махнул рукой толстяк. – Это у нас старинный предмет на ярмарке разыгрывают. Хотите посмотреть?

Кудрявый тут же рванул в ту сторону, толстяк не отставал ни на шаг, и Генри заспешил за ними. Он все решит. Подберется ближе и дослушает, что они хотят сделать, все будет хорошо, он все сделает, все будет…

Генри сглотнул. Толпа перед прилавком, куда они пришли, на добрую половину состояла из охотников в белых полушубках.

– Итак, напоминаю для тех, кто только что подошел. Главный конкурс нашей ярмарки, – говорил человек в маске ястреба. – Вы все знаете: три дня назад скончалась старая госпожа Торвальдсон, мир ее праху. Она всю жизнь хранила старинный предмет. Для чего он нужен, никто уже понятия не имеет, но вещь на вид дорогущая. Детей у старушки не было, и она завещала разыграть предмет на нашей ярмарке – он достанется лучшему стрелку. Она верила, что чудовище, живущее в наших лесах, надо не просто пугать раз в год, его надо убить, пока оно не убило нас. Кто согласен со старушкой?

Мужчины в толпе заорали, вскидывая вверх кулаки. Генри поежился.

– Уверен, однажды это кому-то удастся. А пока что покажите свое искусство здесь! Кто попадет стрелой вон в тот флюгер на крыше, получит приз!

В воздухе стоял странный звон чего-то тонкого и стеклянного, и этот звук добрался до сознания Генри даже сквозь страх. Он на секунду перестал следить за кудрявым и посмотрел туда, куда глядели все. На столе стояло небольшое стеклянное дерево со стеклянными же цветами. Генри в жизни не думал, что бывают предметы такой красоты. От ветра цветы постукивали друг о друга и звенели на разные голоса. Потом Генри понял, что ветра не было.

Охотники в белых полушубках со смехом толкали друг друга в бока, потом один взял со стола лук и выстрелил в сторону здания, на котором зачем-то торчал железный петушок. Стрела перелетела через крышу. Генри бесшумно фыркнул и расправил плечи. Если они так стреляют, неудивительно, что он все еще жив. Он выкарабкается из этой истории, вернется в лес, отец ему все объяснит, и все будет хорошо, как раньше. Все будет в порядке.

Он как раз успел повторить это себе раза четыре, когда услышал за гомоном и криками мужчин странный для такого места звук: тихий плач – так скулят детеныши животных, когда хотят есть. Генри завертел головой и увидел: неподалеку на крыльце дома сидела девочка, еще маленькая, ростом едва ли ему по пояс. Остальные дети были в масках, а у этой на лице просто были нарисованы углем усы и крапинки, что-то похожее на морду маленькой рыси. Точнее, можно было догадаться, что раньше так и было: девочка вытирала кулаком слезы, размазывая их по лицу вместе с углем.

Как-то это странно… Генри убедился, что кудрявый и толстяк по-прежнему на месте, и протолкнулся через толпу к крыльцу. Он любил издалека наблюдать за животными и знал: если детеныш скулит, а взрослые особи поблизости, они начинают его утешать, облизывать, искать ему еду. Но что-то было непохоже, чтобы этого детеныша кто-то собирался кормить. Судя по тому, что от слез промок даже воротник куртки, девочка сидела так уже довольно долго.

Генри подошел ближе и остановился перед ней. Пошел снег – первые легкие хлопья замельтешили в воздухе.

– Твои родители ушли за добычей и скоро вернутся? – спросил он, стараясь не слушать голос отца, который орал ему в ухо: «Что, что ты делаешь?»

Они вечно из-за этого ссорились. Если Генри находил звериных детенышей, у которых умерли родители – от его стрелы или от драки с собственными врагами, – он начинал подбрасывать им еду: вдруг выживут. Отец говорил: если они такие слабые, что сдохнут, то туда им и дорога, но Генри думал: они же маленькие, а драка должна быть равной. Когда они вырастут, он с ними сразится, вот тогда это будет честно.

Девочка посмотрела на него опухшими глазами и покачала головой.

– Ты хочешь есть? – уточнил Генри. Та опять покачала головой. – А что тогда?

Она ткнула пальцем в сторону прилавка, вокруг которого охотники свистели, подбадривали друг друга и сыпали стрелами в сторону железного петушка.

– Я просила папу его выиграть. Он хорошо стреляет, даже два раза чудовище ранил. А он сказал, что приз не для таких бедняков, как мы, и что господин старейшина все равно отнимет. – Она всхлипнула, сильнее размазывая уголь по лицу.

– Ты хочешь эту стеклянную штуку? – переспросил Генри. – И из-за этого плачешь?

Лицо у девочки скривилось, и она заревела с новой силой. Генри беспомощно огляделся. Да где ее родичи? Но никто не подходил.

Генри посмотрел на охотников. Они в петушка так и не попали, это их явно злило, и он вдруг почувствовал, как по лицу расползается улыбка. В конце концов, он же всю жизнь мечтал показать людям, что сильнее их. Это ведь займет всего минуту. Отец вечно твердил, что опасно приближаться к людям, но оказалось, отец врал, так что не страшно. Генри снял с плеча лук, вытащил стрелу – и в следующую секунду железный петушок свалился с крыши со стрелой в гребне.

На секунду стало очень тихо – и тишина была угрожающей. Все повернулись к Генри, и он только успел подумать, что, кажется, сделал ужасную, чудовищную глупость, но тут все засвистели, захлопали руками, и Генри понял: они не сердятся.

– Э, парень-то не промах! Вот ловкач! Зак, это ты, что ли? Не узнал тебя! – закричали отовсюду. – Молодец, Зак! Ну, ты даешь!

Генри ухмыльнулся. Его распирала такая самодовольная радость, какой он в жизни не чувствовал, даже когда ловил самых крупных зверей.

– Ого! – присвистнул Ястреб, бережно поднял стеклянное дерево и протянул ему. – Держи приз, заслужил. И желаю тебе в наступающем году убить чудовище! Джонни, это ты, что ли? Не узнал.

Генри на всякий случай кивнул, взял деревце – от его движения цветы загорелись ярче, зазвенели мягко и странно – и протянул девочке: та шла за ним как привязанная.

– И вытри снегом лицо, оно все грязное, – посоветовал он.

Девочка посмотрела на него так, будто он только что на ее глазах убил самого огромного кабана в лесу и принес ей тушу.

– Спасибо, – охрипшим от слез голосом сказала она, одной рукой прижала дерево к себе, а второй вдруг обняла его за колено.

Генри улыбнулся, выискивая взглядом кудрявого. Хватит развлекаться, пора переходить к делу.

– Ты что, парень, совсем дурной? – К ним протолкнулся хмурый мужчина в маске ворона. – Зачем приз такой дорогущий моей грязнуле отдал? Ну ладно, если отдал, и прав на него не будешь предъявлять, то и спасибо. Где там этот посланник? Они ж за такие штуки кучу денег отваливают! Эй! Идите сюда! – Он вырвал деревце из рук у девочки и потряс им над головой. – Сколько дадите?

Девочка опять начала издавать грустные звуки, и Генри аккуратно выдернул дерево из рук мужчины, дал ей и хотел было отойти, но тут хмурый схватил его за плечо, второй рукой опять выхватывая дерево.

– Ты чего распоряжаешься? Сам сказал – не будешь права предъявлять, вот и вали отсюда.

Генри медленно обернулся. Вот этот человек был похож на тех, которых описывал отец.

– Верни ей эту штуку. Она скулит.

– Тебе какое дело? Сэм, это ты, что ли? – Хмурый дернул рукой в сторону Генри, пытаясь снять маску, но тот, конечно, успел отклониться в сторону. Голос осторожности твердил ему: «Замолчи и скрывайся». Но что-то другое, похожее на охотничий азарт, кричало: «Давай, давай, покажи им, если надо – подерись, ты ведь ничем не хуже их, так пусть они это знают».

Узнать, какой из голосов победит, Генри не успел: кудрявый, который все это время стоял неподалеку, подошел к ним.

– Наконец-то явились! – проворчал хмурый. – Сколько дадите за эту штуку?

– Нисколько. Юноша прав – он отдал приз ей, а не вам. – Кудрявый кивнул Генри и опять повернулся к хмурому.

А толпа тем временем, поняв, что развлечение теперь здесь, собралась вокруг них. Голос осторожности в голове Генри застонал.

– У каждого должен быть хоть один предмет, который не продается. – Кудрявый вытащил из руки хмурого дерево и протянул девочке: – Береги подарок, детка. Отнимут – вызывай меня.

Все вокруг застыли, и по их позам Генри понял: они чем-то поражены, хотя чем, он понятия не имел.

– Сумасшедший посланник, – прошептали рядом.

– Не такой уж и сумасшедший, – громко сказал кудрявый и выпрямился. – А теперь прошу всех вернуться к развлечениям и поздравляю с Зимним днем. Желаю вам в наступающем году выбрать себе другого старейшину. Ваш грозился убить меня, а это, как вы понимаете, преступление, и я доложу о нем в столице. Но я уверен: эта идея принадлежала только ему, а вы все не имеете к ней отношения.

Стало очень тихо, и в этой тишине ясно разнесся стон толстяка:

– Ах ты хитрый мерзавец. Э, да вы чего, ребята! Он же нас опозорить хотел!

Толпа рассерженно зарокотала и повернулась к нему, и Генри понял по их позам, по наклоненным головам – они серьезно разозлились на вожака своей стаи.

– Кстати, я вас сразу узнал и по глазам, и по стрельбе. – Кудрявый посмотрел прямо на Генри, и сердце у того медленно поползло вниз. – Уделите мне пять минут?

Он протянул Генри правую руку со сжатыми пальцами, и тот отшатнулся: вдруг это прием драки? Но кудрявый сразу убрал руку. Издалека доносилась ссора старейшины с людьми, а на них больше никто не обращал внимания. Правда, девочка так и стояла, привалившись головой к его колену – отец, кажется, про нее забыл, – но от нее вряд ли можно ждать вреда.

– Не бойтесь, у меня нет с собой ни оружия, ни наручников. Я просто хочу поговорить. Они ведь не врали, верно? Вы можете уничтожать предметы прикосновением.

Генри настороженно смотрел на него. Глаза у кудрявого были добрые. И он отдал девочке дерево. И пока не нападал. Генри мельком оглядел его полушубок: кажется, карманы и правда были пусты.

– Но знаете, чего я не понимаю? Наследник разрушителя должен быть абсолютным злом, ну, так я всегда представлял. Но вы нас не убили и отдали ребенку свой приз.

Кудрявый вдруг стянул маску и запустил руку в волосы. У него было бледное, взволнованное лицо.

– Понимаете, что-то странное творится, – сказал он. Он говорил с Генри так спокойно, будто они давно знакомы. Так же говорил рыжий человек на дороге. – Два парня из этой деревни утверждают, что видели Барса, но что-то не похожи они на избранных воинов. – Он с сомнением посмотрел туда, откуда доносились крики: «Пап! Чего все на тебя сердятся?»

– Так он правда не просто зверь? Слушайте, я с ним ничего не делал. Мы с ним просто прятались в одном и том же месте. Я в него не стрелял, – торопливо объяснил Генри. Не хватало еще, чтобы они сказали, что он и тут виноват.

Кудрявый повернулся к нему так медленно, будто у него все кости примерзли друг к другу.

– Что? Повторите, что вы сказали?

– Я его хотел догнать, побежал за ним, но даже выстрелить не успел – он куда-то исчез, а я из-за него на вас напоролся.

Кудрявый тяжело сглотнул.

– В сказках Барс всегда приводил героя к тем, кто может ему помочь, – сдавленно пробормотал он, во все глаза глядя на Генри. – Провалиться мне сквозь землю.

Кудрявый продолжал на него странно смотреть, как будто ждал, что Генри сейчас закричит что-то вроде: «О, не может быть, теперь-то я все понял!», но Генри только терпеливо спросил:

– Так в чем проблема-то?

– Да уж, такой сказки у нас еще не было.

Генри застонал и чуть не прижал ладонь к лицу, но вовремя вспомнил про маску.

– Слушайте, да объясните мне, наконец, в чем дело!

И в эту минуту, словно в ответ на его вопрос, над площадью разнесся голос, такой громкий, глухой и странный, что все обернулись.

– Господа и дамы! Прошу минутку внимания.

На повозку, где выступал рыжий фокусник, залез человек в темно-лиловом плаще с капюшоном. Лицо его было закрыто железной маской.

– Эй, приятель, это моя повозка, если ты не заметил! – Рыжий фокусник стянул с головы маску лиса. Вид у него был рассерженный. – Хочешь свои фокусы показывать – ищи другое место.

– Слезь отсюда, – сказал человек с железным лицом.

И что-то такое было в его голосе, что у Генри волосы на затылке встали дыбом. Он знал это чувство. Угроза. Опасность.

Рыжий, кажется, это чувство тоже знал.

– Да, приятель, добро пожаловать на мою повозку. А я пойду поем, хорошего тебе представления, – быстро сказал он и торопливо, приволакивая ногу, слез на землю.

Теперь на повозке с надписью: «Лучший фокус, какой вы видели» стоял только человек в плаще. Но тут над площадью разнесся возмущенный вопль, и в следующую секунду на повозке было уже два человека. Все на площади, кроме Генри, потрясенно ахнули и забили ладонями: Генри уже понял, что у людей это знак одобрения.

– Ах ты подлец! – рявкнул Тис и сорвал с себя маску. Генри даже не представлял, что старик может быть в такой ярости. – Думаешь, я не знаю, почему ты здесь? Избранный под моей защитой, Освальд. Ты ему ничего не сделаешь. А вы прекратите хлопать, все серьезно!

Люди захлопали сильнее, и Тис побагровел так, будто в горле у него застряла рыбная кость.

– Ну что ты, в твоем возрасте не стоит так волноваться, – спокойно сказал человек с железным лицом. – Меня не волнует, кого там выбрал Барс. Я про них уже слышал, и знаешь, с такими героями вы далеко не уйдете. Я пришел за своим новым воином – имею полное право, разве нет? Его хорошо спрятали, но глупо было думать, что я не найду того, кто унаследовал силу разрушителя.

– Что ж раньше не нашел? – перебил Тис.

– Сам знаешь, на детей магия поиска не действует. Но вчера ему исполнилось шестнадцать, так что…

Тис растерянно нахмурился и потер бороду.

– Уверен, что не ошибся? Не могут оба быть из одной деревни.

– Ему покорился огненный камень. – Человек с железным лицом, которого Тис назвал Освальдом, пожал плечами и ткнул пальцем прямо в сторону Генри. – Он стоит вон там. Юноша в белом полушубке и маске льва.

Вот тогда и надо было бежать. Надо было хоть что-то сделать, но Генри не сдвинулся с места, потому что поймал взгляд Тиса. Тот смотрел на него застывшим, потрясенным взглядом, будто Генри – невиданный зверь, который сейчас разорвет его на клочки, и сердце у Генри так противно сжалось, что он, как последний идиот, пропустил момент: чья-то рука из толпы сорвала с него маску, и в ту же секунду раздался сдавленный, потрясенный крик толстяка:

– Это же… Это он! Нелюдь! Прямо здесь!

Отголоски его крика прошелестели по плотно сбитой толпе, и все маски медленно повернулись к Генри.

– Молчать! – вдруг рявкнул человек с железным лицом, и что-то такое было в его голосе – он остановил бы даже стаю волков.

Все замолчали. Снег шел все чаще и чаще, большие мягкие хлопья подпрыгивали и кружились в воздухе легко, как пепел.

– Так вот оно что, – протянул Освальд и переплел пальцы рук. Даже перчатки у него были обшиты железными пластинами. – Значит, вот что Барс придумал. Решил выбрать моего наследника, чтобы тот сражался на его стороне. По какому же это праву? – Железная маска повернулась прямо к Генри, и Освальд вытянул вперед руку: – Пойдем, Генри. Не слушай старика. Он трус, ничего хорошего от него не жди. Все просто: ты поможешь мне уничтожить Сердце, а я за это дам тебе такую власть, о какой ты и мечтать не мог. Используешь свой дар в полную силу. Я ведь знаю: это доставляет тебе удовольствие. Всех этих людей ты поставишь на колени. Никто тебя больше не тронет, никто не обидит. Пойдем.

Генри не двинулся. Ему не хотелось никого ставить на колени.

– С ума сойти, – вдруг произнес звонкий, громкий голос. Генри покосился в сторону: рыжий парень протиснулся через толпу и встал рядом с ним. – Слушайте, какое представление! Появления из ниоткуда! Костюмы! И тексты такие красивые! Умоляю, возьмите меня к себе в труппу, я на вас бесплатно буду работать. Замолвишь за меня словечко, приятель? – Парень приложил руку к груди, и даже сквозь панику Генри чуть не засмеялся. Тот смотрел на него с той же надеждой, что и девочка, которая по-прежнему стояла рядом.

– Барс хочет перетянуть тебя на свою сторону, потому что боится тебя и твоей силы. – Освальд сухо рассмеялся. – Не обманывайся, ты никогда не станешь героем людей. Им нужен другой герой – безупречный, приторно-добрый. Нельзя изменить то, каким ты родился, так что выбери свою сторону с умом, Генри. Ты ведь охотник, ты знаешь: сила всегда побеждает. Подойди.

Генри коротко поглядел на всех вокруг. Рыжий парень поймал его взгляд и поднял вверх большой палец – улыбка у него была во все лицо. Девочка по-прежнему прижималась к его колену. Кудрявый смотрел с надеждой, он как будто что-то молча хотел сказать ему. Эти трое почему-то не боялись его, даже зная, кто он такой, – и ему вдруг стало легче. С места он так и не двинулся.

И Освальд опустил руку.

– Ты об этом пожалеешь. – Он хрипло втянул воздух. – Какая милая деревня. И какая жалость, что скоро она сгорит! – Его голос взвился вверх, завораживающий и странный, его невозможно было не слушать, он будто проникал прямо в голову. – Жители Хейверхилла, хватайте его! Он пришел сюда убить вас и ваших детей! Уничтожить ваше имущество! И я говорю вам: избавьтесь от него! Кстати, посланников я тоже вызвал, но думаю, вам захочется разобраться до их приезда.

И в ту же секунду все вокруг будто очнулись.

Снег валил крупными, частыми хлопьями, так что Генри уже не различал лиц – просто что-то разноцветно-белое, беспокойно движущееся на месте. От нескольких ударов он успел уклониться, но тут кто-то бросился на него сзади, и Генри рухнул лицом вниз, сбив пару человек с ног. «Ты трогал мою дочь, тварь, ты убить ее хотел!» – закричали ему в ухо. Генри ударил локтем назад, перекатился и вскочил на ноги, и хмурый бросился на него снова. На этот раз Генри был готов, он ушел от удара и врезал в ответ. Хмурый отшатнулся, но тут же снова бросился в драку яростно и неумело. Вокруг взревели, будто заражаясь его яростью, и Генри вздохнул. Сами напросились.

Он успел отшвырнуть от себя человек пятнадцать, когда его ударили по голове чем-то тяжелым с такой силой, что на секунду все вокруг потемнело, а когда прояснилось, он лежал, вжимаясь виском в снег, его пинали со всех сторон, кричащие маски нависали сверху. Генри почти удалось подняться на колени, когда, расталкивая всех, к нему с ревом пробился толстяк, навалился сверху и занес кулак. Генри вывернулся, сбрасывая его с себя, и кулак врезался в землю. Нельзя, чтобы к нему прикоснулись голой рукой, – он понятия не имеет, что тогда будет, даже отец никогда так не делал. Генри перекатился, наталкиваясь на чьи-то пинки, но его прижали к земле, наступили на руки. Он забился – бесполезно, держали крепко. Снег оседал ему на лицо, короткие, легкие уколы холода. Толстяк снова занес кулак, и в эту секунду Генри наконец так испугался, что кровь за секунду разнесла страх по телу, до кончиков пальцев, он зажмурился, времени ни на что больше не было, оно закончилось, и тут…

Генри обдало жаром, толстяк слетел с него, а толпа рванулась в стороны, расползлась, как старая ткань. Сразу стало легче дышать, Генри запрокинул голову, пытаясь оторвать ее от земли, и зубы у него стукнули так, что он прикусил себе язык.

Толстяка прижимало к земле странное существо, похожее на волка, – темно-серое, как сгустившаяся тень, а под этой оболочкой, внутри, тлел огонь. Неподалеку прямо из-под снега вылезла птица, рядом – кабан, и Генри наконец понял, из чего сделаны эти существа. Это не тени – это пепел. Они словно откапывали сами себя из-под земли, появлялись там, где только что был ровный снег. Птицы, волки, лисы из пепла, с теплящимся внутри огнем. Но двигались они, как настоящие. Заяц прыгнул на ближайший навес, тот занялся пламенем. Лиса бросилась переворачивать прилавки, заметалась между ними как безумная. Волк стоял над толстяком, прижимая его передними лапами к земле, тот вопил – на нем тлела одежда, – а волк повернулся и уставился на Генри.

Крик разрастался, катился по площади, как огонь по сухой траве. Люди наталкивались друг на друга и кричали, многоголосо, жутко, а существа наступали на них. Раздался жаркий треск: занялось деревянное крыльцо одного из домов, потом на ком-то из людей загорелась одежда, и Генри вжался спиной в снег, от страха он не мог даже двинуться, кровь из разбитого носа стекала в рот, мешала дышать, а волк все ждал, глядя на него. Генри, спотыкаясь, поднялся на ноги: раз эта тварь хочет драки, пусть получит. Он уже понял: люди куда слабее, чем говорил отец, они не смогут остановить такое существо. А вот он попробует.

Но волк не бросился. Он слез с груди толстяка, – тот с рыданием перекатился набок, вжимаясь в снег ожогом на груди, – и Генри пригнулся. Морда волка была прямо перед его лицом, так похожая на настоящую. Вот только от нее веяло жаром, как от раскаленной головни.

А потом волк попятился и наклонил голову, едва не касаясь носом земли. Остальные твари замерли и сделали то же самое. Генри вдохнул глубже, пытаясь успокоиться, потом еще раз и еще. Пепел, что впитался в снег. Вот откуда они взялись. Он завороженно посмотрел на свою правую руку. Она до сих пор казалась горячей – с той самой секунды, как он сломал тот камень. И Генри вдруг понял – еще одно знание, которое пришло будто из ниоткуда: твари подчиняются ему. Они сделают все, что он скажет. Что угодно. Надо просто выбрать жертву, двинуть рукой – и они бросятся. Генри чувствовал, что сила бьется в нем, как кровь, и огонь внутри тварей горел все ярче.

Он огляделся. Кудрявый сидел на снегу, белый как полотно, с разбитой бровью, – кажется, его тоже побили, хотя его-то за что? Девочка испуганно плакала, прижимая к себе деревце. Рыжий парень, тоже изрядно помятый, восхищенно смотрел на тварей и вытягивал шею, пытаясь разглядеть их с разных сторон, и бормотал: «С ума сойти, вот это трюк, как же это сделано, а?» Тис замер все с тем же испуганным, остекленевшим взглядом. А Освальд… По его позе, по взгляду Генри вдруг понял: ему это нравится.

А потом до него дошло кое-что еще так ясно, будто все в голове залило холодным серебристым светом.

Люди боялись его. Они охотились на него не потому, что завидовали его дару.

Он может приказать этим тварям убить их. Сжечь тут все дотла.

Все, что он знал о людях по рассказам отца – ложь.

Вся эта история про Сердце – правда.

Отец знал, кто он такой, и поэтому спрятал его.

И да, кажется, судя по этим тварям, он и правда наследник какого-то жуткого типа, который жил триста лет назад.

Но Барс выбрал его – и это тоже правда. Барс смотрел на него тем странным взглядом, как будто знал его.

Генри показалось, что вдоль позвоночника ему провели куском льда. Он поднял взгляд. Никто больше не пытался на него броситься, да уж, он бы на их месте тоже не стал: твари окружали его плотным кольцом, отгораживая от всех. Он увидел себя будто со стороны, и ему захотелось дико, до слез расхохотаться от того, во что превратилась его жизнь за последнюю пару часов.

Волк поднял свою раскаленную морду и посмотрел на Генри, ожидая приказа. Освальд, кажется, приподнялся на носках, только бы видеть, что произойдет.

– Проваливайте, – еле шевеля распухшими губами, сказал Генри.

И сжал руку в кулак. В ту же секунду твари погасли и рассыпались в пепел, и пепел сразу впитался в снег.

Освальд разочарованно выдохнул. Генри оглядел толпу. Люди прижимали к себе детей, с ужасом глядя на Генри.

– Его не трогать, – кивнув на кудрявого, пробормотал он. Ему казалось, что он весь набит изнутри стеклянными осколками и они пытаются прорвать кожу.

– Эй, а я? Я тут тоже вообще-то ни при чем! – зажимая разбитый нос, возмутился рыжий. – Отличное представление, но почему меня-то побили?

– Этого тоже не трогать, – прибавил Генри, коротко взглянув на него.

А потом развернулся и бросился по первой попавшейся улице, едва заставляя себя втягивать воздух. Толпа расступилась перед ним, никто не пытался помешать. Улицы были пусты: наверное, все ушли на площадь. И он бежал, сам не зная куда, бежал, пока не свернул за какой-то угол и не врезался в человека.

Генри отлетел назад и замер, тупо глядя в землю. Он знал, что это случится в одном из переулков рано или поздно. Снег шел все гуще, Генри чувствовал, как он попадает в рот, – мягкие, мокрые крупинки.

– И почему ты мне не сказал, кто ты такой? – тяжелым голосом спросил Тис.

– Ты не спрашивал. Я просто… Я же не знал, что… – Он судорожно вдохнул. Легкие горели. – Отец мне всегда говорил, что со мной все в порядке. Что люди злые и жестокие и они просто завидуют моему дару, но на самом деле… – Голос у него мерзко задрожал, будто сейчас сорвется. – На самом деле это они боятся меня. Это не они чудовища. Это я чудовище, верно? – Голос дрожал все сильнее, и Генри замолчал и сгорбился, глядя на свои руки.

– Отдай мне остальные камни, – сказал Тис. Голос у него словно заледенел.

– У меня их нет! Те люди просто их уронили на… на дороге. Я же не знал, что… – Генри втянул воздух и вытер рукавом кровь, только сейчас заметив, что она по-прежнему капает с подбородка на снег. – Я сломал один, сам не знаю зачем, и оставил остальные там.

Тис тяжело вздохнул и обеими руками потер лицо.

– Неудивительно, что тебя к ним потянуло. Камни сделаны так, что сломать их и освободить тварей может только разрушитель. Ты испугался, поэтому они явились. Они могли сжечь дотла всю деревню. Вместе с людьми.

– Но я этого не хотел! Я только хотел выбраться, я не хотел никого убивать, я… – Он задыхался. – Слушай, Тис, к отцу я не пойду. Я уже все понял. Он мне врал. Я готов начинать. Прямо сейчас.

– Ты о чем?

– Поход. Ты сказал, если найти Сердце, у всех появятся дары, хорошие, как раньше, верно? И у меня тоже, верно? Верно? Все просто, да? Я найду это Сердце, и у меня появится хороший дар, а не этот. Этого больше не будет. – Он приподнял трясущиеся руки. – И я смогу жить там, с людьми. Ведь да?

Тис выдохнул и потер лоб. Генри вдруг понял, что Тис делает все, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Послушай, Генри. Либо Барс сошел с ума, либо решил подшутить. Ты наследник разрушителя, у тебя его сила, и ты не можешь идти в поход за Сердцем. Не можешь быть избранным Барса.

– Почему?

– Потому что так не бывает. Человек с таким даром, как у тебя, не может стать героем. Если бы ты был обычным, я имею в виду… нормальным. Я бы помог тебе. Но у нас ничего не выйдет. Я знал того разрушителя, Генри. – Тис прерывисто вдохнул. – Ты хороший парень, я вижу это. Но этот дар… – он помотал головой, – разъедает изнутри, как черный огонь, убивает и обладателя, и всех вокруг него. Тебе нельзя находиться рядом с людьми. Я перенесу тебя туда, где мы встретились, и там мы расстанемся. Ты ведь хорошо знаешь лес? Тебе надо спрятаться. Тебя будут искать все – и Освальд, и посланники, и король, и люди из вашей деревни.

Тис замолчал, словно ждал ответа, но Генри не двигался, только смаргивал снег – такой густой и частый, будто кто-то швырял его горстями в лицо.

На этот раз Тис не просил Генри дать ему руку, просто взял его за плечо, и в следующую секунду они стояли посреди заснеженного леса.

– Я тут еще кое-что вспомнил, – по-прежнему не глядя на Генри, сказал Тис. – Барс велел передать тебе вот это. Мою склянку вызова. Если разбить ее голой рукой, я сразу приду. Если тебя найдет Освальд, или посланники, или люди из вашей деревни – зови, помогу.

Он подал Генри маленькую, размером с мизинец, склянку из зеленого стекла, с такой же пробкой. Склянка тускло поблескивала на ладони Тиса, как будто отражала свет, но света вокруг не было, только снегопад. Генри протянул руку и взял.

– В прошлый раз я видел, что случилось с таким, как ты. Не хочу увидеть это еще раз. – Тис переступил с ноги на ногу, глядя в сторону. – У тебя нос разбит. Я сейчас принесу кошку.

– Не надо. Убирайтесь из моего леса, – бесцветно пробормотал Генри, развернулся и, не оглядываясь, побрел через сугробы.

А потом остановился и швырнул склянку в темноту. Та блеснула искрой вдалеке, и снег бесшумно ее проглотил.

* * *

К тому времени, когда Генри дошел до дома, метель начала утихать, снежные хлопья падали все реже. Вокруг было столько снега – дом будто провалился в него, темный и маленький, с едва заметным огоньком в окне.

Когда он открыл дверь, отец сидел у огня, вырезал стрелы и от своего занятия не оторвался. Генри медленно, словно к ногам были привязаны камни, опустился на стул рядом с ним.

– День Угрозы? Старики и дети, вооруженные до зубов? Жуткая, защищенная от врагов деревня? – выдавил он, глядя прямо перед собой. – Пап, зачем?

От огня снег на его полушубке тут же начал таять, вода часто капала на пол. В этом звуке было что-то невыносимое, как весной, когда тает снег и капли падают с крыши на землю, будто твердят с утра до ночи, что одно время кончилось и началось другое, и сердце у Генри грохотало быстро, сбивчиво, будто на нем тоже растаяла ледяная корка.

В глубине души Генри надеялся, что отец скажет: «Что ты несешь?», но тот длинно выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Дар у тебя проявился, когда тебе было четыре. – Голос у отца был тяжелый и ровный, будто он отрубал каждое слово топором. – Я сразу понял: ты и есть тот самый ребенок, появление которого было предсказано. Наследник темной силы разрушителя. Я хотел тебя уберечь. Решил спрятать как можно дальше. Думал, никто про тебя не узнает и все обойдется. Не обошлось, верно? Я видел дым над деревней. – Отец в упор посмотрел на него, и по его взгляду Генри понял: отец думает, он сделал что-то ужасное.

И Генри все рассказал ему, сбивчиво, захлебываясь словами. Про охоту, рану, барса, странного старика и его кошек, ярмарку, человека в железной маске, огненных тварей, драку.

Когда он договорил, отец вдруг засмеялся. Он даже улыбался редко, и Генри в жизни не слышал, чтобы он заливался таким хохотом.

– Серьезно? – простонал он. – Барс выбрал тебя? Это же смешно, Генри, давай засмейся! – Он вытер глаза. – Триста лет все ждали, что появятся два новых великих воина, светлый и темный, и сразятся за Сердце волшебства. Два, понимаешь? Кому в голову могло прийти, что обе стороны выберут одного и того же человека? Ох, Генри. Я всегда знал, что ты особенный, но это даже слишком. Я когда увидел следы, думал, Барс пришел убить тебя. Ну, знаешь, устранить противника, а я ничего не смогу сделать. Ну и поворот! А теперь ответь на два вопроса. Почему у тебя такое мрачное лицо и почему ты все еще здесь?

Генри непонимающе заморгал, и отец терпеливо договорил:

– Какой-то старик с кошками отказался помогать тебе. И что? Ты же сказал, он уже дал тебе подсказку? Так давай, найди Сердце. – Отец нагнулся, глядя ему в глаза. – И Барс, и Освальд выбрали тебя, – значит, ты можешь это сделать. А теперь прекрати трястись и хлюпать носом и верни обратно моего самодовольного сына, который не боится даже кабанов в два раза больше себя.

Генри вытер нос и надтреснуто, жалко рассмеялся.

– А кстати, что с кабаном стало? – пробормотал он.

Отец махнул рукой.

– Рад, что у тебя нет других вопросов. Бросил в лесу. Небось охотники прихватили, да и ладно.

– Пап, я… я не смогу. Я не знаю, куда идти, я даже подсказку не понял.

– Генри, я уверен, что мы с тобой…

Отец вдруг вскинул голову, распрямился и быстро подошел к окну.

– Как они успели? – каким-то треснувшим голосом пробормотал он.

Отец открыл дверь и уперся обеими руками в края дверного проема. Генри подошел к нему. У подножия горы двигались мигающие огни – факелы.

За всем этим кошмаром Генри совершенно забыл слова Освальда, что тот вызвал посланников. Вот идиот, как он мог забыть?

– Генри, прекрати смотреть на меня, как олень под прицелом, и соберись. Да не вещи, на них времени нет! Возьми только нож, лук и стрелы. Бери мои, я уже вижу, что свои ты потерял.

В метели сквозили рыжие огни факелов, слабые, едва не гаснущие под снегом. Сначала Генри насчитал двадцать, теперь понял – больше, они подбирались со всех сторон.

– Мы на самом севере, дорога тут только одна, и ее наверняка перекроют. Вот что. Иди строго на юг, пока не увидишь большое озеро.

– Озеро? – тупо повторил Генри. Все вокруг, вся его жизнь за два этих проклятых часа взяла и развалилась на куски.

– Большая вода. Как река, но круглая. Дойдешь – сворачивай налево и на перекрестке с большой дорогой увидишь постоялый двор, – торопливо сказал отец. – Там вечно толпится всякий люд, и никто не обращает внимания на незнакомцев. Заночуй там, возьми денег. – Отец вытащил из кармана и сунул ему в руку три плоских золотых круга, вроде тех, что он видел на ярмарке.

Генри хотел было спросить, как этим пользоваться, но отец перебил его:

– Быстрее, Генри. Посланники – это не деревенские охотники-болваны. – Отец шагнул в сторону от двери, уступая Генри дорогу. – Надо, чтобы они думали, что ты еще здесь.

Генри растерянно посмотрел на огни. Потом на отца. Он хотел было сказать, что ни за что не даст отцу это сделать, но тот взял его за плечи и встряхнул так, что Генри чуть не стукнулся затылком о стену.

– Я разберусь. Докажи мне, что я не зря тебя учил. Если ты все сделаешь, никто больше не посмеет тебя травить. Ты найдешь Сердце, чего бы это ни стоило, ты меня понял?

Генри расправил плечи и отрывисто кивнул.

– Вот и молодец. – Отец хлопнул его по спине, он выглядел так же, как всегда, но Генри видел – плечи у него горбились, будто он нес на них тушу волка. – А теперь беги, как ветер.

Генри уже открыл рот, чтобы сказать: «Когда все это закончится, я найду тебя, папа, где угодно тебя найду», – но отец толкнул его за порог с такой силой, что он понял: больше тот не ждет от него никаких слов.

* * *

Не оглядываясь, он помчался вниз, стараясь держаться ближе к скалам, и понял, что снег стал падать куда реже, – теперь он будет виден как на ладони. И тут сзади, от дома, раздался крик и грохот, как будто ломали что-то деревянное.

– Помогите! Сюда! Кто-нибудь! – закричал отец, его голос раскатывался по склону, перекрывая даже вой ветра. – Он хочет меня убить! Сюда! Спасите!

Расположение факелов изменилось – они стянулись теснее, и Генри помчался туда, где между соседними факельщиками появилось свободное место. Их было много, но у него было перед ними преимущество: они, наверное, никогда не носились весь день по лесу, пытаясь уйти от погони. Генри мчался бесшумно, как тень. Отец всегда говорил ему: «Самое главное, что понадобится тебе в жизни, это умение быстро бегать».

Один факел вдруг оказался прямо перед ним, а за факелом – белое, мрачное, будто сделанное из снега лицо. Этот человек не сможет выстрелить из лука – одна рука занята факелом. И Генри понесся прямо на него, сбил на снег и аккуратно двинул локтем в затылок, прежде чем тот успел даже крикнуть, – пусть отдохнет минут десять.

Генри обернулся: огни факелов остались в стороне, теперь все они двигались прямо к дому.

Он в последний раз увидел очертания крыши, а потом пропали и они, как будто дом поглотил снег.

Тьма вокруг стала гуще, а затем снова побледнела, словно кто-то в небе никак не мог решить, день сейчас или ночь. Луна выглянула в щель между тучами, будто провертела в них дыру и решила подглядеть, как идут дела внизу. Снегопад кончился, мир вокруг стал равномерно бледным. Луна появлялась и уходила снова, и от этого свет все время менялся; казалось, по снегу пробегают тени чего-то бесплотного, невидимого глазу.

Генри знал этот лес наизусть и не разрешал себе смотреть по сторонам, чтобы не прощаться. Он бежал, пока не добрался до места, где кончался знакомый лес, до границы, за которую отец запрещал ему заходить. Генри никогда еще не нарушал это правило.

Река была узкой, темной и быстрой, почему-то она никогда не замерзала, даже в самые лютые морозы. В детстве Генри часто ходил сюда и мечтал перебраться на другую сторону. Потом перестал.

Черная вода катилась мимо, голые ветки тянулись к ней с обоих берегов, обвисшие, как руки с переломанными пальцами. На другом берегу были такие же сосны, такие же кусты, но как будто даже снег на ветках щетинился по-другому, опасный, чужой.

Генри разулся, закатал штаны до колена, выдохнул и вошел в ледяную воду, держа сапоги в руке. Он вернется. Станет обычным, нормальным, и они с отцом будут жить вместе с другими людьми, охотиться, им не придется прятаться, и никто его больше не тронет.

На другом берегу он обулся и, не оборачиваясь, потащился вверх по склону.

* * *

Генри не знал, сколько времени прошло, просто шел, даже не глядя по сторонам, пока не понял, что снег стал не таким глубоким, сосны теперь попадались все реже и реже и вдруг закончились совсем.

Здесь скалы обрывались, уходили резко вниз, а то, что начиналось за ними, казалось невыносимо огромным. Как будто мир кончался здесь, и там, внизу, все было по-другому, среди сосен попадались другие деревья, незнакомые, с толстыми узловатыми ветками, такими черными, словно снег на них не держался. А дальше до самого горизонта тянулось что-то влажно блестящее, как река, но круглое. Озеро, вспомнил Генри. Это называется озеро.

Он посмотрел вниз – склон был покрыт старыми корнями, намертво сплетенными друг с другом. По ним можно спуститься. Внизу скалы и голый камень – там он не оставит следов. Его не найдут.

Надо было сначала забраться подальше, но Генри тяжело опустился на камни, свесив ноги вниз. Плотные серые тучи шли широкими прорехами, словно высыпали весь снег и обессилели, стали тонкими и полупрозрачными, как старая тряпка. И в эти полосы между тучами было видно небо: иссиня-черное, пугающе глубокое. Ветер утих, больше не двигалась вокруг ни одна ветка.

А потом Генри повернул голову влево – и подавился воздухом. На заснеженном пне стояла склянка из зеленого стекла.

Генри огляделся. Но лес вокруг был застывшим и тихим, ни движения. И тогда он положил склянку в карман и начал спускаться вниз, держась за мерзлые корни.

Склон скоро закончился, теперь под ногами были камни, и даже они были не такими, как в горах рядом с домом. Генри вздохнул и быстро пошел вперед. Когда выбираешь дорогу, никогда не надо думать слишком долго – так говорил отец.

С каждым шагом идти становилось все легче.

Глава 3

Братья Кэмпбеллы, вперед!

Генри увидел то, что искал, когда солнце начало клониться к закату, а он сам уже совсем выбился из сил. Он шел всю ночь и весь день: раз отец сказал дойти до озера, значит, с этого и надо начинать. И вот теперь за редкими, незнакомыми деревьями блестело озеро. Перед закатом солнце разгорелось ярче, будто на прощание решило постараться, искры дробились на воде, и Генри, придерживая лук на плече, бегом бросился вперед.

Берег был пологий, с плоскими светлыми камнями, а дальше… Генри выдохнул. Он даже не видел, где заканчивается эта вода. Так много воды, почему она не замерзла? Между озером и кромкой леса шла утоптанная тропинка. Отец сказал, надо идти по ней налево, и там будут люди.

Он отошел подальше от тропинки и сел на поваленное дерево. После вчерашнего перехода босиком через реку его знобило, и он за весь день так и не смог согреться. По веткам носились белки, у Генри рука так и тянулась к луку, но без костра дичь смысла не имеет, а костер разводить нельзя, чтобы посланники его не выследили, и он постарался не думать о голоде и не дрожать. Отдохнет немного и пойдет дальше. Мысли были медленные и сонные, будто голова набита горячей паклей. Он сам не заметил, как задремал от усталости, – непростительная, ужасная оплошность, отец был бы в ярости, если бы узнал.

А проснулся оттого, что вдалеке слышались голоса и шаги.

Времени, кажется, прошло совсем немного: солнце по-прежнему клонилось к закату. Генри вскочил и прислушался. По тропинке шли двое. Скорее всего, пройдут мимо. Лучше не бежать – бегущую фигуру заметить легче, – просто спрятаться. Только вот эта дурацкая местность ровная, как доска. Генри привык прятаться в горах, где всегда можно найти укромный угол, но здесь любой выбор будет одинаково плох, так что… Генри присмотрел толстенное, в два обхвата, дерево, и притаился за ним.

А потом люди подошли ближе, и он узнал их голоса.

– Слушай, Хью, а у нас точно получится? – сказал один. – Я как-то не уверен.

– Помолчи и не ной. Когда в нашей семье делили мозги, все достались мне, так что захлопнись и дай подумать, как нам быть.

Это были те самые охотники, от которых он прятался на берегу реки. Те самые, которые пытались на ярмарке убедить толстяка, что видели Барса. Генри едва не застонал: откуда они вообще могли здесь взяться?

– Значит, так, слушай меня, – сказал тот, у которого голос был тоньше. – Будешь делать, что я тебе говорю. У меня есть план, и не один.

– Хью, ну ты и мозговитый!

– Я знаю. Поймаем мы эту белку, просто слушай, что я тебе говорю. Для начала надо зайти поглубже в лес. Я слышал, белки к вечеру прямо гроздьями на ветках висят. Пошли, мордастый.

Голоса оказались совсем рядом. Генри осторожно высунул голову из-за дерева. С берега озера в его сторону шли двое парней. Один был темноволосый и пухлый, лицо у него было круглое, как полная луна. Второй – невысокий и хилый, с бесцветно-белыми волосами. Теперь на них были не охотничьи полушубки, а короткие синие куртки и полосатые шарфы. У каждого на плече болтался большой, плохо сделанный лук и колчан с кривоватыми стрелами.

Они остановились на поляне, где прятался Генри – как будто не могли во всем лесу выбрать другого места, – и он вжался в кору. Его душил кашель, и он со всей силы сжал зубами перчатку.

– Первый пункт в моем плане был: «Схватить первую попавшуюся белку и сбежать, пока остальные не пришли за нее отомстить», – сказал хилый. – Но никаких белок тут нет, так что этот пункт вычеркиваю. Пункт второй: «Позвать белок». Я слышал, надо свистеть.

Хилый свистнул. Получилось не очень.

– Я знаю, знаю, что надо делать! – радостно завопил мордастый. – Я придумал! Гляди!

– Твой план – причмокивать и бить ладонью по колену? Сван, ну ты и тупица! Прекрати!

– А что? Собак же так зовут! А белка – это почти как собака. Только маленькая.

– Да сколько раз повторять – просто слушай меня! Короче, переходим к третьему пункту плана: «Приманивать». Вот что я принес. Белки любят орехи, так?

Генри не выдержал и немного высунул голову из-за дерева. Такой охоты он не видел никогда в жизни. Хилый достал из кармана орех, вытянул ладонь и какое-то время постоял так. Белки, ясное дело, не появились.

– Может, они уже сытые? – неуверенно спросил мордастый, переминаясь с ноги на ногу. – Слушай, а вдруг у нас ничего не выйдет?

– Спокойно! Приступаем к четвертому пункту: «Делаем ловушку». Смотри, я беру свой шнурок, делаю петлю и кладу на снег. А теперь надо спрятаться за деревом и ждать.

– У меня есть мармелад. Может, перекусим пока?

– Нам не до того! Ладно, давай.

Какое-то время раздавалось только сочное, веселое чавканье. Генри ждал. Уйдут же они когда-нибудь. И вообще, зачем им белка, если у них уже есть пища?

– Слушай, белки же на деревьях живут, – наконец сказал мордастый. – Надо петлю на дерево повесить. А под дерево положить мармеладку. Белка ее увидит, побежит по стволу вниз и попадет лапой в петлю.

– Это мог придумать только такой болван, как ты. Ладно, давай попробуем. Подсади меня.

Они, пыхтя, приладили шнурок на дерево.

– Как-то нехорошо выглядит, – сказал мордастый, глядя на болтающуюся на ветке петлю. – На месте белки я бы к такой штуке близко не подошел.

– Тогда переходим к пункту номер пять: «Звать по-хорошему». Мама говорила, все животные понимают человеческий язык, просто притворяются, что нет. У тебя голос, как труба, встань и позови белок.

Мордастый гаркнул так, что Генри сильнее прижался к стволу дерева.

– Достопочтенные белки или любые другие животные! Не могли бы вы нам показаться! Нам надо убить кого-нибудь из вас, чтобы…

– Ты не умеешь вести переговоры, балбес! – завопил хилый. – Все приходится самому делать! Не могли бы вы показаться нам, чтобы… чтобы мы могли поближе познакомиться! Нам очень нужно всего одну белку! Вместо белки сойдет какая-нибудь птица, главное, чтобы ее легко было пой… пообщаться с ней. Спасибо за внимание! Все, теперь будем ждать, пока они придут.

– Хочешь пока сыграть в «Слопай меня, великан»? Я и карточки прихватил, и кубик.

– Сван, ты что, совсем тупой? Охотники не играют в настольные игры в засаде! Они приглядываются к каждой мелочи. – Хилый оглядел лес. – Я вот, например, подмечаю любое движение! Учись! Если кто-нибудь подкрадется, сразу замечу. А ты мне про игры! Тут дело серьезное!

Генри едва не прижал к лицу ладонь. Он двигался то чуть вправо, то влево, чтобы не попасть в их поле зрения, но если бы они как следует осмотрели местность, они бы заметили его еще минут пять назад. Не говоря уже про его следы, которые были, увы, отлично видны в паре метров от них.

– Мы, по-моему, для такого опасного приключения держимся неплохо, – пропыхтел мордастый, когда они отвязали шнурок от ветки.

– А то! И вообще, больно нужна нам эта охота! В походе нам это вообще не понадобится. Возьмем денег и будем покупать еду, как нормальные люди. Не понимаю, с чего папаша вбил себе в голову, что мы должны уметь стрелять, чтобы пойти в поход!

– Мы же будем великими героями, да, Хью?

– Ну, уж я-то точно.

– Великие братья Кэмпбеллы – хорошо звучит, да?

– Тихо ты! Великое у тебя только пузо. Подождем еще. А-а-а! Смотри!!!

Хилый заорал так, что Генри уже решил: все, его заметили, но потом понял, в чем дело. Темно-рыжая белка крупными прыжками пронеслась по веткам.

Мордастый вытащил стрелу, кое-как приладил ее на тетиву и выпустил. Стрела полетела куда-то в сторону. Генри думал, на этом все и кончится, но белка помчалась назад, прыгнула на дерево, за которым прятался Генри, и перескочила на следующее, будто и не думала скрываться. Братья вопили и стреляли во все стороны.

Приближался закат, и белок становилось все больше, они сновали по деревьям, можно вслепую попасть. У братьев тем временем кончились стрелы, и они долго их собирали. При этом, к счастью, ушли подальше от Генри. А белки все выскакивали из своих укрытий. Генри никогда не мог понять, что их так привлекает в закате, но они как будто провожали солнце – то одна, то другая вдруг застывала на задних лапах, глядя на ярко-розовый круг над горизонтом, и мчалась дальше. Свет был уже совсем вечерний, острый и мягкий одновременно. Братья носились вдалеке, плохо стреляли, ругали белок и трясли в их сторону кулаками. Закат коснулся снега последним лучом, и за секунду до того, как свет иссяк окончательно, белки бросились обратно по домам.

– Вы куда, эй! – наперебой закричали братья. Генри чуть не застонал. Если там все охотники были такие, с чего он вообще их боялся? – Мы не закончили! А ну вернитесь!

– Вам что, жалко? – звенящим голосом прибавил мордастый и снова натянул тетиву. – Папа нас в поход за Сердцем без этого не пустит! А нам надо пойти! Иначе мы героями вообще никогда не станем!

Генри едва не подскочил. Так вот в какой поход собираются эти двое. А что, если они откуда-то знают, где Сердце? Он, правда, не понял, какая связь между Сердцем и белками, ну и ладно. Такие олухи приведут его туда, куда нужно, и даже сами не заметят.

Он бесшумно привстал на колено, взял с земли лук, прицелился и выстрелил.

Запоздавшая белка упала с ветки и плюхнулась на снег.

– Попал! – крикнул мордастый. – Ура! Гляди! Вот это выстрел!

Они запрыгали, обнялись и бросились к лежащей на снегу белке.

– Сван, слушай… – начал хилый.

– Ты видел? Я король охотников!

– Сван, это не твоя стрела.

Братья посмотрели друг на друга. Потом мордастый боком подошел к белке поближе.

– Вот это стрела. Ровная какая. Не то что наши. И оперение такое аккуратное. Хью, откуда она тут взялась?

– Значит, тут кто-то есть кроме нас, тупица.

– А-а-а! – завопил мордастый, потом захлопнул рот, и стало очень тихо.

– Эй! Пап, это ты? – крикнул хилый.

Они огляделись. Никого, конечно, не было – Генри уже спрятался за другим деревом, там, где они не могли его разглядеть.

– Не, папа бы нам не стал помогать, – наконец решил хилый. – Он же сказал: если сами хоть одну белку подстрелите, тогда отпущу вас в поход. Зачем ему такое говорить, а потом самому стрелять?

– А я знаю, – тихо сказал мордастый. – Это какой-нибудь добрый дух леса нам помог.

– Да ладно, не будь болваном! Не бывает никаких добрых духов леса! Я уверен, эту стрелу просто… просто принес ветер! Точно!

– А я уверен, что добрый дух! Давай ему за это какой-нибудь подарок оставим! Думаешь, он захочет игру «Слопай меня, великан»?

Мордастый начал копаться в карманах, но хилый хлопнул его по руке.

– Да брось ты! Игра нам самим пригодится – в походе будет чем заняться! Зачем нам задабривать какого-то мелкого духа, когда мы идем навстречу приключениям и в этот лес больше не вернемся? Я сюда ни ногой – охоты с меня на всю жизнь хватило! Запомни: подарки раздавать надо только тем, от кого еще и в будущем помощь потребуется, а так – на всех не надаришься!

– Но он же…

– Бери белку и пошли. Только надо стрелу вытащить, а то папаша догадается, что мы ее не сами прибили.

– Выглядит ужасно. Прямо из белки торчит. Я не смогу. Вытащи сам.

– И не подумаю. Я придумал план, а ты вообще ничего не делал. А ну вытаскивай быстро!

Мордастый, зажмурившись, зачем-то уперся в белку ногой, вытащил стрелу и отшвырнул в сторону.

– А как мы ее донесем? – жалобно спросил он. – Я как-то не уверен. Мы даже мешок не взяли. Мне страшно. Не могу на нее смотреть. Она мертвая. И трогать ее не хочу. Жутко как-то.

– Бери за хвост, – решительно сказал хилый, не глядя на белку. – А то не возьму тебя в поход, ясно?

С этими словами хилый развернулся и пошел в сторону озера. Мордастый застонал и двумя пальцами взял белку за хвост.

– Прости, белка. Никогда больше не буду охотиться. Эй, дух леса! Спасибо! – Он засмеялся и догнал брата. – Слышь, Хью, давай песню придумаем? Я начну, подхватывай.

И он заговорил весело, громко, как будто рубил слова на куски и подбрасывал эти куски вверх.

– В этот славный снежный день…

– Снега и в помине нет, – проворчал Хью.

– Мне охотиться не лень!

– Лень, но это мой секрет.

– Белку метко подстрелил!

– Хоть, по правде, и не я.

– И папашу восхитил!

– Силой своего вранья!

А потом они гаркнули вместе:

– Мы теперь пойдем в поход! Братья Кэмпбеллы, вперед!

Голоса удалялись, а Генри все стоял, прижавшись лбом к дереву. Ему было не по себе: холод пробирал до костей, хотя по подтаявшему, блестящему снегу ясно было: мороз не такой уж сильный. До него вдруг дошло, что дела у него так себе, надо срочно развести костер, пусть это и опасно. Если он не согреется, то заболеет, и толку от него будет мало. Но если эти двое идут в поход, если они знают, куда идти…

Генри выбрался из-за дерева и тихо пошел вслед за братьями.

Шагов через сто Сван обернулся. Генри успел спрятаться за дерево, парень никак не мог его увидеть, но все равно долго стоял, вглядываясь в темноту. Потом замахал рукой, крикнул: «Пока, дух! Спасибо!» – и помчался за братом.

* * *

Большой двухэтажный дом, облепленный со всех сторон постройками поменьше, стоял на пересечении тропинки, что шла вдоль озера, с широкой дорогой. Людей вокруг не было, но окна сияли, а в большом сарае фыркали и переступали копытами какие-то животные – может, олени? Как же люди заставили их стоять так спокойно?

Над входом в большой дом висела надпись: «Кабанье логово», и Генри решил, что явно недооценивал людей, если они как-то удерживают внутри кабанов. Братья потянули дверь на себя – на секунду шум усилился, будто высыпался на улицу, и на землю легла яркая полоса света. Потом дверь закрылась, и снова стало темно. Генри подкрался к окну и заглянул в щель между криво повешенными ставнями.

Кабанов внутри не оказалось, только большая, ярко освещенная очагом комната и много людей. Они сидели, сгрудившись вокруг столов, уставленных глиняными кружками. Пахло едой, и до Генри как-то разом дошло, что последний раз он ел вчера утром, вечность назад – до того, как пошел охотиться на кабана. От этой мысли он помрачнел окончательно.

– Пап! – крикнул Хью, ловко пробираясь между столами. Сван шел за ним, все так же держа белку в вытянутой руке. – Мы ее подстрелили! Вот! Видал?

Они подскочили к большому столу, за которым сидели человек восемь, и Сван гордо положил белку перед одним из них. Тот повернулся – и Генри прирос к месту. Да с какой стати они все сюда явились?

– Точно сами подстрелили? – подозрительно спросил толстяк, который бил его на ярмарке.

– Обижаешь, пап! А кто еще? Эта белка на нас бросилась, зубы оскалила, рычит, и тут я ее – ррраз! Одной левой придушил!

– Подстрелил, – сказал Хью, пихнув Свана локтем в бок. – Он хотел сказать: подстрелил. Пап, ну что, нам уже можно в поход?

– Только мы не знаем, куда идти надо, – прибавил Сван.

Генри крепче прижался лицом к щели между ставнями. Вокруг было столько звуков – хлопали об стол кружки, трещал огонь в камине, все переговаривались. И зачем столько людей набилось в одну комнату?

– А я что, знаю? Коль вы у меня правда избранные, Барс вам подсказку даст, как, по легенде, и положено. Так что валите завтра утром куда хотите. Хоть отдохну от вас, балбесов. – Толстяк похлопал каждого по щеке. Лицо у него было красное, глаза сонные, с нехорошим, водянистым блеском, и говорил он как-то нечетко, словно у него распух язык.

– Не верю я во все эти россказни, – проворчал бородатый человек за тем же столом. – Барса они видели, еще чего!

Толстяк стукнул кружкой по столу, будто хотел разбить. Из кружки на стол выплеснулось что-то мутное.

– Да ты хоть знаешь, кто я такой! – рявкнул он, и лицо его побагровело еще сильнее. – Я с… старейшина Хевирхела! Тьфу! Хейверхилла! Да вся деревня рыдала, когда нас провожали! Короче, олухи, слушайте. – Он схватил каждого из сыновей за волосы и дернул к себе с такой силой, что они чуть не ткнулись носами в стол. – С утра идете куда глаза глядят, а дальше Барс вам знак какой-нибудь подаст. Как только Сердце найдете – быстро сюда. А я тут поживу, пока в деревне все не утрясется. – Он повернулся к остальным, кто сидел за столом. – Все скорбели, что мы уезжаем. Половине деревни аж плохо стало. Если я сразу вернусь, они так обрадуются, что и сердце не выдержит у них, ясно?

– Пап, может, тебе полежать? – жалобно сказал Сван.

Толстяк как будто забыл, что все еще прижимает сыновей лицом к столу.

– Будешь отцу указывать, велю Хью тебя с собой не брать, – огрызнулся он и оттолкнул их от себя. – Ишь, советчик! Поумней сначала!

Сван сгорбился, прижав обе ладони к покрасневшей шее, и вдруг резко повернулся к окну. Генри отпрянул и прижался к стене. Все в порядке, Сван не мог его разглядеть – щель между ставнями слишком узкая, но в следующий раз надо быть поосторо…

И тут дверь открылась изнутри. Генри едва успел спрятаться за углом дома.

– Эй! – тихо сказал Сван, щурясь в темноту. – Кто тут?

– Да тебе показалось, тупица, иди сюда! Нет там никого! – крикнули из дома, и Сван, еще раз оглядевшись, закрыл дверь.

Генри медленно выдохнул и отвел со лба налипшие волосы. Даже если эти двое с чего-то тоже решили искать Сердце, они понятия не имеют, куда идти, – это ясно как день. Зато из-за них в дом теперь соваться нельзя. Отец велел начинать поиски здесь, но откуда ему было знать, что эта семейка тоже сюда явится?

Да еще, как назло, опять снег пошел. В горах Генри бы сразу нашел, где укрыться, но тут только дорога, озеро и незнакомый лес. Там ночевать нельзя, он повадки местных зверей не знает – задерут во сне. Стараясь дышать неглубоко, чтобы не заходиться этим мерзким кашлем, Генри огляделся. В той стене дома, у которой он стоял, окон не было, только трухлявое крыльцо на вкривь и вкось поставленных балках. Поломанные ступени вели к наглухо заколоченной двери. Генри осмотрелся: снег вокруг нетронутый. Вот тут он и пересидит снегопад, делать нечего.

Его собственные следы были глубокими и четкими, предательски заметными отовсюду, но что уж теперь. Он залез на крыльцо, забился в дальний угол и уткнулся носом в колени. Теплее тут не было, но хоть снег не сыпал за шиворот, и такая тишина – можно было забыть, что люди близко. Генри привалился виском к стене, тупо глядя прямо перед собой и пытаясь не дрожать. Он отлично знал: это не поможет, наоборот – только теряешь тепло. Посидит тут немного и пойдет дальше. Главное – не спать, нельзя спать на таком холоде, плохая идея, очень пло… Он даже не успел додумать эту фразу до конца: заснул.

Разбудил его резкий, веселый скрежет. Этот смутно знакомый звук будто трепал по плечу, твердил на одной ноте: просыпайся, проснись – и Генри открыл глаза. Снегопад так и не кончился, ничего вокруг не разглядишь, но сквозь белые хлопья, прыгающие в воздухе, до него доносился все тот же звук, и он сразу вспомнил, где слышал его раньше.

Генри с трудом встал – ветер уже намел сугробы даже здесь, на крыльце, – и бросился вниз по ступеням, от холода почти не чувствуя ног.

К дому приближалась повозка. Возница, съежившийся на козлах, дул во что-то железное. Они что, все решили здесь собраться? Генри замер, выглядывая из-за угла дома. Перед дверью с надписью «Кабанье логово» возница остановился, неуклюже слез с повозки и обеими руками потрепал лошадь по шее. На голове у нее уже намело небольшой сугроб.

– Отличная шляпа, старушка, – хрипло пробормотал он, сметая снег с головы лошади. – Но перед тем как зайти в стойло, ее надо бы снять. Никуда не уходи, я скоро.

И он, едва наступая на левую ногу, зашел в дом.

Генри, не выдержав, снова подобрался к ярко освещенному окну и прижался к щели между ставнями. Любопытство отвлекало от того, что холод как будто проморозил насквозь даже кости.

Парень стянул с головы побелевший от снега капюшон и остановился посреди комнаты.

– Приветствую вас в этот снежный вечер, дамы и господа! – начал он задорным, громким голосом. – Вам повезло, что вместе с вами под этой крышей решил укрыться знаменитый маг и чародей! Позвольте показать вам несколько фокусов, и…

– Ты! – взвизгнул толстяк и встал, обеими руками отодвинув от себя стол. Несколько кружек упали и покатились по полу. – Выслеживал нас, оборванец?

Рыжий стоял спиной к окну, но Генри все равно понял: он рад этой встрече еще меньше, чем толстяк. Впрочем, голос его остался таким же бодрым:

– Да что вы, и не думал! Из вашей деревни одна дорога ведет, и на этой дороге один постоялый двор. Поистине неожиданная встреча. – Рыжий приложил руку к груди и наклонился вперед.

– Вышвырните его отсюда, или я уйду! – взревел толстяк.

С тех пор как Генри последний раз его видел, он побагровел еще больше, глаза опухли, щеки лоснились под светом очага.

К рыжему тут же подошел долговязый человек в белом фартуке.

– Иди отсюда, парень, – тихо сказал он. – Это выгодный постоялец, не хочу его злить.

– Слушайте, мне бы только переночевать, да лошадь в стойло поставить, да немного еды нам обоим. И никаких фокусов, честно, – зашептал рыжий. – Согласен на любой сарай, я там не побеспокою господина старейшину. – Он глубоко запустил руки в карманы. – Вот все, что есть. Четыре медяка. Я вижу, вы добрый, славный человек и не оставите бедняка замерзать на улице в снегопад.

И с чего он это взял? Человек в фартуке добрым и славным совсем не выглядел. Но он долго глядел на монеты, а потом сгреб их с ладони рыжего.

– Ладно, можешь лечь в чулане с работниками. Сходи туда, они тебе дадут сена для лошади и скажут, куда ее поставить. Только не попадайся на глаза этому господину.

Человек в фартуке с опаской оглянулся на толстяка, но тот уже сел, уронив голову на стол.

Генри хотел было отойти – ничего ценного опять не узнал – и вдруг понял, что Сван, обернувшись через плечо, глядит прямо на него. На этот раз Генри не отошел и увидел, что Сван поднялся, сказал что-то Хью и потянул его за рукав к двери. Генри отступил за угол дома. Если они правда видели его, будут здесь через полминуты, а спрятаться негде: на таком глубоком снегу следы выдадут сразу. Он еще успеет сбежать, все равно куда, они не догонят. Но при мысли о том, чтобы снова бежать от людей, он почувствовал такую беспомощную ярость, что так и не сдвинулся с места.

На снег легла бледная полоса света – открыли главную дверь.

– Да ты тупица, нет здесь никого! Кому охота в такую погоду нос на улицу высовывать!

От двери до угла семь шагов, и они повернули как раз сюда.

– Я прямо чувствовал, как на меня кто-то смотрит! Мурашки вот такущие по спине побежали! Вдруг тот дух за нами от самого леса идет?

– Не бывает никаких духов! Ну ладно, обойдем вокруг дома, если тебе так хо…

Братья приоткрыли рот, дернулись назад и, оступившись, сели в сугроб. Потом Сван переполз за спину Хью. Зачем – непонятно. Сван был в два раза крупнее. К счастью, оба не проронили ни звука.

Генри смотрел на них, мысленно умоляя так же тихо вернуться в дом и больше не показываться ему на глаза, но, кажется, братья поняли его выражение лица по-другому.

– Бросишься – крикнем, – чуть не заикаясь, выдавил Хью. – В доме куча народу.

– Эй, Хью. А если он решит нас убить, прежде чем мы кого-то позовем? – шепотом спросил Сван, выглядывая из-за его плеча.

– Зачем ты ему идею подаешь! – возмущенно прошипел Хью, повернувшись к брату.

Генри хотел было сказать ему, что, если ожидаешь нападения, не отворачивайся, подставляя шею, но промолчал.

– А если он опять страшилищ вызовет? – настаивал Сван.

– Не вызовет, – без большой уверенности ответил Хью.

Повисло тягостное молчание. Генри уже понадеялся, что этим дело и ограничится, но тут Хью облизнул губы и задал вопрос, который Генри ожидал услышать меньше всего:

– Слышь, чудище, ты ведь Барса еще до нас видел. – Голос у него стал неуверенным, почти просящим. – И я вот думаю: а что, если он по ошибке тебе дал подсказку? Ну, хотел нам, а дал тебе.

– Хью, ты такой умный, – громко прошептал Сван.

– Я знаю, – небрежно ответил Хью. – Ну так что? Как насчет взаимовыгодного обмена, чудище? Ты нам скажешь подсказку, мы никого не позовем. А то пожалеешь. Люди сбегутся и палками тебя забьют.

Генри чуть было не сказал, что, если хочешь угрожать, для начала неплохо бы встать, но тут у него появилась идея получше.

– Ладно, вот подсказка, – пожал плечами Генри. – «Дом тебе укажет путь. Чтобы поиск продолжать, надо головой рискнуть: здесь ее легко сломать».

Братья недоуменно переглянулись.

– Кому надо голову сломать? Тебе, что ли? – опасливо спросил Хью.

– Это загадка, – спокойно пояснил Генри. – Ее надо отгадать – тогда поймешь, куда идти.

– Что за ерунда! Еще загадку отгадывать! Мы уже избранные! Зубы нам заговорить решил? – завопил Хью, забыв об осторожности.

– Мы – это я. Вы там случайно оказались. А теперь давайте вместе подумаем, что это значит, тогда я дам вам отсюда уйти. Такой вот взаимовыгодный обмен.

Лица у братьев застыли от ужаса, и Генри сразу увидел, что они загадку тоже не поняли, нечего было и надеяться.

– А ну говори настоящую подсказку, – тонким голосом сказал Хью. – Сейчас позову всех, и тебя на куски разорвут!

Разговор явно зашел в тупик, и Генри как раз думал, как бы их припугнуть, чтобы они ушли и просто оставили его в покое, когда у входа в дом раздались шаги и хруст снега под лошадиными копытами.

Рыжий парень вел лошадь в сторону ближайшего сарая, второй рукой прижимая к себе охапку сена. На углу дома он повернул голову – и брови у него поползли вверх.

– У вас что, слет звезд вчерашнего вечера? – жизнерадостно спросил он.

Братья тут же вскочили, неосмотрительно повернувшись к Генри спиной. Да уж, отличные охотники.

– Катись отсюда, уродец, – огрызнулся Хью и начал отряхиваться от снега. – Только тебя не хватало.

– Вот и я так подумал! – Рыжий отпустил лошадь и заковылял к ним. – Слушайте, ребята, вас там папаша ищет. Размахивает дохлой белкой, повторяет, что вы избранные, и хочет показать вас всем постояльцам, которые еще не имели счастья вас видеть. Может, вам уже пора? А мне надо с этим парнем словечком перемолвиться.

Хью развернулся и ткнул пальцем в его сторону.

– Не смей указывать мне, что делать. Это раз, – процедил он, глядя на рыжего так, будто ждал, что тот сейчас испугается. – Такой голодранец, как ты, должен говорить мне «господин». Это два. А теперь проваливай отсюда. Это три.

Рыжий улыбнулся самой дружелюбной улыбкой, какую Генри только приходилось видеть.

– Не соблаговолите ли вы сами проваливать отсюда. – Парень улыбнулся еще шире. – Господин.

Хью прищурился и подошел к нему. Пару секунд они смотрели друг на друга.

– Пойдем отсюда, Хью, – тихо сказал Сван.

– Только потому, что мне на него смотреть противно. А ты… – Он развернулся к Генри. – Если вздумаешь залезть к нам и прикончить, мы тебя так встретим! У нас оружия два мешка!

С этими словами Хью направился к двери. Сван, оглядываясь на каждом шагу, заспешил за ним.

– Всем пока! – крикнул он, уже скрывшись из виду.

Потом хлопнула дверь, и все стихло.

– Привет, приятель, ты что тут делаешь один? – весело сказал рыжий. – Отстал от труппы? Ну и представление вы вчера закатили! Фокус с огненными зверями – просто нечто! Как ты это делаешь? Прирученные звери, обмазанные пеплом? И главное, все так вопили, как будто не поняли, что это фокус. Жаль, я не видел, чем закончилось. Забрал свою кобылу и сбежал. – Он, продолжая улыбаться, захромал в сторону Генри. Тот попятился. – Все твердили, что сейчас посланники приедут, а мне с ними лучше не встречаться. Слушай, ты куда сейчас? А где остальные? Дед, который исчезал, – прямо мастер! Это ведь фокус с ширмой, да? Отвлекал внимание, а потом быстро выставлял ее перед собой и как бы исчезал, так? Вы это представление еще где-то покажете? Эй, вид у тебя как-то не очень, тебе помощь, случайно, не нужна?

Все, чего Генри хотелось, это забиться обратно в угол крыльца. Он на ногах уже не стоял и понятия не имел, что делать, а тут этот болтун пристает к нему с дурацкими вопросами. От этого человека ему никакого толку, так что и слова на него нечего тратить. И Генри молча сделал самое угрожающее лицо, какое только мог изобразить.

– Да я уже понял, ты тот еще весельчак, – пожал плечами рыжий. Его улыбка даже не дрогнула, будто была приклеена к лицу. – Ладно, я понял, ухожу.

Он заковылял обратно к лошади, отвел ее в большой сарай, вернулся без нее и без сена и ушел в дом. Генри дождался, пока за ним закроется дверь, и побрел на заброшенное крыльцо. Он прижался к стене, поближе подтянул колени к груди и закрыл глаза. На этот раз мысль о том, чтобы поспать, не казалась такой ужасной. Сон всегда как-то приводит все в порядок, и, может, хоть в груди перестанет хрипеть. Он как раз успел провалиться в приятную темноту, когда почувствовал, что его трясут за воротник куртки. Он отбросил от себя человека, перекатился на колени и сжал рукоятку ножа быстрее, чем успел до конца открыть глаза.

Рыжий парень лежал, как его уронили, и смотрел на него – на этот раз, к счастью, без улыбки.

– Знаешь, если у тебя нет друзей, меня это не удивит. – Он неуклюже сел. – Ты что, не в себе? Спать на улице в такую ночь – отличная идея.

– Чего тебе от меня надо? – севшим голосом пробормотал Генри и закашлялся.

– Ну, вряд ли ты раскроешь конкуренту секрет, как делать фокус с огненными тварями, так что ничего, приятель. Я тебе поесть принес.

Он кивнул на полную миску еды, которая стояла рядом на крыльце. От нее поднимался пар, и Генри с трудом отвел взгляд.

– Чего тебе надо? – с нажимом повторил он.

Рыжий терпеливо вздохнул.

– Опыт говорит мне, что, если кто-то ночует на улице в такую ночь, дела у него так себе. И даже если характер у него тоже так себе, это не дело. – Он поднял миску и протянул ему.

Генри вжался в стену. Этот человек был совсем странный.

– Боишься, что я тебя отравлю ради устранения конкурента? – Рыжий сунул ложку еды себе в рот. – М-м-м, ну, – старательно пережевывая, пробормотал он, – курица явно скончалась от старости, окруженная скорбящими правнуками, но морковь ее украшает.

Если бы позавчера кто-то сказал Генри, что он возьмет еду у людей, он бы только рассмеялся. Но он два дня не ел, а то, что было в миске, пахло довольно вкусно. И Генри, все еще ожидая подвоха, медленно протянул руку.

Оказалось и правда неплохо: какая-то незнакомая птица, похожая на утку. Генри совал в рот ложку за ложкой, едва вспоминая, что надо жевать, и не отводя взгляда от рыжего – вдруг все-таки бросится. Когда миска опустела, он выскреб ложкой стенки и поставил миску на снег.

Рыжий рассмеялся и покачал головой:

– Вообще-то я имел в виду, что ты можешь съесть половину. Но тебе явно было нужнее, вид у тебя еще тот.

Генри уставился на него во все глаза. До него дошло.

– Ты что, отдал мне свою еду?

– Ну да. Смело было бы надеяться, что этот веселый трактирщик расщедрится на лишнюю порцию.

– И зачем ты это сделал? – нахмурился Генри. За последние два дня люди на его глазах совершали множество странных поступков, но этот был самым странным из всех.

Рыжий пожал плечами.

– Знаешь, поживи на улице с мое, и сразу научишься узнавать тех, кому хуже, чем тебе. – Он протянул в сторону Генри ладонь со сжатыми пальцами – так же, как кудрявый на ярмарке. – Кстати, я Джетт.

Генри непонимающе посмотрел на его руку. Если это прием драки, то какой-то глупый. Джетт еще подождал, потом убрал руку.

– Тебе никогда не говорили, что ты странный? – Джетт вздохнул и подышал на руки в дырявых вязаных перчатках. – И как ты тут сидишь? Я бы спрятал тебя в чулане, но там жутко тесно, и уже спят трое здоровенных работников. Когда я появился, они посмотрели на меня так, будто хотят мне голову откусить. В конюшне не сильно теплее, чем тут. Хм, так, дай-ка подумать, куда тебя деть. – Лоб у него пошел складками и сразу разгладился снова. – Есть ужасная, но отличная идея. Сможешь забраться по стене на второй этаж? – Он ткнул пальцем куда-то вверх. – Переночуешь в комнате толстяка и его сынков, но они об этом знать не будут. Спрячешься у них под кроватью – я часто так делал, когда негде было ночевать. Их комната вон та.

– С чего ты взял?

– Умник покосился на то окно, когда говорил, чтобы ты к ним не лез. Значит, так. Я пройду через общий зал – занести миску на кухню, – а потом проскользну на второй этаж, отопру дверь их комнаты и открою тебе окно. Они пока в общем зале, и их папаша еще долго будет хвастаться их воображаемыми подвигами.

Генри подозрительно нахмурился, но при мысли о том, чтобы оказаться в каком-нибудь месте, где тепло и не идет снег, все его возражения – включая то, что это, скорее всего, ловушка, – иссякли. Так что он просто задал самый глупый вопрос из всех возможных:

– А если там заперто?

– О, у меня есть волшебный ключ от всех дверей. – Джетт вытащил что-то из кармана.

– Это проволока. И гвоздь, – присмотревшись, сказал Генри.

– Именно. Жди, скоро буду. – Джетт расплылся в улыбке, встал и заковылял через сугробы.

Окно на втором этаже распахнулось через две минуты, а еще через полминуты Генри был в комнате – забраться по бревенчатой стене было несложно.

– Ого, ну ты ловкач, – присвистнул Джетт, закрывая ставни.

Все пространство в комнате, оставшееся от трех кроватей и шкафа, занимали мешки, сундуки и корзины.

– Они что, все свои вещички прихватили, когда уезжали? – Джетт сел на пол около одной корзины и начал в ней копаться. Пальцы у него были худые и бесшумные. – Ну-ка. Ящик, запертый на ключ. Что ж у них там такого ценного? Гляну, просто любопытно. – Генри даже не успел спросить его, принято ли так делать, как он уже отпер ящик все теми же гвоздем и проволокой. – Ого! Да если бы все эти тайлисы продать, наши друзья кучу денег заработали бы!

В ящике лежали ярко раскрашенные глиняные фигурки. Все они изображали одно и то же: человечка с застенчивым сморщенным лицом и огромными босыми ногами. Одет он был в рваную одежку вроде полушубка, но длиннее и без воротника.

– Кто это? – негромко спросил Генри.

– Худое Пальтишко. Точнее, его тайлисы.

– Что такое тайлисы?

– Ты что, серьезно из леса никогда не выходил? Тайлисы – это фигурки в виде одного из волшебных существ. Их сделали в древние времена, сейчас уже никто такую тонкую работу не потянет, хоть в лепешку разбейся. Говорят, посланники за них отличные деньги платят. А еще всякие суеверные типы верят: если встретишь волшебное существо, а при тебе будет его тайлис, то существо любое твое желание исполнит – покажет клад, или золотом одарит, или вроде того. А уж судя по коллекции этих ребят, если им темной ночью встретится в лесу Худое Пальтишко, он сразу скажет: «О, да это же мои поклонники номер один, хотите, распишусь вам на фонаре?» Я в детстве тоже верил во всю эту ерунду, вон, выцарапал на гармошке ночных стражей.

Он вытащил из кармана продолговатый железный предмет. На нем были неразборчиво выцарапаны несколько существ, отдаленно похожих на птиц, но со странными голыми крыльями и приплюснутым носом. Таких животных Генри никогда не видел. Он хотел рассмотреть их получше, но Джетт уже забрал предмет у него из рук.

– Только всех этих существ не бывает, зря гармошку поцарапал. – Джетт продолжал аккуратно копаться в корзинах. – О, а вот и то, что нам нужно. Так и знал, что найдутся. Пастилки от кашля из пяти трав – мне мама давала такие. Их пропажу уж точно никто не заметит. Если б у меня было столько добра, я бы вообще не помнил, что у меня есть. Сгрызи две, утром будешь как новенький. – Он вытряхнул из холщового мешочка две круглые зеленые штуки и протянул Генри. – Ладно, спи. Тут, конечно, не королевский дворец, но безопасно, тепло и снег не идет. Я закрою дверь снаружи. Утром наверняка проснешься от топота этой веселой семейки. Подожди, пока они уйдут, а потом откроешь ставни изнутри, спрыгнешь вниз и иди куда хочешь.

– Это какая-то ловушка? – на всякий случай уточнил Генри, хотя в глубине души отлично понимал: никто не станет прямо отвечать на такой вопрос.

– Если б я хотел, чтобы тебя поймали, есть менее причудливые способы. Например, крикнуть: «Эй, он тут, хватайте!» Иногда надо просто доверять людям. Так что или спи здесь, или замерзай на улице, чтобы к утру хозяин нашел твой красиво подмороженный труп. Будет ли лично мне веселее от второго варианта? Нет. Тебе? Вряд ли. Так что остановимся на перв…

Генри зажал ему рот, и Джетт дернулся, вцепился обеими руками в его ладонь и попытался вырваться, но куда там. Генри подошел к двери, таща его за собой, и резко открыл ее. Никого. Только в конце длинного коридора со скрипом закрылась дверь. Выпустив Джетта, Генри бесшумно пошел к ней по коридору. Надавил плечом – заперто. Тихо скрипнули половицы. Кто-то стоял прямо за этой дверью, на которой мелом был написан номер «9».

– Ты что делаешь? Зачем в чужую комнату ломишься? – Джетт доковылял до него и дернул назад. Голос у него был сердитый: он, кажется, разозлился, что ему заткнули рот, – может, у людей так не принято. – Все, остынь.

– Кто-то подслушивал, – одними губами проговорил Генри, не отводя взгляда от двери с номером «9». В голове у него стучало от чувства опасности. Если б это были братья или их отец, они бы просто ворвались и возмутились тем, что кто-то проник к ним в комнату, – на это даже его знаний о людях хватало. Но этот человек просто слушал. Зачем?

– Да комнатой кто-то ошибся, и все. Пошли отсюда. Ну ты и странный, а.

И Генри, поминутно оглядываясь на дверь номер девять, вернулся в комнату братьев.

– Все, спи, – хмуро сказал Джетт. – Мы тут так топали, как бы кто из этой семейки не решил подняться и проверить свое имущество. Удачи, приятель.

И прежде чем Генри успел что-то сказать, он вышел, заперев за собой дверь.

Генри забрался под кровать. От зеленых пастилок в груди потеплело, кашель улегся, дышать стало легче, пальцы ног приятно покалывало. Стена была горячая, – наверное, внизу топили печь. Он прижался к ней и сам не заметил, как задремал.

Проснулся от того, что хлопнула дверь.

– А ну повтори еще раз! – расслабленным, нечетким голосом пробормотал толстяк.

– Мы со Сваном вышли на улицу – просто на снегопад поглядеть – и увидели серебристое сияние, – сказал Хью. – А из него – голос. И голос нам стишок рассказал. Ты же говорил, что Барс нам подаст знак – вот он и подал! Только мы его не поняли, давай, пап, не спи, подумай, что это значит? Еще раз, смотри: дом тебе укажет путь…

Толстяк с размаху упал на ту кровать, под которой лежал Генри – на секунду тот решил, что доски сейчас подломятся и толстяк рухнет прямо на него, – и тут же захрапел.

Хью раздраженно выдохнул:

– Это все рыжее отродье виновато. Если б он не явился, мы бы из чудища выбили, что это значит! Уж оно-то точно знает!

– Выбили – это как? – шепотом спросил Сван.

– Сходили бы за палкой и побили его. Он бы тут же заскулил и все нам выболтал. С такими, как он, так и надо! – Скрипнули другие две кровати. – И я поставил бы ногу ему на грудь, приставил к ней меч и…

– Хью, но у тебя же нет меча.

– Да что ты привязываешься! И сказал бы: «А ну, отвечай Хьюго, избранному, и к тому же старшему сыну старейшины Хейверхилла!»

Он бормотал все тише, потом затих совсем. Скоро все четверо в комнате спали.

Сквозь сон Генри казалось, что сейчас за ним придут, – мучительное, спутанное чувство, как в лесу, когда знаешь, что хищный зверь близко, наблюдает за тобой, и не видишь его. Но когда Генри открыл глаза, он лежал все там же, комнату заливал свет, кашель прошел, и он чувствовал себя отдохнувшим и здоровым. Откуда-то доносились шум, крики, но в комнате было пусто, это он почувствовал сразу.

Осторожно оглядевшись, он выбрался из-под кровати. Шум шел с улицы, и Генри выглянул в щель между ставнями.

Перед сараем, который Джетт вчера назвал конюшней, что-то происходило. Собралось человек двадцать, и из этой толпы несся крик толстяка – Генри узнал бы его голос где угодно. Он вытянул шею и увидел, что толстяк держал за шиворот Джетта.

– Ах ты подлый воришка! Я таких, как ты, сразу вижу! – вопил толстяк. – Вы полюбуйтесь на него! Я утром стал проверять имущество – мало ли что в дороге стрясется, – и двух пастилок от кашля не хватает!

– Вы что, считаете пастилки от кашля? Да что вы за люди такие! – простонал Джетт. Он не делал ни малейшей попытки вырваться. – Это небось скриплер взял!

– Если б скриплер, он бы весь мешочек взял и не стал бы две вытаскивать! – пронзительно крикнул Хью, выглядывая из-за спины отца.

– Молодец, сынок! Вот именно! – Толстяк вдруг пнул Джетта ногой, швырнул на снег и пнул снова.

Генри думал, Джетт сейчас ударит в ответ, но тот только сжался, закрыв руками голову.

– Пап, можно мы сами его проучим? – Хью выскользнул из-за отцовского плеча и со всей силы дернул Джетта за волосы. – Думаешь, ты такой умный? Я говорил тебе: не указывай мне, что делать. Давай, Сван, двинь ему.

– Хью, может, не надо?

– Конечно надо. Таким, как он, это полезно. Каждый должен знать свое место.

– Слушайте, да не брал я ваши пастилки, вы сами их небось слопали!

– Давай, Сван. Он же наглый, врежь ему. Увидишь, тебе понравится.

Сван стоял, опустив голову. Потом подошел и нехотя пнул Джетта в ребра.

Хью рассмеялся:

– Вот и отлично, давай еще. Мы же избранные, а он воришка. Мы должны совершать подвиги. А бороться за свое имущество – разве не подвиг? Давай, пни его посильнее.

Люди вокруг одобрительно рокотали, и Генри прищурился. Он понимал: его на площади били, потому что боялись. Но сейчас все было как-то не так.

– Так, а теперь кулаком. Ты такой здоровый, должен уметь пользоваться силой, а то кто будет меня защищать в походе?

– Эй, парень, брось, не надо, – пробормотал Джетт и наконец попытался отодвинуться.

Сван вытер нос, сгреб Джетта за воротник и решительно занес кулак. Джетт зажмурился и втянул голову в плечи, и отчего-то все это привело Генри в такое мучительное, незнакомое бешенство, что на секунду он перестал соображать, что делает.

Скорость всегда была его сильной стороной, и он рванул на себя ставни, спрыгнул вниз, протолкнулся сквозь толпу и успел перехватить запястье Свана, до того как тот опустил кулак.

Тот повернул к Генри мокрое, сморщенное лицо. Пару секунд они смотрели друг на друга, и на лице Свана почему-то был не страх, а облегчение.

Потом толстяк закричал.

Что будет дальше, Генри уже примерно себе представлял и не стал ждать продолжения. Он повернулся к Джетту – тот смотрел на него таким потрясенным взглядом, будто Генри на его глазах гору поднял. Генри схватил рыжего за локоть, рывком поставил на ноги и помчался в сторону дороги, утягивая его за собой.

– Это он, хватайте, вызывайте посланников! – орал толстяк.

Генри даже не оглянулся. По другую сторону дороги начинался лес, и там людям никогда его не поймать. Джетт бежал с трудом, упирался, спотыкался, но веса в нем было немного, а Генри тащил его с такой силой, что вскоре люди остались далеко позади.

В лесу Генри запетлял, подныривая под еловые ветки. Джетт ругался, – видимо, ветки били его по лицу, – но Генри не остановился, пока крики вдалеке не стихли окончательно.

Увидев подходящую прогалину, он уронил туда Джетта и упал рядом. Джетт рухнул на колени, завалился вперед и уперся лбом в руки. Дышал он так, будто сейчас умрет. Странно – они же пробежали совсем недолго. Генри тревожно прислушивался, но погони не было. Оторвались.

– Чтоб ты провалился, – выдавил Джетт. – Ты меня чуть не убил. У меня чуть… чуть башка не лопнула. – Он закашлялся. Волосы налипли ему на лоб, щеки покраснели – неровно, полосами. – Да чтоб ты провалился, – повторил он громче, и Генри приложил палец к губам.

Через минуту Джетт перестал хрипеть и упал на спину, хватая ртом воздух.

– Ты что, рехнулся? – простонал он. – Зачем ты влез?

– Я тебя спас.

Джетт издал короткий, отрывистый звук, отдаленно напоминающий смех.

– Спас? Серьезно? Там моя лошадь осталась!

– Лошадь тоже можем спасти.

– Да ты что, совсем чокнутый? Они теперь считают, что мы с тобой заодно! Тебя ищут, что бы ты там ни сделал, а мне нельзя высовываться! – Он выталкивал слова, с трудом шевеля губами. – Зачем ты сунулся?

– Тебя били.

– Ой, да ладно! Меня всегда бьют! Если лежать тихо, всем быстро надоедает!

– Почему ты их не побьешь?

– Я верю в силу слов и убеждения! Ну, и еще я слабак. – Он сел и оттянул воротник куртки. – А знаешь что? Ты мне должен, приятель. Ты мне только что жизнь испортил. Вот что, я иду с тобой. Ты ведь сейчас идешь искать свою труппу, от которой отбился, верно? Представишь им меня, скажешь, что я отличный фокусник. Я хочу в вашу команду.

Генри поднял брови:

– Иди своей дорогой, нет никакой труппы. Я один. И понятия не имею, куда идти.

– Ври больше. Совсем никакого понятия? Что, они тебе даже адресок не оставили? Вы же работаете вместе!

– У меня есть подсказка, но я ее не понимаю: «Дом тебе укажет путь. Чтобы поиск продолжать, надо головой рискнуть: здесь ее легко сломать». Я не знаю, кому надо сломать голову. И что за дом.

– Ломать голову не обязательно кому-то, хотя, глядя на тебя, я начинаю в этом сомневаться. Так иногда говорят, когда кто-то долго не может что-то решить. Какую-то загадку или… – Рот у него округлился. – Как ты сказал? Там должен быть дом. И загадка. Это Башня загадок. Очередная заброшенная развалюха, в которой якобы когда-то было волшебство.

Брови у Генри поползли вверх.

– Знаешь, где это?

– Ну да. Где-то в Пропастях. Да, да, я отлично знаю, где это. Я буду прекрасным проводником. А ты замолвишь за меня словечко перед своими начальниками – дедом и тем, который под короля Освальда вырядился. Соглашайся.

Генри с сомнением посмотрел на его ногу.

– Ты меня задержишь. Ты калека.

– Спасибо, что напомнил, но иногда лучше добраться медленнее, зато туда, куда надо. А если ты встретишь людей? Не хочу тебя обидеть, приятель, но ты выглядишь чокнутым. Тебя сдадут посланникам первые же встречные. А я скрываюсь от посланников уже два месяца и все еще на свободе!

– У тебя тоже плохой дар?

– Да. Типа того. Я бездарно попался, стащив кружку. Слушай. В сторону Пропастей отсюда есть путь для нормальных людей – по Большой Дороге. Но нормальные – это явно не мы, так что нам туда не надо. – Джетт завертел головой. – Пропасти где-то за этим лесом. Вон там. Или там? Да, я совершенно уверен, что нам туда. – Он вытер лоб и бодро заковылял через лес.

Делать было нечего. Джетт сказал правду – Генри понятия не имел, где искать эту самую Башню. Правда, с чего Джетт взял, что он заодно с Тисом и Освальдом, было непонятно. Ну ничего, он с этим потом разберется.

Генри вздохнул и пошел за рыжим туда, где ели сходились плотнее, будто нарочно цеплялись друг за друга лапами, чтобы не пропускать людей.

Глава 4

Худое Пальтишко

Они шли уже час, и за это время Джетт ни разу не закрыл рот больше чем на полминуты. Первое время Генри слушал и запоминал новые слова, но когда тот начал повторяться, перестал.

– Увидишь, я вам пригожусь! Я показываю отличные фокусы, умею варить похлебку из всего, что попадется, шью, здорово чищу сапоги, а если у кого плохое настроение, можно меня поколотить и полегчает, слушай, я на все готов, только возьмите меня к себе в труппу!

Генри вздохнул. В этом лесу даже снега почти не было – разлапистые ветки не давали ему долететь до земли. Толстая подушка из бледно-рыжих иголок пружинила под ногами. Тут и не заметишь, если к тебе подкрадутся. Как Генри ни вслушивался, он различал только шуршание хвои, шорох веток и собственное хриплое дыхание.

– Ты точно знаешь, куда идти? – в который раз спросил он, беспокойно оглядываясь.

Как же хорошо было в их с отцом лесу – просторном, высоком, где сосны будто подпирали небо. По сравнению с ним этот лес казался унылым и приплюснутым, будто кто-то огромный наступил на него ногой, распластав деревья чуть не до земли.

– Да что ты заладил! Конечно знаю! – Джетт, кажется, нарочно отпустил ветку, чтобы она хлестнула Генри по носу. Тот, конечно, успел ее перехватить.

Генри все ждал, когда деревья вокруг хоть немного поредеют, но ничего подобного так и не произошло, наоборот: чем дальше, тем непролазнее становился лес. Солнце только изредка пробивалось сквозь ветки, высвечивало лоскуток земли, заваленный хвоей, и скрывалось.

Наконец ветки сошлись так плотно, что дальше невозможно было ступить ни шагу, и Джетт обернулся с натянутой улыбкой, которая под взглядом Генри медленно сползла.

– Ты понятия не имеешь, куда идти, верно? – Генри шагнул ближе, и Джетт, подняв руки, прижался к ближайшему стволу.

– Слушай, приятель, я просто не хотел, чтобы ты меня там бросил посреди дороги, без работы и без лошади.

– Ты меня обманул? – уточнил Генри.

Он не угрожал, только пытался понять, как у людей все в голове устроено, но Джетт побледнел и попятился.

– Мы можем все обсудить. Я уверен, тут где-то есть выход. Слушай, я…

Но Генри, с треском раздвигая на пути ветки, уже шел в ту сторону, где деревья были хоть немного пореже.

– Эй! Подожди! Не бросай меня здесь! Я тебе пригожусь, честно!

В обычном лесу такой пронзительный крик уже всполошил бы птиц, но тут по-прежнему стояла мертвая тишина. Генри шагал вперед все быстрее, вертя головой во все стороны. Дома он просто высмотрел бы место повыше, забрался на него и нашел дорогу, но тут земля была ровная, как доска. Он поискал взглядом солнце, но свет сочился сквозь хвою таким слабым проблеском – ничего не поймешь. Есть много способов определить, куда идешь: по звукам, по мху, теням, наклону земли, расположению веток, растениям, следам зверей, но тут не действовал ни один из тех, которые знал Генри, – во все стороны тянулись совершенно одинаковые елки.

Он разогнался так, что не сразу понял: криков Джетта уже давно не слышно. Генри потер лоб. Пора было признать очевидное: он и сам понятия не имеет, куда идти. Лучше всего было бы оставить этого болтуна тут – без него он найдет выход быстрее. Но одного взгляда на Джетта было довольно, чтобы понять: такой из леса вообще никогда не выберется. И ведь говорил же ему отец не связываться с людьми.

– Эй! – крикнул Генри.

Никакого ответа. Тогда он засвистел: так они с отцом звали друг друга на охоте. Вдалеке послышался едва слышный шум, и Генри, тяжело вздохнув, пошел туда.

Джетт нашелся ровно на том же самом месте, где Генри его оставил. Он сидел на земле, откинувшись спиной на разлапистую елку.

– Ты что, даже не попытался найти меня? – нахмурился Генри. – Или дорогу?

– Что толку? Мы не выберемся, – проворчал Джетт, пиная хвою здоровой ногой. – Я устал. Вали, дитя лесов, может, тебе повезет.

Генри сел рядом и уронил руки между колен.

– Вот поэтому тебя все бьют. Ты сразу сдаешься.

– Ох, извини, не всем же быть такими крутыми бегущими стрелками, как некоторые.

Генри пожал плечами:

– Чем ныть, сказал бы, что делают люди, когда заблудятся в лесу.

– Я в такой злобный лес последний раз забирался, когда мне было лет шесть, и с тех пор стал убежденным городским жителем, – хмуро пробормотал Джетт. – Я тогда пошел искать Худое Пальтишко, в сказках он всегда выводит путников, которые потерялись. Ходил по лесу, звал его, и знаешь, что случилось? Ничего. Хорошо, что я с тех пор поумнел и не буду кричать: «Эй, господин Худое Пальтишко, мы заблудились!» Все пропало, мы умрем прямо тут. Мне все говорили, что я плохо кончу, но я не думал, что настолько.

Генри поднялся на ноги и тихо потянул с плеча лук. Джетт продолжал что-то бормотать, а потом осекся. Он тоже увидел.

– Что за… – Он поднялся, как всегда неуклюже, упираясь в землю руками.

Сквозь чащу в их сторону неспешно двигался огонек фонаря. Ветки хрустели все громче, и наконец среди елок показался человечек, как две капли воды похожий на фигурки, которые Джетт назвал тайлисами.

Ростом он был Генри повыше колена и в целом похож на обычного человека, за исключением разве что огромных ног: каждая ступня была вполовину его роста. Одет он был так же, как его тайлисы: длинная одежка без воротника, порванная в нескольких местах. Волосы торчали строго вверх, лучистые бледно-зеленые глаза ярко сияли на морщинистом, как грецкий орех, лице.

– Меня кто-то звал? – спросил человечек, поднимая фонарь выше.

Джетт тяжело сглотнул и боком подобрался к Генри.

– Он что, тоже из вашей труппы? Костюм у него отличный.

– Я думаю, это и есть Худое Пальтишко, – так же тихо ответил Генри.

Оба не отводили взгляда от коротышки. Тот терпеливо ждал, глядя на них с безмятежной улыбкой, иногда прерываясь на то, чтобы зевнуть.

– Ага, конечно. Слушай, мы же взрослые люди. Предоставь переговоры с этим карликом мне. Привет, приятель! – громко сказал Джетт коротышке. – Отличный денек.

– Истинно так. – Худое Пальтишко так сладко зевнул, что Генри смог подробно разглядеть его рот, полный мелких, неожиданно острых зубов. Потом Пальтишко со стуком захлопнул его, потер кулаком глаз и сказал: – Куда путь держите, юноши?

– Идем в Башню загадок. Сколько возьмешь за то, чтобы нас туда отвести? У нас, правда, денег нет, но мы тебе расписку напишем.

Улыбка Пальтишки стала еще шире, теперь она больше была похожа на оскал.

– Отведу вас с превеликим удовольствием и совершенно без всякой платы. Следуйте за мной, добрые люди. – Коротышка развернулся и зашагал прочь, раздвигая худой ручкой ветки. Иглы цеплялись за его одежку, надрывая ее сильнее, но он даже не замечал этого.

– Даже не думал, что будет так просто, – фыркнул Джетт. Он опять улыбался во весь рот, словно это не он тут пять минут назад стенал и раскачивался, сидя на земле.

– Нельзя за ним идти, – сказал Генри. – Сами выберемся.

– Ты что, совсем с ума сошел? Жизнь налаживается! Какой-то тип появляется посреди леса и предлагает бесплатно нас вывести, а ты упираешься? С чего?

Генри хотел было объяснить ему, что всегда чувствует опасность, она как высокий, стучащий звук в ушах, но так ничего и не сказал: слишком уж это было личное.

– Мой жизненный опыт говорит: если что-то предлагают, не отказывайся, второй раз не предложат, – сказал Джетт. – Пошли. Увидишь, на этот раз я правда знаю, что делаю.

Джетт развернулся и заковылял вслед за Пальтишком. Генри замер. Отец всегда говорил ему: «Люди – как стадо, любят делать все так же, как другие, и это их слабая сторона. Ты должен принимать решения сам, ни на кого не оглядываться, тогда победишь их».

Но сейчас ему хотелось сделать так, как делают люди, – в конце концов, два последних безумных дня были лучшими в его жизни. И, стараясь не слушать голос отца, он пошел за Джеттом, отпихивая с дороги надоедливые еловые лапы.

Елки вокруг становились крупнее и старше, их иссохшие иглы, едва держащиеся на ветках, все сильнее царапали лицо. Лес менялся, но вокруг не было ничего, хоть отдаленно похожего на пропасть или башню.

А потом Джетт остановился.

– Слушай, а где коротышка? Он же только что был тут. Сбежал, что ли?

– Ладно, сами дойдем, – пробормотал Генри, шагнул вперед – и нога у него вдруг провалилась вниз.

От неожиданности он упал вперед. Руки сразу продавили тонкую, рыхлую почву насквозь, а под ней… Под ней была пустота. Генри рванулся обратно, и земля там, где он только что был, осыпалась. Он хватался за край ямы, но земля сползала вниз только сильнее, и он барахтался среди комьев почвы и сухой хвои, проваливаясь все глубже.

Раздался треск: елка, стоявшая рядом, пошатнулась и упала, тоже лишившись опоры. Генри едва успел дернуться в сторону. Его обдало иголками, но не задело, земля вокруг вздрогнула и начала осыпаться быстрее. Деревья, которые ель зацепила на своем пути, зашатались и стали валиться друг на друга. Они падали так легко, словно были посажены в золу, вокруг все трещало, земля ползла в ямы, и Генри, до боли закусив губу, велел себе успокоиться. Толстенная ель неподалеку пока стояла, и он, барахтаясь и увязая в рассыпчатой земле, подобрался ближе и ухватился за корни. Ель заскрипела и начала крениться, Генри вскарабкался на ствол так, чтобы его не придавило, и тут дерево ухнуло вниз.

Все получилось так, как он рассчитал, – дерево было такое большое, что не провалилось в расползающиеся ямы, а упало верхушкой на клочок твердой земли, легло крепко, как мост. Генри полежал пару секунд, прижимаясь лицом к коре – от удара все мысли будто выбило из головы, – и тут ветки рядом с его лицом заходили ходуном, и среди них показалась рыжая голова Джетта. Тот с ошалевшим видом перебрался на ствол, лег, обхватив его руками, и притих.

Ель поблизости закачалась, но не упала, в очередную яму с шорохом сползло немного хвои. Земля вздрогнула и замерла, древесный треск постепенно стихал. Генри осторожно сел, положив ладони на ствол и спустив ноги в пустоту. Лес выглядел так, будто его повалило бурей. С землей в этом месте явно было что-то не так: непрочная, сухая, как пыль.

– Ого, – выдавил он, глядя вниз, на торчащие повсюду вывороченные корни.

– Всё, мы покойники. В списке мест, куда я меньше всего хотел бы попасть, это – в первой тройке, – выдавил Джетт, не отрывая взгляда от уходящей глубоко вниз ямы под ними. – Но есть и хорошая новость – Пропасти близко.

– С чего ты взял? – спросил Генри, озираясь. Он пытался высмотреть вокруг хоть пару клочков твердой, надежной земли.

– Мама мне рассказывала: на окраине лесов, которые выходят к Пропастям, кое-где земля слабая, тонкая, как… как слой глазури на торте, – еле шевеля побелевшими губами, бормотал Джетт, не обращая внимания на то, что Генри вытащил нож и лихорадочно отпиливает ближайшую ветку. – Держится, пока по ней люди не пройдут, а там возьмет и провалится, и тебя засыплет ползущей сверху землей. Мне в детстве даже кошмары про это снились – лечу в яму, вроде неглубокую, но когда начинаешь хвататься за края, они сползают вниз, хвоя забивает рот, и барахтаешься там, пока не задохнешься. Ну все, на этот раз нам точно конец. Отсюда же невозможно выбраться, все опять рухнет, у меня до сих пор во рту иголки, и я… Ты что делаешь?

– Еще раз скажешь, что нам конец, я тебя вниз столкну.

Генри осторожно поставил обе ноги на ствол и выпрямился во весь рост. Взял обеими руками еловую ветку – для равновесия – и сделал шаг в ту сторону, где торчали вывороченные корни ели. Ствол дернулся и чуть просел, но в яму не сполз. Генри выдохнул сквозь сжатые зубы и сделал еще один шаг. И еще. Он перешагивал через ветки, ствол становился все крепче, шире. Если удастся осторожно слезть с дерева на твердую землю, он сможет…

И тут по другую сторону ямы послышалось неприятное, дребезжащее хихиканье:

– Еще не сгинули?

Худое Пальтишко сидел на соседнем дереве. Его сморщенное лицо тряслось от злости, пальтишко сбилось набок, волосы, раньше торчавшие вверх аккуратно, как перья зеленого лука, теперь спутались и топорщились во все стороны.

– Это местечко я берег до прихода каких-нибудь совсем мерзких типов и вот дождался! Подавитесь хвоей, вы, лживые слизни!

Перепрыгивая с ветки на ветку, Пальтишко начал спускаться, крепко упираясь в кору своими розовыми пятками. Он приближался к тому месту, где, ненадежно зарывшись в мягкую землю, лежала верхушка ели. Той самой, с которой Генри как раз собирался слезть.

– По… подожди, приятель, ты чего? Это все какая-то ошибка! У тебя лучший маскарадный костюм, какой я видел! – застонал Джетт.

Генри медленно выдохнул. Он успеет добраться до корней и спрыгнуть, до того как Пальтишко столкнет дерево в яму. Но от этого земля, скорее всего, затрясется только сильнее, да и Джетт провалится. Тот как раз пытался убедить Пальтишко, что с таким талантом ему надо выступать в столице, но Пальтишко уже пнул верхушку ели своей огромной ступней, потом еще раз – та, взрыхлив землю, поползла вниз, и Генри перестал думать.

Он с силой швырнул в коротышку ветку, помчался по стволу в обратную сторону, перемахнул через Джетта, пробежал еще пару шагов и прыгнул на Пальтишко, одним броском сбив его на землю. Вокруг ползла в яму хвоя, но пока медленно: дерево выдержало.

Коротышка оказался неожиданно сильным, жилистым, он выворачивался, так и норовил укусить за нос, но все кончилось тем, что Генри надежно прижал его к земле.

– Выведешь нас отсюда, – тихо сказал Генри, – или пожалеешь.

Лицо Пальтишки плаксиво скривилось, и он разом обмяк.

– Грубияны! – забормотал он. – Полгода без Сердца, и уже такие злобные!

Генри чуть ослабил хватку на его костлявых плечах. Он вспомнил Тиса.

– Ты только недавно проснулся, верно? – медленно спросил он. – Ты в курсе, сколько именно ты спал?

Пальтишко задрал голову, посмотрел на уходящие бесконечно вверх ветви елей, и лицо у него вытянулось так, будто он проглотил что-то кислое.

– Я решил переждать трудные времена, лег вздремнуть в молоденьком ельнике. А он, кажется, подрос.

И таким жалким, старым и печальным стало его лицо, что Генри его выпустил. Пальтишко тяжело сел и пощупал ствол ближайшей елки.

– Прошло лет сто, да?

– Триста.

Пальтишко принюхался и вдруг взглянул на Генри неожиданно ясным взглядом:

– Не чувствую в воздухе волшебства. Значит, Сердце так и не вернули.

– Рад, что вы подружились, но я все еще тут лежу, и только врожденная ловкость не дает мне свалиться, – проскрипел Джетт.

Он по-прежнему обнимал ствол, и Генри решил, что ничего с ним пока что не случится.

– Сниму тебя, когда пообещаешь больше мне не врать, – сказал он.

Джетт что-то сердито пробормотал и отвернулся. А Пальтишко тем временем продолжал:

– Я проснулся, сам не знаю отчего. Поставил чайник, и тут кто-то меня позвал. Я же велел людям не звать меня больше. Сказал – раз вы так поступили, я вам не помощник. Вот и разозлился, подумал: заведу их в Полые Земли.

– А чего ты на людей так разозлился?

– Из-за тайлисов. Когда Сердце исчезло, Освальд начал охоту на всех волшебных существ. Убивал русалок, ночных стражей, китти-свечек. И тогда мы все решили спасти наших малышей. Превратили их в глиняные фигурки и отдали людям хранить – они так бережно начали относиться к вещам, когда потеряли Сердце. У нас был уговор: по первой же нашей просьбе они отдадут тайлисы обратно. Но когда пришло время обучать молодняк тайнам лесов – времена опасные, но людей-то выводить надо, – я обратился к людям, а они не отдали малышей обратно. Остальные существа попробовали – им тоже ничего не отдали. Потеряв дары, люди стали жадными. Тогда мы все рассердились и впали в спячку.

Коротышка опять захлюпал носом, и Генри поспешно сказал:

– Не реви. Я видел людей, у которых твоих тайлисов целый ящик. Я достану их для тебя. Не знаю как, но достану и отдам. Даю слово.

– Ты хочешь, чтобы я за это показал тебе клады?

– Не нужны мне никакие клады. Это же твои дети, их надо домой вернуть.

Пальтишко всмотрелся в него, и вдруг лицо его смягчилось:

– Мы встречались раньше? Ты очень похож на кого-то, но на кого – не пойму.

Генри заколебался, но потом все же ответил:

– Барс выбрал меня, чтобы найти Сердце. – От этих слов в груди потеплело, как от тех зеленых пастилок. – Мы поэтому идем в Башню загадок – подсказка ведет туда.

– Так вот почему я проснулся. Барс все-таки пришел, – пробормотал Пальтишко. – Ну конечно. Теперь понятно, почему твое лицо мне знакомо. Ты – наследник Сиварда. Вы очень похожи. Ты его родич, да?

– Нет.

– А что, Тис тебе не помогает? – Пальтишко с кряхтением встал. – Опять струсил?

– Что значит «опять»? – нахмурился Генри.

– Можешь снять своего друга с елки, я попросил землю больше не трястись. Идите за мной, я вам покажу дорогу к башне, – важно сказал Пальтишко и ловко перепрыгнул через небольшой провал в земле. На этот раз земля даже не дрогнула.

– Встань на ствол и просто иди сюда, – сказал Генри.

Но Джетт замотал головой и крепче обхватил ель. Он выглядел так, будто перепуган до смерти, хотя что может быть проще, чем встать на поваленное дерево и пройти по нему? Стараясь подавить раздражение – Пальтишко уходил все дальше, – Генри залез на ствол, прошел по нему и протянул руку.

Джетт долго смотрел на его ладонь в черной перчатке, потом неловко схватился за нее, Генри потянул его вверх – и тут ствол ели, кажется, решил, что хватит лежать неподвижно. Верхушка наконец сползла вниз, и они полетели в яму. Хвоя накрыла их с головой, как болото, и никакого дна под ногами, схватиться не за что, иголки сыпались в рот, на секунду Генри похолодел от ужаса… но тут за его ладонь ухватилась маленькая ручка и с силой дернула вверх.

Секунду спустя он лежал животом на твердой земле, кашляя и отплевываясь от иголок. Неподалеку тем же самым занимался Джетт. Пальтишко гордо стоял рядом, упираясь кулачками в бока, и улыбался во весь свой зубастый рот.

– Мог бы выбрать себе соратника половчее, наследник Сиварда, – весело сказал он. – От такого, как этот, будут одни неприятности, помяни мое слово.

Он развернулся и запрыгал с одного островка твердой земли на другой в сложном, непонятном порядке. Генри нетвердо поднялся и заспешил за ним. За спиной у него раздавался надрывный кашель, ругань, бормотание и звуки падений. Генри вздохнул. Если бы их кто-то преследовал, Джетта услышали бы за пару миль.

Провалы в земле становились все мельче и у́же, и через полчаса карабканья и прыжков по осыпающейся хвое они оказались в обычном лесу. Тут пахло холодом и снегом, под ногами все чаще попадались камни. У елей были искривленные стволы, обвисшие ветки, будто они разом потеряли силу.

Редкий лес постепенно перешел в равнину, хилые елки остались позади. Теперь до самого горизонта были только голые камни. Кое-где между ними попадались широкие щели, уходящие вниз так глубоко, что не разглядишь дна.

Никогда еще Генри не видел более пустой, безрадостной земли.

– Так вот как выглядят Пропасти. Неуютно, – пробормотал Джетт. – Они вдоль всех границ королевства идут. Говорят, в этом месте земля истончается, как старая бумага, а потом и вовсе кончается.

– Что значит «Тис опять струсил»? – спросил Генри, поворачиваясь к безмятежно улыбающемуся Пальтишке.

Вместо ответа тот наклонился вперед, прижав одну ладонь к животу:

– Прими на прощание совет. Люди – дешевые обманщики, не доверяй им. Но больше всего остерегайся Освальда. – Пальтишко помолчал и продолжил тяжелым, угрюмым голосом: – Когда пропало Сердце, он предложил всем волшебным существам убежище в своем дальнем замке. Говорил, что люди без Сердца стали опасны. Многие поверили – он умеет уговаривать. Он убил всех, кто пошел к нему. А мы даже не сразу поняли, что происходит. Думали, они все в безопасности.

– Но зачем он это сделал?

– Не знаю. Но он ничего не делает без причины, в хитрости ему нет равных. Он попытается тебя остановить. Не дай ему этого сделать. Удачи, наследник Сиварда.

– Ого, сколько у вас в труппе народу, – подал голос Джетт.

Генри посмотрел туда, куда он указывал. Вдалеке, посреди каменной равнины, высилось какое-то здание, а перед ним двигались огни факелов. Их было не меньше двадцати.

– А ты говорил, нет труппы. Башня уже сотни лет заброшена. Все знают, что там люди часто пропадали, вот никто и не суется. Кому еще там быть, кроме ваших?

– Я не знаю, – пробормотал Генри, обернулся, чтобы спросить, но Пальтишки рядом уже не было, только вдалеке, среди елей, хрустели ветки.

– Ладно, чудик. Разберемся, – бодро сказал Джетт.

– Генри.

– Что?

– Так меня зовут. – Генри вытянул перед собой ладонь со сжатыми пальцами. Так сделал Джетт, когда назвал свое имя. – И нет никакой труппы. Все по-настоящему.

– Ага, конечно. Даже карлик, живущий в лесу, который свихнулся и решил, что он Худое Пальтишко.

– Я понятия не имею, что в этой башне. – Генри мотнул головой, исподлобья глядя на Джетта. – Отец мне говорил, люди не делают ничего в одиночку. А я просто хочу быть, как все.

– Ты чего, боишься туда один идти?

– Вроде того.

– А, ну в моем лице ты обретешь отличного телохранителя.

– Быстрого и смертоносного, как летящий топор.

Джетт фыркнул и приосанился.

– Ладно, чудик. И спасибо, что не прогнал меня. Сам знаю, толку от меня маловато, – неожиданно серьезно сказал он и тут же снова вернул на лицо улыбку. – Но ты же не пойдешь туда прямо на ночь глядя? Эй, стой! А как же перекусить? Отдохнуть? Уверен, поблизости найдется какой-нибудь постоялый двор. – Но Генри уже шел в сторону башни, и Джетт захромал следом, продолжая говорить: – Ладно, я понял. Но каков карлик! Так гладко заливал про Освальда, я сам чуть не поверил. Как же хорошо выбраться из этого проклятущего ельника. – Джетт двумя руками потер расцарапанное иголками лицо. – Чувствую себя так, будто часа два подряд пытался целовать ежа.

– Что такое «целовать»? – рассеянно переспросил Генри.

Джетт засмеялся.

– А ты, я смотрю, и правда долго в лесу просидел. Поверь, в мире есть куча вещей куда лучше лесов и безумных карликов! Если доберемся до нормального города, вот там я буду просто шикарным проводником, и мы…

Генри почти не слушал. Солнце уже явно клонилось к вечеру, и убывающий свет беспокоил его. Он сосредоточенно перешагивал через извилистые, длинные щели в земле, а в голове крутилась, бесконечно повторяясь, одна и та же мысль: «Как он может быть похож на Сиварда, если тот умер триста лет назад?»

Глава 5

Башня загадок

Темное небо сливалось с темной землей, а огни вдалеке проступали все ярче. Что людям ночью делать в таком месте? В воздухе подпрыгивал мелкий снег, слабый отголосок вчерашней метели, а кроме него – ни движения, ни шороха.

– Шагай быстрее, а то раньше полуночи не дойдем, – не выдержал Генри.

– Вот и отлично. Там, как в сказках, в полночь начинается самое интере… Ай, да сколько их тут! – Джетт споткнулся, попав ногой в очередную трещину, и чуть не уронил туда сапог. Генри медленно повернулся к нему, и Джетт тут же втянул голову в плечи. – Э, э, приятель, ты король угрожающих взглядов, но отрабатывай их на ком-нибудь другом. По собственным меркам, я мчусь сломя голову.

Голос отца в голове Генри сказал, что такие слабые особи в природе вообще выживать не должны, но Генри не стал его слушать. Джетт и правда выглядел так, будто последние два часа не тащился, как улитка, а мчался по горам от стаи волков. Поэтому Генри сделал лучшее, что смог выдумать: сел на ближайший камень и вытянул ноги.

– Серьезно? – Джетт уставился на него. – Я уж думал, ты железный, приятель.

– Что интересного может начинаться в полночь? В это время спать надо. – Генри кивнул на соседний камень, и Джетт послушно сел.

– Мама мне говорила, Башню загадок предки построили, чтобы соревноваться, кто умнее. В полночь на двери появляется загадка. Не отгадаешь ее за четверть часа, она пропадает, отгадаешь – заходи внутрь, а там стены выложены какими-то особенными камнями. – Джетт потыкал носком сапога край ближайшей трещины в земле. – Вынимаешь один камень, пишешь на его месте свое имя, а камень берешь с собой, и следующие сутки он удачу в любом деле приносит. Но, говорят, после потери Сердца башня свихнулась и начала людей есть – кому удавалось внутрь попасть, того больше никто не видел. Но это все, ясное дело, сказка. Наверняка эту башню построили, чтобы зерно хранить или вроде того, а потом там бродяги поселились и выгоняют всех, кто туда лезет. – Джетт подобрал камень и швырнул его в трещину.

– Не надо так делать, – сказал Генри, стараясь не думать о том, что звука падения так и не услышал.

Джетт ухмыльнулся и бросил еще один.

– А то что? Ночные стражи вылезут? Сказки говорят, они тут и живут: охраняют границы королевства. Хотя после лесного карлика не удивлюсь, если кто-то решил посадить в трещины собак с привязанными крыльями, чтобы прохожих пугать.

Генри сглотнул. Из узкой, в кулак шириной, трещины появилось странное плоское существо, похожее на черную летучую мышь ростом с человека. Существо поднялось над щелью легко и бесшумно, будто так и было зажато там с раскинутыми широченными крыльями, и какая-то невидимая сила в нужный момент просто вытолкнула его наверх, и теперь оно неподвижно висело в воздухе. Диковатые маленькие глаза глядели на склоненную голову Джетта. Тот искал на земле, какой бы еще камень бросить в трещину, а потом поднял глаза, и камень выпал из его руки.

Существо повело взглядом влево, потом вправо, прищурилось и быстро заморгало, будто только что осознало, что оно больше не в темноте. Потом высунуло язык, повисело, ловя на него мелкий белесый снег, и с тихим хлюпаньем втянуло язык в пасть, задумчиво, будто хотело распробовать снег на вкус. Генри понять не мог, как оно еще не упало, – оно по-прежнему не складывало крыльев и не вставало на землю. Лап было только две – задние, передними, видимо, служили когти на концах крыльев.

Генри чуть разжал руку на ноже. Отец всегда говорил: охотник должен чувствовать душу зверя. А у этой плоской крылатой собаки душа явно была незлобивая и сонная, и Генри не испытывал страха, только мягкое, щекочущее удивление. На свете, оказывается, были звери, каких он в жизни не видел.

– Ночной страж, – выдавил Джетт.

Зверь навострил уши, повел головой – в шее тихо хрустнуло – и сел на край каменной щели, сложив кожистые крылья. Потом протянул одно вперед и царапнул длинным когтем карман Джетта. Тот медленно запустил руку в этот карман и вытащил оттуда гармошку.

Страж, подслеповато моргая, поднес морду ближе к гармошке и потрогал когтем нацарапанный на ней рисунок. Тихо фыркнул, вразвалку вернулся к щели, раскинул крылья и, сделав маленький прыжок назад, ухнул вниз. Исчез он так же бесшумно, как появился.

– Я не буду об этом думать, – шевельнул губами Джетт и сунул гармошку в карман так, словно она жгла ему руку. – Мне это приснилось.

На этот раз он захромал в сторону башни с такой скоростью, что Генри не сразу его догнал.

Ночь сгустилась, из-за туч вышел тонкий, как деревянная стружка, месяц. Теперь Генри хорошо различал и башню (мрачное круглое строение с зубчатым верхом. И как такую громадину сложили из камней?), и людей перед ней: темные, беспокойно движущиеся фигуры. Одни сгрудились вокруг костра, другие расхаживали с факелами перед башней. Генри насчитал тридцать человек.

Плохо.

– Отличное вы место для подготовки придумали: никто не помешает, – бодро сказал Джетт. После встречи с ночным стражем он притих так надолго, что сейчас Генри вздрогнул от неожиданности. – Я все понял, приятель. В Хейверхилле вы просто набивали руку, а теперь хотите устроить роскошное представление в большом городе и хорошенько подзаработать. Но для этого ваша команда должна все отрепетировать, верно?

– А почему тогда я сейчас не с ними? – мрачно спросил Генри, оглядывая пустынную, теряющуюся во тьме равнину.

– Ясное дело – отбился по дороге. Ты же дурной, – безмятежно сказал Джетт.

Перед стеной сидели и стояли тридцать мужчин в цветных куртках и теплых шарфах. Несколько человек спали у костра, накрыв головы капюшоном, другие толпились около двери в крепостной стене. Оружие было у всех: ножи за поясом и голенищами сапог, лук, стрелы, но Генри приказал себе об этом не думать. Мужчины ведь за оружие не схватились, просто повернулись к ним. Вид у них был настороженный, почти испуганный.

Джетт поклонился.

– Приветствую, господа! – звонко начал он, не разгибаясь. – Я знаю, что сейчас вы все задаете себе вопрос: «Кто это притащился с нашим мастером огненных трюков?», но уверяю вас, я человек надежный, серьезный и смыслю в вашем ремесле. Вот вы, добрый человек, дайте-ка мне мелкую монетку.

Люди переглянулись, потом один протянул Джетту медный кругляш.

– Благодарю. А теперь глядите внимательно. – Он подкинул на ладони монету, поймал, сжал кулак, а когда разжал, монеты там не было. Генри моргнул. – А теперь вот вы, широкоплечий господин, загляните под этот большой камень.

Широкоплечий господин перевернул ближайший валун. Под ним блестела медная монета. Улыбка Джетта расползлась до ушей.

– Неплохо, да? Поверьте, я для вашей труппы просто находка. Возьмете меня?

– Что вы тут забыли, ребята? – веско спросил широкоплечий мужчина.

– В каком смысле? – Джетт растерянно повернулся к Генри. – Только не говори мне, что это не твоя труппа. О нет. Зачем же я тогда сюда тащился? Вы кто такие?

– Мы из общества любителей памятников старины.

– А такое есть? – озадаченно спросил Джетт.

– Как видишь, – сказал широкоплечий.

Остальные не издавали ни звука, не двигались, и Генри вдруг понял: все, кто здесь был, смотрели только на него. Он, наверное, выглядел чужаком, хотя почему – не мог понять.

– Мы ездим по заброшенным волшебным местам. Изучаем, как они работают. Который день тут ночуем, но дверь пока не открыли – загадки слишком сложные. Вот, ждем полуночи. Вы вовремя, минуты две осталось. Хотите с нами угадывать? – Широкоплечий приглашающе указал на дверь.

Все инстинкты твердили Генри одно: бежать. Предчувствие опасности грохотало в ушах, как горный обвал. Но бежать отсюда было некуда. Он беспомощно взглянул на Джетта. Тот разочарованно тер подбородок и явно мысленно оплакивал свою выдумку про веселую команду фокусников. Толку от него не будет. Генри решил взять дело в свои руки.

– Хотим, – кивнул он.

Широкоплечий двинулся к двери, и все остальные потянулись за ним, все время оглядываясь на Генри, – тот не подходил к ним близко и не поворачивался спиной, только переводил взгляд с одного лица на другое.

– Эй, не беспокойся ты так. У тебя вид сразу делается, как у очень опасного типа, – тихо сказал Джетт. – Они вроде славные ребята, не прогнали нас. Вот если бы они были еще и фокусниками, я бы…

Генри со вздохом перевел взгляд на толстую каменную дверь, пытаясь убедить себя, что отец был неправ и люди совершенно не опасны. А потом произошло такое, что он тут же забыл про все, кроме башни и загадки.

В углах двери проступили четыре квадрата размером с ладонь, из тусклого блестящего стекла, а в центре двери – выпуклое каменное сердце с угловатыми краями. Над сердцем появилась надпись – неотчетливая, словно писали второпях куском крошащегося мела:

Волшебство у тебя в крови, путник, так вот тебе загадка:

Меняться королям, но я – всегда на троне,

Тому, с кем я, и гибель не страшна.

Передо мной колени все преклонят:

Паук, и волк, и полная луна.

Раздался скрежет, и только тут Генри заметил рядом с дверью странный предмет из пыльного стекла: два сосуда, соединенные тонкой перемычкой. Нижний сосуд был полон песка, а теперь предмет перевернулся, и песок посыпался в пустой сосуд.

Все посмотрели друг на друга. Потом на Генри. Потом на дверь.

– Думаю, выражу общее мнение, если скажу, что ничего не понял, – объявил Джетт.

Широкоплечий потер затылок. И он, и его товарищи смотрели на дверь с одинаковым выражением – как будто вообще не представляли, как здесь оказались.

Джетт прокашлялся:

– Можно нам взглянуть поближе?

Генри был уверен, что им откажут. Эта дверь – добыча, и первыми ее нашло это общество любителей, или как их там, – так с чего им уступать? Но широкоплечий сделал знак своим, и те дружно посторонились.

– Давайте глядите, – твердо сказал он. – Я-то уже чувствую, что у нас ничего не выйдет.

Джетт еще раз поклонился и шагнул к двери. Генри встал рядом, но на дверь бросал только короткие взгляды искоса: не мог заставить себя повернуться спиной к вооруженным людям. А Джетт об этом явно не думал. Он тер подбородок и бормотал:

– Так, кто у нас всегда на троне? Хм. Только король. И перед ним все колени преклоняют. И если король на твоей стороне, тебя вроде как не казнят. Король! – громко сказал он. Ничего не произошло. – Хм. Так. Первая часть не сходится. «Меняться королям, но я – всегда на троне». Значит, это кто-то, кто правит всегда, какой-то очень мощный тип. А! Я знаю! Знаю! Бессмертный король Освальд! – повторил он во весь голос. Ничего. – Так, ладно. Еще подумаем. – Он развернулся к Генри и зашептал ему на ухо: – Что ты на них уставился? Эти здоровяки всю жизнь пахали землю или бревна таскали и загадку точно не отгадают. – Он щелкнул пальцами у него перед носом. – Давай, забудь об этих ребятах и присоединяйся. Время идет.

Генри взглянул на загадку, продолжая краем глаза следить за отрядом. Отгадка – это что-то, что правит вечно и обладает огромной властью. Что-то, чего не хватает тем, кто умирает. Он громко втянул воздух.

– Это время, – сказал он. – Оно сильнее любой власти, перед ним все преклоняются, и, если оно у тебя есть, значит, ты еще не умер.

Джетт повернулся к нему и вдруг засмеялся таким взбудораженным, радостным смехом, что Генри едва не рассмеялся вслед за ним – ему вдруг захотелось узнать, что чувствуют люди, когда вот так смеются.

– Приятель, я беру назад все свои слова про то, что ты тупица.

– Ты не говорил, что я тупица.

– Но думал. Так, а почему дверь еще не открылась? Ну-ка, повтори еще разок!

– Время, – проговорил Генри.

По одному из каменных квадратов в левом верхнем углу двери прокатился слабый, будто изнутри льющийся свет – и пропал.

– Так-так-так, – забормотал Джетт. – Эта дверь чего-то от нас хочет. – Он повертел головой и вдруг одобрительно хмыкнул: – Надпись на двери сделана мелом, так? Значит, и от нас хотят того же. А если так – от предыдущего счастливчика, открывшего эту дверь, остался хоть кусочек.

Джетт наклонился, пошарил по камням, нашел среди них один – белый, маленький – и с торжествующим возгласом написал на верхнем левом стекле слово «время».

Надпись тут же впиталась в стекло и исчезла. Джетт толкнул плечом дверь – та не открылась.

– Да скриплер тебя забери, – тихо сказал он, стукнув по двери кулаком. – И что делать? Может, надо написать не слово «время», а какую-то цифру? Ну, время же пишут цифрами, а не словами.

– Попробуй двенадцать, – подхватил Генри. На этот раз идея Джетта была не лишена смысла. – Загадка же в полночь появляется.

Джетт молча послушался, и на этот раз надпись не исчезла, наоборот: квадрат засиял, подсвечивая ее изнутри. Джетт коротко хохотнул, а потом улыбка сползла с его лица.

– Дверь-то все равно не открылась, умник, – сказал он осуждающе, как будто Генри виноват. – Думай дальше.

– Тут… – Генри облизнул пересохшие губы. – Тут четыре квадрата.

– И что?

– Значит, надо написать что-то во всех четырех.

Джетт развернулся к остальным:

– А вы что стоите? Помогайте!

– Да не знаю я, – помотал головой широкоплечий, и весь отряд повторил движение за ним. – У вас хорошо получается, вы и давайте.

Джетт махнул рукой:

– Загадка-то одна! И что тогда вписать в остальные стекляшки?

– Значит, остальные загадки спрятаны внутри этой. Скорее всего, это тоже цифры. – Генри перечитал загадку, продолжая краем глаза следить за людьми. – У луны нет коленей.

– И что?

– Она не может преклонить колени. У нее их нет. А у паука… – Он вскинул голову. – У паука их восемь.

– А у волка – четыре. Молодец, чудик, – еле шевельнув губами, сказал Джетт.

Он сжал мелок и по очереди написал в оставшихся трех квадратах цифры: 8, 4, 0. На этот раз надписи не растворились в стекле, они остались на месте, и все три квадрата слабо засветились изнутри.

Но дверь не открылась.

Джетт толкнул ее плечом – та не подалась. Генри покосился на часы: песка оставалось минут на восемь. Он оттеснил Джетта – слишком хилый – и попробовал толкнуть дверь сам. Лук и колчан тут же сползли с плеча, они мешали, и Генри бросил их на землю. Надавил еще раз – дверь чуть дрогнула, просто обозначая, что может открыться. Генри с кряхтением уперся в нее руками, надавил – и тут что-то произошло.

Он видел свои ладони в перчатках, распластанные на двери, а в следующую секунду к нему молниеносным движением кто-то подскочил и набросил на запястья тонкую серебристую цепь. Генри дернулся, но секунду, которую он потерял, думая только о двери, было уже не вернуть. Он развернулся, готовый броситься в драку, и увидел, что на него нацелены тридцать стрел.

– Какой же я дебил, – выдохнул Джетт. – Я все думал: что не так? У них же сапоги одинаковые.

Но Генри и без него уже понял. Нет никакого общества любителей. Это посланники.

На лице широкоплечего был страх: застывший, серый. По лицам остальных тоже было ясно, как они перепуганы, но руки на древке стрел не дрожали. Генри на секунду прикрыл глаза. Бежать некуда, догонят. Их слишком много. К тому же тугая, прочная цепь больно впивалась в запястья. Но самым странным было то, что он все еще не чувствовал страха, только удивление. А люди не такие глупые, как он думал. Они мыслили, как охотники. Прикинуться простыми ребятами, дождаться момента, когда он потеряет бдительность, и связать ему руки – его главное оружие. Как просто.

Тут зашевелились трое, лежавшие у костра, сдернули с головы капюшоны, и Генри сразу узнал всех троих.

– Подтверждаю, это они, – угрюмо, будто через силу, сказал кудрявый посланник. На ярмарке он говорил, что его зовут Олдус Прайд.

– Ха! Попались! – взбудораженно крикнул Хью.

– Привет, – дружелюбно и неловко проговорил Сван.

Генри сразу понял, что произошло. Хозяин постоялого двора вызвал из-за него посланников. Братья сообщили, куда Генри собирался идти, – туда, куда указывала подсказка Барса. Кто-то из посланников (может, даже кудрявый) понял, что указывает она на Башню загадок, и они решили устроить засаду, а попали сюда раньше Генри, потому что шли по дороге, а не петляли по лесу. Отличный был план.

Кудрявый выступил вперед. Оружия у него не было, наверное, рука еще не зажила. Он смотрел прямо на Генри внимательно и непонятно, как будто глаза пытались сказать совсем не то, что голос.

– Стойте неподвижно, или мы стреляем, – сухо проговорил он. – Вы арестованы по приказу короля.

– Послушайте, – Джетт быстро облизнул губы, – вы чего? Я-то да, ладно, я понял, за побег из Цитадели не гладят по головке, но этот-то при чем? Ну, устроил он фокус, сжег пару навесов, так они были даже не старинные, и…

– Джетт, что ты несешь? – устало спросил кудрявый.

Остальные смотрели на него: значит, он был главным.

– Так он сбежал из Цитадели? Я так и знал, что ты преступник, уродец! – пронзительно крикнул Хью.

– Зачем в середине двери сердце? – задумчиво пробормотал Генри.

Джетт выдохнул сквозь сжатые зубы:

– Других вопросов нет?

– У сердца острые края, – негромко сказал Генри, глядя в одну точку.

– Не сопротивляйтесь, и мы доставим вас в Цитадель живыми и невредимыми. – Олдус помолчал. – Мне жаль.

– А нам нет! – подал голос Хью.

– Помолчите! – рявкнул Олдус.

И в ту же секунду Генри молниеносно повернулся к двери, с силой провел запястьем по краю сердца, чувствуя, как рвется кожа, и прижал окровавленный порез к каменному сердцу.

Раздался такой душераздирающий каменный скрип, что подскочили все, – и дверь распахнулась со скоростью, какой не ожидаешь от куска камня такой толщины. От неожиданности Генри рухнул вперед, Джетт тоже, Олдус закричал: «Не стрелять! Велено привезти живыми!», но над ними уже засвистели стрелы, со стуком падая на каменный пол башни. Генри со всей силы рванулся вбок, в темноту. Дверь с тем же жутким звуком захлопнулась, и стало тихо.

Генри сел, неловко держа связанные руки перед собой, втягивая воздух огромными глотками. В ушах перестало звенеть, и он понял, что посланники остались за наглухо закрытой дверью. В нее стучали чем-то тяжелым, слышались неразборчивые голоса. Чтобы выбить дверь такой толщины, им понадобится лет десять. Генри подумал об этом, и дыхание сразу выровнялось.

– Как ты догадался? – сдавленно пробормотал из темноты Джетт.

– На двери было написано: «Волшебство у тебя в крови, путник». Я подумал, кровь – то, что нужно.

Генри неловко поднялся на ноги. Хуже всего было то, что он бросил свой лук у двери. Вот ведь болван!

– Вытащи у меня нож, – скомандовал Генри.

Джетт достал нож у него из-за пояса, покачал его в руке и тут же заметно взбодрился.

– Да, ты прав, с ним мне как-то спокойнее. Спасибо, приятель.

Генри дернул руками в стороны, цепь звякнула и натянулась. Джетт, к счастью, сразу понял, что от него требуется, и начал пилить.

Цепь, конечно, не поддалась, но скрежет металла о металл разнесся под гулкими каменными сводами так ясно, что Генри едва не зашипел от досады.

– Хватит. Дай мне нож.

– Да ничего, я подержу, у меня хоть руки не связаны, а вот ты…

Но Генри уже пихнул его локтем, отобрал нож и огляделся.

В темноте слабо сияла длинная, узкая полоса света, как от приоткрытой двери. Он сделал шаг в ту сторону, и Джетт схватил его за плечо.

– Слушай, – забормотал он, – не хочу погубить свою репутацию храбреца, но что-то я теперь не доверяю дальним огням во тьме. Первый раз это оказался Пальтишко, второй – посланники, а тут наверняка будет что-нибудь еще похуже. Оттуда таким холодом тянет! В общем, у меня есть план. Посидим тут, пока нас не спасут посланники, – я слышу, они дверь пытаются выбить. По мне, так лучше в Цитадель, чем в лапы каким-нибудь зверям, которые тут поселились. – Джетт нащупал то место, где раньше была входная дверь, и тихо протянул: – Господа посланники! Мы здесь! Эй, стой, куда ты?

Но Генри уже шел туда, где брезжил свет. Это и правда оказалась дверь. Она бесшумно открылась, как только Генри толкнул ее плечом.

– Ха! Я так и знал! – выпалил Джетт у него за спиной. – Я знал, что ваша труппа найдется! Клянусь шляпой Странника, вот это представление!

Посреди зала стоял стол, он начинался у двери и уходил к дальней стене. А за столом на крепких деревянных стульях сидели люди. Головы у них были опущены на грудь, а сверху всех накрывала тонкая серебристая паутина, она слабо переливалась под блеклым светом очага. В очаге висел котелок, в котором булькало что-то серебристое. Генри медленно пошел вдоль стола, сжимая нож обеими руками, пытаясь уловить хоть малейшее движение, но в зале стояла глубокая, неживая тишина, как в лесу посреди зимы.

Людей было не меньше пятидесяти, все одеты по-походному и вооружены: лук за плечом, у одних на поясе ножи, у других – меч. Они выглядели так, будто спали, только лица были слишком бледными, и сколько Генри ни всматривался – не видел следов дыхания: паутина не колыхалась, грудь у всех была неподвижной. Он никогда раньше не видел мертвых людей: может, они всегда так хорошо сохраняются?

– Меня не обманешь! Слишком цветущий у них вид для мертвецов. Эй, приятель! – гаркнул Джетт на ухо здоровенному детине с длинными волосами, перевязанными ярко-зеленой лентой. Не услышав ответа, Джетт ткнул его пальцем и тут же отдернул руку. – Холодный. Как вы это сделали? – Он сунул руки в карманы и пошел спиной вперед, глядя на Генри. Вести себя осторожно в незнакомых местах его явно не учили. – Я ведь не тупой, Генри. Ребята из твоей команды услышали посланников и спрятались в башне. Так начинается ваше представление – неподвижные люди, прямо как в сказках спящие мертвым сном. А потом они один за другим встают и начинают… Что? Петь? Танцевать? Таких крупных представлений никто никогда не делал. Два, три человека выступают вместе – это бывает. Но такого… Да это просто мечта! И я хочу участвовать.

Где-то к середине его речи Генри перестал слушать. Тис сказал, следующая подсказка будет здесь. Но где именно? И как она вообще должна выглядеть?

Стены были выложены округлыми, увесистыми камнями, каждый – размером с утиное яйцо. Во многих местах камни были вынуты, и на освободившихся местах нацарапаны имена. Один из камней, в дальнем углу, горел слабым теплым светом. Джетт подошел к камню и вынул его, тот легко выпал ему в ладонь, будто ни на чем не держался.

– О, надо же. Прямо как в сказке. А теперь надо написать на стене наши имена, – беззаботно оглянулся он. – Гляди, тут везде надписи. Рядом с нами «Влюбленный рыцарь Викторий» и «Саманта Умная». А я, пожалуй, просто напишу: «Генри и Джетт тут были». – Он подобрал с пола кусок угля и нацарапал что-то на стене. – Кстати, можно, я этот камешек себе возьму? Выглядит ценным, хоть пару монет за него выручу.

Генри, не глядя, кивнул. Где же подсказка? На стенах? На столе?

– И кстати, можешь сколько угодно делать вид, что это не твоя труппа и все эти люди просто так тут сидят. Но меня не проведешь. У этого парня костюм точно как у того, с ярмарки, который у вас короля Освальда изображал.

Генри медленно повернулся. Джетт стоял рядом с человеком, который сидел на дальнем конце стола: неподвижная фигура в темно-лиловом плаще с капюшоном, под которым поблескивал край железной маски.

Джетт дернул капюшон назад: оказалось, под ним не маска, а что-то вроде котелка с прорезью для глаз.

– Ого, даже шлем, – как ни в чем не бывало сказал Джетт и дернул тесемки на горле плаща. Плащ сполз на спинку стула, под ним была железная одежда. Человек во главе стола был закован в железо с головы до ног. – Освальд в сказках всегда вот в таких доспехах. Не любил лицо показывать. Наверняка был редкостным уродом. – Джетт похлопал неподвижную фигуру по плечу. – Не обижайся, друг, ты-то его просто изображаешь. Костюм роскошный, сколько вы за него выложили?

Джетт подождал. Фигура не двигалась. Генри тоже замер: ему было так страшно, что он не мог вздохнуть. Он чувствовал, что сейчас произойдет, знал, что надо вмешаться, но не двинулся с места.

– Ты ведь у них главный, верно? Ну, ты на площади такую внушительную речь закатил. Да ладно, ну хватит, я уже впечатлен, можешь отмереть, давай обсудим сотрудничество. – Джетт сел на край стола и обеими руками взял Освальда за шлем.

В следующую секунду железная рука вскинулась и схватила его за запястье.

Джетт завопил так, что услышали, наверное, даже посланники за дверью.

– Какая неожиданная встреча…

От этого неживого, железного голоса у Генри мороз пробежал по коже. Но он заставил себя сделать несколько шагов вперед.

Джетт засмеялся дробным, неуверенным смехом. Освальд продолжал смотреть на него черной прорезью в шлеме, и смех постепенно смолк. Стало тихо. И в этой тишине Генри наконец услышал, как в дверь башни бьется что-то тяжелое. Звук был далеким, глухим, как раскаты грома высоко в горах.

– Вы ведь фокусники, да? – севшим голосом произнес Джетт, но понятно было: он уже сам в это не верит. – Это все просто фокус.

Освальд разжал пальцы, освобождая руку Джетта, медленно поднялся во весь рост – так легко, словно доспехи вовсе ничего не весили, – и со скрипом сжал руку в кулак. У Джетта было полно времени, чтобы сбежать, залезть под стол, отбиться, но он не двигался. Глаза у него были, как у кролика, который видит, что стрела летит в него, но уже ничего не может сделать. А потом Освальд размахнулся и ударил его железным кулаком по лицу. Джетт рухнул на пол, его пальцы слабо царапнули камни, потом разжались, и Генри почувствовал что-то странное: внутри у него все дернулось, как будто его ударили тоже.

– Пешек съедают первыми, – невозмутимо сказал Освальд так, будто это все объясняло.

А потом нагнулся, достал у Джетта из кармана камень, подошел к очагу и бросил камень в котелок.

– Так и будешь молчать? – невозмутимо спросил Освальд, пальцем помешивая серебристое варево в котелке. Он стоял спиной к Генри, словно и не ждал нападения. – Любой на твоем месте закричал бы: «О, зачем ты убил моего друга?» и прочую чушь. Но смерть для тебя не имеет значения, ты же охотник. Уже думаешь о том, что делать дальше. Можешь не утруждаться. Твой славный поход во имя Барса тут и закончится. – Голос у Освальда был такой снисходительный, будто он не мог решить, стоит ли вообще тратить на Генри слова. – Жаль, что люди забыли, как устроены волшебные постройки. Если пытаешься проникнуть в них силой, они самоуничтожаются, погребая под собой нарушителей.

С потолка и правда то тут, то там сыпались струйки каменной крошки. Генри беспомощно посмотрел наверх.

– Посланники сами роют себе – и тебе – могилу, ломая дверь. Башня скоро рухнет, и я знаю, как отсюда выбраться, а ты – нет. Счастливо оставаться, избранник Барса.

Освальд невозмутимо взял с пола пузатую бутыль и перелил туда вязкое серебристое варево из котелка. Потом вставил в бутыль пробку и пошел в глубь зала, больше не обращая на Генри внимания.

Стены снова вздрогнули, с потолка уже сыпались камни покрупнее – башня и правда трещала по швам. Страх отнимает силы, говорил отец. Генри с силой втянул воздух, голос отца в голове кричал ему: «Успокойся и думай!»

И Генри послушался.

Такое бывает на охоте: если ты предельно сосредоточен, время замедляется, путь к цели будто растягивается, чтобы ты успел дойти.

– Ты знал, что я приду. – Генри слышал себя будто через слой толстой ткани. Сердце билось медленно и ровно. – Ты бы успел уйти еще до того, как мы зашли. Но не захотел.

Освальд развернулся к нему:

– Не льсти себе, мы встретились случайно. Я часто бываю здесь. Башня – одно из редких мест, где даже после потери Сердца осталась своя магия. Думаешь, я не знаю, зачем ты сюда явился? Барс явно отправил тебя играть в его любимую игру – ходить от подсказки к подсказке. Удачи с поисками – это отличный способ потратить последние минуты своей жизни.

– Тебе что-то нужно от меня, – еле разлепив губы, сказал Генри. Мысли были ясными и простыми, как в лучшие моменты охоты.

– Послушай, мальчик. Ты, кажется, не понял. Ты больше меня не интересуешь. Я предложил тебе играть за меня – ты отказался, так прими последствия. Эту партию я выиграю и без тебя, просто по-другому.

– Нет. – Генри все тем же замедленным, тяжелым движением повернул к нему голову. – Ты бы не стоял тут, не болтал, если б не хотел. Взял бы эту бутылку и ушел.

– В сказках злодеи всегда произносят речь, чтобы поглумиться над поверженным героем.

Освальд наклонил голову набок, и Генри по голосу почувствовал, что под шлемом он улыбается.

– Я сказок не читал. И я думаю, ты врешь. Ты тоже не знаешь, как отсюда выбраться, когда башня рухнет. – Генри приподнял связанные руки. – А я могу выйти откуда угодно.

– Но не сейчас. Посланники не совсем идиоты – они надели наручники поверх перчаток, иначе ты бы давно стянул хоть одну зубами. И знаешь, я бы не появлялся тут столько лет, если б не знал, как выйти. Так что ты не угадал. Счастливо оставаться. – Освальд снова развернулся, чтобы уйти.

Генри на секунду прикрыл глаза, вслушиваясь в собственные мысли – отрывистые, четкие. Он понял.

– Люди за столом. Это те, кто пропадал в башне после потери Сердца. Ты сказал: «Я появлялся тут столько лет». Из-за них, да?

Освальд застыл, и Генри подошел ближе. Теперь они стояли прямо друг против друга, разделенные столом, – и Генри первый раз обратил внимание на то, что на этом столе стояло. Перед каждым из людей были одинаковые предметы – кубок и золотая монета. Генри взял один из кубков и задумчиво поглядел внутрь. К стенкам прилипли засохшие остатки чего-то серебристого.

– Они не мертвы, иначе зачем им тут сидеть? У тебя в бутыли то, что они пили. Какая-то усыпляющая трава? Нет, не трава. Ты положил в котелок камень, и он растворился. Камень был волшебный. Может, в этом дело? Но все эти люди вооружены, они не стали бы пить неизвестно что. – Генри поднял взгляд на Освальда. Тот неподвижно смотрел на него черной прорезью в шлеме. – Это место – ловушка. Ты встречал тут тех, кто отгадывал загадку. Давал им монету, чтобы они выпили то, что в кубке, и заснули. Люди любят эти золотые кругляши. Но почему они не могли просто сбежать от тебя?

– Я ведь сказал, никто не помнит, как работают такие места, – сказал Освальд так спокойно, будто они разговаривали в полной безопасности и вокруг не падали камни. – Раньше люди успевали вставить между дверью и стеной полено, чтобы она не закрылась. Это давало время зайти в башню, взять камень и выйти. Но после потери Сердца волшебные места забросили, и люди стали забывать правила.

– Они пытались сбежать и понимали, что дверь захлопнулась. Начинали искать другой выход и не находили, ведь только ты знаешь, где он. Но что было дальше?

Теперь во взгляде черной прорези Генри чудилось любопытство. Чтобы поймать крупную рыбу, надо заинтересовать ее хорошей приманкой, так всегда говорил отец. И Освальд клюнул. Он заговорил.

– Я спрашивал новых гостей: «Видите остальных? Они живы, просто спят. Они выпили со мной напиток обещания, дав клятву служить мне. – Освальд поставил бутыль на стол. – А я за это честно заплатил им по монете. Когда соберу мощную армию, разбужу всех, и вы послужите мне, чтобы отвоевать мой трон. Потом сниму заклятие, и вы с бесценной монетой вернетесь домой. А вон там, у камина, лежат кости тех, кто не согласился. Но я вас не заставляю, напиток сработает, только если это будет добровольное желание». Так я говорил новым гостям. – Освальд развел руками. Эта беседа его, кажется, развлекала. – Людьми управляют только две вещи – жадность и страх смерти. Так что…

– А зачем паутина?

Крупный камень рухнул на пол прямо рядом с Генри, но он даже не дернулся. Охота – постоянная угроза смерти. К этому привыкаешь.

– Напиток не усыпляет. Он скрепляет сделку. Усыпляет как раз паутина, ее называют «узы сна». Старинная вещь и до сих пор отлично работает.

– А ты долго их здесь собирал?

– Триста лет. Распускал слухи, что тут спрятаны сокровища, чтобы люди продолжали приходить.

Генри вскинул голову:

– Вот оно. Вот зачем я тебе нужен. Ты знаешь, как уйти отсюда самому, но не можешь вывести людей, верно? Иначе ты бы уже разбудил их. Тогда как насчет сделки? Ты снимешь с меня перчатки, я уничтожу дверь, и твои люди выйдут. Иначе твоя работа пойдет прахом, их завалит камнями. Вот какой сделки ты хочешь.

Освальд оперся обеими руками на стол и коротко, сухо рассмеялся:

– А щеночек-то вырастет крупным хищником. Даже жаль, что мы не на одной стороне.

– Вот только что получу от этой сделки я? – Генри тоже оперся на стол. Чтобы показать зверю, что не боишься, подражай его движениям, так говорил отец.

– Ну, например, тебя не погребет под обвалом. Этого что, мало?

– Мало. Ты снимешь с людей заклятие и отпустишь их.

– Как насчет другой награды? Когда мои люди выйдут отсюда, я прикажу им убить посланников – мне свидетели не нужны. Их смерть и будет твоей наградой.

– Зачем она мне?

Освальд наклонился к нему сильнее. Генри теперь видел его совсем близко, видел даже царапины на железе и думал, что увидит его глаза, но даже отсюда в прорези доспехов была только темнота.

– Я знаю, ты не стал бы им мстить за себя. Но вот твой отец… Он ведь дал тебе уйти и задержал посланников, верно?

Генри показалось, что кровь во всем теле превратилась в ледяную воду.

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю. Знания – основа власти. Я же говорил, что следил за твоей судьбой. – Освальд оттолкнулся от стола и выпрямился. – Остальные посланники не такие милые люди, как тот кудрявый господин, который пытался подружиться с тобой на ярмарке. Представь: они поймали твоего отца, а он много лет укрывал самого опасного человека в королевстве. Как думаешь, что они сделали?

Генри бессмысленно смотрел на него. Вокруг было так тихо, неправильно тихо, несмотря на каменный рокот трясущихся стен.

– Что с моим отцом?

– Уверен, что хочешь знать подробности? Теперь ты один, Генри. Посланники – вот кто твои враги. И они за дверью. Сейчас я сниму с тебя одну перчатку, ты разрушишь стену, я выведу свой отряд, и ты увидишь, как он убьет посланников. Другой сделки не будет. И ты примешь эту, потому что хочешь поквитаться с ними за отца, – едва ли не пропел Освальд, и в эту секунду Генри вдруг показалось, что под доспехами никого нет, только голос и пустота.

Генри втянул воздух и оглядел зал. Каменное крошево сыпалось сверху все чаще, путалось в волосах спящих, падало в кубки, оседало на куртке Джетта – тот по-прежнему лежал лицом вниз, без движения, но… Генри судорожно выдохнул и будто очнулся. У Джетта подрагивали пальцы, еле заметно скребли по полу, будто он пытался за что-то уцепиться.

– Согласен, – выдавил Генри.

– Ну наконец-то верное решение.

Освальд потянулся к огромной серебряной паутине, которая накрывала всех за столом, и одним движением сдернул ее. Она взвилась в воздух и растаяла. Люди за столом зашевелились, подняли головы. Они выглядели совершенно живыми, только глядели перед собой слишком спокойно, будто и не замечали оглушительной дрожи стен.

– Привет всем! Я надеялся, что это будет более торжественный момент, но выбирать не приходится, так что буду краток, – звучно сказал Освальд, и голос его казался почти веселым. Все смотрели на него внимательно и равнодушно. – Сейчас откроются двери, и за ними вы увидите своих врагов. Убейте их и ждите следующего приказа.

Люди одновременно встали, взяли со стола монеты, положили их в карманы и пошли к выходу. Освальд, упершись ладонью в стол, неожиданно легко перепрыгнул через него сильным движением. Генри даже не отшатнулся, только вяло протянул к нему связанные руки. Освальд дернул за палец перчатки с такой силой, что она выскочила из-под железной веревки, вдавившейся в запястье. Потом бросил перчатку на стол, взял бутыль и пошел в темный зал у входа в башню. Дверь тряслась так, будто сейчас сорвется с петель, – посланники времени не теряли.

– Знаешь, что самое смешное? – довольным голосом сказал Освальд. – Ты шел в поход, чтобы избавиться от своего дара. Но ведь тебе нравится им пользоваться. Сам это знаешь.

Генри, стараясь не слушать его, приложил к двери голую руку. По камню поползла чернота, он быстро нагревался, и Генри прижал ладонь сильнее. У него чуть ноги не подкосились от удовольствия, оно заглушило даже паническую мысль об отце, на несколько мгновений он забыл про все, остались только он и эта дверь, такая хрупкая, мягкая под его рукой. Генри толкнул ладонь вперед, и остатки обгоревших камней посыпались вниз.

В лицо Генри ударил живой, свежий ночной воздух. Прямо перед ним стояли потрясенные посланники, но смотрели они не на Генри, а ему за спину.

– Откуда они все взялись? – пролепетал Олдус.

Братья пронзительно завопили.

А дальше все происходило очень быстро. Отряд Освальда бросился на посланников. Олдус что-то крикнул своим, и они побежали через равнину, а люди Освальда – за ними. Генри шагнул Освальду за спину, накинул связанные руки ему на шею и дернул назад. Он давно заметил: между шлемом и доспехами был зазор, узкий, едва заметный. Тонкая цепь идеально прошла в него, Генри почувствовал, как она впивается в живое тело, и сжал голую руку в кулак, чтобы случайно не прикоснуться. Значит, в доспехах все-таки человек, и у этого человека сейчас пресеклось дыхание, он захрипел и ударил локтем назад. Генри увернулся, дернул цепь сильнее, и из руки Освальда выскользнула бутыль с серебристой жидкостью. Осколки разлетелись во все стороны.

– Вот это зря, – прохрипел Освальд и дернул головой, пытаясь ослабить давление на горло.

– Прикажи своим людям остановиться, или я прикоснусь, – отрывисто проговорил Генри.

Освальд закашлялся, будто пытался засмеяться.

– Ты не тронешь человека, – выдавил он.

– Я трону доспехи. Железо оплавится, будет неприятно. Прикажи не убивать посланников. Давай!

– Что, вида крови не выносишь?

– Если в ней нет смысла. Говори, ну!

– Ты такой забавный.

Теперь Освальд смеялся в голос, останавливаясь только, чтобы сипло втянуть воздух. И Генри приложил пальцы к доспехам.

Вот только доспехи остались холодными. Генри прижал пальцы сильнее – ничего. Первый раз в жизни что-то не расплавилось от его прикосновения.

– Сюрприз, да? – просипел Освальд и рухнул назад, придавливая Генри к земле.

От удара Генри чуть не потерял сознание, но только сильнее потянул цепь. Освальд захрипел, снова ударил локтем назад, и на этот раз Генри некуда было увернуться. Он услышал противный хруст кости, но не выпустил добычу, а Освальд бил снова и снова. Генри вцепился крепче, но боль заставляла ослабить хватку, и Освальд вывернулся, сбрасывая с шеи его руки. Генри успел голой рукой перехватить железный кулак, который стремительно приближался к его лицу, резко дернулся влево, перекатился по полу, но Освальд уже успел встать и наступил своим железным сапогом ему на горло.

– Все, лежи тихо, – почти ласково сказал он. Издалека доносились крики: отряд из башни гнался за посланниками. – И не хватайся за мою ногу, бесполезно. Эти доспехи были сделаны, чтобы защищать от такого, как ты.

Генри беспомощно дернулся, но куда там: железо давило на горло с такой силой, что он едва мог вдохнуть.

– А ты не безнадежен, – мягко сказал Освальд, потирая горло. – Давай начнем сначала. Подсказку ты уже все равно не найдешь, башне осталось стоять минут пять, не больше. Забудь про Барса, Тиса и весь этот глупый поход. Сердце уже давно никому не нужно.

Тис… Генри втянул воздух через нос. Он чуть не забыл! Неудобно вывернув руки, юноша сунул их в карман и сжал в голой ладони стеклянный флакон.

– И добрый дар тебе не нужен. Твоя способность великолепна, ты и сам это понимаешь, а я научу тебя ею пользоваться.

Флакон разбился с тонким стеклянным хрустом, почти неслышным из-за грохота осыпающихся камней.

– Я предлагаю тебе вот что: успокойся и иди со мной. Мне наплевать на Сердце, оно и так почти погасло. Я хочу вернуть себе трон. Поможешь мне – и я тебя щедро одарю.

Внутри флакона было что-то вроде воды, ладонь стала мокрой от нее и от крови, осколки впились в ладонь, а потом Генри почувствовал, что эта вода растворяет осколки стекла, стягивает разорванную кожу. Через секунду ладонь была сухой и целой. Флакон исчез.

И ничего не произошло. Тис не пришел.

– Соглашайся. Больше идти тебе некуда, никому ты не нужен. Ты провалил первое же испытание, и Барс тебе этого не простит. Ты разочаровал его. Просто кивни, если пойдешь со мной, и я уберу ногу. Я тебе второй шанс даю, этого никто еще не удостаивался.

Генри не двигался, и нога надавила сильнее.

– Ну я же просил не поздно вечером! Я как раз пил какао перед сном! – раздраженно сказал стариковский голос за спиной у Освальда.

Освальд медленно обернулся. Рядом с ним стоял Тис в длинной белой одежке, видимо, для сна. В одной руке у него была чашка, в другой – что-то вроде круглого сухаря.

– Оу… – Тис огляделся. – Это же Башня загадок! Мне говорили, что волшебные места разваливаются, но я не думал, что настолько. А что тут происходит? Генри, я же велел тебе спрятаться. Если ты решил пойти за Освальдом, зачем меня вызвал?

Генри хотел было спросить: «Очень похоже, что я пошел за Освальдом?», но смог только захрипеть.

И тут Освальд убрал ногу.

– Ну ладно. Нет так нет. Молодец, что сбрил бороду, Тис. С нетерпением жду следующей встречи, Генри, – спокойно сказал он. – А пока мне пора.

Генри перекатился на бок и мучительно закашлялся. Он чувствовал, как края сломанного ребра разрывают что-то внутри, и эта боль утягивала его в вязкую, горячую темноту.

– Так, вот что. Возьми меня за руку, – сказал Тис, но Генри только замотал головой.

Освальда уже и след простыл, посланники и отряд тоже скрылись вдалеке. Вокруг с грохотом падали каменные осколки. Слишком поздно. Он провалил испытание. Освальд был прав: подсказку теперь не найти.

Генри с трудом встал на колени, потом на ноги, стараясь не разгибаться до конца.

– Мне не нужна твоя помощь. Я вызвал тебя, только чтобы он меня не придушил. Уходи. Я ничего не должен ни тебе, ни Барсу, – хрипло выдавил он и пошел обратно в башню, быстро заковылял по залу, опираясь ладонью о стол.

Огонь в очаге уже погас, обломки потолка падали на стол, на опрокинутые стулья, каменная пыль стояла в воздухе так густо, что Генри не сразу нашел, что искал: среди обломков торчал покрытый пылью сапог.

Он, кряхтя, наклонился к Джетту, схватил его за куртку и безуспешно попытался поднять, но от неловкого движения в груди дернуло такой болью, что Генри, не выдержав, согнулся пополам.

– Вставай, идиот, – зло бормотал он, закрывая голову от камней. – Надо убираться.

Джетт не шевелился, и Генри опять вспомнил про отца. Эта мысль будто выбила из него последние силы, и он опустился на пол. До него только сейчас дошло: посланники убили отца из-за него, из-за того, что он ввязался в этот дурацкий поход. Надо было остаться дома. Надо было сбежать с отцом в лес. Надо было не слушать Тиса. Не ходить на ярмарку. Не бежать за Барсом. А теперь все бессмысленно. Он все испортил. Освальд был прав, он – сплошное разочарование.

Осколок камня ударил Генри по спине, и в следующую секунду он почувствовал под щекой каменную пыль – мягкую, теплую.

А потом его плечо сжала чья-то рука, и все вдруг исчезло. Генри показалось, что кто-то огромный схватил его за ноги, размахнулся и швырнул в темноту.

Глава 6

Облачный дом

Еще до того как открыть глаза, Генри понял, что лежит на чем-то мягком, как мешок с птичьим пухом, и что вокруг очень тепло, и ничего не болит, и никогда еще ему так хорошо не спалось. Цепь на запястьях исчезла, обе руки были в перчатках, а на груди лежал какой-то зверь размером с крупную белку. Почему не нападает? Может, ждет, когда он проснется? Генри напрягся, прикинул, где у зверя должна быть голова. Сначала вслепую ударить в бок, потом…

– Не нужно, – сказал кто-то рядом. – Меренга тебя вылечила, так что будь полюбезнее.

Генри открыл глаза. Животное было то самое, которое Тис тогда, в лесу, назвал кошкой, только белое, а не серое. Кошка лежала поперек его груди, прижмурив прозрачно-зеленые, как у рыси, глаза, и нападать явно не собиралась. Генри посмотрел вверх. Потолок над ним был невиданный – волнистый и светло-алый, как снег под рассветным солнцем. Он лежал на большой деревянной кровати, а Тис сидел рядом на чем-то вроде низкого стула с подлокотниками, обитого тканью от спинки до ножек. Окно было завешено большой красивой тряпкой, из-под нее пробивался свет – мягкий, будто разбавленный. Генри повернул голову в другую сторону – Джетт спал на соседней кровати, рука свешивалась на пол. Серая кошка дремала прямо у него на голове.

Генри с усилием заставил себя сесть, и белая кошка скатилась ему на колени, издав короткий урчащий звук. Генри думал, она тут же сбежит, но кошка легла и потерлась об него лбом. Он толкнул ее коленом, и она свалилась на пол, недовольно мяукнула и ушла, вытянув хвост трубой.

– Что ты так? Ты ей понравился, – сказал Тис.

– Люди и звери – враги, – рассеянно ответил Генри. Он разглядывал стены: розовые, расписанные тонким, как морозный рисунок, узором. – Так мир устроен.

Он приложил ладонь к груди, потом недоверчиво надавил сильнее – кости как будто срослись, ни следа от боли не осталось.

– А сколько…

– Времени прошло не так уж много. Мы встретились после полуночи, сейчас шесть утра. – Тис зевнул так, что Генри подумал, как бы он не вывихнул себе челюсть. – Ты у меня дома. Терпеть не могу гостей, но куда вас деть? Вам срочно нужны были кошки.

Генри посмотрел на свои руки. Правая была в незнакомой перчатке, совсем старой, с глубокими заломами.

– Как вы сняли цепь?

– Ну, я все-таки волшебник. Хотя на самом деле распилил пилой для железа. Попросил у скриплеров, у них есть вещи на все случаи жизни.

Даже воздух в этом доме был какой-то вольный, казалось, будто с каждым вдохом набираешься сил. Генри выпутался из одеяла и поставил ноги на пол.

– Мне пора домой. Я должен… должен точно знать. Про отца, – неловко сказал он.

– Генри, подожди. Ты удивил меня. Мало кто рисковал драться с Освальдом. И еще ты спас человека. Я не ожидал этого от…

– От такого, как я. Понимаю. Спасибо, что поставили флакон на обрыв.

– Что?

– Я выбросил его после нашей встречи, а потом нашел на обрыве, далеко от дома.

– Хм… Пожалуйста, но я его туда не ставил. – Тис подошел и сел на край кровати рядом с ним.

Генри недоверчиво покосился на него, но старик, кажется, нападать не собирался, смотрел внимательно и грустно, будто и сам не мог решить, что сказать.

– Я не прошел испытание. – Генри встал, сделал два шага к двери и опять натолкнулся на Тиса.

– Послушай, Генри. Всякий, кто хоть когда-нибудь читал сказки, знает, что каждое испытание проверяет одно качество героя: сообразительность, стойкость, веру в победу, щедрость, умение прощать и так далее. Но не каждый знает, – а я все-таки волшебник, – что первым всегда идет испытание на храбрость. Ведь если герой сразу окажется трусливым, так о чем с ним говорить? А ты, насколько я видел, вел себя храбро, – значит, прошел испытание.

– Я не нашел подсказку.

– Значит, она нашла тебя. Поверь, ты видел ее, только не понял, что это она и была.

Генри дернул плечом, хотел ответить, что его это уже не волнует, что ему нужно возвращаться домой – вдруг Освальд все же соврал, вдруг отец жив, – но тут Джетт шумно вздохнул, завозился и сел, спихнув с головы кошку.

– Брысь отсюда. Бедная моя голова, – простонал он. Потом отнял руки от висков, удивленно моргнул, приложил их обратно, ощупал голову и постучал себя по лбу. – Да нет, вроде не бедная. А что…

Кошка встала ему на колени и ткнулась носом в лицо. Джетт рассеянно похлопал ее по спине и огляделся.

– А, Генри. Привет. Мы вообще где? А впрочем, плевать. Я считаю, героическую страницу моей жизни пора закрыть, зря я во все это ввязался. О, а что это с моей одежкой?

– Ее постирали, – сказал Тис.

– Серьезно? Спасибо. Красота. – Джетт натянул аккуратно сложенную одежду так торопливо, будто за ним гнались, и Генри тоже начал одеваться, он только сейчас понял, что хотел уйти в одних штанах. Рубашка была прохладная и хрустела. – До свидания, дедуля. Пока, чудик. Я пошел. – Джетт побрел к двери, открыл ее и затопал по коридору.

– Кто это вообще такой? – спросил Тис, глядя ему вслед.

Генри пожал плечами. Он понятия не имел, как люди обычно отвечают на этот вопрос. Тис приподнял брови, и тут откуда-то раздался грохот и вопль не то восхищенный, не то испуганный:

– С ума сойти! Чудик, ты это видел?

Генри бросился в коридор, тот вел к распахнутой двери. Он отодвинул Джетта, выглянул наружу – и у него перехватило дыхание.

Дом висел в воздухе. Под ним были только облака – пухлые, подкрашенные теплым рассветным солнцем. Генри на всякий случай высунул ногу за порог и попробовал наступить – вдруг это все ему кажется? Не казалось. Вокруг не было ничего, кроме воздуха.

– Там вообще земля внизу есть? – слабым голосом спросил Джетт.

– Есть, но довольно далеко, так что не высовывайтесь, – сказал Тис, внезапно возникая у них за спиной, отчего Джетт подскочил и чуть не выпал за дверь.

– Это ж вы тот дед, который на ярмарке появлялся и исчезал. Вы что, реально волшебник? – тихо спросил Джетт, во все глаза глядя на Тиса. – Так это все не трюк, да? И тот светящийся камень в стене. И Худое Пальтишко. И ночной страж. И получается… – Он посмотрел на руки Генри и сглотнул. – Я думал, ты все время в перчатках просто для образа. Ну, вроде как «эй, я тот самый фокусник, у которого трюк с огненными тварями». Я не верю тому, что говорю, но ты что, правда убиваешь людей прикосновением?

– Не знаю. Я не пробовал. Но животных – да.

Джетт потер рот ладонью.

– А как ты тогда к людям прикасаешься?

– Никак.

– До него всегда так медленно доходит или только после удара по голове? – спросил Тис.

Джетт нервно рассмеялся, прислонившись к стене, а потом от какой-то новой мысли лицо у него застыло.

– Так это что, был настоящий Освальд? Злобный бессмертный король из сказки?

– Лучше поздно, чем никогда, – вздохнул Тис.

– И раз на ярмарке это все была не шутка, а Барс и Освальд оба тебя выбрали, получается, только от тебя зависит, что будет с Сердцем волшебства?! – Джетт недоверчиво уставился на Генри. – Ну ты даешь! Да если ты вернешь Сердце, тебя король золотом осыплет!

– Дело не в золоте, – встрял Тис. – А в том, что к людям вернутся дары.

– Что, и у меня дар будет?

– Да, конечно. Ты будешь прекрасно выращивать яблоки или рисовать, сочинять поэмы, выстругивать деревянную мебель, лечить. Дар – это как подарок в закрытой коробке. Никогда не знаешь, что там окажется.

– И у него тоже будет подарок в коробке? – кивнув на Генри, спросил Джетт.

Тис замялся.

– Думаю, да. Сердце дает только добрые дары. Уверен, своего спасителя оно тоже не обойдет милостью, и новый, добрый дар вытеснит вот этот, жуткий. Извини, Генри. В моей голове это звучало не так грубо.

– Генри, а почему мы еще здесь? Лично я чувствую себя отлично. Дедуля, спусти нас с этого облака, мы опаздываем. Надо быстро найти Сердце, и дело будет в шляпе, так? Кстати, а как мы вообще тут оказались? Генри, что я пропустил?

– Ничего особенного, – пожал плечами Генри. – Башня начала рушиться, Освальд оживил спящих солдат, я уничтожил дверь, спящие напали на посланников, мы с Освальдом подрались, а потом я вызвал Тиса волшебным флаконом, он перенес нас в свой облачный дом, и его кошки нас вылечили. Все.

– На твоем лице когда-нибудь меняются выражения? – Джетт еще раз выглянул за дверь. – А если я туда что-нибудь брошу, оно долетит до земли?

– Освальд сказал, что посланники убили моего отца, – бесстрастным, будто замороженным голосом сказал Генри.

Джетт медленно повернулся к нему:

– А Освальд – это разве не тот лживый мерзавец, который в сказках врет напропалую, чтобы добиться своего? Слушай, посланники, конечно, те еще добрячки, но что-то я пока не слышал, чтобы они кого-нибудь убивали.

– Тебе-то откуда знать? – резко спросил Генри, исподлобья глядя на него. Он так хотел поверить, что в груди болело.

– Мне-то? Да я главный знаток! Они меня еще до истории с чашкой четыре раза арестовывали.

– Какой истории?

– Той, после которой меня на год посадили в Цитадель.

– Что такое Цитадель?

– Генри, а другого попутчика для похода ты не мог подобрать?

Тис потер подбородок, и Генри вдруг понял, что в нем изменилось: он сбрил бороду.

– Слушай, Генри. – Джетт шагнул ближе и заглянул ему в лицо. – Я понял. Когда ты сбежал из деревни, посланники пришли к тебе домой, а там был твой папаша, так? Они бы не стали его убивать. Самое худшее – отвезли бы в Цитадель.

– Где эта Цитадель? Мне нужно туда.

– Э, нет-нет, туда тебе точно не нужно. Слушай, может, твой отец до сих пор сидит дома и шьет подушки из шкур или чем вы там занимались в своем лесу. Но если нет, ты ему сейчас не поможешь. А вот если ты достанешь Сердце, тебе отдадут все, что попросишь: полкоролевства, тысячу золотых, отца, лучшего коня и все такое. Ну а если вдруг король заупрямится, пролезем в Цитадель сами и спасем твоего папашу. В общем, Генри, пошли. Будет весело.

– Я бы не сказал, что «весело» – подходящее слово. И еще, Генри, Освальд дремать не будет. Ты его разозлил, – мрачно сказал Тис.

– Он сказал, Сердце его не интересует.

Тис мягко хмыкнул:

– Это ложь. Он ненавидит проигрывать и сделает все, чтобы поквитаться с Барсом за прошлый раз, когда ему не удалось найти Сердце. Но мы ведь не дадим ему победить, да? Он хитер, этого не отнять, но зато мы вместе, а он один.

– Уже нет, – пробормотал Генри. – Человек пятьдесят у него есть.

Тис вскинулся так, будто его кольнули иголкой.

– Так, вот что. Ты сейчас мне все расскажешь. Ох, ну я и хозяин. Что же мы посреди коридора стоим? Пошли в столовую, вы же наверняка голодные.

Джетт дернул плечами:

– Нам нечем за еду заплатить, дедуля.

– Зачем? – нахмурился Тис, а потом лоб у него разгладился. – Все время забываю, что после потери Сердца не принято давать что-нибудь просто так. Пойдемте, молодые люди. Пора возрождать традиции.

И с этими словами он исчез. Джетт подскочил, но не успел даже рта раскрыть, как Тис появился снова:

– Простите, привычка. Я вас провожу в столовую. Люди вот так все время и переступают ногами? Как же утомительно.

* * *

Генри сидел за столом, накрытым белоснежной тряпкой с бахромой по краям, и уже полчаса пытался выпить то, что ему налили. Тис сказал, что это называется чай, и проглотил уже чашек пять. Больше всего Генри хотелось попросить воды, но вдруг у людей это не принято, и он через силу глотал темный горьковатый настой, стараясь не сжимать чашку: она была такая хрупкая и маленькая, что он боялся ее раскрошить.

Тис улыбался, откинувшись на спинку забавного стула на тонких ножках, и, пока Генри рассказывал про свой поход, улыбка то загоралась ярче, то исчезала совсем, как солнце в облачный день. Джетт явно слушал краем уха – он был занят едой. Генри постоянно оглядывал стол, чтобы лучше запомнить незнакомые слова, которые произносил Тис, когда они зашли в комнату: мятное печенье, пряники, марципан, конфеты, травяное желе, замороженный черничный сок, бутерброды с сыром. Он попробовал по куску всего, и приходилось признать – еда у людей совсем не плохая.

– Дедуля, да это лучшее печенье в мире! – с набитым ртом сказал Джетт, когда Генри договорил про то, как разбил флакон. – Надеюсь, оно не волшебное и не превратит меня в лягушку.

– Вообще-то в окуня. Часа через два.

Джетт перестал жевать, лицо у него вытянулось, и Тис улыбнулся:

– Я шучу. Садись, Лунный камень. – Он хлопнул по колену, и сидевшая на полу кошка легко, как рысь, прыгнула ему на колени. Еще пять прохаживались вокруг стола, иногда бросая на людей задумчивый, незаинтересованный взгляд.

– Звери что, живут прямо у тебя в доме? – спросил Генри.

– Конечно. Это мои друзья. Они родичи Барса, малая часть его магии есть и у них. – Тис вдруг посерьезнел. – И кстати, о магии. Любой волшебный предмет можно переплавить. Это закон сохранения волшебства: оно никогда не исчезает бесследно. Вот зачем Освальд собирал по всему королевству старинные предметы: чтобы приготовить волшебный напиток обещания и получить армию. – Тис постучал пальцами по столу. – Одна бутылка разбилась, но, боюсь, она была не единственной.

Тис подошел к окну, откинул большую тряпку, висевшую на нем – комнату залило золотистым светом, – и сел на подоконник.

– Ну вот что. Я прямо сегодня отправлюсь в королевский дворец и подскажу королю бросить всех посланников на то, чтобы поймать Освальда и его отряд. Правда, насколько я знаю, посланников в королевстве немного, и большая часть их, видимо, погибла в Пропастях. Я это выясню, а вы идите к следующему испытанию.

– А что там с подсказкой-то? – с набитым ртом пробормотал Джетт.

– Вопрос к тебе, Генри, – сказал Тис, болтая ногами. – Ты, скорее всего, видел ее в самом конце, вернувшись за своим другом в башню, когда она уже рушилась. Это ли не храбрость?

Джетт подавился печеньем.

– И с чего ты это сделал? – спросил он непонятным, сердитым голосом.

Генри пожал плечами. Он же увидел, что Джетт жив, не оставлять же его там. Но Джетт смотрел так недоверчиво, будто чувствовал подвох, будто Генри сделал что-то не так, как сделали бы другие.

– Вспомни все, что видел по дороге, – продолжал Тис. – Барс – величайший волшебник. Он мог спрятать подсказку где угодно.

Генри прикрыл глаза. Вспомнил запах каменной крошки, разбитый стол, лежащие на полу стулья, вспомнил, как падали камни, как он брел, упираясь ладонью в стол. Как опустился на колени, а потом на пол, потому что осколок потолка ударил его по спине, и последнее, что он видел, – этот осколок, тяжело прокатившийся по полу.

Он открыл глаза.

– На том камне, который меня ударил, был рисунок. Как будто гвоздем выцарапали. Такой. – Он обмакнул кусок сухаря в то, что Тис назвал вишневым вареньем, и нарисовал на своей тарелке несколько коротких линий, пересекающихся в одной точке, а рядом – вертикальную черту и шесть черточек покороче, растущих из первой и торчащих вверх, как три пары поднятых рук.

Тис неожиданно легко спрыгнул с подоконника и подошел к столу, но еще до того, как он дошел, Джетт сказал:

– А, ну, это снежинка и дерево. Стой, я знаю! – Джетт хлопнул себя по колену, и ближайшая кошка, очевидно, приняв знакомый жест за приглашение, запрыгнула к нему. – Ледяной лес! Сказочное место, где живет королева льда, которая целует заблудившихся путников. И надо сказать, путешествие, в котором будут поцелуи, определенно начинает мне нравиться!

– Я надеюсь, ты не забыл, что поцелуем она замораживает насмерть? – рассеянно спросил Тис, разглядывая рисунок на тарелке. – Неосторожные путники навечно становятся частью ее леса.

– Да ладно, дедуля. Это придумали, просто чтобы детей научить, что нечего в мороз на улице торчать слишком долго, – отмахнулся Джетт, сунул в рот печенье, а потом взглянул на Тиса и перестал жевать. – Что, серьезно? Прям берет и замораживает?

– Ледяной лес, значит. – Тис побарабанил по подбородку. – Разумно. Он совсем недалеко от Башни загадок, да и первая подсказка должна быть простой, как и первое испытание.

– Если это было простое, то какие же остальные?

– Каждое сложнее предыдущего. Барс всегда считал, что храбрость – далеко не единственное, что требуется от настоящего героя. Генри, возьми-ка вторую, пусть будут одинаковые. – Тис бросил Генри на колени перчатку, старую, серую, как и та, что откуда-то взялась на его правой руке.

– Мои перчатки были особые, мне отец их дал. Обычные я…

– Уничтожаешь. Понимаю. Но одна из твоих осталась в башне, а у меня как раз нашлись особые. Они принадлежали разрушителю. Тому, первому.

Генри переодел левую перчатку, сжал кулак – удобно, даже удобней, чем в его собственных.

– Что с ним случилось? – глядя на свои руки, через силу произнес он.

Тис вымученно улыбнулся:

– Как-нибудь в другой раз, хорошо? Вам пора в поход, а мне – к королю. Генри, слушай… Не сердись на меня. Я поступил с тобой, как трусливый, старый осел. Прости. Тому есть причины, но я… не могу пока о них сказать.

– Почему?

– Потому что некоторых вещей лучше не знать, чтобы идти дальше. Хорошо, что ты позвал меня. Я начинаю думать, что Барс в тебе не ошибся. Хочешь еще чаю? Я тебе налью. И попробуй вот этот рулет, он просто отличный.

Генри начал жевать, не чувствуя вкуса.

Полчаса спустя, когда все было съедено и выпито, а что не съедено, рассовано по карманам, Тис проводил их до двери. Кошки терлись о его тапки, путаясь под ногами.

– Не хочу показаться трусом, но разве мы не сломаем себе шею, если сделаем хоть шаг за порог? – сказал Джетт, заглядывая в открытую дверь.

– Просто закройте глаза и шагайте, представив себе место, куда хотите попасть. В вашем случае – Пропасти перед башней.

– А сразу в Ледяной лес нельзя? – с надеждой спросил Джетт, не сводя взгляда с облаков под домом.

– Нет. Вы там никогда не были и не сможете хорошо его вообразить. В общем, как выйдете из тумана, открывайте глаза и идите в ту сторону, куда указывает дверь Башни загадок. А я перед походом к королю, пожалуй, все-таки вздремну: меня вчера слишком резко вызвали, голова болит.

Тис зевнул и приложил к голове кошку, та сразу свернулась клубком. И Генри вдруг беззлобно подумал, что старик, кажется, опять все проспит.

– А как я смогу позвать тебя, если понадобится? – спросил он.

– Боюсь, что никак. Помощи волшебника можно просить только один раз – таковы законы любого похода. Обычно герои тянули с этим до последнего, но ты уже использовал флакон, так что прости. Но мы еще увидимся, не сомневайся. – Тис хлопнул его по плечу с такой силой, что кошка свалилась на пол. – А кстати. Чуть не забыл!

Он исчез и появился, сжимая что-то в кулаке.

– У меня для тебя подарок, – сказал он, ткнув в Джетта.

Тот фыркнул:

– Подарок – это как в сказках, когда кому-то что-то дают за просто так и ничего за это не просят?

– Именно. Я так понял, ты поклонник ночных стражей. Сам их люблю. Славные создания, главное – не злить их. Держи. – И он сунул Джетту в руку маленькую глиняную фигурку.

Тот неверяще уставился на нее.

– Это же тайлис. Слушайте, я не могу его взять, он же кучу денег стоит.

– Бери, от подарков не отказываются. Хорошо, что ты решил идти с Генри, ему понадобится помощь. – Тис обеими руками взял Джетта за лицо и заставил посмотреть на себя. – Ты ведь будешь верен ему до конца, не предашь его и не обманешь, да?

Джетт дернул головой, выворачиваясь:

– Э, э, никому я ничего обещать не буду. Только в сказках кто-то бывает кому-то верен до конца. В жизни каждый сам за себя, дедуля.

– Согласен, – кивнул Генри, не отводя взгляда от неба за порогом. – Спасибо за все, Тис.

Свет был все ярче, огромные тени птиц скользили по облакам, и от этого вида ему становилось как-то легче, мысль об отце притупилась, ушла в глубину. Он найдет Сердце, а потом отца, и все будет просто отлично.

– Ну и странные вы герои, – вздохнул Тис. – Вот раньше…

Старик опять завел свою вечную песню, и Генри, зажмурившись, шагнул за порог. На этот раз нога никуда не провалилась – уперлась во что-то твердое, вроде камней. Он чувствовал лицом туман, влажный и подернутый золотым светом. Шагов через двадцать он рассеялся, и Генри решился приоткрыть один глаз.

Под ногами была знакомая растрескавшаяся равнина, а вдалеке возвышалась груда камней – все, что осталось от Башни загадок.

Глава 7

Королева льда

Полчаса спустя они стояли на развалинах.

– Знаешь, когда он сказал: «Идите в ту сторону, куда указывает дверь», зря я подумал: «Проще не придумаешь». Так что раньше было дверью? – спросил Джетт.

Генри не ответил, он копался среди камней, отбрасывал один за другим, пока не добрался до своего лука и колчана со стрелами. Те были безнадежно переломаны, и Генри хмуро бросил их обратно на камни, оглядывая равнину. К счастью, нигде не было ни тел, ни следов крови. При свете дня Пропасти выглядели такими же безжизненными, как ночью.

– Нам туда, – кивнул он и пошел в том направлении, куда указывала больше не существующая дверь.

Визит к Тису подействовал на Джетта просто отлично: он уже второй час молчал. Правда, по его лицу иногда разливалась такая мечтательная улыбка, что Генри так и подмывало повторить слова отца: «Не придумывай, что сошьешь из шкуры, пока не поймал зверя», но он так ничего и не сказал.

Сначала они шагали по Пропастям, потом вошли в лес: редкий, спокойный, ни одной елки, только незнакомые тонкие деревья, припорошенные снегом. Чем дальше они шли, тем плотнее изморозь покрывала ветки, холод нарастал, будто дышал в лицо, деревья бледнели, закованные в лед от верхушек до корней. Лед теперь был повсюду, ноги разъезжались. Генри посмотрел вверх, пытаясь хотя бы понять, который час, но небо было ровного блекло-серого цвета, ни единой прорехи в облаках. Солнце, которое заливало все в доме Тиса, здесь показываться явно не собиралось.

То тут, то там раздавался ледяной шорох, но как бы быстро Генри ни оборачивался, не успевал заметить ни зверя, ни птицы.

– Чего ты крутишься? – беззаботно пробормотал Джетт, разглядывая толстый лед под ногами. – Нет тут никого. Ну лед на ветках скрипит. Просто тает, и все.

«Ничего не тает, чем дальше мы идем, тем холоднее становится, и если в лесу что-то двигается, значит, кто-то это двигает», – хотел было сказать Генри, опять оборачиваясь, но тут заметил такое, что все слова вылетели у него из головы.

Когда минуту назад они шли мимо обледеневшего куста, его ветки висели, как плети. Теперь они топорщились вверх. Через пару шагов Генри обернулся снова и тяжело сглотнул. На этот раз он был уверен: ветки двух деревьев подтянулись ближе, будто хотели похлопать его по плечу.

– И вообще, что тут может случиться? – продолжал Джетт. – Ну, будет немного прохладно, подумаешь. Вот трехсотлетний злодей в железных доспехах – это первостатейная жуть, а здесь…

На этот раз, оглянувшись, Генри замер на месте.

– Тебе ничего не кажется странным?

– Кроме того, что я видел живого Освальда? Нет.

– Минуту назад этого дерева тут не было.

Идея, которая пришла ему в голову, была настолько странной, что пару минут Генри просто стоял, не решаясь проверить. А потом с хрустом отломил от первого попавшегося дерева кончик ветки.

Никакой древесины подо льдом не было, а вместо обломанной ветки тут же выросла новая. Стволы деревьев, если присмотреться, были прозрачными: замерзшая вода, больше ничего.

И, словно подтверждая его догадку, посреди дороги уже не исподтишка, не скрываясь, вырос ледяной куст. Джетт со свистом втянул воздух, но спросить, не кажется ли это еще более странным, чем живой Освальд, Генри не успел. Откуда-то раздался крик – вполне человеческий, испуганный и громкий, – и Генри, не разбирая дороги, бросился на звук.

Вот только лесу это явно не понравилось: на пути вырастали все новые деревья, перетекали одно в другое, цепляли за одежду, сплетались, звякали ветками.

– Ну и подумаешь, лес изо льда. Пока никто не пытается меня убить, я потерплю, – бормотал у него за спиной Джетт. Было так скользко, что он схватился за куртку Генри и просто ехал за ним. – О, гляди, это что?

Он разжал руку и, едва не рухнув, наклонился и поднял что-то с земли.

Это была катушка ниток. Настоящая, деревянная. Чуть дальше лежал ярко-зеленый носок. Генри перевел дыхание. Страх отпустил, и лес, будто почувствовав это, тоже успокоился, перестал срастаться ветками, мешая пройти. А через минуту деревья и вовсе расступились.

На поляне, усеянной корзинами, мешками и свертками, высилось огромное ледяное дерево, раза в три больше остальных. Верхние ветки упирались в небо, а на нижних, обхватив скользкий ствол, сидели двое.

Увидев их, Джетт застонал и прижал к лицу руку.

– Помогите! Эй! Кто-нибудь! – хрипло крикнул Хью, а потом повернул голову, увидел их и едва не свалился с ветки.

– Привет, – тихо сказал Сван, обнимая ствол с другой стороны. Второй рукой он держал сосульку и деловито ее грыз.

С минуту все смотрели друг на друга. Даже лес застыл, будто ждал, что будет.

– Я думал, вы погибли, – наконец пролепетал Генри.

– А вот подавись, мы живехоньки, – презрительно фыркнул Хью. – Избранных так просто не возьмешь!

Генри пошел к ним, братья попытались перелезть на ветку повыше… и лес тут же пришел в движение: надвинулся, сжимаясь вокруг поляны.

– Не подходи! – голосил Хью. – Фу! Стоять! А то мы…

– Да-да, продолжайте. Очень интересно, что же вы сделаете? О, смотри-ка, пирожок, – весело сказал Джетт, подобрал что-то с земли и начал жевать.

– А ну брось мой пирожок, уродец! – сипло крикнул Хью и встал на ветке во весь рост. – Да ты знаешь, кто я такой?

– Хм, дай подумать, – неразборчиво ответил Джетт и снова откусил от пирога. – Промерзший балбес, который сидит на дереве и не может слезть?

Хью, до этого бледно-лиловый от холода, побагровел так, что Генри мельком подумал: «Это умение у него, наверное, в отца: тот тоже все время так делал». Он не прислушивался к разговору – слишком занят был тем, что следил за окрестностями. Кто-то наблюдал за ними, Генри точно это чувствовал. И это был не человек.

– Как вы сбежали? – продолжая разглядывать лес, спросил он.

– Хотите, в рифму расскажу? – охотно ответил Сван.

Хью попытался пнуть его по ноге, но не дотянулся.

– Давай, – заинтересованно сказал Джетт.

Сван вынул изо рта сосульку, пару секунд подумал и начал:

Когда на нас свалилась дверь,

Мы тут же побежали прочь,

И нам никто не мог помочь,

Но обошлись мы без потерь.

Вдруг перестали вслед бежать

Те люди и ушли обратно,

И это было нам приятно.

А Олдус Прайд сказал: «Лежать»,

И мы в засаде затаились…

– Хватит! – рявкнул Хью, и Сван тут же испуганно умолк.

– Пусть продолжает, – кивнул Генри, тревожно прислушиваясь к лесу. Еще минуту назад тот рассерженно шумел и трещал, а теперь замер.

– Не думал, приятель, что ты такой ценитель поэзии, – заметил Джетт.

– Когда он говорит этими парными строчками, лес успокаивается, – ответил Генри.

– Да я его стишки уже полдня слушаю, не могу больше, с ума скоро сойду. – Хью закашлялся, прижимая рукавицу к посиневшим губам.

– Тогда своими словами рассказывай, а то он снимет тебя с дерева и по шее накостыляет, – посоветовал Джетт.

Хью метнул на Генри злобный взгляд, но послушно заговорил:

– Те люди из башни за нами гнались минут пять, а потом остановились все разом, будто кто им приказал, и ушли через Пропасти, к дороге. Башня рухнула, и мы с посланниками пошли к ней.

– Зачем?

– Они думали, чудище и вора в Башне завалило. Ну, то есть вас. – Хью говорил торопливо, не сводя глаз с Генри, будто боялся, что, если замолчит, тот на него бросится. – Господин Прайд сказал, что, раз ты как-то оттуда исчез, может, ты правда избранный. А раз так, должен был найти подсказку – прямо как Сивард. Никто ему не поверил, все сказали, что не может наследник разрушителя одновременно наследником Сиварда оказаться. И тогда он велел всем рыться в камнях и искать хоть что-нибудь, похожее на подсказку. Если найдут, значит, господин Прайд верно все понял, ты прошел испытание и не надо тебя ловить. Фонари всем дали, и нас тоже заставили в камнях копаться. – Тут Хью как-то скособочился, насупился и умолк.

– Стойте, не рассказывайте. Я знаю, что дальше было, – сказал Джетт ядовитым, незнакомым голосом. – Вы были теми счастливчиками, которые наткнулись на камень с рисунком. Но посланникам его не показали. И сказали: «О, нам уже, кажется, пора, всем пока». А посланникам было не до того, чтобы думать, куда именно вы пошли.

– Откуда ты знаешь? – восхищенно спросил Сван.

Джетт неприятно, зло скривился:

– Поверь, толстяк, я знаю, чего ждать от людей.

– Я не толстяк, – обиделся Сван. – Толстяк – это наш папа. А я просто крупный.

– Сван, не разговаривай с этим поганым воришкой. В общем, посланники обругали господина Прайда и стали думать, где тебя, чудище, искать, чтобы арестовать. А я на рисунок глянул и думаю: «Это же Ледяной лес!»

– Это Хью понял, он умный, – вставил Сван.

– Ну, мы и пошли. Нас папаша в детстве сюда гулять возил, так что я худо-бедно дорогу помнил. Тогда тут просто лес изо льда был, и все, ничего не двигалось и никаких тварей. Когда твари на нас бросаться начали, мы вещи побросали и на дерево залезли, оно здоровенное и не меняется. Сван начал стишки рассказывать, и мы поняли, что, пока он рассказывает, они не нападают.

– Хью меня еще никогда так долго не слушал, – доверительно сообщил Сван.

– Какие твари? – нахмурился Генри.

Сван открыл было рот да так и не закрыл, уставившись куда-то мимо Генри. Генри медленно обернулся.

Дерево у него за спиной сжалось в клубок, и через секунду на его месте стояла ледяная лиса. На мгновение она замерла, глядя на Генри, а потом прыгнула. Генри, пригнувшись, успел вытащить нож и полоснуть ее по горлу, но только царапнул лед, и лиса, приземлившись, снова кинулась в драку.

– Что за дрянь тут творится! – простонал Джетт, безуспешно пытаясь залезть на ближайшее дерево: оно всеми ветками спихивало с себя его руки.

Генри перекатился по земле, уходя в сторону. Он чувствовал: с каждой секундой становится холоднее, будто что-то вытягивает из воздуха тепло. Лиса пыталась придавить его к земле и вцепиться ледяными зубами в горло, и Генри, схватив подвернувшуюся под руку корзину, ударил ее по морде. Из корзины высыпалась куча разноцветных носков, братья завопили, лиса бросилась снова – и Генри всадил нож ей в грудь. Лиса рассыпалась ледяной крошкой, но Генри даже дыхание перевести не успел: ближайший куст превратился в сову, и та бросилась на него, пытаясь когтями расцарапать лицо. Генри схватил ее за крыло, ударил о землю – птица разлетелась на осколки, а осколки снова собрались в лису. Генри подмял ее под себя, не дожидаясь прыжка, и, стянув перчатку, сжал ее горло.

Лиса растаяла, и на несколько секунд все стихло. А потом Генри оглянулся на влажный ледяной хруст и застыл. Несколько деревьев, стянувшись вместе, превратились в медведя – таких огромных он не видел даже в горах. Генри сделал шаг вперед, пытаясь не показать страха и лихорадочно соображая, что же делать. Невозможно убить лед, это не выход, нужно другое решение. Одна мысль не давала ему покоя, и он ухватился за нее: если в этом лесу все может превращаться во все, то что, если…

– Ты и есть королева льда, – сказал он медведю. Слова вырвались, прежде чем он успел подумать, как глупо это звучит.

Медведь замер, а потом начал перетекать во что-то другое, менять форму прямо на глазах, и через секунду на его месте, пригнувшись, как перед прыжком, сидела женщина. Сквозь нее неясно просвечивал лес, ледяное платье облепило ноги, прозрачные волосы висели до земли. Испуганное поскуливание братьев стало громче.

– А ты умен, как твой хозяин. – Голос у нее был низкий, хрипловатый, неподходящий для этого тонкого, будто стеклянного, тела. – И такой же наглый, раз посмел сюда явиться.

– Освальд мне не хозяин, – перебил Генри, натягивая перчатку. За последние дни он, кажется, потерял способность удивляться хоть чему-нибудь.

– Глупая ложь. Все знают: когда появится человек с огненным прикосновением, он станет новым воином Освальда. Но я не думала, что ты появишься так скоро.

– Я лучше сразу уточню: с потери Сердца прошло триста лет, – вспомнив Тиса и Пальтишко, сказал Генри. – А проснулись вы, потому что Барс вернулся.

Злоба на ледяном лице сменилась недоумением, и Генри решил закрепить успех:

– Когда Сердце пропало, Освальд и вас тоже пытался убить, верно?

– Он пытался сжечь лес, – процедила она, выпрямляясь во весь рост. – Со всех сторон разложил костры. И после этого ему хватает наглости посылать сюда своего воина. Хорошо, что ты не бессмертный. Отсюда ты живым не выйдешь.

– Меня не он прислал.

– Эй, мы избранники Барса, нам подсказка нужна! – закричал Хью. Он, кажется, уже пришел в себя. – Этих двоих можешь морозить сколько влезет, а нам говори, где подсказку искать!

Королева льда презрительно посмотрела на них:

– Еще одна парочка лжецов. Вы струсили и не приняли бой, он таких не выбирает. Я узнаю избранника Барса, когда он придет. – Королева вдруг оказалась у Генри за спиной. Она не шла, а будто скользила по льду. – Он будет силен, вроде тебя.

– Это я и есть.

Она хрипло засмеялась:

– Думал, я поверю? Есть добрые герои, есть злые. Нельзя быть тем и другим сразу.

– Барс, видимо, так не считает, – вырвалось у Генри, но он сразу об этом пожалел: мороз усилился так, что стало больно дышать.

– Не смей упоминать его имя, грязный лжец. – Королева оказалась прямо перед ним. – Сегодня чудесный морозный день. Приятной прогулки и холодных снов.

И прежде чем Генри успел сказать хоть слово, она рассыпалась на осколки и бесследно растворилась в обледеневшей земле.

– Эй, леди, секундочку! – Джетт взял ближайший куст за ветку и заговорил прямо в нее: – Вы не поняли! Он не врет!

Куст отвел ветку назад и наотмашь ударил его по лицу.

– Да уж, встречал я холодных девчонок, но не настолько же. – Джетт потер щеку и тоскливо огляделся. – А разве сейчас не должен появиться Барс и сказать: «Он правда избранный, отдайте ему подсказку»?

– Видимо, нет, – протянул Генри, размышляя, в какую сторону лучше пойти. Если из этого леса есть выход, он его найдет.

Но лес будто услышал его мысли. В следующую секунду произошло такое, что Генри похолодел: все деревья сжались, потом распрямились снова, но уже совершенно другие и на других местах. Поляна изменилась до неузнаваемости, будто мир крутанули, как карусель.

– И что это было? – упавшим голосом спросил Джетт, пятясь от ближайших деревьев.

– Она показывает, что не выпустит нас, – медленно произнес Генри. Холод теперь был такой, что воздух обжигал горло. – Нельзя выйти из места, которое все время меняется.

Он вдруг понял, что братья как-то притихли, оглянулся и понял: когда мороз усилился, они, кажется, примерзли к дереву. То по-прежнему стояло посреди поляны, не изменившись ни единой веткой. Братья были уже даже не белые, а синеватые, будто лед начал замораживать их изнутри.

– Мы тут умрем, – начал Джетт, дыша на посиневшие руки. – На этот раз нам точно конец.

– Я все ждал, когда ты это скажешь, – пробормотал Генри. – Ладно, пошли.

– Ты, может, не заметил, но мы теперь даже не знаем, откуда пришли! Куда ты хочешь идти?

– Куда угодно. Когда холодно, надо двигаться, ты сам говорил.

– Тогда мы были под стеной постоялого двора, а не в жутком заколдованном лесу, – сказал Джетт совершенно серьезным голосом.

Генри повернулся к нему:

– Слушай, она сама сказала: ей нравятся сильные и храбрые. Единственный способ убедить ее, что мы ей не врали, – принять ее игру. Идти вперед. Не трусить и пройти через лес.

– Да тут даже дышать больно! Мы замерзнем и помрем…

– Тогда садись и начинай прямо здесь, – резко перебил Генри и тут же приказал себе успокоиться. Он уже понял, что лес откликается на злость и страх. – Эй, вы, – подходя к братьям, сказал он, – пойдете с нами.

Хью с трудом приоткрыл глаза. Ресницы у него побелели и слиплись от инея.

– Ни за что, чудище. Ты нас не заманишь.

– Куда еще дальше заманивать, тупица, ты уже к дереву примерз! Но я с ними тоже не пойду, – стуча зубами, возмутился Джетт. – С чего тебе их спасать? Они на тебя охотились, их папаша тебя поколотил, потом меня, а теперь из-за них посланники не узнают, кто ты такой!

– Ты умеешь успокаивать лес, – кивнув на Свана, сказал Генри.

Сван тут же оживился и заерзал на ветке.

– Я полезный, – просипел он.

– Да не связывайся ты с ними! – Джетт уперся рукой ему в грудь. – Пусть замерзают, какое нам дело!

Но Генри уже схватил обоих за свисающие полы курток, с силой дернул, и братья кубарем скатились с дерева.

– Два варианта на выбор, – объяснил он, глядя на них сверху вниз. – Либо остаетесь тут и замерзаете, либо идете с нами.

Хью свернулся калачиком на льду. Генри пожал плечами и зашагал прочь – некогда уговаривать. Но тут Сван завозился, встал, подобрал пару корзин и трусцой побежал за Генри. Хью нехотя поднялся и тоже начал собирать свое разбросанное имущество.

– Я иду против своей воли, имейте в виду. Меня заставили, и вы за это еще ответите, – процедил он, догоняя Генри. Выглядел он уже не так плохо, – кажется, злость грела его, как печка.

Генри развернулся к братьям, и те отбежали от него на несколько шагов.

– Отстанете – ждать не буду. Дышите глубже. Не болтайте. Старайтесь не трястись, от этого мышцы устают. И вот, – он вытащил из кармана пару пирогов, которые дал ему Тис, и бросил им, – ешьте, это греет. И бросьте свои вещи, без них будет легче идти.

– Ну нет, чудище, – прижимая к себе корзины и свертки, проворчал Хью. – Ты у нас добро не отнимешь.

– А одеяла у вас там, случайно, нет? – поинтересовался Джетт.

– О. Есть. Как я сам не сообразил? – Хью вытащил из корзины два одеяла и завернулся в оба.

– А мне? – жалобно спросил Сван.

– Да ты толстый, тебя жир греет, – отмахнулся Хью, подхватил вещи и, покачиваясь под их весом, зашагал вперед.

– В такой компании путешествовать – просто счастье, – пробормотал Джетт и, спотыкаясь, побрел за Генри. – Скажи, что знаешь, куда мы идем.

– Понятия не имею. Суть в том, чтобы идти. А ты начинай говорить парными строчками, – кивнув на Свана, сказал Генри.

– Это стихи, – гордо пояснил тот. – Про что сочинять?

Генри пожал плечами, откусил от своего пирога и пошел вперед, обгоняя остальных: ему легче было идти, когда он не видел, с каким количеством людей его угораздило связаться.

* * *

Вокруг трещал мороз, и Генри осторожно втягивал морозный воздух через нос, следя за каждым движением в лесу. Отец всегда говорил: везде свои законы. Изучай их, где бы ни оказался, изучай своих врагов, и победишь. Ледяной лес сейчас был врагом куда худшим, чем люди, но Генри все же краем уха слушал их разговоры: вдруг решат напасть.

– И вот по лесу мы идем! Хотя мы раньше шли вдвоем, но нас теперь уже четыре, и очень зябко в этом мире… – тарабанил Сван.

– Слышь, уродец, держись в трех шагах от меня, иди так, чтобы я тебя не видел, – севшим голосом ворчал Хью. – Мне как будто своего недоумка не хватало, а теперь еще ты мне глаза мозолишь.

– Хм, по-моему, из вас двоих недоумок как раз не он. Неплохие стишки.

– Увы, никто нас не спасет, когда в лесу повсюду лед! Нести корзину непосильно, но Хью сердиться будет сильно, если ее я просто брошу, ведь скарб в нее набит хороший. В корзинах наших много книг, соль, нитки, нож, копченый сиг…

Хью застонал.

– Ненавижу это все. Слушай, колченогий, до тебя что, не дошло? Сван же умом обиженный – хорошо соображает, только когда сочиняет свои дурацкие стишки, а в остальном как шестилетний. Мне за двоих приходится думать.

– Получается у тебя, я смотрю, просто блестяще, – пробормотал Джетт.

Послышался звук удара, мороз тут же усилился, и Генри обернулся: Хью пнул Джетта, и тот, оступившись на скользкой земле, упал на лед.

Генри подошел, чтобы помочь ему встать, но Джетт с неожиданной злостью оттолкнул его руку.

– Сам, – пробормотал он, ни на кого не глядя.

– Дай ему сдачи, – посоветовал Генри, глядя, как Джетт пытается подняться.

Хью улыбался:

– Он – мне? Ага, сейчас. Как только выйдем отсюда, посланники вас обоих скрутят, тогда поглядим, как вы попляшете.

– Этот лес чувствует злость и страх. От них мороз усиливается. – Генри взял Джетта за воротник и, не обращая внимания на его протестующий вопль, одним движением поднял на ноги. – Я запрещаю ссориться.

– Запрещаешь? Мне? Да ты хоть знаешь, кто… – начал Хью, но Генри уже повернулся к Свану:

– Почему ты перестал рассказывать стихи?

Сван чихнул.

– Больше не хочу. Устал. И горло болит.

– Если будешь ныть, оставлю тебя тут! – прикрикнул Хью.

– Хью бывает очень злой. Как мне хочется домой! – пробубнил Сван и замолчал.

Генри пошел дальше. Кое-что про лес уже было ясно, осталось только понять, как можно выбраться из места, у которого, очевидно, нет ни начала, ни конца. У него уже голова кружилась: деревья постоянно перетекали друг в друга, не останавливаясь ни на секунду. И еще он чувствовал: она следит за ними. Она и есть душа этого леса. Что же сделать, чтобы она передумала?

– Я не врал. Барс выбрал меня, – тихо сказал Генри, но, кажется, только разозлил ее: ветки начали сходиться вокруг плотнее, тянуть за одежду. – Так, где стихи? – Он повернулся к Свану.

– Замерз. Надоело. Не буду.

– Ты должен, – спокойно ответил Генри.

То же самое сказал бы ему отец – разумные слова, – но Сван испуганно шагнул назад, и лед вокруг сразу громче затрещал от мороза.

– Не буду, – упрямо повторил он, и Генри, посмотрев на всех, наконец понял, почему они молчат и даже не ссорятся: уже посинели от холода. Даже он сам дрожал, а он иногда сутками охотился в зимнем лесу.

Ветки вокруг мерно постукивали, так отец постукивал пальцами по столу, когда сердился: ну, и что ты теперь будешь делать?

– Нужно развести костер и погреться, – сказал Генри.

– Из чего, умник? – хрипло сказал Джетт, проследил за взглядом Генри и потрясенно свистнул.

– Даже не думай, – прошипел Хью, крепче прижимая к себе корзину.

– Она будет хорошо гореть.

– Это наше имущество. Имущество дороже всего на свете. Но куда такому, как ты, понять правила нормальных людей.

Сван закивал.

– Не верю, что говорю это, но они правы, – вставил Джетт. – Корзина еще хорошая, такую сжечь – преступление.

Генри хотел было идти дальше, чтобы не сказать всем этим болванам, что он думает об их правиле. Но все уже и так были слишком напуганы и злы: лес подступал ближе, похрустывал, сходился вокруг плотной стеной. Генри толкнул ее, разводя ветки – и на этот раз они не поддались: смерзлись намертво, а деревья росли все выше, стягивались над головой, так что пепельно-серое небо почти пропало из виду.

Сван вдруг разревелся, как ребенок, и уселся прямо на лед.

– Я не могу больше! – рыдал он. – Мне надоело быть избранным!

– А ну прекрати плакать, а то домой отправлю, – как-то неуверенно проговорил Хью и сел рядом.

– Куда домой? – размазывая слезы по лицу, забормотал Сван. – Мы уехали из дома. Папа сказал, нам больше нельзя в нашу деревню. Его выгнали за то, что он посланника убить хотел.

– Вот это поворот, – пробормотал Джетт, неловко усаживаясь на лед подальше от них.

Генри бессильно привалился спиной к дереву, но ветки тут же начали хватать его за одежду, подтягивая ближе, и он отошел, пихнув их локтем.

– Надо идти, – упрямо повторил он. – Нельзя садиться, вы больше встать не сможете.

– Заткнись, чудище! Это из-за тебя мы так влипли!

– Да кто вас вообще просил сюда соваться! – начал Джетт.

Ветки срастались, сжимались плотнее. Теперь вокруг была словно комната изо льда, и она становилась все меньше.

– Хватит! Вставайте, ясно? – рявкнул Генри, но сам себя едва услышал: горло опухло и саднило, будто его расцарапало холодным воздухом, он даже самой лютой зимой такого не чувствовал.

Никто не шевельнулся.

Больше всего страха исходило от Свана – он раскачивался, прижимая ладони к лицу, и Генри со вздохом сел рядом с ним.

– Значит, так, Сван, слушай меня, – решительно просипел он. – Сейчас я тебе расскажу одну историю. Ты будешь ее слушать и не думать о холоде, понял?

– Отползи подальше от этого гада, недоумок, – слабо сказал Хью. – То, что он оказался говорящий, еще не значит, что не загрызет.

– Эту историю мне рассказывал отец, – стараясь не злиться, продолжал Генри. – Однажды в лесу, где он охотился, поселился белый волк. Откуда он пришел, неизвестно, но он был сильным, крупным и умнее всех зверей, каких видел отец.

Сван отнял руки от лица.

– Это был волшебный волк, да?

– Нет. Просто матерый, вечно голодный зверь. Никакая добыча от него не уходила: зайцы, птицы, белки, олени. Звери попрятались, охотиться стало тяжело. И тогда отец решил поймать волка. Он выслеживал его, ставил ловушки, но волк был слишком умен, чтобы попасться. И отец отчаялся. Он понял, что не победит этого зверя.

– И ушел в другой лес? – спросил Сван. Он больше не плакал, и лес притих.

– Нет. Он продолжал охоту, даже зная, что это безнадежно. Они с волком охотились друг на друга, изучали друг друга. Если бы хоть один отступил и ушел из леса, второй остался бы победителем. Но никто не сдавался. Это продолжалось всю зиму, а однажды, уже весной, волк вышел к дому отца с перебитой лапой, израненный, – наверное, с медведем подрался.

– И твой отец вылечил его лапу и отпустил его, да?

– Нет. Он убил его и сделал шапку.

Джетт закашлялся, подавившись холодным воздухом.

– Спасибо за веселую сказочку, приятель. Сразу как-то полегчало.

– Это не сказка. Это история про то, что если ты силен, однажды природа покорится тебе. Волк пришел к нему, потому что хотел, чтобы его убил достойный враг. Враг, который шел за ним, не сдаваясь. Это честно. И леса, и звери чувствуют силу. Отец мне говорил: они покоряются не безрассудным храбрецам, а тем, кто не сдается. Так что вставайте. Надо идти дальше.

– Ага. Я немножко полежу, и пойдем, – сонно сказал Сван и улегся на землю.

Хью привалился к нему. Джетт отполз подальше от них и тоже лег.

– Эй, нет, вставайте, нельзя тут спать!

Генри попытался поднять их, но не смог. Ветки спокойно повисли вокруг, теперь они постукивали мягко, усыпляюще. Лед влажно блестел, и на секунду Генри показалось: он будет таким удобным, если лечь, таким теплым, уютным, так приятно будет заснуть здесь, так хорошо, так…

Он распахнул глаза и понял, что стоит на коленях, упираясь рукой в землю. Ветки гладили его по лицу и сразу таяли. Он с силой оттолкнул их и встал. Остальные спали, а ветки тянулись к ним отовсюду, оплетали, как будто хотели обнять, проводили по губам. Тис сказал: «Она целует тебя, и ты становишься частью леса». Так вот, оказывается, как это выглядит.

Генри запрокинул голову, дыша глубоко и ровно. Страха больше не было, и он вдруг подумал: «Какое красивое место». Целое королевство из воды и льда, живое, звенящее, способное принять любую форму. Он закрыл глаза, прислушиваясь. Стук веток был мелодичным, приятным, и что-то в этом стуке не давало Генри покоя. Ветки как будто все время подхватывали и бросали одну и ту же мелодию, бесконечно повторяющуюся, текучую, и он ведь где-то уже слышал ее раньше, совсем недавно, где же он мог ее… Он резко выдохнул и будто очнулся.

Деревце на ярмарке. Оно играло ту же самую мелодию. Оно выглядело точно так же, как деревья в этом лесу.

И если от страха и злости лес злится, то, может быть…

Генри подскочил к Джетту, схватил его за воротник и наотмашь ударил по лицу.

– Да, да, мам, я уже встаю, – пробормотал тот, отворачиваясь, и попытался лечь обратно.

Генри судорожно зашарил по карманам и вытащил одну из трех золотых монет, которые на прощание дал ему отец.

– Гляди, что у меня есть! – гаркнул он Джетту на ухо. Тот сонно приоткрыл один глаз и потянулся за монетой. Генри отвел руку, второй продолжая трясти Джетта за воротник. – Слышишь, как стучат ветки?

– Ты ради этого вопроса меня разбудил? – зачарованно глядя на монету, проворчал Джетт и наконец сел.

– Доставай гармошку. А теперь играй то, что ты слышишь. Там-та-рам-та-ра-ра-рам.

– Ты псих, приятель. Я подозревал это с нашей первой встречи. – Джетт поднес к губам гармошку и издал пару дрожащих, сиплых звуков.

– Еще. И повеселее.

– Может, еще сплясать?

– Для начала встань.

– Не буду, мне тут удобно.

Но Генри подкинул на ладони монету, и Джетт тут же поднялся на ноги, а потом наконец прислушался.

– А и правда. Эти ветки как будто одну и ту же мелодию повторяют. Что-то вроде… – Он заиграл на гармошке. Получилось похоже, и ветки застучали громче. Джетт сыграл побыстрее – ветки тоже застучали быстрее. – А, я понял. Ну-ка, лесок, подхватывай! – И он заиграл громко и весело. Ветки зазвенели друг о друга, деревья закачались, и сразу стало теплее.

Генри подскочил к Свану, попробовал показать ему монету, но тот отвернулся и попытался накрыться ледяными ветками, как одеялом. Тогда Генри вытащил из кармана последний пирог Тиса и сунул ему под нос. Сван принюхался и открыл глаза.

– Отдам тебе пирог, если придумаешь веселый стих про зимний лес.

– Хорошо в лесу зимой, пусть и хочется домой, – забормотал Сван, и Генри с усилием поставил его на ноги. Сван огляделся, увидел, как раскачиваются деревья, и восхищенно заорал: – Мы гуляем до утра, холод лучше, чем жара, мы покатимся на санках, и нам сразу станет жарко! Лед блестит, как карамель, начинается капель…

У Генри даже сердце застучало быстрее. Слова и музыка вместе – вот это изобретение. До него такое небось и в голову никому не пришло.

Он подошел к Хью, взял за воротник и со спокойной совестью треснул его кулаком по лицу.

– Вот его, я считаю, можно оставить, – на секунду оторвав от губ гармошку, сказал Джетт.

– Мы сейчас твое добро себе заберем, – мстительно сказал Генри.

Хью тут же распахнул глаза, увидел над собой лицо Генри, заорал и вскочил сам.

– Бери вот это, – Генри вытянул из его корзины железный половник и котелок, – и бей одним об другое. Только повеселее.

Генри сунул вещи ему в руки, и тот с ошалевшим видом послушно начал стучать.

Вокруг с каждой минутой теплело, мелодия неслась отовсюду громче и громче. Неизвестно откуда взявшееся солнце просвечивало сквозь лед, и вода подо льдом переливалась, бежала куда-то, словно несла музыку дальше, пока весь лес не начал звенеть.

– А теперь пошли вон туда, – наугад ткнул Генри.

Лед таял, сапоги теперь весело и мокро шлепали по лужам. Земля, до этого плоская, как стол, начала забирать вверх, будто они поднимаются по склону.

– Тут морозит круглый год, но подтаивает лед, и весна уже приходит, и из леса нас выводит! – крикнул Сван.

В ту же секунду земля у них под ногами вдруг накренилась в другую сторону, и все четверо упали и покатились вниз с ледяной горы. Они неслись так, что дух захватывало, Генри слышал над ухом дружный смех, перепуганный и веселый одновременно. Потом склон кончился, они еще пару метров проехали по льду и остались лежать, раскинув руки.

– Сразу легче веселиться, если с горки прокатиться! – захлебываясь, хохотал Сван.

– Чистая правда, – сказал женский голос, и они подняли головы.

Над ними стояла королева льда, и на этот раз Генри готов был поспорить, что щеки у нее подернулись прозрачным, розовым румянцем, как будто закатный свет на замерзшей реке.

– Мой лес любит веселье и песни. Как же я давно их не слышала. Раньше, когда Сердце еще сияло для всех, лучшие музыканты приходили сюда, играли и пели, а лес подхватывал. Но с тех пор никто такого не делает. Это была не лучшая песня, что я слышала, но… – Она улыбнулась и протянула Генри руку. Он встал, ухватившись за нее. – Освальд ненавидит музыку, песни, сказки, рисунки – все, что люди создавали своими дарами. Теперь я вижу, что ошиблась. Как странно, что Барс выбрал тебя, с твоим даром огня. – Она откинула с лица ледяные волосы, и они коротко скользнули по его лицу. – Но мне нечем вам помочь. Барс мне не являлся, а Сивард в своем походе не заходил в мой лес, так что я не знаю, какую подсказку должна вам дать.

– О, какой шарик! – сказал Сван.

Все повернулись к нему: он катал туда-сюда ледяной шар размером с кулак.

– Я его не создавала, – нахмурилась королева. – Откуда ты его взял, поэт?

– А он мне просто под ноги выкатился. – Сван весело наподдал по нему ногой, и шар покатился прочь.

Королева поймала его и вдруг фыркнула, оглядываясь.

– Вот теперь я верю, что ты вернулся, – тихо сказала она и улыбнулась шире.

– Да это же просто круглая ледышка, – проворчал Хью, стряхивая с себя воду. – И чего нам с ней делать?

– Разгадывать подсказки Барса не моя забота.

Королева вложила шар в ладонь Генри, а вторую руку протянула к его лицу – он почувствовал тонкие, дышащие холодом пальцы около своей щеки.

– Внутри тебя – огонь, – негромко сказала королева. Она стояла так близко, что Генри скорее угадывал движения ее губ, чем слышал слова. – И однажды он вырвется наружу. Будь осторожен. Освальд не простит, что ты выбрал не его сторону. Он сделает все, чтобы погубить тебя.

Она шагнула назад, так и не прикоснувшись к нему, и с улыбкой сказала:

– Если дары вернутся, напомните всем, что нет лучшего места для музыки, чем зимний лес. Спасибо вам, поэт, музыкант и мальчик, который стучал в котелок.

– Я способен на большее, – оскорбленно пробурчал Хью и начал собирать съехавшие вслед за ним по льду мешки и корзины.

– Хм, леди, ваша компания – большое удовольствие, и этот лес, конечно, теперь выглядит гораздо веселее, но я бы не отказался из него выбраться, – подал голос Джетт. – А где тут выход?

– О, везде, где хотите.

С этими словами королева развернулась – ледяные волосы звякнули друг о друга – и пошла прочь.

Одной рукой сжимая шар с подсказкой, другой рукой Генри раздвинул ветки деревьев и едва не задохнулся от неожиданности. Под ногами была черная, влажная земля. Они стояли на вершине покрытого лужами и грязью холма; одуряюще пахло весной. Генри обернулся – ледяные деревья высились плотной стеной, и с этой стороны стена была почерневшей, изъеденной теплом, с нее текла вода, в нее вмерзли живые ветки, на холме рос редкий, голый, с едва набухающими почками лес.

А под холмом была деревня.

Глава 8

Черные доспехи

Приземистые разноцветные дома выглядели такими ветхими, что издали казалось: надавишь на стену одного, и они начнут валиться, толкая друг друга, пока от деревни не останется груда весело раскрашенных досок.

– Вот это местечко! Таких деревень мало осталось – вся из старинных домов, – одобрительно кивнул Джетт.

– Им потолок на голову не обваливается? – поинтересовался Генри.

Джетт посмотрел на него так, будто он сказал невероятную глупость.

– Раньше строили те, у кого к этому дар был. Их дома уже сотни лет стоят и простоят столько же, не то что новые. Не говоря уж про то, что они глаз радуют.

С этим Генри не мог не согласиться. Чем ближе они подходили, тем яснее он видел резные, словно из потемневшего от времени деревянного кружева ставни, наличники, свесы кровель. Краска на стенах облупилась, но стоящие рядом дома сочетались по цвету, как луговые цветы на одной поляне.

– Мой отец построил новый дом, – пробормотал Генри, с непонятной тоской вспоминая их тесный, темный сруб, будто прилипший к скале.

– Позволь усомниться, что это был образец красоты.

– Даже не вспоминай про Хейверхилл и про свою гадкую семейку, чудище. Из-за тебя нашего отца прогнали, так что ты нам серьезно должен.

– Кстати о долгах. Чего ты сразу не сказал, что у тебя деньги есть? – шепотом спросил Джетт. – И много их у тебя?

– Три монеты, – рассеянно ответил Генри, щурясь на мелкую речушку у подножия холма: та отражала солнце ярко, как бывает только весной.

– И все золотые? Да это целое состояние! – Джетт облизнул губы. – Слушай, я же тебе помогаю, так? Если правда найдем Сердце, отдашь мне одну? Ну, в качестве вознаграждения верному соратнику, и все такое? А то, я вижу, они тебя как-то не очень интересуют. – Он смотрел с такой жадной надеждой, что Генри пожал плечами и кивнул. И на лице Джетта сразу засияла улыбка. – Мне нравится этот поход! Жутко, но весело, а уж если мне еще и заплатят… Поверь, приятель, за золотую монету я на все готов.

У подножия холма деревьев не было, между рекой и деревней тянулась влажная полоса весенней земли. По ней, пощипывая первую травку, бродили кучерявые грязно-белые животные. Овцы, вспомнил Генри.

– Отсюда мы идем своей дорогой, а вы своей.

Генри был уверен, что братья рады отделаться от него не меньше, чем он от них, но Хью скривился:

– Ишь, хитрый. Решил подсказку прикарманить? Мы ее вообще-то все вместе получили, и моя роль в этом не последняя была.

Он потянул руку за шаром, и Генри спрятал его за спину.

– Вам что, приключений не хватило? – поморщился Джетт. – До конца жизни теперь будет что вспомнить.

– Тебя вообще не спрашивали, – огрызнулся Хью. – Чудище и воришка не будут указывать мне, сыну старейшины, куда идти.

– Бывшего старейшины, – не сдержался Джетт.

Хью замахнулся корзиной, но Генри отвел его руку.

– Уходите по-хорошему, – негромко сказал он.

Кажется, получилось довольно угрожающе, потому что Хью сжал губы и попятился. Генри чувствовал: еще пара секунд – и он сдастся. Но тут раздался голос Свана.

– Ой, глядите, – радостно сказал он. – Вас прямо на стенку повесили. Здорово, да?

На стене дома, который стоял ближе всего к реке, висел лист бумаги, а на нем углем было нарисовано лицо Генри: криво, неумело, но вполне узнаваемо. Ниже шла надпись: «Внимание, опасный преступник! Если вы видели этого человека, немедленно сообщите посланнику на главной площади. Награда – десять золотых монет». Рядом висел лист поменьше, с таким же кривым портретом Джетта и подписью: «Сообщник опасного преступника! Особые приметы: рыжий и хромой. За поимку – две серебряные монеты».

– Почему на меня такие цены? Даже обидно, – ухмыльнулся Джетт.

– Откуда они вообще знают, что мы здесь? – нахмурился Генри.

– Не думаю, что знают. Когда ищут преступников, портреты развешивают по всем окрестным деревням, и в каждую отправляют посланника, чтобы было кому докладывать.

– Уж тебе ли не знать? – злобно глядя на него, сказал Хью и вдруг приосанился: – Так, ну вот что. Либо отдаете подсказку нам, либо мы вас сдадим посланнику и получим свои денежки.

Джетт, презрительно фыркнув, сложил на груди руки:

– А вы, случайно, не забыли, что обманули посланников, тайком прихватив подсказку, которую они искали? Знаете, как это называется? Кража, – громко прошептал он, и Хью вздрогнул. – В таких случаях лучше сидеть тихо, мне ли не знать.

Сван, который до этого жевал пирог и к разговору не прислушивался, поднял голову:

– Мы ведь теперь все друзья, да? И будем Сердце вместе искать.

Все трое посмотрели на него так, будто он предложил прыгнуть со скалы.

– Ты не можешь подсказку себе взять, это нечестно, – забормотал притихший Хью. – Давайте так: отгадаем, куда она указывает, и разойдемся. Мы еще посмотрим, кто до места первым доберется.

Генри с Джеттом переглянулись и кивнули: еще минут пять братьев можно было потерпеть.

– Вот и славно, – потирая руки, сказал Джетт. – Лично меня в эту милейшую деревню уже как-то не тянет, так что давайте сядем вон там, погреемся на солнышке и решим, что делать с этой ледышкой.

Они расселись на плоских камнях у воды и уставились на прозрачный ледяной шар.

– Думаю, подсказка внутри, и она тоже изо льда, – разглядывая его на свет, предположил Генри. – Так что вопрос один: либо ждать, пока шар растает, либо разбить его.

И не успел он договорить, как на шаре проступила надпись, тонкая, едва заметная, будто ее выцарапали иголкой: «Неверно выберете – подсказка исчезнет».

Генри занес руку, чтобы разбить шар о камни, но Хью издал возмущенный вопль:

– Эй, стой! Надо вместе решать!

– Почему? Я и так уверен. Королева два раза повторила, что храбрость нравится и ей, и Барсу.

– Да ты что, тупой? – поморщился Хью. – Если шар разбить, подсказка тоже разобьется! Пусть тает.

– Если люди расходятся во мнениях, вопрос надо решать голосованием, – встрял Джетт.

Генри даже не понял, о чем он, и тогда Джетт, расправив плечи, громко сказал:

– Те, кто за то, чтобы разбить шар, поднимите руку.

– Зачем?

– Слушай, не препирайся. Такая традиция.

Генри пару секунд подозрительно смотрел на него, – может, разыгрывает, не могут же у людей и правда быть такие глупые традиции, – потом нехотя приподнял пальцы одной руки. Джетт сделал то же самое.

– Теперь поднимите руку те, кто за то, чтобы ждать, пока шар растает.

Хью вытянул руку над головой, пнул Свана, и тот сделал то же самое.

– Итак, двое за, двое против. Если мнения делятся поровну, решает случай.

Джетт достал из кармана медную монету, и тут Генри кое-что вспомнил:

– Ты на постоялом дворе говорил мрачному человеку, что за ночлег отдаешь ему все деньги.

Джетт беззаботно пожал плечами:

– Помнишь фокус, который я показал около башни, когда думал, что посланники – это твоя труппа? Они про свой медяк сразу забыли, но не думай, что про него забыл я.

– А ну дай сюда! – Хью выхватил у него монету. – Сам подброшу, такому жулику доверять нельзя. Король или Барс?

– Что? – нахмурился Генри.

– На монетах с одной стороны выбит король, а на другой – Барс, – пояснил Джетт. – Монеты тоже предки сделали: теперь уже никто не знает, как они так тоненько железо ковали, да еще ухитрялись рисунки на нем делать. Если люди хотят поспорить, один выбирает короля, а другой Барса. Потом они подбрасывают монету, и кто угадает, какой стороной вверх монета упадет, тот и прав.

– И люди так решают споры?

– Постоянно.

«В жизни ничего глупее не слышал», – хотел сказать Генри, но вместо этого уронил:

– Барс.

Хью подкинул монету, поймал и разжал руку.

– Ха! Король! Ждем, пока растает.

– Предлагаю передавать шар всем по очереди. У тебя уже все перчатки мокрые, а горячие руки, уж извини, греют лучше, – сказал Джетт.

Генри нехотя протянул ему шар. Джетт подышал на него и передал Свану, тот Хью, а Хью отдавать его никому не хотел, пока Джетт не отнял, проявив при этом внезапную ловкость.

– Если б не дело, я бы рядом с таким, как ты, даже близко не сел, – процедил Хью.

Джетт в ответ улыбнулся злой, неприятной улыбкой, подбросил шар на ладони – и не стал ловить. Шар разбился, упав на камни.

– Ох, какая досада. Извините, господин Хью.

– Лед разбился, как тарелка. На кусочки, мелко-мелко, – вставил Сван.

– Прекрати! – зарычал Хью. – Мы уже вышли из леса, так что если услышу хоть один стих…

Но никто уже не обращал на него внимания.

Шар разлетелся на куски одинаковой формы. Пару мгновений они лежали спокойно, а потом какая-то сила притянула их друг к другу, и они сложились в слова: «Верно. Смелость важнее осторожности».

– А где подсказка-то? – буркнул Хью.

– Сами льдинки, – пробормотал Генри.

Льдинки стремительно таяли, и тут на помощь неожиданно пришел Сван. Он покопался в своем огромном мешке, вытащил оттуда мятый лист бумаги и кусок угля и, закусив губу от усердия, перерисовал форму льдинок.

Все посмотрели на то, что получилось: цифра «8», из центра которой вправо торчали две прямые черточки, словно разинутый птичий клюв.

– Понятия не имею, что это. В жизни такого знака не видел, – признался Джетт. Остальные нехотя кивнули. – Ну, отлично. Подсказку мы получили, но что с ней делать, понятия не имеем.

– Может, мы не зря вышли именно сюда, и знак намекает на какое-то место в деревне? – неохотно предположил Генри. В деревню идти ему совершенно не хотелось.

– Здравая мысль, приятель. Вот только, если ты не заметил, там наши портреты развешаны. Соваться туда нельзя, узнают.

Генри повернулся к Хью:

– Дайте нам свои шарфы и шапки.

– С какой…

– Быстро и молча.

Хью выдохнул с шумом, как разъяренный лось, но сорвал шапку и шарф и бросил ему. Сван, растерянно улыбаясь, сделал то же самое.

– Отличные вещички, ребята, – медовым голосом сказал Джетт, намотал на себя полосатый шарф Хью и, не дожидаясь ответа, захромал в сторону деревни.

* * *

– А они серьезно подошли к делу, – невнятно пробормотал Джетт из-под шарфа: за то время, пока они шли по деревне, портреты с надписью «Опасный преступник» попались им на глаза раз шесть.

Люди в этой деревне были какие-то беспокойные, и Генри быстро понял, что к их приходу это отношения не имеет. Все спешили, сталкивались, возмущенно переговариваясь. За очередным поворотом Генри ударился ногой обо что-то деревянное, посмотрел вниз и едва не вскрикнул.

Мимо него пронеслось что-то похожее на небольшой пень, только явно живое. Пень ловко мчался на коротких ножках из перепутанных корней, руками-ветками обхватив пухлый мешок. Вслед за ним пронеслись еще двое таких же существ. У одного из мешка торчала удочка, у другого – ручка сковороды.

Генри перепуганно обернулся к спутникам, но все трое, кажется, были скорее озадачены, чем напуганы.

– Что это с ними? Скриплеры никогда толпой не ходят и на глаза стараются не попадаться, так, потихоньку таскают с чердаков. А уж днем их вообще редко увидишь.

Джетт проводил взглядом очередного скриплера. Тот ловко забрался на чей-то подоконник, обхватил горшок с цветами и теперь пытался втиснуть его в мешок. Другой был занят тем, что стягивал с веревки белье. Еще один выкопал небольшую елку, что росла у чьего-то крыльца, и тащил ее куда-то, раскачиваясь из стороны в сторону. Людям все это явно не нравилось, они бегали за скриплерами с палками и тряпками, пытались отнять мешки, но куда там: пеньки были ловкие, как белки.

– Хватайте воров, прячьте вещи! – кричали отовсюду. – Имущества лишают! Что ж за бедствие!

– Они все бегут в одном направлении, пошли, – сказал Генри, пониже натягивая шапку.

Скоро они оказались на другой стороне деревни, перелесок подступал здесь прямо к домам. Скриплеры ныряли в щели между корнями, те на секунду раздвигались, чтобы пропустить их, и смыкались снова.

– Ух ты. Так скриплеровы ходы – тоже правда, – протянул Джетт, глядя, как очередной скриплер сначала проталкивает в щель мешок, набитый полотенцами, а потом лезет сам. – В сказках они вечно путешествуют среди корней – они же родственники деревьев, те их пропускают.

Последний скриплер, душераздирающе скрипя, затолкал между корней грабли, свернутый ковер и фонарь, но сам пролезть не смог, застрял: слишком большой был мешок на плече. Он с истошным скрипом заворочался, и тут из-под корней показались несколько рук-веток, ухватили бедолагу и ловко втянули внутрь. Корни бесшумно сошлись, и все стихло.

– Проваливайте, скатертью дорога, имущество будет сохраннее! – закричали вокруг: поглядеть, куда уходят скриплеры, собралась целая толпа.

Было как-то тягостно, и Генри не сразу понял отчего – пышное бледно-серое облако закрыло солнце. Потом он услышал тихие всхлипы и обернулся. Сван горбился, закрыв руками лицо. Его пальцы были мокрые, слезы просачивались между ними и сползали в рукава куртки.

– Ну что еще? – раздраженно спросил Хью. – Что разнюнился?

– Они… они ушли. Они же единственные существа, которые с людьми остались, когда… – Сван захлебнулся слезами. – Когда Сердце потеряли. Они… свои. Я дома всегда слушал, как они топочут на чердаке по ночам. Что, если они везде уйдут? Я хочу домой. И чтобы все было как раньше. А дома нет, и даже скриплеров нет! – И он зарыдал сильнее.

Хью досадливо поморщился:

– Видали? Мне с этим плаксой каждый день возиться приходится.

– Ладно, толстяк, не переживай так. Может, они не везде ушли. Ну, перестань. – Джетт хлопнул Свана по плечу и ловко увернулся от Хью, который хотел его оттолкнуть. – Нам же надо загадку разгадывать, да? – Он вытер Свану лицо своим рукавом. – Доставай рисунок. Предлагаю упростить наш план и спросить, что это такое, у местных. Ну что, приступим? Эй, милая леди, извините, вы не знаете, что это может быть? Может, какое-то место в вашей прекрасной деревне?

Он показал лист с рисунком, но женщина только качнула головой и ушла. Сван вытер глаза и пошел за ним, не слушая протестующее ворчание Хью.

Полчаса спустя все четверо стояли на другом конце деревни, бессильно привалившись к стене. Они задали вопрос о рисунке раз пятьдесят, но люди только рассеянно пожимали плечами – все, кажется, были так взбудоражены уходом скриплеров, что даже не думали о том, с чего по деревне бродят четверо чужаков, и один из них, как и указано в объявлении, хромает. На улицах знак восьмерки с двумя хвостами тоже не попадался. А тучи все сильнее затягивали небо, стремительно темнели, наливались обещанием дождя, и Генри пытался убедить себя, что чувство опасности, которое не давало ему покоя, просто из-за погоды.

И тут Джетт вскинулся, как суслик от резкого шума.

– Видите вывеску? – звенящим голосом спросил он и ткнул в дом на другой стороне улицы.

Над узкой облупленной дверью висела надпись: «Диваны для старых людей». Ничего похожего на восьмерку там не было, и Генри пожал плечами:

– Мы же не старые люди.

– Начну издалека: посланники из отдела поиска ездят по королевству и скупают старинные вещи. Говорят, после потери Сердца они так спасали предметы от Освальда, но на самом деле всякий знает: в королевском дворце хотят жить красиво и удобно, а для этого нужно все старое. Многие просто из упрямства не хотят продавать свои ценности посланникам из дворца, особенно при нынешнем короле – его не особо любят.

– Да как ты смеешь его величество ругать! – побагровел Хью, но Джетт только отмахнулся и продолжил:

– В общем, мало кто это знает, но есть подпольные местечки, где можно продать или купить почти любой старинный предмет. Если тебе понадобилась пила, или игрушка для ребенка, или ты прямо жить не можешь без фарфоровых чашек – пожалуйста! А если быстро нужны деньги – неси свой подсвечник или книгу и получай монеты.

– Это же незаконно, – выдавил Хью, бледнея прямо на глазах, и Генри опять удивился его способности мгновенно менять цвет лица.

– Ясное дело. Поэтому такие места маскируются под лавки, трактиры, постоялые дворы. Но те, кому надо, знают: из букв в их названии всегда можно сложить имя Сиварда. Он же хотел, чтобы дары были для всех, а тут каждый, если нужно, может найти то, что сделано даровитыми предками. Генри, соображай быстрее. «Диваны для старых людей». Тебе показать, где тут буквы, из которых складывается «Сивард», или сам справишься?

– Я не понимаю, как это нам поможет.

– Места вроде этого обычно держат мощные, суровые типы. Их вечно пытаются ограбить, да еще посланники уже сотни лет вынюхивают, как их найти, так что слабакам и тупицам в таком деле не выжить. Они обычно все на свете знают – столько людей и предметов успевают на своем веку повидать, что всякого порасскажут. Если хоть кто-то в деревеньке знает, что это за восьмерка, он сидит за этой дверью. И кстати, Хью, я прямо мысли твои читаю: вздумаешь выдать посланникам секрет, как искать такие места, – суровые типы где угодно тебя найдут.

И с этими словами он зашагал к двери.

– С кем мы связались, – проворчал Хью, догоняя его.

Дверь была не заперта. Внутри оказалось тесное помещение, заставленное обитыми тканью лежанками, – очевидно, они и назывались диванами. Ставни были закрыты, и в полутьме Генри не сразу разглядел сгорбленную фигуру за столом. Человек в натянутом на голову одеяле ловко затачивал ножом куски угля для письма.

– Добрый день, – Джетт поклонился. – Как поживаете? Мы пришли купить диван. Нам какой-нибудь зелененький, в любимом цвете Сиварда.

Фигура кивнула, покопалась в стопке плотных бумажных табличек на столе и подняла ту, на которой было написано: «Четко изложите запрос».

– Мы у вас в деревне проездом, и нам сказали, что у вас есть отличный постоялый двор. А найти его можно вот по этому знаку.

И Джетт выложил на стол лист бумаги с восьмеркой.

Хозяин лавки заметно вздрогнул.

– Если не объясните, что это за знак, мы расскажем посланникам, что у вас тут за диваны, – спокойно сказал Генри, не отходя от двери, чтобы, если что, было куда бежать.

Джетт возмущенно обернулся:

– Ты просто ужасно ведешь переговоры. Послушайте, – он опять развернулся к столу и согнулся пополам, прижав ладонь к груди, – я знаю, такому, как вы, угрожать не стоит. Но нам правда нужно узнать про знак. Он ведь обозначает какое-то место, верно? Скажете нам, заплатим золотую монету.

Фигура медленно втянула воздух и достала из стопки табличек еще одну: «Уходите».

– Две золотые монеты. Это отличная цена за простой ответ на простой вопрос.

Хозяин лавки сунул табличку «Уходите» Джетту под нос и встал, повернувшись к низкой двери в углу, и тут Генри решил, что с него хватит. У него и так полно неприятностей, а теперь еще какой-то торговец в одеяле, который явно знает ответ на его вопрос, отказывается помочь.

Прежде чем кто-нибудь успел двинуться, он оказался на другом конце комнаты, рывком сдернул с фигуры одеяло и удивленно замер.

Темноволосая худая девушка смотрела на него с бесконечной, убийственной яростью – как медведица на охотника, который целится в ее детенышей. Она схватила со стола подсвечник и замахнулась, но Генри был быстрее, выкрутил ей руку и дернул к себе. Она в ответ больно и явно со знанием дела пнула его в колено, но он уже тащил ее к двери в соседнюю комнату, бездумно отбивая удары. Она явно целилась в нос и в глаза, а он понятия не имел, что будет, если она тронет его голой рукой. Полминуты спустя он отошел – ее руки были надежно привязаны шарфом к ручке двери, а сама дверь подперта диваном, чтобы не открывалась. Девушка рычала и пыталась освободить руки, но куда там – вязать крепкие узлы отец научил его еще в детстве.

– Просто скажи, где находится место с таким знаком, и я развяжу тебя. Потом мы сразу уйдем, – спокойно пояснил Генри, сделав еще шаг назад: чутье подсказывало, что она сейчас размышляет, сумеет ли достать до него ногой.

– Вот это поворот, – выдохнул Джетт. – Слушай, приятель, развяжи ее. С девчонками так не обращаются.

– Почему? Самки животных хитрее и опаснее самцов.

– Меня твои манеры иногда прямо убивают. А если это говорит такой, как я, – повод задуматься. Слушай, красотка, лучше скажи ему, что он хочет, и разойдемся.

Джетт шагнул к девушке, и она, сделав рывок вперед, чуть не откусила ему нос – Генри едва успел дернуть его назад.

– Да она же бешеная! Может, ее по голове чем-нибудь слегка приложить для сговорчивости? – проворчал Хью.

Джетт рассерженно обернулся к нему:

– Тебе обязательно быть таким мерзким?

– А ну повтори, уродец, что ты мне сказал?!

– Хватит! – рявкнул Генри, и все тут же замолчали, даже девушка перестала биться.

Темные глаза смотрели на него остановившимся злобным взглядом, по которому сразу было понятно: ждать от нее уступки все равно что просить лису откусить себе хвост. Может, еще раз предложить ей денег? Или, в самом деле, отвязать и позволить Джетту вести переговоры? Или сидеть и ждать, пока передумает?

От размышлений его оторвал голос: глухой, металлический, он пронесся над всей улицей, и сердце у Генри забилось мелко и часто, как у пойманного кролика.

– Дорогие жители деревни! Мы пока не знакомы, но я – ваш друг. Прошу вас собраться на площади для пира. У меня есть особенное предложение, только сегодня и только для вас. Надеюсь, любопытство приведет вас в самое ближайшее время.

– Освальд, – одними губами произнес Генри. У него было такое чувство, будто ему высыпали за шиворот ведро льда.

– Злобный король из сказки? Это что, шутка? – нервно спросил Хью.

– Он нас нашел, да? – Джетт втянул голову в плечи и, кажется, попытался слиться со стеной.

– Надо пойти и узнать, чего он хочет, – громким, нарочито твердым голосом сказал Генри. – А ты пока сиди тут, мы скоро вернемся.

Он понятия не имел, как можно выглядеть угрожающе, будучи привязанным к двери, но девушке это вполне удалось: она проводила его таким взглядом, что он был рад оказаться на улице.

Генри едва мог вспомнить, как они дошли до площади. Там было шумно, жители деревни выглядывали друг у друга из-за спин, тянули шеи, чтобы лучше видеть, как люди в одинаковых черных куртках без рукавов расставляют на столе золотые кубки. Генри сразу узнал этих людей по равнодушным, незаинтересованным взглядам: это были те, кого Освальд разбудил в башне.

– Здравствуйте, друзья, – сказал Освальд в какую-то золотую трубу. Он был одет, как в день ярмарки: железная маска и темно-лиловый плащ с капюшоном.

– Это старинный рог, усиливающий голос, – зачем-то пояснил Джетт. – Их в столице используют герольды, чтобы объявления от короля читать.

– Зимний день уже прошел, маскарад кончился! – весело кричали из толпы. – Да ты похож на Освальда из сказок! Иди отсюда, у нас и своих злодеев хватает!

– Я и есть Освальд.

В толпе засмеялись.

– Понимаю, вы мне не верите, от меня ведь так давно не было вестей. Боюсь, ваше мнение обо мне совершенно неверно. При мне королевство процветало, но я потерял трон из-за жестокого заговора. Уверяю вас: я правил куда лучше, чем ваш нынешний король. Так что я хочу вернуть отнятый у меня трон, а вы мне в этом поможете.

Смех в толпе стал громче.

– А в залог будущего благоденствия позвольте предложить вам подарок. Каждый, кто согласится вступить в мой отряд, получит прекрасную золотую монету. Вот такую.

Монета ярко блеснула в его руке, и по толпе прокатился вздох.

– Чтобы получить ее, вам нужно лишь выпить из кубка и искренне пообещать служить мне. Если б я хотел обмануть вас, я бы сказал, что монету вы получите потом, но я отдаю ее сразу. Ваша служба будет недолгой и необременительной, а потом я отпущу вас домой с этим сокровищем. – Он поднял монету выше. – Как вам мое предложение?

К столу протолкнулся бородатый мужчина.

– Я старейшина деревни и прошу вас отсюда уйти. Представление у вас какое-то не смешное.

– Вы, может быть, думаете, что монета фальшивая? Извольте проверить. – Освальд с поклоном протянул старейшине золотой кругляш.

Тот попробовал его на зуб, взвесил на ладони – и недовольство на его лице сменилось мечтательным благодушием.

– Надо же, настоящая. Старинная. Я такой и не видел никогда.

– Она теперь ваша. Давайте скрепим сделку. – Освальд сунул кубок в руку старейшины, и тот, не отводя глаз от монеты, отпил.

Генри затаил дыхание. Старейшина на мгновение замер, опустив голову, а потом спрятал монету и взял из рук Освальда черную куртку без рукавов.

– Примите эти прекрасные кожаные доспехи как еще один знак дружбы. Благодарю, вы сделали прекрасный выбор, – мягко сказал Освальд, и Генри вдруг показалось, что Освальд смотрит прямо на него. – Вот видите, друзья, совсем не страшно. Прошу, присоединяйтесь.

Человек пять нерешительно двинулись к столу.

– Монета-то, кажись, настоящая, – простонал Хью и начал проталкиваться сквозь толпу.

Генри поймал его за рукав.

– Даже не думай, – выдавил он. От страха у него перехватило горло. – Все держитесь ближе ко мне, ясно? Кажется, я знаю, что будет дальше.

– Неужели больше никто не хочет монету? – огорченно спросил Освальд. Генри никак не мог привыкнуть к тому, что этот глуховатый железный голос способен быть таким разным. – О, простите, забыл упомянуть кое о чем. Чтобы оградить вас от неверного выбора, я перекрыл выходы из деревни. Никто, кроме моей армии, ее не покинет, а все, кто не примет мое щедрое предложение, умрут. Но это было бы очень обидно, так что подходите! – Он весело поднял кубок. – Разве сложно выбрать между смертью и богатством?

– Да что за чепуха? Эй, братцы, пошли отсюда! – громко сказал рядом с Генри человек в красной куртке и начал проталкиваться к выходу с площади, за ним сразу потянулись человек тридцать.

Освальд вздохнул. Вздох разнесся по площади, многократно усиленный золотым рогом.

– Вот вечно найдется кто-нибудь вроде этого господина и все испортит. Почему нельзя по-хорошему?

И с этими словами он сказал что-то на ухо мужчине с зеленой лентой в длинных волосах. Генри помнил, как тот сидел в башне, уронив голову на грудь. Человек с лентой кивнул, снял с плеча лук, и через пару секунд тот, кто вел людей с площади, вскрикнул и упал со стрелой в плече, и Генри мельком подумал: «Рана не страшная, значит, Освальд велел не убивать».

Но вокруг завопили так, будто никогда в жизни не видели раненых, а голос Освальда перекрывал их крики:

– Это случится с каждым, кто решит сбежать! Прошу, спасите себя! Будьте благоразумны, идите ко мне! Глядите, сколько у меня монет!

Толпа пришла в движение: одни проталкивались к Освальду, другие – к улицам, ведущим с площади. Люди налетали друг на друга, и с каждой секундой толпа становилась плотнее, будто людям казалось, что они будут в безопасности, если прижмутся к соседу. На слова времени уже не было, и Генри схватил за куртки Джетта, Хью и Свана – от потрясения все трое застыли, как бараны, – и потащил их к ближайшей улице.

Но он не учел одного: толпа – это поток со своим непонятным течением, она пыталась оторвать их друг от друга, стискивалась вокруг, надвигалась со всех сторон, и Генри почувствовал, что рукава Джетта и Хью выскользнули у него из левой руки, он успел подтянуть к себе только Свана, который стоял ближе всех. Джетт и Хью, наконец очнувшись, рвались к ним, но было бесполезно.

– Встретимся в лавке! – крикнул Генри. – Бегите туда!

Тут Генри впечатался лицом в чью-то спину, а когда она исчезла, снесенная человеческим потоком, ни Хью, ни Джетта больше не было видно.

– Мы выберемся, не паникуй, – сказал он, даже не зная, слушает ли его Сван, а потом глубоко вдохнул, выдохнул, и время замедлилось.

У всех трех выходов с площади стояли воины в черных кожаных доспехах, выставив мечи в сторону тех, кто пытался скрыться. На местных это производило большое впечатление: люди, даже не пытаясь выбить у воинов меч, тут же бросались обратно на площадь.

Генри выбрал того воина, который казался слабее, и, боднув его головой в живот, сбил с ног, затем выпрямился и ударил второго, другой рукой по-прежнему не выпуская Свана. Потом нырнул под меч третьего и врезал ему локтем по шее, а четвертого дернул в сторону так, что его голова встретилась со стеной соседнего дома. Шесть секунд на всех – отец справился бы быстрее. Генри бросился по улице, таща за собой тяжело дышащего Свана, а вслед за ними помчались все, кто пытался уйти через этот выход.

– Друзья, вернитесь, куда же вы? – бодро крикнул Освальд.

Вокруг было столько громких звуков: треск, крики, удары. Генри мчался, стараясь не смотреть по сторонам. Люди в черных доспехах ломали повсюду двери, тащили на площадь тех, кто не шел сам. Он приказал себе не отвлекаться от цели, не думать о худшем. Людей Освальда даже на этой улице было человек пятьдесят, а значит, всего их гораздо больше, и это не первая деревня, где он побывал.

Он не думал, куда бежит, ноги и смутная память сами вывели его к лавке. Дверь была распахнута, когда он влетел внутрь, двое в доспехах уже отвязали девушку и тащили к двери. Тащили, кажется, довольно давно – она упиралась и дергалась так, что они своими отупевшими от волшебного напитка мозгами не могли сообразить, что с ней делать.

Генри схватил обоих за воротники и, резко дернув, с силой столкнул лбами. Потом взял каждого за ногу, вытащил на улицу – пусть лучше там очнутся – и запер дверь.

Как Генри и думал, девушка не стала ждать, пока он отдохнет, попыталась мимо него рвануться к двери. Генри устало поймал ее за локоть.

– На улицу нельзя, если не веришь, в окно погляди.

Девушка метнула на него очередной убийственный взгляд и, кажется, прикинула, не начать ли драться, но потом, не тратя времени, бросилась к окну. Приоткрыла один ставень и какое-то время стояла, глядя на улицу. Оттуда доносилось все то же жуткое месиво звуков.

– Где Хью? – без остановки скулил Сван, который сидел, забившись в угол и подтянув к груди колени. Генри старался его не слушать.

Девушка повернулась к ним и долго смотрела – так, будто ее внезапно осенила какая-то мысль, – а потом подошла к столу, взяла одну из своих табличек и заточенным углем написала: «Вы не с Освальдом?»

Генри покачал головой. То, что она по-прежнему не издала ни звука, его не слишком удивляло: может, женщины вообще разговаривают только в особых случаях. Он еще не говорил ни с одной, королеву льда можно не считать. Девушка тем временем нарисовала знак, который они ей показывали, сунула Генри под нос и пожала плечами. Он понял вопрос: «Зачем тебе это знать?»

Пару секунд Генри колебался, стоит ли говорить, но тут в дверь начали бить чем-то тяжелым, и он решил, что хуже не будет.

– Я ищу Сердце волшебства. Барс выбрал меня, я вроде как наследник Сиварда, а этот знак – подсказка, где искать третье испытание.

Девушка моргнула, рот у нее приоткрылся, и на секунду ему показалось: сейчас она наконец что-то скажет, но вместо этого она вдруг наклонилась вперед, не отрывая от него взгляда. Генри уже понял: у людей, как у волков, это знак уважения при встрече с более сильными членами стаи. Он кивнул, лихорадочно соображая, почему она так резко изменилась. Получается, когда они явились к ней и показали знак, она с чего-то решила, что они работают на Освальда. Но почему?

– Ты тоже не с ним? – уточнил он на всякий случай.

Ее выражение лица, секунду назад потрясенно-растерянное, отразило мысль: «Как можно быть таким тупым». Она затрясла головой, подбежала к двери в другую комнату, через которую вначале пыталась сбежать, и ткнула в нее.

– Выведешь нас отсюда? – сообразил Генри. – Мне надо кое-кого подождать.

Дверь содрогнулась. Долго не выдержит. Сван заскулил громче.

– У тебя еда какая-нибудь есть? – спросил Генри, и девушка с готовностью вытащила из шкафа яблоко и бросила ему. Генри поймал яблоко и протянул Свану: – Держи, съешь пока. Они скоро придут.

Сван молча отвернулся. На этот раз он, как ни странно, не плакал, хотя вот сейчас было самое время. В дверь ударили снова. Девушка потянула его за рукав, но Генри не двинулся с места.

– Я знаю, что надо уходить, – натянуто сказал он. – Подождем еще немного.

Никогда еще, приняв решение, он не медлил с тем, чтобы его исполнить, – до этой минуты.

* * *

Когда с улицы раздался знакомый вопль, от облегчения у Генри чуть ноги не подкосились. Он даже не думал, что можно так беспокоиться за кого-то, кроме отца.

– Руки прочь от моего добра! – вопил Хью.

Подскочив к окну, Генри увидел: он несется по улице, отбиваясь от троих людей в черных доспехах корзинами и мешками, которые по-прежнему держал в обеих руках.

Увидев знакомый дом, Хью бросился к нему, засветив самому резвому преследователю корзиной в нос. Генри открыл дверь и врезал тем, кто уже пару минут пытался ее выбить. Теперь путь был свободен, но Хью со своим скарбом застрял в дверях, как скриплер между корней, и Генри рывком втащил его внутрь.

– Не хватай меня! – проревел Хью, бросил вещи на пол и раскинул руки в стороны.

Сван с радостным воплем бросился к нему, и они обхватили друг друга, как медведи во время драки.

– Все, все, мордастый, хватит, ты мне всю куртку заслюнявишь. Пора сматываться! – завопил Хью. – А девку с собой прихватим, раз уж она знает, куда нам идти!

Генри сжал кулаки, не отводя взгляда от окна. Еще минута, и надо будет уходить. Люди в черных доспехах проверяли каждый дом, чтобы никто не смог спрятаться, и единственная целая дверь на всей улице явно их заинтересует.

И тут он увидел Джетта.

* * *

Сказать, что тот бежал, было бы преувеличением – он ковылял, останавливаясь рядом с каждым домом, будто пытался вспомнить, не сюда ли ему надо зайти. Люди в черных доспехах проносились мимо него, словно не замечали, и когда Генри понял почему, на секунду ему стало не по себе. Джетт тоже был в черных доспехах. Но лицо у него было вполне осмысленное, бледное и до смерти перепуганное.

Генри втащил его в дверь, и Джетт торопливо стянул кожаные доспехи и бросил в угол. Остальные посмотрели на них довольно растерянно, но Генри даже не стал спрашивать, он и так понял: отличный план. Жалко, не ему это в голову пришло. У людей из отряда Освальда явно был приказ тащить на площадь всех, кто не в доспехах, так что Джетт просто снял доспехи с кого-то, кого Генри вырубил на своем пути, и спокойно пошел искать нужный дом.

А девушка уже рванулась в соседнюю комнату, и Генри бросился за ней, с облегчением прислушиваясь к тому, как у него за спиной Хью ворчал, Сван смеялся, а Джетт, ругаясь, спотыкался о каждый диван. Девушка бегом провела их через несколько темных, уставленных ящиками комнат, потом вниз по лестнице, а дальше – три поворота, длинный коридор, вверх по лестнице и опять вниз – не жилище, а муравейник. И когда Генри уже начал думать, что все это ловушка, девушка распахнула маленькую, в половину человеческого роста, дверь и выскочила в тесный проход между двумя домами, а оттуда – на незнакомую улицу.

Девушка проворно меняла направление, выбирая самые пустые улицы, и Генри окончательно убедился, что в этом люди похожи на животных, – женщины силой и ловкостью уж точно не уступают мужчинам. Куда они бегут, он не спрашивал: пусть сама решает, она знает деревню лучше, и он просто мчался за ней, на ходу раскидывая с дороги людей в черных доспехах. Умелых воинов Освальд расставил на площади, а здесь явно были те, кого он набрал в деревнях, – пестрый люд, который и с оружием-то обращаться не умеет. Тех, кто действительно мешал пройти, Генри просто сносил с дороги ударом в челюсть – на минуту хватит, за это время как раз успеют пробежать Джетт и братья.

В конце концов они выскочили на окраину деревни и понеслись через поле с черной, по-весеннему разбухшей землей. Девушка вбежала в рощу незнакомых деревьев с белой корой и тонкими обвисшими ветками и остановилась, вытирая лоб. Волосы у нее были сплетены во что-то похожее на толстую веревку, и сейчас эта веревка растрепалась, волосы налипли на щеки.

– Что… вообще… творится? – прохрипел Хью и рухнул на поваленное дерево.

Сван и Джетт все еще бежали через поле, и, надо сказать, гонку не выигрывал никто: Джетт оступался через каждые несколько шагов, Сван колыхался на бегу, как травяное желе в доме Тиса, по-прежнему не выпуская из рук две корзины.

– Быстрее, что вы тащитесь! – кричал Хью. – Без вас уйдем!

А из деревни спокойной, молчаливой толпой выходили люди Освальда, и Генри шумно выдохнул: теперь их было больше двухсот. Некоторые несли на руках ревущих детенышей.

К счастью, направлялись они не в сторону рощи, а на север, туда, где поле тянулось до самого горизонта. Несколько десятков людей в черных доспехах бродили вокруг деревни, и когда Генри понял, что они делают, у него упало сердце.

В руках у них были охапки факелов, они зажигали их и бросали в дома.

Девушка издала сдавленный, потрясенный звук и шагнула вперед, но Генри ее удержал. Сван и Джетт наконец добрались до рощи и, обернувшись, тоже увидели, что творится.

– Он же сжигает их имущество. Это же… преступление, – пролепетал Хью, отряхивая Свана от грязи.

Тот смотрел на деревню огромными, широко распахнутыми глазами. Джетт, с тех пор как выбрался с площади, и так выглядел мрачнее некуда, но теперь лицо у него вообще как-то помертвело. Он смотрел на горящую деревню так, будто ничего хуже в жизни не видел.

– Он всем обещал, что потом отпустит их домой с монетой, – продолжал Хью. – А как же теперь…

Генри вздохнул. Отец всегда говорил ему, что люди – лжецы, но последнее время ему казалось, что он разбирается во лжи куда лучше их.

– Освальд их обманул, он никогда их не отпустит. Но им теперь все равно.

– Но зачем он сжигает дома? – отчаянным, непохожим на собственный голосом спросил Хью.

– Тис говорил, Освальд делает напиток обещания из старинных предметов. Дома тоже сойдут.

Генри сказал это только для Джетта, некогда было объяснять остальным, о чем речь, но девушка вдруг закивала.

– Что, ты тоже знаешь про напиток? Откуда? Этого даже Тис до вчерашнего дня не знал.

Девушка не ответила, и Джетт устало сказал ей:

– Слушай, красотка, я как-то пропустил момент, когда ты стала нашим другом, но, может, скажешь хоть что-нибудь? Или поговорить с нами ниже твоего королевского достоинства? Ты же не немая, в конце концов.

Она мрачно посмотрела на него, и Джетт нахмурился:

– Что, немая? Вроде как рыба? Серьезно?

Еще один кивок.

– То есть ты, даже если бы хотела, не смогла бы рассказать, что это? – пробормотал Генри, вытаскивая у Джетта из кармана листок с восьмеркой.

Девушка с выражением мрачного, снисходительного терпения взяла у него листок и показала всем, только держала она его так, что восьмерка теперь не стояла, а лежала, и две торчащие из нее черточки смотрели вниз. Какое-то время девушка словно ждала, что сейчас кто-то крикнет: «О, вот теперь я понял, что это!»

Никто не двинулся. Девушка закатила глаза, подобрала с земли ветку и написала на земле одно слово:

«Бант».

– Так ты и писать умеешь? – пробормотал Джетт.

Она посмотрела на него так, будто предполагала, что он-то не только писать не умеет, но и ложку держать не способен.

– Да я просто имел в виду, что для девчонки это странно. Думал, вы все только шить умеете да еду готовить.

Девушка вытащила из кармана платья пачку табличек, – кажется, это было единственное, что она успела прихватить с собой, – и показала всем табличку с надписью: «Это старинный предмет».

Потом достала кусок угля и быстро написала на обратной стороне таблички: «Предки перевязывали бантом подарки».

– Что это за ерунда такая, подарки? – проворчал Хью, но понятно было, что он растерян и злится скорее по привычке.

Он старательно пытался сесть так, чтобы не видеть пожар вдалеке, но отсветы ложились на землю даже здесь, и белая кора деревьев казалась теперь розовой.

– А вот я знаю, – неожиданно теплым голосом сказал Джетт. – Это когда тебе дают что-то просто так и ничего взамен не просят.

– Кто такую глупость сделает?

– Подсказка должна вести в какое-то место, – перебил Генри. – Ладно, мы поняли, этот знак обозначает подарок, но что это за место?

Девушка пожала плечами, будто это очевидно, и написала: «Дом всех вещей».

Все переглянулись, и Генри сразу понял: о таком месте не слышал никто.

– Знаешь, где это?

Она кивнула.

– Далеко отсюда?

«3 часа 25 минут пути».

Тут раздался жаркий треск: в деревне рухнул дом. Сложился внутрь. Все вздрогнули, как от удара.

– Почему никто не бежит? – тихо спросил Сван.

– Некому бежать. Освальд всех забрал с собой. Не думаю, что нашелся хоть кто-то, кто не принял его предложение. А когда дома сгорят, его люди сгребут пепел, и из этого пепла он приготовит напиток. Он будет ходить от деревни к деревне, пока не соберет армию и не вернет себе трон. Я не понимаю одного: как он узнал, что я здесь?

– Да не знал он! – злым, перепуганным голосом сказал Джетт. – Просто идет по всем деревням подряд.

– Он смотрел на меня. Он хотел, чтобы я увидел, как он силен.

– А знаешь что, чудище? Меня пугает, как хорошо ты понимаешь этого урода с железным ведром на голове, – огрызнулся Хью. – Но что уж тут непонятного: говорят, рыбак рыбака издалека видит.

Генри посмотрел на Хью – и под этим взглядом тот втянул голову в плечи.

– Не смотри на меня так, будто хочешь мне в горло вцепиться.

Генри моргнул и отвел взгляд. Он не с Освальдом, он сам отказался с ним идти. И какой недостаток в том, что он хорошо понимает ход его мыслей? Освальд тоже хороший охотник, вот в чем дело.

– Мы договорились, что разойдемся, когда получим подсказку, – ровным голосом сказал Генри, глядя, как разгорается пламя, перекидывается с одного дома на другой. Старая древесина хорошо горит. – Я вас не задерживаю.

– Ну нет, чудище, и не мечтай. Вместе пойдем. Девчонка-то одна, которая дорогу знает!

– Это чудище твою шкуру два раза спасло, неблагодарная ты скотина, – проговорил Джетт тихим, но таким взбешенным голосом, что все обернулись. – У него имя есть, кстати. Если уж вы за нами тащитесь, хоть ведите себя как нормальные люди.

И пока Хью, пыхтя от возмущения, думал, что на это ответить, девушка написала на табличке: «Агата».

А, ну конечно, у людей принято называть свои имена.

– Генри, – нехотя сказал он. – Это Джетт, Сван и Хью.

Тут Сван подошел к нему и вдруг обхватил одной рукой. Генри дернулся, но Сван не пытался его повалить, только стоял, упираясь лицом в его плечо. Потом отошел.

– Мы друзья, да? – жалобно сказал он. – И мы всех-всех спасем.

Генри моргнул. Все смотрели на него, как будто он должен был что-то сказать, но он понятия не имел что.

– Надо идти, – пробормотал он наконец, глядя на деревню. Черные остовы домов теперь были едва заметны сквозь пламя. – Все, кто хочет, могут идти со мной. Агата, показывай дорогу.

Чем глубже они заходили в рощу белых деревьев, тем слабее становился привкус гари в воздухе. Скоро вокруг пахло только талым снегом и слежавшимися прошлогодними листьями.

– Эй, чудик. – Джетт подошел к нему и, бледно улыбнувшись, ткнул его локтем в бок. Генри проследил за его движением, но в ответ не ударил. Это, кажется, не был жест нападения, люди вообще все время хлопали и тыкали друг друга, хотя зачем, он понять не мог. – У тебя теперь вроде как тоже отряд, да?

– Это плохо? – уточнил Генри.

– Ну, у тебя команда худших неудачников в истории, а так – отлично.

– Сивард был один. И стал героем.

– Ты и так станешь героем.

Генри нахмурился.

– С чего ты взял? У меня же… – Он коротко дернул руками.

Джетт долго смотрел на него, открывая и закрывая рот, будто раздумывал, отвечать или нет, и наконец сказал:

– Да плевать на это. Знаешь, приятель, ты лучший человек из всех, кого я встречал. Ну, после моей мамы, ясное дело. – Он коротко хлопнул Генри по плечу и отошел. – Эй, толстяк! Чего ты опять ревешь-то? Серьезно, как в тебе столько слез помещается?

Джетт пошел к Свану, а Генри на секунду остановился. Он чувствовал что-то странное, незнакомое, похожее на торжество от удачной охоты, но такой силы, будто сейчас разорвет изнутри. Он зашагал дальше и запоздало почувствовал, что улыбается.

Глава 9

Дом всех вещей

Иногда люди ведут себя непонятно – это Генри уже давно понял.

– Ты небось замерзла? – в который раз начал Джетт. – Хочешь мою куртку взять? Нет? Ладно. Будешь пирог, у меня как раз один остался? Тоже нет? Да что такое!

Агата ускорила шаг, но Джетт каким-то удивительным образом опять ее догнал. Этот странный ритуал Генри наблюдал второй час.

– А расскажи, с чего тебе вообще пришло в голову держать такую лавку? Странное занятие для девчонки! Слушай, да ладно, не молчи, хоть таблички поднимай! Эй, да не иди ты так быстро! Хочешь, я тебе на гармошке поиграю?

Увидев гармошку, Агата издала бессвязный радостный вопль, вырвала ее и взбудораженно начала рассматривать, но потом будто вспомнила про то, что Джетт все еще идет рядом, и хмуро сунула гармошку ему в руку.

– Можно мне подудеть? – догоняя их, спросил Сван.

– Я никому не разрешаю слюнявить мою гармошку. Но ты, красотка, играй сколько хочешь! Уф, и как ты не устала так мчаться?

Она на ходу нацарапала что-то на табличке, сунула ее Джетту, и все вытянули шеи, чтобы тоже прочесть: «Держись от меня подальше. Подойдешь ближе чем на три шага, ударю. Я серьезно».

– Зачем быть такой грубой? – растерялся Джетт. – Я же по-дружески!

– У, замарашка тебя отшила, – пропел Хью. – Слушай, милочка, если захочешь кавалера побогаче и не уродца, я, так и быть, готов.

Агата тихо застонала и пошла дальше.

– Не то чтобы мне была нужна такая замызганная девчонка, но поверь, рыжий, чтобы посмотреть, как у тебя лицо вытянется, я готов. Ты в зеркало-то давно на себя смотрел?

– А знаешь что? Мне надоело, – сказал Джетт и сделал то, что, по мнению Генри, стоило сделать уже давно: вцепившись в Хью, повалил его на землю и начал колотить.

Хью завопил и дал сдачи, и они покатились по грязной земле. Преимуществ ни у кого не было: драться не умели оба. Джетт был слабее, но зато наконец разозлился по-настоящему.

Генри прислонился к дереву, ожидая, пока они закончат. Сван, к счастью, лезть не стал: следил издалека и иногда дергался вперед, будто хотел поучаствовать, но не решался. Агата, издав гортанный протестующий звук, подскочила к Генри, нацарапала что-то на табличке и сунула ему под нос: «Разними их».

– Зачем? – не понял Генри. – У любых зверей драка – честный способ выяснить, кто сильнее. Они для тебя дерутся. Ты же выберешь того, кто победит, так?

Агата уставилась на него таким взглядом, что он на секунду растерялся.

– Что, у людей разве не так?

Она помотала головой, будто ушам своим не могла поверить. Потом на секунду прижала ко лбу руку и опять начала писать на табличке: «Тебе можно быть странным. Но зачем ты набрал этих идиотов?»

Генри пожал плечами. Драка, кажется, грозила затянуться, и он со вздохом подошел, схватил обоих за шкирку и поставил на ноги.

– Потом закончите, нам идти пора.

…В следующую пару часов Генри узнал важную вещь: когда ты один, молчание – это естественно, но тишина в большой компании тут же становится тягостной. Хью и Джетт бросали друг на друга такие взгляды, что Генри все ждал, когда они сцепятся снова, но нет, пока держались. Агата шла от них так далеко, как только возможно. Сван просто брел, устало глядя в землю.

И когда Генри уже думал, что это все никогда не кончится, Агата остановилась.

– Пришли, что ли? Да тут же ничего нет! – проворчал Хью.

В густом лесу это было не сразу заметно, но слева кусты сплетались в такую плотную стену, что даже палец между ветками не просунешь. На эту стену Агата и показывала.

Тут несколько веток зашевелились, и в прорехе между ними показалась голова скриплера. Он оглядел всех по очереди, задумчиво моргая, потом втянул голову обратно, и щель между ветками тут же стянулась, будто ее и не было.

Агата растерянно глянула на Генри и застрочила по табличке: «Думала, они тебя пустят».

– Это что, дом скриплеров? – догадался Генри.

– Стойте, я понял, – медленно произнес Джетт. – Дом всех вещей – это же… Ну конечно. Я слышал, скриплеры тащат все, что найдут, в одно место. Это оно и есть?

Агата кивнула, и Джетт присвистнул:

– Да это же самое охраняемое хранилище в королевстве! Туда пролезть невозможно, это любой во… то есть любой человек знает.

– Ты там бывала? – спросил Генри.

Агата покачала головой и написала: «Приносила им старинные вещи и оставляла здесь. Они никого не пускают».

– Ты что, без всякой платы отдавала им вещи? Вот ведь дура, – покачал головой Хью.

Генри попытался влезть на стену, но та будто отталкивала его руки – стоило зацепиться за удобную выемку, пальцы тут же соскальзывали. Стена была не выше человеческого роста, но залезть на нее было невозможно. Хью подошел и с чувством пнул стену. Та тут же пнула его в ответ толстой веткой.

– О, глядите. Похоже на дверь, – сказал Джетт.

И правда, среди ветвей оказалось что-то вроде двери с замочной скважиной и ручкой. Генри без большой надежды подергал – ручка ущипнула его за палец и исчезла. Заглянув в замочную скважину, Генри увидел глаз. Тот пару раз моргнул и пропал.

– Они за нами наблюдают. Давайте спросим у них, что нам сделать, чтобы попасть внутрь.

Хью фыркнул и уселся на свой мешок.

– С ума сошел? Они только в сказках говорящие. А так – вороватые тупые деревяшки.

– Не такие уж и тупые, – покачал головой Генри. – Они откуда-то знали, что придет Освальд, и вынесли из деревни все, что могли.

Все переглянулись: об этом явно никто не подумал.

– Джетт, ты на постоялом дворе говорил, что у тебя есть волшебный ключ от всех дверей. Ну, гвоздь и проволока, ты ими открыл комнату бра… – Джетт отчаянно замахал руками, и Генри не договорил. И правда, вряд ли братьям стоило знать, что он ночевал под их кроватью. – Может, попробуешь и эту дверь открыть?

Сверху раздалось такое многоголосое скрипучее хихиканье, что все подскочили. Над стеной длинным, ровным рядом торчали головы скриплеров, их темные глаза поблескивали от любопытства.

– А ну открывайте, деревяшки! – крикнул Хью. – Вы обязаны, нас подсказка привела!

– Нет, надо вежливо, – сказал Сван. – Откройте, пожалуйста!

Хихиканье стало громче.

– Если бы эту стену можно было преодолеть, отсюда давно все растащили бы, – вдруг сказал один скриплер. – Избраннику Барса надо быть посмекалистее.

– Он говорящий! Мама! – хором заверещали братья.

– Сюда может пригласить только тот, кто уже внутри. А приглашение надо заслужить, – прибавил скриплер.

Потом все деревянные головы нырнули вниз, раздался топот – и все стихло.

– Другими словами, надо сделать что-то такое, чтобы они пустили нас сами. – Генри обвел всех взглядом: братья жались друг к другу, у Джетта глаза были размером с тарелку, и только Агата спокойно кивнула. – Чем бы их задобрить?

«Старинные предметы», – написала Агата, и Генри кивнул.

– Хью, у тебя из корзины торчит ящик с тайлисами Худого Пальтишки. Думаю, они достаточно старые.

– А ты откуда знаешь, что в ящике? – подозрительно нахмурился Хью. Джетт сделал вид, что внимательно разглядывает стену. – И не подумаем ничего отдавать, это наше имущество!

– Джетт, Тис подарил тебе тайлис ночного стража. Давай его сюда.

– Какой тайлис? – притворно удивился Джетт. – Не знаю, о чем ты.

– Он у тебя в левом кармане.

Джетт покопался в кармане, потом вывернул его – там было пусто.

– Если не отдадите хоть что-то сами, я отниму, – сдержанно сказал Генри.

– Это незаконно! Избранные так не поступают!

– Вот именно! – закивал Джетт, впервые на памяти Генри хоть в чем-то соглашаясь с Хью.

Генри вздохнул:

– Ладно. Вдруг на предметы они и не клюнут, у них и так всякого добра полно. Что еще может им понравиться?

– Ну… чай, – неуверенно протянул Джетт. – В сказках они всегда держали чайные. Путники там отдыхали и рассказывали скриплерам всякие истории.

Генри задумался. Он надеялся, что все остальные – тоже, но они смотрели на него так, будто думать здесь должен только он.

– Королева льда говорила, что с тех пор, как люди потеряли Сердце, они разучились создавать музыку, – наконец сказал он. – Может, они и истории разучились сочинять?

– Ну да, само собой, – пожал плечами Джетт. – Все сказки еще до потери Сердца придуманы. Говорят, предков этому даже в детстве учили – выдумывать то, чего не бывает, а потом про это говорить красивыми словами и на разные голоса. У нас так не выйдет.

– А я иногда представляю в своей голове сказки, – робко вставил Сван. – Только в стихах. И будто их люди показывают, но при этом наряжены, как волшебные герои.

Генри сделал вдох:

– Джетт, помнишь, когда ты считал, что на площади все было розыгрышем, а Освальд и Тис не настоящие, а просто, ну, как сказать…

– Изображают сказочных героев, – договорил Джетт, и лицо у него просветлело. – Слушайте, вы оба просто гении. Знаешь, толстяк, у меня эта мысль тоже который год в голове вертится: что, если собрать людей, которые будут рассказывать истории в лицах?

– Ну и дурацкая идея, – поморщился Хью. – В жизни о таком не слышал.

– Вот поэтому и может сработать! Хорошее представление – вот что взбудоражит кого угодно, будь он хоть пнем с глазами! Только нужна история.

– Про Сердце волшебства! – выпалил Сван.

– Ты совсем свихнулся? – хмыкнул Хью. – Там не было ни женщин, ни хромых, ни толстяков. И вообще, эту историю они и так знают.

– А мы ее слегка поменяем. Так, Генри, ты будешь Сивардом.

– Вот уж дудки, Сивардом буду я! – заявил Хью. – Ты, чудище, будешь разрушителем, а я буду тебя побеждать.

– Ладно, – пожал плечами Генри. Ему было все равно, только бы поскорее попасть за стену.

– Так, кто нам еще нужен… – Джетт побарабанил пальцами по губам. – Ты, толстяк, будешь Освальдом.

– С чего это я? – обиделся Сван.

– Потому что я буду рассказчиком, с этим никто из вас не справится. А девчонка вообще не участвует: в той сказке женщин не было, это героическая легенда о подвигах, а не какая-то дурацкая любовная песенка.

Агата возмущенно нахмурилась и сложила руки на груди. Вид у нее был такой же сердитый, как раньше, но Генри чувствовал – она пытается скрыть любопытство.

– А что говорить-то надо? – пробурчал Хью.

– Все, что хотите. Просто представьте, что вы и есть эти герои, ясно? Будем… ну, сочинять на ходу. Придется научиться, если не хотим застрять тут до ночи.

– Можно я за Освальда буду в стихах говорить? – с надеждой спросил Сван.

– Ну нет, – покачал головой Джетт. – Представление в стихах – это уж ни в какие ворота не лезет!

– Ладно, – вздохнул Сван. – А можно мне хотя бы ведро на голову надеть?

– Только не говори, что среди вашего скарба есть еще и ведро.

– Конечно есть, – сказал Сван, покопался в самом большом мешке, достал ведро и нацепил себе на голову.

– Господа скриплеры! Только сегодня и только для вас – увлекательное зрелище, новейшая и непредсказуемая история! – торжественно начал Джетт и прислушался. За стеной было тихо, и он заговорил громче: – Итак, жил да был великий и ужасный разрушитель, наводивший страх и трепет на всех вокруг! Он жил в лесу, не зная человеческого языка, – ведь вокруг бродили только дикие звери. Обычно он с утра до вечера охотился. Покажи, как ты охотился, – шепнул он Генри.

– Но тут нет зверей.

– А ты представь, что есть.

Генри моргнул. Он понятия не имел, чего от него хотят и как можно охотиться на то, чего нет.

Джетт прокашлялся:

– Но чаще всего он просто сидел и подражал голосам животных!

Это было проще, и Генри, чувствуя себя ужасно глупо, заухал, как сова.

– Да-да, отлично. Так он и жил у себя в лесу, предаваясь этому незамысловатому развлечению, пока однажды…

– А в своем замке жил храбрый Сивард! – Хью выпятил грудь. – Он был умен, красив, ростом выше всех, а уж какой храбрый – вообще не описать! И он пошел в поход, чтобы спрятать Сердце.

– Слушай, ты как-то не с начала начинаешь, – повернулся к нему Джетт. – А где Освальд?

– Я Освальд! – радостно поднял руку Сван и пошел в сторону Хью, но ударился ведром о первое же дерево и сел. – Я Освальд, я вас зарублю мечом, но не отдам я Сердце нипочем.

– Сван…

– Ой, простите. Больше не буду. – Сван встал, держась за ветки, и ведро у него на голове закачалось. – В общем, Сивард, ты лучше беги, пока я тебя не убил. А кстати, где у нас Сердце волшебства?

– Мы его еще не нашли, – сказал Генри, решив, что сову больше можно не изображать.

– А вот, мне яблоко дали, – сказал Сван, доставая его из кармана. – Пойдет?

Он поднял руку с яблоком и завыл. Голос, отражаясь от железных стенок ведра, звучал так похоже на голос Освальда, что Генри вздрогнул.

– Я никому не отдам Сердце! Оно мое! Буду загадывать желания, пока оно не ослабеет и не погаснет!

Тут Хью подошел и пнул его в коленку. Сван завопил и схватился за ногу, выронив яблоко.

– Не уверен, что все было именно так, – сказал Генри.

– Теперь оно мое! – гаркнул Хью. – И я его спрячу. Вон под тем деревом.

Он уже направился к высокому, раскидистому дереву, когда на его пути возникло неожиданное препятствие. Агата подошла и, гордо выпрямив спину, села на пень.

– А ну уйди с дороги, замарашка, и пропусти героя! – приказал Хью.

– Нет! Это красавица, она жила как раз по пути, – завороженно глядя на нее, сказал Сван. – Она ни с кем не разговаривала, потому что злая ведьма рассердилась на нее и наложила заклятие, что она будет немой, пока не… не… не знаю.

Лицо Агаты сейчас казалось почти детским. Она смотрела на Свана так, будто он вдруг сказал что-то невероятно умное. Потом она отвела взгляд, развязала свою веревку из волос и торопливо начала их расчесывать неизвестно откуда взявшимся гребнем.

– А поскольку красавица не могла говорить, у нее была старая няня, которая говорила за нее! – взбудораженно крикнул Джетт, вытянул из корзины Хью одеяло, накинул на голову и заговорил старческим, дребезжащим голосом: – И жили они в том же лесу, что и разрушитель! Поэтому няня не выпускала красавицу из замка.

– Какого замка? – спросил Генри. – Она сидит на пне.

– А ты представь, что тут есть замок! – зашамкала сгорбленная фигура в одеяле, пытаясь устроиться на пне рядом с Агатой. – Так вот, красавица была та еще гордячка! Она мечтала сама побеждать врагов и не ждать, когда ее спасет какой-нибудь рыцарь!

Тут Агата пихнула Джетта локтем в бок так, что он свалился на землю, но говорить не перестал:

– Характер у красавицы был ужасный, и она все время била свою бедную старую няню!

– Слушайте, это вообще-то история про Сиварда и разрушителя, – возмутился Хью. – Мне уже можно Сердце прятать?

– Няня решила проучить гордую девчонку и отдать ее разрушителю, – сладким голосом договорила поддельная няня. – Тот, как известно, ел злых девчонок на завтрак, обед и ужин. А ты, Хью, в смысле Сивард, решил ее спасти.

– Своим верным мечом, – уточнил Хью, подбирая с земли палку.

Джетт схватил Агату под руку и, согнувшись и шаркая ногами, повел ее к тому месту, где, прислонившись к дереву, стоял Генри. Агата хмурилась, но шла.

– Няня отвела ее ночью в лес и оставила, трясущуюся, как осиновый лист. Ночь была бурная, выл ветер, шатались деревья! Сван, забудь пока про Освальда, теперь будешь силами природы.

Сван с готовностью зашумел и зашуршал.

– И вот когда красавица уже готова была умереть от страха, она встретила в лесу прекрасного юношу, еще не зная, кто это такой, и полюбила его всем сердцем, – продолжал Джетт.

Агата подошла к Генри. Она прижимала руки к груди и выглядела так, будто перепугана до смерти и в то же время чему-то рада.

– «Кто ты?» – хотела она спросить, но не могла. Разрушитель тоже был неразговорчивый, он ведь не знал ни слова на человеческом языке, – сказал Джетт из-под одеяла хриплым, жутковатым голосом. – А буря бушевала все сильнее, будто сама природа чувствовала, какую ошибку совершает красавица.

Агата смотрела на Генри каким-то особенным, незнакомым взглядом, а потом протянула руку и коснулась его куртки. В ту же секунду глаза у нее закатились, она попыталась вдохнуть, но не смогла и рухнула на землю как подкошенная. Сван перестал выть, изображая бурю, и прижал руку ко рту. Генри похолодел:

– Так не может быть, через одежду это не действует. Я…

Он опустился на колени, не сводя глаз с Агаты, хотел проверить, есть ли пульс, но так и не решился прикоснуться к ней. Она лежала на спине, бледная и неподвижная, как будто…

– От страха он даже заговорил на человеческом языке, – вставил Джетт. – И тут его настиг Сивард.

– Ах ты тварь! – крикнул Хью, размахивая палкой. – Ты убил красавицу из леса, а я убью тебя!

Хью замахнулся. Генри, даже не успев подумать, что делает, схватился за палку, дернул ее на себя, выворачивая, и Хью, завопив, упал на землю.

– Не по правилам! Он же должен сразу помереть!

Хью отполз подальше, швырнул в Генри мешком и, конечно, не попал. Тут Агата приоткрыла один глаз, поглядела на Генри, быстро мигнула, и он от облегчения чуть не сел, едва успев уклониться от летящей в него палки.

– Битва двух силачей шла непредсказуемо, – встрял Джетт. – А няня тем временем в раскаянии бегала по лесу – она уже пожалела, что оставила свою девочку ночью в чаще, – и тут наткнулась на ее бездыханное тело!

Хью начал бросаться камнями, прячась за деревьями, Генри уворачивался, размышляя, стоит ли кинуть чем-нибудь в ответ, Сван продолжал выть, как ветер, а Джетт бросился к Агате и начал трясти ее за плечи.

– Проснись, моя вишенка! На кого ты покинула свою старушку!

– Ах ты мерзкая, хромая карга! – завопил Хью, разом забыв про Генри.

Он бросился на Джетта, но тот был готов: когда Хью добежал до него, боднул его головой в живот с такой силой, что Хью охнул и завалился назад.

– Сивард пал, ему надоело, – прохрипел он и закрыл глаза.

– Исход битвы няни и Сиварда оказался неожиданным! – сообщил Джетт. – Но старушка испытывала такие муки раскаяния от того, что погубила свою девочку, что ее бедное сердце остановилось.

И с этими словами он рухнул рядом с Агатой и застыл. Стало очень тихо. Генри замер: все трое лежали так неподвижно, что на секунду он подумал, будто они и правда не дышат. А потом раздался голос Свана:

– Но зло в сказке победить не может! Поэтому вмешались силы природы, и на разрушителя упало дерево.

В следующую секунду Сван со спины навалился на Генри. Драться он не умел, но веса в нем было много, и Генри от всего этого так растерялся, что повалился на землю, успев только выставить перед собой руки. Он завозился, пытаясь освободиться, но здоровенный Сван мирно лежал, придавив его сверху.

– Дереву пришлось повозиться, но в конце концов разрушитель сдался! – довольным голосом сказал Сван. – А дерево спело песню деревьев, и вот какие в ней были слова: «Отдохни, вставать не надо! Надо лечь и так лежать! Если дерево упало, от него уж не сбежать!»

Генри понял: он перестал дергаться и замер.

– А дерево тоже погибло, потому что упало, – грустно сказал Сван.

– Но последним рывком оно спрятало Сердце, потому что все остальные про него забыли, – громким шепотом напомнил Джетт, не открывая глаз.

– А, да! – Сван слез с Генри, подобрал яблоко, которое выпало у Хью из-за пазухи, бегом отнес его под раскидистое дерево, положил среди корней и рухнул на землю.

Отовсюду раздался деревянный стук, и, подняв голову, Генри увидел, что на стене длинной цепочкой сидят скриплеры.

– Дерево всех победило! – проскрипел один.

Остальные захихикали, хлопая руками-ветками с удвоенной силой.

Тут Джетт весело завопил: Агата врезала ему локтем, села и начала опять переплетать волосы. Генри оглядел остальных: Сван сиял, и даже на вечно недовольном лице Хью проступило что-то похожее на радость.

А дверь тем временем распахнулась. За ней стояла толпа скриплеров, они покачивались на месте, едва не подпрыгивая.

– Мы такого никогда не видели! – взбудораженно проскрипел один. – Хорошая история, только грустная! А дерево победило и всех спасло! Заходите, заходите!

* * *

Деревья за стеной были другие: с темной, старой корой, без листьев, но все усыпанные бледно-розовыми цветами. За ними виднелся просторный, весь покрытый резьбой дом, и даже отсюда Генри заметил, что над его дверью нарисован тот самый бант из подсказки. Под бантом шла витая надпись: «Невозможно дарить слишком много».

– Дом всех вещей. С ума сойти, – пробормотал Джетт.

Остальные просто замерли, разинув рты.

– Редкие люди побывали здесь, но вы подарили нам то, чего мы так долго не видели: прекрасное развлечение!

Генри никак не мог понять: один и тот же скриплер говорит или все время разные – они перестраивались, менялись местами.

– Такие истории были способны создавать только люди с дарами, и теперь мы точно знаем: Барс не зря вас всех выбрал.

– Ну, строго говоря, он выбрал не нас, а его. – Джетт кивнул на Генри.

Но скриплеры дружно покачали головами.

– Не только его. Вы же не думаете, что Барс случайно позволил вам его увидеть. – Скриплер кивнул братьям. – Или случайно вывел Генри на дорогу, когда ты там проходил, – кивок в сторону Джетта. – Или привел вас на улицу, где была твоя лавка, Агата.

Она поклонилась, глядя на скриплера, и Генри впервые увидел на ее лице бледное подобие улыбки.

– И откуда вы все знаете? – беззлобно проворчал Хью.

– Мы – самые древние среди волшебных существ и знаем многое из того, что неведомо никому другому. И мы рады, что вы пришли, – продолжал скриплер, тот же самый или, возможно, уже другой. – Первые два испытания нужны были для того, чтобы проверить, на что ты способен, Генри, и ты показал себя достойно. Но сейчас нам требуется твоя помощь. И вот каким будет испытание: вы должны победить въедливого пилильщика, который поселился у нас в доме.

Хью фыркнул:

– Да уж это проще некуда! Пилильщики – это же такие мелкие вредители, которые из пыли собираются и вещи портят. У нас дома папа их вечно гонял. Они же тупорылые, их и волшебными существами-то не считают.

– У людей не так уж много вещей, поэтому пилильщики мелкие. Но у нас… – Скриплер покачал ветками на голове. – До потери Сердца мы иногда звали сюда людей, и они помогали нам избавиться от пилильщиков, а заодно и гостили недолго. Но потом люди стали жадными, и в этот дом им хода больше нет. Последнего пилильщика убил Сивард.

– Он сюда приходил? – не поверил Генри.

– Конечно. Хороший был мальчик, жаль, что умер так рано. После него лет двести нам удавалось избавляться от пилильщиков, пока они были маленькие. Но этот таился по укромным углам и вырос. Мы даже подойти к нему не можем: он любит все деревянное, и несколько наших собратьев уже погибли, сражаясь с ним.

– Подождите. – Генри затряс головой. – Он что, собирается из пыли и становится живым? Что лед и огонь могут быть живыми, я понял. Но пыль…

Скриплер развел руками-ветками.

– Все живое у нас в королевстве – лед, пыль, огонь, поэтому надо ко всему относиться внимательно. Эта злобная тварь притягивает каждую пылинку с вещей, что мы приносим, сколько бы мы их ни мыли. А с тех пор как вернулся Барс, он вообще рассвирепел: чувствует, что скоро за ним придут.

– А следующая подсказка где-то в доме? – уточнил Генри.

– Нет. Подсказку дам я. Если поможете. Можете использовать как оружие любые вещи в доме. А вот свои лучше оставьте здесь, будут только мешать. – Он кивнул на корзины и мешки братьев.

– Э, нет, вы же их утащите!

– Вы уже там, куда мы, как вы выражаетесь, все тащим, – весело ответил скриплер. – Дальше некуда.

– А зачем вы вообще берете вещи? – полюбопытствовал Генри.

– Всякому знанию свое время. Поторопитесь сразиться, пока не село солнце, в темноте с ним вообще сладу нет.

И все скриплеры, разом развернувшись, повели их к дому. Генри посмотрел на пепельно-серое небо – до заката оставалось не так уж много времени.

Скриплеры, встав друг на друга, потянули ручку огромной двери.

– Мы ею не пользуемся, это только для людей, вот и присохла, – пыхтя, пояснил один.

Дверь наконец распахнулась, и скриплеры кувырком скатились с крыльца. Генри вошел первым, остальные нерешительно потянулись за ним.

– Осторожнее, он всегда чувствует, когда его приходят уничтожать, – раздалось им вслед. – Душит пылью, а потом может и на части распилить. Но для начала пытается руки откусить.

И после этих слов дверь захлопнулась. Генри услышал, как снаружи задвинули засов.

– Просто отлично, – пробормотал он, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в темноте.

Спутники молча жались к нему, и Генри зашагал туда, откуда пробивался слабый, бледный свет.

Он толкнул дверь в соседнюю комнату – и все замерли. Перед ними был огромный зал со сводчатыми потолками, с маленькими лесенками, ведущими вверх и вниз. Окна были забраны тонким стеклом, через которое на пол лился мягкий, дымчатый свет неуклонно катящегося к вечеру весеннего дня.

Вдоль стен тянулись полки, заставленные вещами, но полок явно не хватало – вещи лежали и на широченных подоконниках, и на полу. Тут были сотни, тысячи предметов, которых Генри никогда не видел, и остальные, судя по лицам, – тоже.

Постепенно Генри понял, что вещи не просто валяются где попало. Они были рассортированы, но каким-то непонятным способом. Повсюду висели деревянные таблички с надписями: «Круглое», «Опасное», «Для посланников», «Для детей с севера 2–4».

– А это что? – спросил Сван, ткнув палку с пучком железных спиц, на которые была натянута шуршащая ткань.

«Зонтик», – написала Агата, глядя вокруг так, будто у нее что-то болело.

– Он для чего? – прошептал Сван и погладил ткань.

Агата не ответила. Она подошла к одной из полок и взяла с нее чашку из тонкого белого материала – такие же были в доме Тиса. Потом поставила ее на место и пошла вдоль полок, касаясь рукой лежащих там предметов: книг, искусственных цветов, глиняных фигурок, посуды. Дошла до полки, на которой громоздилась груда старой бумаги, и остановилась.

Когда Генри подошел, она перебирала листы с разноцветными рисунками. На них были невиданные животные и существа, нарисованные яркими красками. Над полкой была надпись: «Защитные рисунки».

– А почему защитные?

«Встретишь ночью существо – защитит его портрет, сделанный ребенком», – написала Агата на одной из своих табличек.

– Так вот почему ночной страж не стал нападать. Джетт сказал, что выцарапал его изображение на гармошке, когда был маленьким. Но это все… это же не дети рисовали? Не может быть. Слишком хорошо сделано.

Агата странно взглянула на один рисунок в пачке и повернула его к Генри. Он изображал женщину с рыбьим хвостом, а под ней круглыми буквами было написано: «Агата Джонсон, 7 лет». И прежде чем Генри успел хоть что-нибудь сказать, Агата пошла дальше.

Генри хотел было пойти за ней, но вдруг увидел в куче вещей на полу зверя из тряпок и вытащил его, взяв за лапу. Человек, кажется, пытался сшить медведя, но никогда не видел настоящего. Этот медведь не казался огромным, злобным и хитрым, какими они и бывают на самом деле. У него даже когтей не было, а четыре длинные лапы, набитые тряпками, безобидно торчали в стороны. Генри сжал его сильнее, что-то неуловимое прошло по краю его памяти, всколыхнулось и исчезло без следа. Осталось только смутное чувство, что он уже видел такого медведя раньше, но не мог вспомнить, где и когда.

Услышав звон, он вскинул голову и бросил медведя в кучу других тряпичных животных. Оказалось, это Сван случайно уронил с полки чашку. Генри подошел к нему. Сван трясся и тер глаза, глядя на осколки, и Генри, вспомнив жест Джетта, нерешительно похлопал его по плечу.

– Поверить не могу, что у предков было столько всего, – сказал Джетт, подходя к ним. – Как они не боялись разбить или испортить все эти шикарные штуки?

– Они всегда могли сделать новые, – негромко сказал Генри. До того как увидеть все эти вещи, он даже не понимал, зачем людям дары и почему все так отчаянно хотят их вернуть. – Сван, хватит плакать. Скоро кто-нибудь сможет кучу таких чашек вылепить.

– Я не понимаю, почему такая красивая вещица лежит на полке «Козы и коровы», – буркнул Хью.

В руке он держал ремешок, к которому был привязан шарик из тонкого железа. При каждом движении внутри шарика что-то дребезжало.

Генри еще раз с тоской оглядел полки: большие картины, разноцветная одежда, стеклянные флаконы, – а потом заметил в углу тень. Она скользнула по стене и исчезла.

– Он здесь, – напряженно проговорил Генри.

– Я бы на его месте тоже отсюда не вылезал, – рассеянно бросил Джетт.

– Так и знал, что кто-то это делал еще до меня, – тихо сказал Сван. Он уже забыл про чашку и листал книгу «Сиятельные строки осени». – Вы послушайте: «Амура пожелав воспеть, я стих расставил, словно сеть, а он вскричал: «О нет, клянусь, к поэту в сеть не попадусь!» Я не знаю, кто такой этот амур, зверь какой-то, наверное, но это же… прекрасно. А я бездарность, я… я только сейчас понял. Мы все бездарности.

Генри на секунду перестал высматривать в углах тень, а в кучах вещей – оружие и взглянул на Свана. У того на лице было такое серьезное, потрясенное выражение, что он впервые выглядел на свой возраст, а не на десять лет младше.

Агата погладила Свана по плечу, а Джетт проворчал:

– Я тоже бездарность. Меня, значит, не надо утешить? Но даже если Сердце вернется, боюсь, с моим везением мне достанется дар вроде умения лучше всех чистить сапо…

Серое существо прыгнуло с невероятной скоростью, повалив Джетта на пол. Агата схватила с полки горшок из толстого стекла и треснула пилильщика по спине, тот защелкал зубами с такой слепой яростью, что Генри едва успел дернуть Джетта себе за спину. В воздухе запахло пылью, а пилильщик развернулся к нему.

Он оказался ростом почти с человека – несуразное, отталкивающее чудище, слепленное из пыли, – без глаз, с круглым ртом, полным острых зубов, вместо передних лап пилы из намертво слежавшейся пыли.

Огненные и ледяные твари были похожи на настоящих зверей, но этот был просто сгустком бессмысленной злобы. Прежде чем он успел прыгнуть снова, Генри метнул в него нож. Любому зверю он задел бы шейную артерию, но сквозь этого нож просто пролетел и упал на пол. Существо молниеносно развернулось к ножу и начало грызть его зубами, пилить лапами. Железо не поддавалось, и пилильщик злобно бросился на Свана. Тот зажмурился, но пилильщик его не тронул; он схватил зубами книгу «Сиятельные строки осени» и мгновенно перемолол ее на куски. Сван вскрикнул и начал хватать с полок вещи и швырять в пилильщика с такой яростью, что тот заметался, пару раз стукнул зубами и скрылся.

Генри вытер лоб. Он много на кого охотился, но никогда еще не чувствовал такого отвращения.

– Удар вазой – это было неплохо, – слабым голосом сказал Джетт. – Я уж думал, ты меня вместе с этим симпатягой хочешь прихлопнуть.

Агата закатила глаза и бережно поставила вазу на место.

– Я за книжку его убью, – сообщил бледный, взмокший Сван. – Только у меня от страха живот болит.

– Бояться нам некогда, – твердо сказал Генри. – Надо подумать, что делать. Кидать в него вещи – не поможет. От оружия тоже проку нет. Как-то ведь таких, как он, победили и Сивард, и те, кто приходил до него.

– Если предки и знали способ, нам не рассказали. – Джетт начал трясущимися руками отряхиваться от пыли. – А может, у кого-то из них просто был дар уборки и борьбы со злобной пылью.

– Вот что. Надо устроить ловушку, – предложил Генри. – Ловушка – это когда ты даешь существу то, что оно хочет, но кладешь туда, где оно попадется и будет обездвижено. Это можно устроить. Но что с ним делать потом?

– Ну, у нас же есть оружие, которое может убить что угодно, – странным голосом сказал Джетт, подходя к Генри и глядя на его руки.

В последние дни Генри так старался не думать об этом, что сейчас самое простое решение ему даже в голову не пришло. Он сжал руки и почувствовал такое мучительное желание снять перчатки, что пересохло во рту. Ему вдруг захотелось сказать: «Нет, не стоит этого делать». Только он уже знал, что другого выхода нет.

– Мне придется снять перчатки заранее, чтобы действовать быстро. И я иногда… повреждаю то, что вокруг, – неловко сказал он.

– Ничего. Сколько бы ты ни сжег, эта тварь уже покромсала больше. Я, кстати, даже не видел ни разу, как ты это делаешь, – сказал Джетт таким тоном, будто дар Генри – обычное дело, хотя Генри отлично знал, что это не так.

Генри зажмурился – солнце вдруг проглянуло из-за туч, ударило в лицо красным закатным лучом. Надо было торопиться, начинало темнеть. Он принялся перебирать вещи на ближайших полках, стараясь ни на что не засматриваться, думать только о деле.

– Что делаешь? – поинтересовался Джетт.

– Нужны деревянные вещи. Скриплеры сказали, что он их любит, так что, думаю, их не хранят на виду.

– Да уж, это все равно что сервировать ему обед из трех блюд. Только зачем ты занимаешься этим сам? – усмехнулся Джетт. – А мы на что?

Генри дернул плечом. Мысль, что кто-то может что-то сделать за него, вдруг странно его успокоила.

Пока все искали деревянные предметы, Генри занялся ловушкой. Выбрал два самых громоздких предмета, какие попались: огромный, на вид золотой, стул и что-то вроде лампы на высокой ноге. Вместо перекладины он положил между ними палку с набалдашником в виде птичьей головы, тревожно оглядываясь на углы – то тут, то там раздавался угрожающий шорох. Генри нашел длинную ярко-красную ленту – хуже, чем веревка, но сойдет, – закинул на перекладину, привязал к одному концу тяжеленный предмет с полки под названием «Утюги», а на втором конце сделал петлю и разложил на полу. На маскировку времени можно было не тратить – пилильщик слепой, как червь, целится только по звукам.

– Кладите все, что найдете, в центр петли, только сами не наступите, – сказал он, и остальные начали бросать туда деревянные миски, гребни, ложки.

Переломанных стульев в зале было полно, а вот до мелких вещей пилильщик, кажется, еще не добрался. Генри стянул перчатки и убрал в карман. Пошевелил пальцами – как же приятно…

– Держись от нас подальше, а то мне как-то не по себе, – натянуто проговорил Хью.

Сван, кажется, вообще едва понимал, что происходит, он без остановки шевелил губами, глядя в одну точку: повторял строчки из уничтоженной книги.

– Прячемся вон за той штукой. Я вас не трону, можете не бояться, – тихо сказал Генри, указывая на большой, громоздкий ящик из блестящего черного дерева; он стоял на трех ногах, а посередине шел ряд черных и белых полосок, похожих на зубы.

– Даже не хочу знать, что это, и, главное, как они протащили это между корней деревьев, – буркнул Хью и сел так, чтобы между ним и Генри оказался Сван.

Агата с любопытством покосилась на руки Генри, но на первый взгляд они были обычными, и она отвела взгляд. Свет, льющийся через окна, становился все бледнее.

Пилильщик вылез из угла и бесшумно заскользил в сторону ловушки, может, чувствовал, что в одном месте скопилось много деревянных вещей. Он подкрался, повел головой, но не услышал ни звука и начал пилить расписной кусок дерева, который Джетт принес с полки «Гладильные доски».

В следующую секунду петля затянулась, и на пилильщика упал утюг. Тяжеленный кусок железа пролетел сквозь него, и, судя по злобному свисту, пилильщику это не понравилось. Он замахал в воздухе пилами, видимо, решив раскрошить железку на куски, и это хотя бы ненадолго отвлекло его.

Генри вскочил на крышку трехногого ящика и спрыгнул пилильщику на спину. Тот завопил, размахивая пилами во все стороны, но Генри успел обеими руками прижать его к земле. Прорехи в пыли срастались, Генри никак не мог ухватиться за пилы, он даже не думал, что они окажутся такими острыми. Солнце давно село, но пилильщику не нужно было зрение, теперь он сливался с наступающей темнотой, она словно придавала ему сил, и он махал пилами все отчаяннее и злее. Генри с трудом расслышал, что Джетт кричит: «Ложку! Дай ему ложку!» Первые пару секунд этот крик казался совершенно бессмысленным, а потом до Генри дошло.

Если сунуть ложку пилильщику в зубы, он отвлечется, пока будет жевать. Вот только Генри не мог этого сделать: если б он коснулся ложки, она бы тут же сгорела. И тогда он рванулся влево, увернувшись от пилы, всем телом навалился на пилильщика со спины, и тот ткнулся мордой в груду деревянных вещей.

Генри сразу понял, что все рассчитал верно: пилильщик сжал зубы на обломке стула и начал жевать, будто не мог отказаться от вкусной деревяшки, которая попала ему прямо в рот. И тут Генри схватил его за основания пил, и они отвалились. Пилильщик, беспомощно ворочаясь, попытался спрятаться за груду деревяшек, но Генри бросился на него снова, прижал слепую, клацающую зубами голову к полу – и пилильщик дернулся, издал высокий, тонкий вопль и рассыпался в пепел. Генри отряхнул руки, надел перчатки и обернулся к остальным.

– Да! – завопил Джетт и затряс в воздухе кулаком.

Братья засмеялись и начали хлопать друг друга по плечам. Агата сидела с таким видом, словно не понимала – она страшно испугана или страшно обрадована.

Раздался оглушительный многоголосый скрип. Сначала Генри даже не понял, откуда он доносится, а потом сообразил: стены в этом доме из гладких, плотно сплетенных веток. Теперь они раздвинулись, и в каждой щели торчало по скриплеру. Они смотрели на Генри и издавали невнятные, но очень довольные звуки. Ветки на их головах, до этого по-зимнему голые, сейчас были покрыты набухшими зелеными почками. Генри нетвердо поднялся на ноги, и скриплеры исчезли – щели в стенах тут же срослись, – а через секунду дверь в зал распахнулась.

– Это было мощно! – взбудораженно крикнул Джетт и потащил Генри к двери. Остальные потянулись следом. – Пошли отсюда. С меня старых вещей надолго хватит.

Миновав коридор между залом и входной дверью, они вышли на крыльцо – и в них тут же что-то полетело. Генри рванулся назад, но потом понял, что опасности нет, – скриплеры, столпившиеся во дворе, зачем-то бросали в них розовыми, сорванными с деревьев цветами.

Скриплеров было столько, что Генри не знал, куда шагнуть, чтобы на кого-нибудь не наступить, и остановился на крыльце.

– Благодарю вас, Генри и его друзья! – важно сказал один из скриплеров.

И Генри наконец решился задать вопрос:

– Вы все по очереди говорите или все время один и тот же?

– Говорил с вами только я. Но я понимаю: первое время нас трудно различить. – Скриплер протянул руку в сторону, другие засуетились, передавая ему что-то, и он надел на голову зубчатый ободок из желтой бумаги. – Думаю, так будет легче. Я Пал, король скриплеров.

– Остальные не умеют говорить, да? – нерешительно спросил Хью.

– Умеют, просто не любят. Но сейчас я попрошу их постараться. Итак, все вместе, друзья.

Пал качнул в воздухе руками, и все скриплеры неразборчивыми голосами протянули:

– Спасибо!

– После потери Сердца люди изменились, и мой народ отказался с ними общаться. – Пал качнул головой, и все скриплеры разбежались так проворно, что Генри даже понять не успел, куда они делись. – Но я верил в людей и рад, что не ошибся. Я понял, что предсказанное скоро сбудется, когда накануне ярмарки встретил Олдуса Прайда.

– Кудрявого посланника, который мечтает нас посадить? – уточнил Джетт. – Слушайте, а можно еще вопрос? Мне он прямо покоя не дает. Как Сивард победил пилильщика?

– Секрет. Но, думаю, однажды вы его узнаете. – Скрип Пала сделался тоньше, и Генри понял: он посмеивается. – И кстати, о секретах, Генри. У меня есть для тебя три подарка. Вот первый из них.

И с этими словами он протянул Генри маленький деревянный ящик. Он достал его так быстро, что Генри даже не понял откуда.

– Это шкатулка секретов. Перед смертью Сивард спрятал в нее кое-что для тебя. Она устроена так, что, кроме наследника Сиварда, никто не сможет ее открыть.

Генри взял шкатулку. Она была из какой-то невесомой древесины, такая маленькая, что легко помещалась в кармане. Генри потянул крышку вверх, но шкатулка не открылась.

– Ха! Так я и думал! – проворчал Хью. – Ну-ка, дай я попробую.

Он взял шкатулку и с торжествующей улыбкой попытался открыть.

Ничего.

Потом попробовали Джетт, Сван и Агата. Шкатулка по-прежнему была наглухо закрыта.

– Может, присохла? – растерянно спросил Хью.

Но Пал только покачал головой. Почки у него на ветках росли с каждой минутой, за время разговора половина уже превратилась в зеленые листья.

– Если она не открывается, значит, еще не время. Сохрани ее, Генри. Она тебя еще выручит. А теперь возьми второй подарок. Он и есть подсказка.

Пал достал – опять словно бы из ниоткуда – большой лист старой бумаги. Генри не сразу понял, что это, но четверо у него за спиной застонали от восторга.

– Карта! Настоящая старинная карта королевства, я такую один раз видел у посланников! – выдохнул Джетт.

И Генри наконец сообразил – на старом подробном рисунке тонкими черными линиями были изображены поля, горы, реки, написаны названия городов и деревень.

– Прикоснись к ней голой рукой, – велел Пал. – Не бойся: она не сгорит.

Генри стянул перчатку и нерешительно тронул край карты.

В ту же секунду на ней загорелись три огонька: первый рядом с изображением башни загадок, второй – посреди леса, обведенного снежинками, а третий – над тщательно прорисованным домом, напоминающим тот, на крыльце которого они сейчас стояли. Потом рядом с каждым из огоньков проступило по одному слову: «Храбрость», «Стойкость» и «Смекалка» – и Генри понял.

– Огни – это те испытания, которые мы уже прошли, – пробормотал он, разглядывая карту.

Больше всего поразило его то, что все три огонька теснились на небольшой части карты, в левом верхнем углу, а под ними тянулось огромное королевство – сотни незнакомых названий и мест.

– Именно так. А еще они указывают, какое из качеств в этих испытаниях проверялось, – сказал Пал. Судя по голосу, он был доволен тем, какое впечатление произвел его подарок. – А теперь посмотри ниже.

Четвертый огонек – совсем бледный и без подписи – горел к юго-востоку от Дома всех вещей, совсем недалеко, наверное, меньше дня пути. Рисунка там не было, огонек был просто окружен волнистой линией, будто находился посреди грозовой тучи.

– Первые три испытания нужно искать, к остальным можно просто идти по карте – вы и так уже доказали свою способность не заблудиться на пути к цели. Шестой огонек укажет место, где спрятано Сердце. Седьмое испытание будет в том же самом месте. А вот мой третий подарок. Генри, ты знаешь, что это?

В руке у Пала была фигурка из светлого дерева, похожая на башню. На верхушке у нее был зубчатый ободок, вроде того, что красовался сейчас на голове у Пала.

Генри хотел было покачать головой, но Агата сунула ему под нос табличку, на которой было написано одно слово: «Ферзь».

– Агата права, – кивнул Пал. – Ваши предки очень любили эту игру, она называется шахматы. Фигурки черного и белого цвета – непримиримые враги, и самая сильная из них – вот эта. Триста лет все верили, что однажды появится наследник Сиварда. – Пал ловко подбросил фигурку. – И наследник разрушителя, который станет правой рукой Освальда.

Пал вытащил вторую фигурку, такую же, но из черного дерева. А потом достал маленькую пилу, похожую на лапу пилильщика, разрезал фигурки вдоль, намазал половинку каждой чем-то прозрачным, слепил вместе и протянул Генри то, что получилось.

У нового ферзя одна половина была черная, другая – белая.

– Барс мудр, – сказал Пал. – Когда пришло время продолжить игру, Барс выбрал своим воином юношу с темным даром, так необходимым Освальду. Теперь этот герой сам может выбрать, за какую сторону играть.

Пал повертел ферзя в руках – фигурка теперь казалась то белой, то черной – и отдал Генри.

– Я ведь уже выбрал, – пробормотал Генри, убирая ферзя в карман.

Пал грустно улыбнулся и качнул головой: листья тихо зашумели.

– Никто не может просто взять и перестать быть тем, кто он есть. Но ты всегда можешь выбрать, что с этим делать.

Пару секунд было так тихо, что Генри казалось: он слышит, как растут и лопаются все новые и новые почки на голове у Пала. А потом скриплер улыбнулся и раскинул руки в стороны.

– Ну а теперь можно переходить к чаепитию! Пойдемте. Вы устали, проголодались, а кто напоит чаем лучше, чем скриплеры?

И с этими словами он заспешил куда-то в глубину сада.

Там, куда он их привел, между деревьями был натянут большой кусок полосатой ткани, а под ним стоял стол. Скриплеры ловко сновали между кружками и чайниками, разливая чай, выкладывая на тарелки еду и зачем-то складывая квадраты тонкой вышитой ткани в замысловатые фигуры.

– Жила когда-то одна девушка, и у нее был дар красиво складывать салфетки. Она нас и научила, – хвастливо сказал Пал. – Смотрите, вот эта в виде кролика. Похоже, да?

Генри кивнул, глядя на маленькие разноцветные огни, которые парили вокруг. Когда один пролетел совсем близко, Генри понял: это жуки, внутри которых горит ровный, яркий свет.

– Разноцветные светляки – умные насекомые, – весело проскрипел Пал. – Раньше они были повсюду, но после потери Сердца те, которые выжили, спрятались здесь. Люди их начали ловить для освещения домов, как будто разом забыли, что они ни за что не будут светить, если не хотят. Давно не видел, чтобы они загорались все разом: сегодня добрый день. А теперь прошу, садитесь.

Все завертели головами: ничего похожего на стулья тут не было. Скриплеры схватили их за одежду, потянули к деревьям, и Генри понял: все деревья здесь были раскидистые, с удобными развилками. Забравшись в одну из них, Генри хотел спросить, как же они будут есть, если стол остался в трех шагах от них, но тут ближайшая ветка потянулась к столу, взялась за чайник и аккуратно налила чаю. А потом вручила чашку ему. Спутники Генри тоже сидели с… полными чашками в руках, а ветки деловито брали со стола тарелки с едой и протягивали всем по очереди.

– Они наши родичи, – похлопав дерево по коре, сказал Пал. Генри даже не заметил, когда он успел сесть на ветку. – И тоже любят гостей. Возьми шоколадное печенье, а то она уже пять минут ждет.

Пал кивнул на ветку, которая держала у Генри под носом тарелку с круглыми темными хлебцами, и тот нерешительно взял один. Ветка тут же поставила тарелку обратно на стол.

– Слушай, Генри, – сказал Сван с набитым ртом. Он сидел в соседней развилке, и лицо у него было такое серьезное, будто он не печенье жевал, а решал сложную задачу. – Извини, что мы за тобой гонялись. Ну, в Хейверхилле. Папа сказал: «Если кто-то родился плохим, надо, чтобы он знал свое место, и…» Но ты вроде такой же, как мы, только в перчатках. – Сван повернулся к Джетту: – А ты прости, что я тебя побил. Тогда, на постоялом дворе.

Хью пробормотал что-то неразборчивое и сделал вид, что очень занят выбором печенья, которое протягивала ему ветка. Генри растерянно кивнул ему и Свану. Синее вечернее небо было высоким и спокойным, в саду благоухало весной – влажностью, древесными почками, освободившейся землей.

– Он меня не совсем побил, – объяснил Джетт, повернувшись к Агате. Та болтала ногами, одной рукой поглаживая дерево по коре. – Строго говоря, это была честная драка, и я почти выиграл.

Агата фыркнула и покачала головой, а Джетт в ответ что-то сказал, но что, Генри уже не слышал.

У него зазвенело в ушах с такой силой, что он едва не упал с дерева. Он знал это чувство. Опасность.

Генри на секунду зажмурился, а потом поднял голову, хотел что-то сказать Палу, но тот вдруг замер, ветки на нем встопорщились, и он кубарем скатился с дерева. В следующее мгновение скриплеры побросали чайники, чашки и салфетки и бросились врассыпную.

– Что это с ними? – пробормотал Хью.

– Бегите. – Генри вдруг понял, что голос у него сел, и крикнул громче: – Бегите!

Он спрыгнул с дерева, еще не понимая, в чем дело, просто чутье, которое столько лет не давало ему погибнуть, велело бежать и прятаться. Но он не успел.

Дверь в стене, огораживающей владения скриплеров, распахнулась, и внутрь толпой повалили люди в черных доспехах.

Генри заметался, пытаясь решить, как лучше поступить. Но он думал слишком долго – пятеро людей Освальда уже бросились на него, и он сразу понял: это не деревенские жители, а умелые воины из башни. Не прошло и трех секунд, как он лежал на земле лицом вниз, чье-то колено упиралось ему в спину, а еще четверо просто сели ему на ноги и на руки – не вырвешься.

Он неудобно повернул голову, пытаясь вдохнуть сквозь забитый землей нос, и увидел, что остальных так же бросили на землю, сбежать успели только скриплеры. Светляки погасли, сад теперь казался безжизненным и темным.

В ушах так звенело от паники, что Генри не сразу понял: кто-то тихонько дергает его за воротник. Он повернул голову в другую сторону: из-под корней дерева выглядывала голова Пала. Генри даже не думал, что кто-то может выглядеть таким несчастным.

– Это ведь не ты? – тихо спросил Пал. Генри непонимающе нахмурился, и Пал развернул перед ним лист бумаги. – Кто-то из вас сунул вот это под дверь в сад, уже когда был внутри, иначе бы не сработало. Что же нам теперь делать?

Генри прочел – и ему показалось, что сердце у него застыло, будто королева льда сжала его своей холодной рукой.

На листе было написано: «Приглашение для Освальда и его армии».

Глава 10

Крах

Звуки долетали до него, как сквозь толстое одеяло, – треск факелов, которые теперь заливали поляну ярким злым светом, чьи-то всхлипы и бормотание вдалеке. Генри лежал, не замечая тяжести навалившихся на него людей, и приподнял голову, только когда услышал тяжелые, слишком хорошо знакомые шаги.

Освальд был одет так же, как утром в деревне. Капюшон чуть колыхался от ночного ветра, железная маска отражала огни факелов. Он подошел к столу, уставленному чашками и тарелками, и вдруг одним движением снес их на землю, ударил носком сапога чашку, она отлетела и разбилась о ствол дерева. Никто из его людей даже не вздрогнул. Их становилось все больше, они заполнили весь сад и теперь бродили, не зная, чем себя занять.

– Всем стоять, – приказал Освальд.

Воины замерли – каждый в той позе, в какой был. Дышать вдруг стало легче, и Генри понял: встали и те, кто прижимал его к земле.

– Кроме тех, кто держит пленников, – торопливо исправил себя Освальд, и те сели обратно.

Генри за две секунды свободы даже не пошевелился, он был слишком поглощен мыслью: кто-то пустил Освальда в сад, кто-то из тех, с кем он пришел сюда, с кем убежал из деревни, устроил представление, победил пилильщика. Один из них – предатель.

Обитые железными пластинами сапоги, вдавливая в землю раскрошенные куски печенья, направились к нему. Освальд негромко приказал что-то, и Генри вздернули на колени. Пятеро воинов надавили ему на плечи и на ноги, чтобы не смог встать, хотя он даже не пытался.

Теперь лицо Освальда было прямо напротив него: капюшон, маска и черная прорезь для глаз. Какое-то время Освальд стоял на одном колене, разглядывая Генри, потом вытащил у него оба ножа – безошибочными движениями, словно точно знал, где они, – и бросил в темноту. Застыл ненадолго, будто ждал возражений, – Генри и сам не знал, почему так ясно понимает выражение этого неподвижного, железного лица, – а потом выгреб у Генри из карманов все, что там было: три монеты, карту, шкатулку секретов и черно-белую фигурку.

Деньги Освальд положил обратно в карман, фигурку и карту повертел в руках, фыркнул и отбросил, а вот на шкатулку смотрел долго.

– Ее я, пожалуй, возьму, – задумчиво сказал он и убрал шкатулку в холщовую сумку, висевшую у него под плащом.

Генри поразил его спокойный голос: почему-то он уверен был, что Освальд будет насмехаться над тем, как глупо он попался.

– Знаю, о чем ты думаешь, – все тем же мягким, полным терпения голосом сказал Освальд, в упор глядя на него. – Насмехаться можно над сильным врагом, которого поверг. А над вами неинтересно. Несколько неудачников решили, что будут спасителями королевства. Это не смешно, это просто глупо. Ты наивно поверил, что они твои друзья. Но один из них – или одна, не будем недооценивать женщин, – подставил тебя. Я умею давать людям то, что им нужно, в обмен на небольшие услуги. И кстати, об услугах – мне нужна от тебя одна.

Он выпрямился – железные пластины, идеально подогнанные друг к другу, даже не скрипнули, – и запустил руку в свою сумку.

Когда он вытащил ящик из темного дерева и открыл его, сердце у Генри противно заныло. Внутри лежали семь камней, углубление для восьмого пустовало.

– Я ведь сказал, что следил за тобой в тот день. Был даже разочарован, когда ты бросил такую вещь на дороге, – сказал Освальд, и голос его снова прозвучал так, будто он и вправду хотел научить Генри себя вести. – Такая драгоценность досталась мне слишком просто.

– Я все думал, зачем ты пришел на ярмарку. Почему не нашел меня, когда я был один, – глухо уронил Генри, и Освальд сразу повернулся к нему, внимательно прислушиваясь. – Ты хотел натравить на меня людей. Напугать. Проверить, правда ли твари придут защитить меня.

Освальд медленно кивнул, и по одному этому движению Генри понял: Освальд доволен тем, что до него дошло.

– Так и было. Но силу первого камня ты бездарно потратил: уничтожил своих защитников, чтобы они не тронули милых, славных людей. К счастью, права на управление камнями ты можешь передавать, это проверено на прошлом разрушителе. И я хочу, чтобы ты сломал еще один камень и передал мне права на его содержимое. Это очень просто. Надо сказать тварям: «Служите Освальду» – и все.

Он произнес это так буднично, будто думал, что Генри скажет: «Да, конечно, почему бы нет». Генри криво усмехнулся. Он все пытался разозлиться, ярость – это хорошо, она помогает бороться и искать выход, – но безнадежная усталость забивала голову, как туман.

– Ты, конечно, скажешь, что не будешь этого делать, – спокойно продолжал Освальд, доставая один камень. Ящик он захлопнул и убрал в сумку. – Так что перейду сразу к убеждению. Посадите их, но держите крепко. – Он кивнул тем, кто держал пленных, и те сделали, как велено.

Генри скользнул взглядом по грязным, покрытым землей лицам. Агата мычала и пыталась освободиться, Хью трясся, Сван втянул голову в плечи, Джетт смотрел на Освальда с тем же застывшим ужасом, что и в башне.

– Ну-ну, что вы такие перекошенные, – довольно сказал Освальд. – Такая хорошая компания: немая замарашка, нищий калека и два деревенских дурачка. На что такие, как вы, рассчитывали, ввязавшись в этот поход? Придется немного потерпеть. Сколько именно – зависит от вашего друга. – И он вытащил из сумки еще один ящик: небольшой, белый и с округлой крышкой. – Знаешь, ваши предки говорили, что боль – раскаленный огненный шар. Они не ради красивых слов так говорили. – Он погладил большим пальцем крышку ящика. – Это существо водится здесь с тех времен, когда королевство было совсем юным, а люди только пришли в наши земли. Когда кто-то чувствует боль, существо собирает и поглощает ее, а потом и само начинает причинять боль, то есть производить себе пищу. Оно обожало забираться в дома людей по ночам, но те, к сожалению, были еще с дарами, то есть умны и изобретательны, и быстро переловили большую часть этих шаров. Темным волшебникам удалось сохранить всего несколько, и один шар они любезно подарили мне.

Он открыл крышку, перевернул ящик – и на траву выкатился светящийся белый шар. Полежал на траве, а потом дернулся к Агате и вкатился на ее ногу между ботинком и подолом платья. Агата глухо вскрикнула, а шар засветился ярче. Она попыталась отодвинуться, задергала ногой – шар упал на траву и покатился дальше, к Хью.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – заскулил Хью, его пятки проскребли по земле, но шар уже устроился у него на колене, и Хью завопил.

Освальд досадливо выдохнул:

– Вы же вроде считали себя героями, так терпите молча. Ненавижу скулеж. Ну что, Генри, вот мое условие. – Он протянул Генри серый камень. – Как только сломаешь его и передашь мне, я уберу шар. Шар питается болью и с каждой секундой становится сильнее. Минут через пять у кого-нибудь из твоих друзей – да, среди них есть и предатель, но остальные невинны, как овечки, – от боли остановится сердце.

Шар перекатился к Джетту, и тот закусил губу, глаза у него казались черными, как сажа, кожа влажно блестела. Генри видел, как дрожит его прикушенная губа, видел, что зубы впиваются в нее все сильнее.

Услышав крик Свана, Генри отвернулся. Шар беспокойно метался от одного к другому, прокатывался по ногам, будто никак не мог решить, на ком остановиться.

За деревьями темной глыбой высился дом. Сейчас он казался Генри пустым и заброшенным, и Освальд, проследив за его взглядом, негромко рассмеялся:

– Думаешь, скриплеры придут вам на помощь? Волшебные существа всегда сами за себя. Они не покажутся, даже если вы будете их умолять. Ну же, решайся. Что такое один камень? Я ведь мог бы попросить тебя сломать все, и в конце концов ты бы согласился, мы оба это знаем. Но я разумный человек, одного мне пока хватит. Так что лучше не тяни, с твоей стороны это жестоко.

Хью истошно завопил, и Генри зажмурился.

– Хорошего вы нашли себе друга, правда? Он мог давно остановить меня. Разве родители не учили вас не связываться с теми, кто отличается от всех? Но я тебя понимаю. – Освальд подошел так близко, что Генри почувствовал, каким холодом веет от его железных доспехов. – Думаешь, того, кто пропустил меня сюда, я мучить не буду? Не надейся. Тот, кто это сделал, вытерпит любую боль, чтобы не раскрыть себя. Ты ведь не простишь, а они тебя боятся – жаль, что ты про это забыл.

Агата заплакала. Звук был жалкий, непохожий на нее.

– Хватит.

Генри едва шевельнул губами, но Освальд услышал и подошел к нему, держа на вытянутой руке камень.

– Вот, давно бы так. Посмотри на камень и скажи: «Служите королю Освальду».

– Ты не король.

– Я это исправлю.

И Генри вяло повторил то, что велели. Ему показалось, под серой поверхностью камня что-то полыхнуло – и сразу погасло.

– Теперь освободите ему одну руку. А, узнаю эти перчатки, – проговорил Освальд, стягивая одну с руки Генри. – Подарочек от Тиса? Знал бы ты, что творил тот, кто носил их, не взял бы. – И с этими словами Освальд вложил камень в ладонь Генри.

Камень сразу нагрелся и рассыпался в пепел, а пепел впитался в землю. И прежде чем Генри успел попросить его об этом, Освальд поймал огненно-белый, набухший шар. Шар как раз пытался взобраться Свану на грудь, тот скулил и трясся, давясь слезами. Когда Освальд убрал шар в круглый ящик и захлопнул крышку, Сван недоверчиво поднял глаза, и по его взгляду Генри понял: толстяк уже потерял надежду, решил, что это никогда не закончится и он умрет прямо здесь, на поляне.

Генри сжал зубы и отвернулся. Руку без перчатки он неловко держал на весу, чтобы ни к чему не прикоснуться.

В прошлый раз твари появились только через пару часов, и Генри смутно надеялся, что сейчас будет так же, а он пока успеет что-нибудь придумать. Но те сразу начали откапываться из-под земли, и Освальд покачал головой:

– Раз они пришли сразу, значит, ты не просто напуган, ты в ужасе. Какая похвальная сдержанность. Я даже не заметил. Терпеть не могу криков, слез и прочего шума. Моя армия в этом смысле – образец порядка.

Генри хмуро оглядел лица людей в черных доспехах. Они толпились вокруг, равнодушно глядя перед собой. С тех пор как они зашли сюда, у них не дернулся ни один мускул на лице.

Твари замерли: семь огненных животных, впереди – волк. И Генри каким-то смутным чутьем понял, что Освальд улыбается.

– Сожгите вон тот дом дотла, – сказал он.

Генри будто очнулся.

– Нет! Стоять! – выдавил он, впервые попытавшись дернуться. Но его крепко держали.

Твари развернулись и бросились к дому.

– Больше ты им не хозяин, – мягко сказал Освальд.

Отсюда Генри видел только крышу дома, и вокруг этой крыши вверх потянулся дым: черный, густой, заметный даже в ночном небе. Минуту спустя крыша уже горела, а потом провалилась под напором огня. Рокот и треск становились все громче, и дом рухнул с таким грохотом, что вздрогнула земля.

Генри показалось, что горло у него забито глиной, и он не может дышать.

– Пепел от старых домов приходится много раз просеивать, чтобы осталась чистая магия древних вещей, – спокойно объяснил Освальд, глядя на зарево. – Но это волшебный дом, набитый бесценной стариной. Можно будет сделать столько напитка, что хватит на все королевство. Обычный пожар сжигает не все, но в этих зверях – тот же огонь, что внутри тебя. Он уничтожает все на своем пути – металл, дерево, ткань, кость. Я мечтал сжечь Дом всех вещей триста лет. Спасибо, что помог.

Пока он говорил, шум стих, пламя потухло – оно проглотило дом меньше чем за пять минут. Твари вернулись – теперь они горели ярче – и склонили головы перед Освальдом.

– Ну, вот и все, больше мне ничего не нужно. Кроме одного. – Освальд подошел и, оттеснив своего человека, вдруг сдернул с Генри вторую перчатку, а потом отошел и повернулся к тварям: – Окружите этих людей. Попробуют ускользнуть – сожгите.

Твари расселись кольцом вокруг Генри и его стражников.

– Теперь вы, – обратился к ним Освальд. – Отпустите его и встаньте.

Генри поднялся и мельком взглянул на тех, кто окружал его: судя по бородам и полуистлевшей одежде, все они были из башни, а не из сожженных деревень. Одного Генри даже узнал – огромный детина с зеленой лентой в волосах. Потом снова раздался голос невидимого теперь Освальда – твари горели так ярко, что все за пределами круга терялось в темноте.

– А теперь убейте человека без доспехов.

И все пятеро повернулись к Генри.

До него только через секунду дошло, насколько все плохо. Он не мог сбежать: твари сидели вокруг плотным кольцом, круг был не шире пяти шагов. Все воины были вооружены, а у него не было даже ножа. Только голые руки.

Все пятеро разом бросились на него, и Генри ушел в сторону, рванулся к огненному волку и коснулся его. Пальцы обожгло болью, а волк щелкнул зубами рядом с его ухом, и Генри бросился назад. Значит, теперь огонь тварей действует и на него тоже. Он пытался сосредоточиться, дышать глубже, видеть ясно, но паника оглушала его. В голове было пусто, словно он разом забыл, как надо драться, и Генри неуклюже отбивался, перекатывался. Слишком много времени уходило на то, чтобы рассчитывать удары и бить только по тем местам, что защищены одеждой. Он уже чувствовал: против пятерых у него нет шансов.

Отец говорил ему, что все на свете существа похожи: люди, кролики, лисы. Все живут, чтобы выжить, нет цели выше, чем эта. И даже сейчас, когда в голове все было словно разодрано на клочки, инстинкт вел его, помогал вовремя уклоняться от ударов, спасать свою жизнь. Но долго так не могло продолжаться: двое схватили его за руки, третий ударил по ногам, чтобы он потерял равновесие, и человек с лентой занес дубинку. Он целился в голову, и Генри даже подумать не успел: выкрутил из захвата руки, едва не выбив себе суставы, нырнул под дубинку, бросился на здоровяка, толкнул в грудь и повалил на землю. Тот перекатился, подминая Генри под себя, и инстинкт сработал быстрее, чем мысли.

Его будто окатило огнем, огонь проник в каждую кость, каждую каплю крови с такой силой, что потемнело в глазах, а когда прояснилось, он понял, что с рычанием держит воина за шею, и его руки касаются голой кожи.

Воин дернулся всем телом, секунду на Генри смотрел ясный, испуганный взгляд, потом глаза закатились, пульс под руками бился все медленнее, и Генри заставил себя оторвать от человека руки, откатиться назад и вскочил, чтобы обезвредить остальных. Те даже расположение еще не сменили, значит, прошло не больше пары секунд. В голове было ясно и пусто, огонь пел внутри его, повторял, что его теперь не остановить, – и Генри неторопливо коснулся голой шеи второго воина, просто чтобы проверить. Тот сразу осел на землю, и Генри прикоснулся к третьему, неспешно увернулся от ножа четвертого, ударил пятого ногой в живот и одновременно коснулся обоих.

Он выпрямился, глядя на пять тел у своих ног. Все они дышали – он видел, как вздымается у них грудь, как двигаются глаза под веками, – вот только лица были белые как снег. На шее у каждого краснел ожог. Генри оторвал от них взгляд, услышав мерные, позвякивающие хлопки – и понял, что огненные твари уже не окружают его. Перед ним стоял Освальд и неспешно бил ладонью о ладонь.

– Прекрасно, – тихо проговорил он. Твари покорно сидели за его спиной, сбившись вместе. – Я подумал было, что погорячился и пяти человек многовато, но теперь понимаю, что можно было выставить против тебя и десять.

Генри медленно перевел взгляд на остальных пленных: те смотрели на него так же, как люди на ярмарке, когда с него сорвали маску.

Как на зверя.

Но он не мог заставить себя подумать об этом как следует, его затапливало такое наслаждение, будто каждый клочок кожи пел, и внутри была бесконечность. Он не чувствовал себя лучше никогда в жизни.

– Думал, сможешь жить, просто забыв про свой дар? – негромко спросил Освальд. – Посмотрим, как это тебе удастся теперь. Ты вступил в силу. А вы, детки, в глубине души всегда знали, кто он такой. Он вам не друг. Он создан, чтобы уничтожать все на своем пути, так что будьте осторожны. Играть с волком – плохая идея. Впрочем, они тебе тоже не друзья, зря ты им доверял. Надеюсь, больше не повторишь такой ошибки.

По лицам всех четверых Генри видел: они думают, что Освальд сейчас убьет их, но Генри знал, что этого не будет.

– Ну, удачного вам похода, – подтверждая его догадки, сказал Освальд. – Не буду мешать. Думаю, мои люди уже закончили собирать пепел, так что мне пора. И Генри… – Освальд подошел к нему, и голос его стал почти ласковым: – Это не наказание, это подарок. Ты ведь хотел вернуть Сердце, чтобы у каждого был дар, верно? Так прими свой. И знай: другие отвернутся от тебя, но я всегда тебе рад. А теперь – все за мной! И заберите этих пятерых.

Он неспешно пошел к двери, ведущей из сада в лес. Люди в черных доспехах потянулись за ним, тех, кто лежал на земле, подняли и унесли. Огненные твари шли следом. Там, где они проходили, на земле оставался широкий пепельный след.

Первым поднялся Джетт. Он шатнулся, но устоял на ногах, хотя ноги эти – и больная, и здоровая, – заметно дрожали. Вслед за ним начали вставать остальные. Генри все ждал, что предатель выдаст себя хоть движением, но все выглядели одинаково испуганными и бледными, бродили по поляне, сами, кажется, не понимая зачем. Сван держался рядом с Хью, едва не путаясь у него под ногами, Хью еле слышно огрызался, Агата бесконечно терла ладони друг о друга, будто замерзла, Джетт пинал носком сапога осколки посуды с таким видом, словно это невероятно важное занятие.

Генри, двигаясь медленно, будто под водой, отыскал свои перчатки и долго смотрел на них, так долго, что не заметил, когда перчатки упали обратно на землю. Он стоял, уставившись на собственные руки, – на вид такие же, как обычно, только под кожей теперь горел оглушительный, искрящийся, до дрожи приятный жар.

Тут перчатки снова оказались перед ним, и Генри увидел, что Агата стоит, сжимая их в руке. Он взял их, Агата тут же отошла, но в ту секунду, пока она стояла рядом, Генри с трудом подавил желание схватить ее за голое запястье и сжать. Вместо этого он, глядя прямо перед собой и пытаясь не думать про невыносимый зуд в руках, натянул перчатки. Краски вокруг казались какими-то размазанными, нечеткими, будто оплывали.

Он дышал глубоко и медленно и все ждал, когда придет спокойствие, но вместо него пришла удушающая ярость, она нахлынула из ниоткуда, окатила его и исчезла, а очнувшись, он понял, что стоит посреди усыпанной осколками поляны один. Догадаться, где остальные, было нетрудно, и он отправился за ними. Ноги мягко вдавливались во что-то воздушно-розовое, и, присмотревшись, Генри понял, что это лепестки. Все цветы с деревьев опали – теперь небо подпирали безжизненные, черные ветки.

Потом он наступил на что-то твердое. Под лепестками он не сразу разглядел: фигурка ферзя, слепленная из двух половинок, вдавилась в землю черной стороной вверх.

Генри хотел оставить ее там, где лежала, но почему-то не смог и спрятал в карман.

Там, где раньше стоял дом, теперь был только обгорелый пол из сплетенных ветвей, серый от остатков аккуратно собранного пепла. Скриплеры сидели вокруг так неподвижно, что если б Генри не знал, что они живые, принял бы их за пни. Они будто не замечали людей, стоящих рядом. Листья на головах пожухли, ветки обвисли.

– Кто это сделал? – негромко спросил Генри.

Воздух здесь был таким раскаленным, что он едва мог дышать. Все вздрогнули, будто не ждали, что он еще способен говорить. Когда Агата начала писать на табличке, Генри уже решил, что это признание. Но вот она подняла табличку, и он разочарованно прочел: «Надо идти дальше».

– Тебя не спросили, замарашка! – взъярился Хью. – Это же ты Освальду дверь открыла?

Агата качнула головой и ткнула в сторону Хью.

– Я? – взвился тот. – Да ты не в себе! Зачем мне это надо?

«Ты завидовал ему», – кивнув на Генри, написала Агата.

– Чудищу? – Хью дробно, неуверенно рассмеялся. – Да ты хоть знаешь, кто я такой? Я сын старейшины Хейверхилла, с чего мне ему завидовать?

Агата не отводила от Хью тяжелого взгляда, но тот сдаваться не собирался:

– Тогда это ты, жулик. Чего еще от тебя ждать?

Джетт равнодушно пожал плечами:

– У меня в жизни не было лучшей недели. Думаешь, я бы стал после этого прислуживать железному уроду?

– Сван? – подозрительно спросил Хью.

Тот мелко замотал головой.

– Не хочется этого говорить, но я согласен с Хью. – Джетт устало повернулся к Агате. – Ты сказала, что оставляла предметы для скриплеров под стеной и никогда не бывала внутри. Тогда откуда ты знала, что у них над входом нарисован бант?

Агата рассерженно открыла рот и шевельнула губами, будто забыла, что не может говорить. Потом вспомнила, достала табличку и занесла над ней уголь с таким видом, будто хотела написать длинную речь, но потом быстро нацарапала с такой силой, что чуть не продавила табличку насквозь: «Это не я. Один из вас».

Все четверо посмотрели друг на друга так, словно им разом пришла в голову одна и та же мысль. Озвучил ее Хью.

– А что, если это ты сам сделал? – Он повернулся к Генри, храбро встретил его взгляд и тут же, не выдержав, отвел глаза. – Мало ли чего от тебя ждать можно…

– Слушайте, мы ничего не добьемся, если будем стоять и тыкать друг в друга пальцем, – перебил Джетт. – Пора найти карту и выбираться отсюда.

Агата снова подняла табличку: «Надо идти дальше», а потом достала из кармана платья карту, – видимо, подобрала с земли. Когда Хью потянулся к ней, Агата проворно спрятала ее за спину.

– Отдай карту Генри, – ровным голосом сказал Джетт.

Хью рассмеялся:

– Ему? Ты что, не видел, что он сделал? Он только тронул их, и пять человек повалились как подкошенные. А до этого? Этот железный гад издевался над нами, а он сидел и смотрел.

– Он нам жизнь спас.

– Ага, конечно. Я думал, у меня голова от боли взорвется, я вот сейчас вспомнил – и взмок весь! В общем, так: если идем дальше, главным буду я. Дай карту.

Агата покачала головой, и Хью подошел ближе.

– Как бы ты ни строила из себя важную персону и ни глядела на меня как на жука, ты – всего лишь девчонка, а нас четверо, и главный – я. Быстро давай мне карту, или пожалеешь.

Ее взгляд полыхнул такой злостью, что Хью попятился, но тут Агата протянула ему карту.

– А теперь пошли. Эти гады затоптали все мои вещи, – напряженно пробормотал Хью и бросился собирать перевернутые корзины. – Такое одеяло загубили! Одни лохмотья остались.

Он запихнул остатки одеяла в корзину и, подхватив свое, местами обугленное имущество, двинулся к выходу. Сван бросился за ним, остальные тоже, а Генри все стоял, глядя на скриплеров.

– Пал, ты здесь? – негромко спросил он.

Все скриплеры тоскливо повернулись к нему, но никто не ответил. Они казались совершенно одинаковыми, зубчатого ободка ни на ком не было, и Генри, не оглядываясь, пошел к выходу.

* * *

Одно стало ясно сразу: картой Хью пользоваться не умел. Генри безжизненно подумал, что им надо на юго-восток, а они сейчас явно идут на север, и Агата наконец это поняла. Она вырвала у Хью карту и повела всех в другую сторону. Хью скривился, но не возразил – полчаса в темном лесу, кажется, отбили у него охоту спорить.

Впрочем, Агата тоже скоро потеряла направление: ночь была темная, месяц светил едва заметно. Генри шел сзади, шагах в десяти от остальных – его так старались избегать, что он решил упростить им задачу. Он вдруг подумал, что, оказывается, настоящее одиночество – это когда ты рядом с людьми, которые даже смотреть на тебя не хотят. Впрочем, мысль была вялой, она едва пробивалась сквозь жар. На смену восторгу от собственной силы пришла тяжелая, болезненная усталость. Руки горели, лоб пылал, язык словно распух и заполнил весь рот.

– Вы не туда идете, – глухо сказал Генри, когда ему надоело тащиться не в ту сторону, едва не валясь с ног.

Все подскочили так, будто забыли о его присутствии.

– Давайте утром разберемся, – притворно бодрым голосом сказал Джетт, когда молчание стало невыносимым. – А сейчас – привал. Костер будем разводить?

– С меня огня на сегодня хватило, – проворчал Хью и растянулся под деревом, укрывшись сразу двумя одеялами.

Генри сел шагах в пяти от остальных, плотнее вжался спиной в дерево, чувствуя, как изгибы толстой коры давят на кожу – маленькая, почти приятная отвлекающая боль. Он закрыл глаза, чтобы не видеть голые остовы деревьев, блеклый лунный свет, мелкие, острые звезды – ничего больше не видеть и не слышать, – а очнулся от того, что на лоб ему шлепнулось что-то мокрое и холодное. Генри скинул это с себя и открыл глаза.

Джетт подобрал с земли полотенце – теперь на него налипли комья земли и мелкие ветки, – отряхнул и протянул снова.

– Положи на лоб, помогает, – сказал он. – У тебя жар. Ты во сне дергаешься как ненормальный. – Он помолчал и зачем-то прибавил: – Мы ручей нашли.

Генри долго глядел на полотенце, потом взял и с силой вытер лицо, прижал к губам, высасывая воду, – нестерпимо хотелось пить, но просить он не хотел, а встать не мог. Потом бросил полотенце на землю и отвернулся, привалившись виском к стволу.

– Тебе ведь уже лучше, да? – спросил Джетт. Голос доносился издалека, будто ветер разметал его на сотни частей.

– Мне не будет лучше. – Собственные слова тоже звучали как-то неправильно, как будто их произносили чужие губы на его лице.

Он не слышал, как Джетт ушел, потому что снова уснул. А проснулся от голоса – уже другого, бодрого и взволнованного, и слышать его здесь было так странно, что Генри открыл глаза. Веки двигались тяжело, как чугунные.

– Как вас много! Я смотрю, ты обзавелся друзьями, Генри. Еле тебя нашел, птицы помогли, – сказал Тис. Его лицо Генри видел ясно: ночь уже почти кончилась, приближался рассвет. – У меня две новости, плохая и хорошая. С какой начать?

Он подождал ответа, но Генри не произнес ни слова; огонь словно давил ему на язык, твердил: «Тебе не надо больше разговаривать, слова для тех, кто слаб, для обычных людей, ты не такой, совсем не такой».

– Пожалуй, начну с хорошей, – продолжил Тис. – Отряд посланников не погиб.

Генри закрыл глаза. Огонь внутри сказал, что его это не интересует.

– …Освальд отозвал своих людей, так что все пятьдесят посланников из отряда поиска живы и здоровы. Генри, я хоть когда-нибудь услышу от тебя «ура»? Ты же сам за них волновался! Ладно, раз ты так, перехожу к плохой новости. Я говорил с королем. Сначала он не поверил, что я волшебник, а когда я показал ему, на что способен, перепугался так, будто он король не волшебной страны, а какой-то другой. Я объяснил упрямцу, что все силы надо направить на борьбу с Освальдом, но эта бездарность вбила себе в голову, что Генри – худшая угроза, и теперь все пятьдесят посланников ищут его. Я выяснил, что есть и другие посланники – отряд наказаний, – и просил отправить их на борьбу с Освальдом, но король отказался отпустить их из столицы. Сказал, что ему спокойнее, когда они поблизости. Вот болван!

– Мне надоело тебя слушать, – выдавил Генри. – Уходи.

Слова неудобно перекатывались во рту, будто огонь, все так же мучительно ярко сияющий внутри, выталкивал их из него, будто у огня теперь было свое право голоса.

– Да что с тобой сегодня, дружок? – Тис подошел ближе.

Генри чувствовал его присутствие даже с закрытыми глазами.

Тис опустился на колени, взял его за плечи, встряхнул, и Генри едва сдержался, чтобы не оттолкнуть его. Огонь внутри говорил ему схватить старика за шею. В нем много сил, и огонь насытится, разгорится сильнее.

И тут руки Тиса разжались сами.

– Скажите мне, что он этого не делал, – глухим, незнакомым голосом произнес он.

Повисло тяжелое молчание. Потом Генри услышал голос Джетта:

– Вы ведь волшебник, вы же можете привести его в чувство, да?

– Нет. Если бы это было заклятие, я мог бы его снять. Но это – часть его природы. Внутри разрушителя, пока он растет, дар огня хранится, как в стеклянном сосуде, – обладатель дара чувствует только его отголоски. Но если он тронет человека, сосуд разобьется, и его нельзя собрать назад. Прости, Генри, я ничего не могу сделать. То же самое было с… с другим разрушителем. Я знал, знал, что выбор Барса несовершенен. Ты не можешь идти дальше. Я заберу тебя с собой, помещу в безопасное место, где ты не сможешь навредить себе и другим.

Генри почувствовал, как к нему приближается рука, – движение тепла в воздухе – и рванулся в сторону, распахивая глаза. Бледный предутренний свет ударил по ним так, что он едва не зажмурился. Ему хотелось сказать: «Один из них меня предал», и «Дом всех вещей разрушен», и «Я не знаю, что мне делать», и жалкое, детское «Помоги мне».

– Не подходи ко мне, старик, – глухо произнес он, чувствуя, как неловко двигаются губы.

Заботливое старое лицо Тиса казалось таким расстроенным, что на секунду Генри почти поверил: тот хочет помочь. Но огонь знал: его хотят заключить в клетку, и дело тут не в Генри, он – просто оболочка, он не имеет никакого значения, а вот огонь должен остаться на свободе.

Генри отодвинулся дальше.

– Впрочем, это не поможет, – рассеянно уронил Тис, во все глаза глядя на него. Остальные толпились у старика за спиной. – Он вступил в силу, и его теперь не удержат ни стены, ни цепи. То, что внутри его, жаждет стать сильнее, а силу ему может дать только прикосновение к людям.

– И что нам делать? – звенящим голосом спросил Джетт.

– Я не знаю. – Сейчас Тис казался усталым, сгорбленным старцем. – Все повторяется, я слишком стар для такого. Мне нечем вас утешить.

– Вы нам что, не поможете? – неверяще переспросил Джетт.

На лице Тиса проступила грустная, безнадежная улыбка.

– Сейчас не спасут ни кошки, ни конфеты. Простите, я переволновался. Мне надо немного отдохнуть.

В следующую секунду он исчез, и на поляне будто стало холоднее.

Генри медленно втянул воздух. Было уже почти утро, птицы пели, щелкали в блеклом небе – навязчивый, раздражающий звук. Генри повернулся к людям – те сгрудились плотно, как испуганная стая. Сван жался к плечу Хью, как несмышленый детеныш к матери. Агата смотрела на Генри тяжелым, строгим взглядом. Джетт привалился к дереву в какой-то сломанной, неуклюжей позе. Генри скользнул взглядом по лицам и равнодушно отметил: все бледные, с запавшими глазами. Они не спали. Не спали, потому что боялись его.

– Мы все обсудили и проголосовали, – негромко сказал Хью, глядя себе под ноги. – Сердце надо найти. Но без тебя. Ты опасен, а мы не можем вечно тебя сторожить. Ты бы на себя посмотрел – даже волшебник от тебя отказался. А мы должны держаться вместе.

Генри сглотнул. Он хотел сказать: «Это же из-за вас я сломал камень», но голос огня шептал ему, что это уже не важно, что они, все четверо, больше не имеют значения.

– Как хотите. Но вы не дойдете без меня, – сказал огонь его губами.

– Это с тобой мы не дойдем, – ответил Хью. – У нас есть карта. Пройдем испытание, а там будет новая подсказка.

– Мы долго спорили, – еле слышно прибавил Сван. – Хью прав.

Генри поднялся во весь рост, и все отпрянули, хотя он стоял в пяти шагах от них.

– Вы жалкие неудачники. Вы бы ни одного испытания не прошли без меня. Я пройду остальные сам. Карту можете оставить себе, я ее запомнил, – сказал огонь. – В следующий раз, когда встретимся, вы будете мне врагами, так что держитесь подальше. Это я – избранный. Такие, как вы, не побеждают.

Он развернулся и пошел вперед, отпихивая с дороги ветки. Усталости больше не было, тело казалось легким, будто налилось силой, и он шагал, даже не чувствуя собственного веса. Когда кто-то назвал его по имени, он не обернулся, как будто оно больше ему не принадлежало, но имя повторяли снова и снова, и он нехотя остановился.

Джетт стоял, упираясь в колени руками. Лоб у него был мокрый, кажется, он мчался за ним довольно долго.

– Я голосовал против. Но их трое, их больше. Пусть катятся куда хотят, я пойду с тобой. Только погоди, не лети так.

– А что, если это ты открыл Освальду дверь? – произнес Генри, и Джетт, нахмурившись, шагнул ближе.

– Я же просто хочу помочь. Один ты не справишься.

Генри приподнял брови.

– Я не справлюсь один? – спросил огонь. Ему было смешно. – Следи за языком, калека. И убирайся, откуда пришел.

Джетт безрадостно усмехнулся:

– Паршиво все кончается, да? Слушай, я кое-что украл у Освальда. Он, перед тем как уйти, так близко стоял, и я не удержался.

Он вытащил из кармана шкатулку секретов и бросил Генри. Тот проследил за тем, как она летит, не сделав ни одного движения.

– Не знаю, чем все кончится, но это – твое. Береги себя, приятель, – негромко сказал Джетт и побрел прочь, спотыкаясь о ветки.

На секунду Генри захотелось остановить его, но огонь сказал, что это бессмысленно: незачем тащить за собой того, из-за кого придется медленно идти. Напрасно потраченное время.

Генри поднял шкатулку. Она была невесомой, приятно холодной. Он положил ее в карман – и на секунду огонь словно отступил, но вернулся снова, стоило Генри разжать пальцы. Он пошел дальше не разбирая дороги, туда, где поднималось красное рассветное солнце. Дышалось легко, и он прекрасно себя чувствовал, но что-то смутно беспокоило его. Потом он понял, в чем дело: ткань неприятно давила на ладони.

Генри снял перчатки и положил в карман. Огонь сказал, что они больше не нужны.

Глава 11

Чувство бури

Это было прекрасное утро: солнечный свет, до боли резавший глаза на восходе, растворился в тяжелых, низких облаках, и все вокруг стало приятно-серым. Генри спокойно шагал вперед. Ноги будто сами знали, куда идти, и никогда еще он не чувствовал себя в такой безопасности. Больше нечего бояться, никто больше не причинит ему вреда. Он дойдет до четвертого испытания быстрее этих жалких слабаков – где им тягаться с ним. А когда Сердце будет найдено, можно будет подумать и о том, как наказать предателя, да и всех остальных тоже – как они посмели выгнать его? Генри снова и снова перекатывал в голове имена. Он умен, он разберется, кто из них оставил под дверью записку, надо просто подумать.

Хью? Жадный, грубый, он завидовал ему, его силе. Или Сван? Что, если он не такой уж наивный? А может, они вместе? Сначала невесть откуда оказались на постоялом дворе, потом у стен башни и в Ледяном лесу. Слишком умно для дурачков. Что, если Освальд помогал им?

Или Агата. Почему она так испугалась, когда они пришли к ней, а потом сразу взялась им помогать? Что, если она хотела попасть в Дом всех вещей, но не могла сделать это одна? Да он даже не знает точно, немая ли она! Вдруг это просто притворство, чтобы не отвечать на неудобные вопросы? И еще, Джетт был прав: откуда она могла знать про бант?

Джетт. Об этом думать не хотелось, но что, если он тоже не случайно оказался на постоялом дворе? Лживый, трусливый тип, мало ли чего от него ждать.

Мысли были безболезненные, спокойные, они приятно попадали в ритм шагов, но что-то Генри тревожило, и постепенно он понял: небо. Темно-серые тучи нависали все тяжелее, и мысль о дожде почему-то выводила его из себя.

Потом деревья расступились, и за ними оказалась незнакомая деревня. Генри нахмурился, странная мысль проступила в голове – с трудом, будто пробиваясь сквозь туман, – он не знал, с чего решил идти именно сюда. Он попытался вспомнить карту и вдруг понял, что не помнит ее вообще, она изгладилась из памяти, будто ее никогда там не было. Пару секунд это серьезно его беспокоило, но потом по телу прокатилось тепло, и голос огня мягко зашептал: «Я выведу тебя, я знаю, куда тебе нужно. Но перед походом хорошо бы немного подкрепиться, просто дай мне кое-что найти».

* * *

Когда Генри очнулся, он стоял, прижимаясь к ставням хлипкого дома, и через щель глядел внутрь. Он был на пустой улице в незнакомом месте; это напугало его, но тепло внутри, бесконечное, убаюкивающее тепло, говорило: все хорошо, в доме люди, окна и двери заперты, но тебе ведь не нужны двери. Генри почувствовал, что прижимает ладонь к стене, вокруг нее расползался жар, прожигая в стене дыру, и в памяти вспыхнула Башня загадок – непрошеное, болезненное воспоминание. Генри отшатнулся, сжал кулак – кожа была влажная, ледяная, и этот холод разбудил в его памяти что-то еще. Королева льда, ее рука около его лица… Королева сказала: «Однажды этот огонь вырвется наружу. Освальд сделает все, чтобы погубить тебя». Слова эти прозвучали так ясно, будто она говорила ему в самое ухо. Как он вообще здесь оказался? Надо искать Сердце, надо идти к четвертому испытанию.

А небо давило на землю все сильнее, так тяжело, будто выталкивало своим весом воздух. Генри помотал головой и заставил себя отойти от окна, изо всех сил держась за мысль о карте. Он снова попытался вспомнить ее, но огонь злился, утягивал его в жаркое, душное забытье.

Когда Генри снова пришел в себя, он был в лесу, и на секунду его пронзила ужасная мысль: что, если он все же залез к людям и не помнит этого? Но огонь по-прежнему был недоволен, он твердил: «Дай мне то, что я хочу, почему ты не слушаешься?»

Неподалеку журчал ручей. Генри пошел к нему, опустился на колени и протянул к воде трясущиеся руки, но так и не донес. При одной мысли о воде его окатило непонятным страхом, и он отполз подальше, свернулся на земле. Горло свело судорогой, он не смог бы сглотнуть, даже если бы воду поднесли прямо к губам. Надо просто отдохнуть, и он все решит. На этот раз огонь был согласен, погладил его теплом: «Отдохни, ты молодец, я все устрою» – и Генри послушно закрыл глаза.

* * *

Он очнулся и понял, что в десяти шагах от него через лес пробираются люди: двое взрослых, увешанных мешками и корзинами, и детеныш лет четырех. Генри следовал за ними, бесшумно перебегая от дерева к дереву. Зачем люди повсюду таскают за собой вещи? Огонь снова надавил ему на веки, сказал: «Спи, я справлюсь».

В следующий раз Генри пришел в себя от пронзительного вопля. Он поднял голову и увидел: кричала женщина. Она прижимала к себе детеныша, а он сам, придавив к земле мужчину, пытался схватить его за шею, тот отбивался – он был крупный и сильный, – а Генри слишком странно себя чувствовал, чтобы драться как следует. Он дернулся назад, выпуская мужчину, отполз, уперся спиной в дерево и не сразу разобрал, что женщина говорит с ним:

– …Хочешь, возьми наши вещи? Все вещи…

Генри бессмысленно уставился на нее. Зачем ему вещи? Он вцепился в землю обеими руками, но даже она не терпела его прикосновений, проходила сквозь пальцы, превращаясь в пепел.

– …знаем, кто ты. Твой хозяин шел в нашу деревню, мы успели сбежать, а другие сами вышли сдаваться. Все напуганы. В ближайшем отсюда городе устроили штаб посланников. Они ищут тебя, так что не ходи туда, видишь, мы предупредили, мы хотим помочь, только не трогай нас, мы не скажем посланникам, что видели тебя, клянусь, мы не скажем.

Голос ее то приближался, то удалялся. Огонь услышал: посланники близко, они захотят посадить его в клетку. В город путь закрыт, надо будет обойти его как можно дальше. Женщина продолжала что-то говорить, мужчина молчал, остановившимся от ужаса взглядом уставившись на Генри. Ребенок напуганным не выглядел. Мать держала его за ворот, а он тянулся к лежавшей на земле шишке.

Генри встал, держась за дерево, и побрел прочь. Что-то внутри его хотело, чтобы люди набросились на него со спины, но те даже не двинулись, он чувствовал, как их тепло удаляется от него, остается позади. А тучи давили все тяжелее, набухали обещанием воды, от которой никуда не скрыться. Генри опустился на землю: ноги сводило, будто он решил зимой искупаться в горной реке. Ветер выл, трепал деревья, где-то птицы хлопали крыльями. Генри зажал уши, чтобы не слышать всего этого, ему хотелось убить птиц, уничтожить деревья, разодрать в клочки эту уродливую тучу на небе, чтобы было темно, тепло и тихо. Но вместо этого он скорчился на земле, вдавливая ногти в ладони. Нужно найти Сердце, немедленно, он должен идти, это все наверняка закончится, если он найдет Сердце. «Это не закончится, – сказал огонь. – Теперь я – это ты».

Генри сжал зубы и сел. Надо поесть, вот что. Просто нормально поесть, поймать зверя, развести костер. Оружия нет, но оно больше не нужно. «Ладно, – сказал огонь. – Если хочешь, поешь, вдруг станешь разумным, станешь сговорчивым. Успокойся, я не обману тебя – мы ведь не враги друг другу. Просто отдохни, я все сделаю».

Какое-то время спустя Генри сидел у костра, который не помнил, как развел, и жадно ел зажаренного зайца, которого не помнил, как поймал. А огонь повторял: «Видишь, я забочусь о тебе, я накормил тебя, теперь твоя очередь. Мне нужно туда, где люди». Генри покачал головой и начал затаптывать костер. Угрожающее, налитое водой небо словно навалилось ему на спину.

Генри сунул руки в карманы, чтобы согреться, и пальцы левой натолкнулись на что-то прохладное. Он отдернул руку, но шкатулка даже не нагрелась, и он осторожно вытащил ее, сжал сильнее – и в голове вдруг прояснилось окончательно, впервые за день. Генри ошалело огляделся. Вокруг были усыпанные мелкими почками деревья с серебристо-серой корой, и его вдруг охватила необъяснимая уверенность: он был здесь раньше.

Он нетвердо пошел вперед, сам не зная куда, что-то непонятное вело его – не огонь и не память. Деревья редели, и среди них Генри увидел нечто странное. Посреди поляны возвышалась глыба темного камня, а на ней стояла человеческая фигура, тоже каменная. Она была вырезана неумело, наспех: мужчина с грубыми чертами лица стоял, сжимая что-то в поднятой вверх руке. Потом Генри разглядел у его ног силуэт второго человека – сгорбленного, едва выступающего из камня. А внизу шла надпись: «Здесь была деревня, которую разрушитель уничтожил вместе с людьми – и с моей семьей».

На секунду Генри решил, что высокий каменный человек и есть разрушитель, но потом понял: нет, это Сивард, и в правой руке у него – Сердце. Разрушитель был безликой побежденной фигурой у его ног.

«Везде этот Сивард, – прошептал огонь. Генри все еще держал шкатулку, но она больше не заглушала голос огня. – Сиварду все так легко давалось. Если б он знал, каково тебе. Он даже понятия не имел. Высокомерный прекрасный герой, совершенство, все его любили. Разве трудно такому побеждать? Родись он таким, как его враг, – что бы он тогда запел? Легко быть хорошим. Легко быть любимым. Вот бы его на твое место».

Генри долго стоял, глядя на каменное лицо Сиварда, и наконец ему подумалось: «Что, если шкатулка откроется здесь?» Он попытался открыть ее, но она была все так же наглухо запечатана. Генри ударил ее о памятник, потом еще раз и еще, надеясь, что крышка отлетит, бил снова и снова, а потом отшвырнул и обхватил каменный кулак, сжимающий Сердце.

Он смотрел, как зола ползет по Сиварду. Она проглотила лицо, надпись, сгорбленную фигуру у подножия. Генри держал руку, пока каменные люди не осыпались ему под ноги кучей пепла. Раньше он всегда чувствовал облегчение, уничтожая хоть что-то – камень, кусок дерева. Но не теперь. Этого было мало. Нужно было немедленно отыскать людей.

– Тис, – с трудом разжимая челюсти, пробормотал он, – помоги мне. Мне надо поговорить. Помоги мне.

«Наверняка он тебя слышит, – услужливо подсказал огонь. – Просто никто не хочет помогать такому, как ты».

Генри пнул ближайшее дерево с такой силой, что оно вздрогнуло.

– Ты должен мне помочь! – заорал он. От ярости у него потемнело в глазах, и он ударил по дереву еще раз. Ногой, потом кулаком, бил его, пока оно не упало. – Ты меня втянул! Ты и твой Барс! Вы обязаны мне помочь!

«Никто не придет, – напевал огонь. – Ты никому не нужен такой, как теперь. Только мне».

* * *

Он проснулся, сел рывком – и понял сразу две вещи. Первое: наступила ночь. И второе: прямо перед ним – чье-то лицо.

Лицо было маленькое, а место – незнакомое. Генри дико огляделся и понял, что сидит под раскидистой елью на вершине холма, припав к земле и вытянув вперед руку, и эта рука замерла в воздухе напротив круглого детского лица. Под елью был потухший костер, рядом спали мужчина и женщина – те самые, которых он едва не поймал в лесу. «Надо быть идиотами, чтобы после такого устроиться на ночлег, не оставив часового», – устало подумал Генри. И мысль была его собственная.

Огонь досадливо шипел: «Я был почти у цели, зачем ты очнулся именно сейчас?» Ребенок, приоткрыв рот от любопытства, смотрел на руку Генри, застывшую, как лапа совы, готовая схватить добычу. А потом вдруг рассмеялся, встал на четвереньки и точно так же протянул правую руку в сторону Генри. Теперь их пальцы почти соприкасались. Ребенок замер, вопросительно глядя на него, будто ждал, когда ему объяснят правила игры более подробно. Генри моргнул и резко отдернул руку. Ребенок сделал то же самое и опять засмеялся, и Генри тяжело опустился на землю, а ребенок в той же позе уселся напротив него, ожидая продолжения.

Генри чувствовал себя так, будто упал с утеса, переломал себе все кости, и теперь обломки этих костей пытаются прорвать кожу. Его трясло, он все пытался вдохнуть, но ничего не получалось, и он вдруг понял, что заплакал бы, если бы в теле осталось хоть немного воды. Ребенок, кажется, тоже так подумал. Он долго смотрел на него, уже без улыбки, а потом засунул руку в карман так глубоко, словно у него там был безразмерный мешок, в котором могло оказаться что угодно. Генри напрягся – вдруг у ребенка есть оружие, – но мальчик достал сложенный вчетверо платок в красную клетку и протянул ему. Генри бездумно взял, но, как только коснулся, по платку проползла огненная кромка, и секунду спустя он осыпался пеплом.

Генри был уверен, что ребенок сейчас закричит, но тот задумчиво поглядел на кучку пепла, порылся в другом кармане и достал второй платок – на этот раз в зеленую клетку.

Генри вытащил перчатки, надел, поморщившись от боли, – огонь будто пытался изнутри прогрызть ему ребра, – и взял платок. Ребенок, кажется, был даже разочарован тем, что его имущество не сгорело второй раз. Генри собирался уже вернуть платок. Он и сам не понимал, зачем взял его, но мальчик только помотал головой, глядя на платок так, что сразу становилось ясно: это далеко не самый любимый его предмет.

– Город? – тихо спросил Генри, указывая пальцем на огни далеко под холмом.

Мальчик кивнул.

Тут женщина пошевелилась, во сне зашарила рукой по земле, и Генри поднялся, отступая в лес. Ребенок помахал ему рукой, как будто ничего странного не произошло, вернулся к матери, забрался под ее руку и, кажется, немедленно уснул.

Генри, шатаясь, побрел в лес. Перчатки невыносимо давили на ладони, огонь визжал: «Сними!», и, чтобы отвлечься, Генри снова попытался вспомнить карту. И не смог. «Я ее забрал, – утомленно сказал огонь. – Накорми меня, тогда, может быть, верну». Генри зажмурился, пытаясь заставить себя сосредоточиться, – ничего. Память больше ему не подчинялась.

С неба упала холодная капля, коснулась его лба, и он вскрикнул, отдергиваясь. Вода – это мерзкий, холодный ужас. Генри заметался, пытаясь найти укрытие. Капли падали все чаще, огонь кричал: «Прячься, спасайся!» – и он забрался под вывороченные корни дерева, там было что-то похожее на заброшенную медвежью берлогу. Генри сжался, раскачиваясь из стороны в сторону. Ему казалось, что там, где его коснулась вода, до сих пор горит кожа.

А потом ему пришла мысль такой ясности, что он вскинул голову.

Если бы огонь полностью им управлял, он бы уже вытянул у кого-нибудь силы. Но они связаны: огонь зависит от Генри так же, как Генри теперь зависит от него. Огонь – враг, а чтобы победить врага, надо изучить его – так говорил отец. За день Генри дважды чувствовал, что огонь испуган: когда начался дождь и когда женщина упомянула посланников.

Он боится воды и клетки.

Генри не чувствовал ни рук, ни ног, судороги прокатывались по всему телу, моргать было трудно, дышать трудно, огонь вопил: «Ты – просто жалкая оболочка, не смей, я убью тебя, если сделаешь это!»

– Не убьешь, – выдавил Генри, едва шевеля онемевшими губами. – Ты – это я.

Он поднялся на ноги, как избитый старик с переломанными костями, и выбрался из берлоги.

Вода обрушилась сразу отовсюду, и это было невыносимо, но он все равно запрокинул лицо, ловя ртом воду и давясь ею – глотать он по-прежнему не мог.

Даже сейчас, в темноте и под проливным дождем, он не потерял умения находить дорогу в лесу. Постепенно он понял, что идет правильно, – земля клонилась вниз, он спускался с холма, тяжело переставляя ноги. Огонь тянул его назад, но все слабее с каждым шагом; он будто ушел в глубину, прячась от воды.

Спустившись с холма, Генри замер. Шкатулка. Он идиот – оставил ее на той поляне. Генри безнадежно сунул руку в карман, и пальцы привычно натолкнулись на прохладное дерево. Что-то ведь заставило его в беспамятстве подобрать ее. Это точно был не огонь, огню эта вещь ненавистна, а значит, его ведет и что-то еще, кроме огня.

К середине ночи Генри вошел в город – темный, будто съежившийся под дождем, – и постарался не думать о том, что за этими закрытыми ставнями спят люди, полные сил, которые так легко, так приятно забрать.

Он нашел то, что искал, на третьей от окраины улице: лист бумаги, прилепленный к стене дома. Его собственное лицо было едва различимо, уголь размазался от воды. Генри с трудом прочел: «…идели, обраща… площа». Это было все, что он хотел знать: «Если кто-то видел этого человека, обращайтесь к посланникам на главной площади».

Генри выбрал окно, за которым горел свет, и нетвердо постучал. Пальцы немели, подрагивали, он с трудом мог их сжать. Из-за ставен выглянула старая женщина, и по ее разом помертвевшему взгляду Генри понял: узнала. Она видела его портреты, еще когда они были сухими и невредимыми.

– Как пройти на площадь? – хрипло, едва узнавая собственный голос, спросил Генри.

Ткнув пальцем куда-то влево, она торопливо захлопнула ставни, и Генри пошел туда, куда она велела. Постепенно дома становились выше, и, побродив по улицам, он наткнулся на большую площадь. Над входом одного из домов висел лист бумаги, такой огромный, что надпись на нем еще не размылась до конца: «Временный штаб посланников».

Руки больше не слушались. Генри постучал в дверь головой и привалился к стене, ожидая, когда ему откроют.

Наконец послышались шаркающие, неторопливые шаги, и на крыльцо вышел заспанный мужчина в зеленой куртке с двумя рядами золотых пуговиц. На ярмарке Олдус Прайд был одет так же – значит, это особая одежда посланников.

Мужчина задумчиво уставился на гостя, явно пытаясь вспомнить, где видел его лицо, и Генри вздохнул. Если все посланники настолько же сообразительны, неудивительно, что он еще на свободе.

– Или пустите меня, – внятно сказал он, – или я уничтожу дверь и зайду сам.

Эти слова, кажется, вернули посланнику память – глаза у него расширились, рот сложился в букву «О», и в следующую секунду дверь захлопнулась у Генри перед носом. Он утомленно постучал снова.

На этот раз ответа пришлось ждать долго. Когда дверь наконец распахнулась, из дома выскочила целая толпа людей в зеленых куртках, все вооруженные до зубов. Одни принялись торопливо натягивать тетиву луков, другие – окружать Генри, все это выглядело так заполошно и беспорядочно, что Генри успел бы сбежать раз десять, если бы захотел.

– Стоять! – запоздало крикнул один из посланников и ткнул в сторону Генри чем-то вроде копья. – Именем короля вы арестованы!

Пока в голове было относительно ясно, Генри решил дать полезный совет:

– Не тяните, долго я не продержусь. Для начала свяжите мне руки и лучше за спиной. Ноги тоже надо связать, а то вырвусь.

На лицах посланников проступило такое выражение, будто заяц посреди леса начал объяснять им, как лучше его приготовить.

– Вы до утра так будете стоять? – терпеливо спросил Генри.

И кто-то наконец бросился на него сзади. Генри не учел одного: тело у него всегда отвечало на угрозу, прежде чем он успевал подумать. Он скинул посланника со спины, сам не понимая, что делает, потом ударил кого-то в живот, огонь внутри разгорался сильнее, забивал голову, как тлеющая пакля, знакомый голос крикнул: «Руки, болваны! Свяжите руки, он же сказал!» И наконец кто-то стянул ему запястья железной веревкой. Огонь яростно взвыл, забыв о воде, по-прежнему льющейся с неба, и Генри, ногой сбивая с дороги очередного врага, подумал: жалкие неумехи, он с ними справится, даже если в этот дом набились все пятьдесят посланников королевства.

Когда Генри пришел в себя, он сидел в большом зале с обшарпанными лиловыми стенами, а вокруг стояла толпа: мужчины разного возраста, все в зеленых куртках. Было их как раз человек пятьдесят, и все, кроме одного, направляли в лицо Генри оружие – стрелы, копья, ножи. Впереди всех, сложив на груди руки, стоял Олдус Прайд. Волосы у него потемнели и выпрямились от воды, и без шапки светлых кудрей он казался старше раза в два.

Генри на пробу дернулся – и одобрительно подумал, что хоть привязывать-то они умеют. Железо сковывало и ноги, и руки, но посланники, к счастью, этим не ограничились и примотали его к стулу веревкой так тщательно, что со стороны он был, кажется, похож на гусеницу. Олдус казался подозрительно спокойным, у остальных выражение лиц было где-то между решимостью и ужасом, говорить явно никто не собирался, и Генри решил начать сам. Слова слетали с губ на удивление легко, он уже и забыл, как это приятно – быть хозяином собственному языку.

– Вам же велено меня задержать, так? А что там по плану дальше? Убить меня? Посадить в клетку? Так приступайте.

Посланники недоуменно переглянулись. Олдус коротко потер рот и сказал то, что Генри ожидал услышать меньше всего:

– Вы ведь не с Освальдом, верно?

По комнате пронесся неодобрительный шепот. Генри вскинул брови.

– Он должен вас на руках носить, – пожал плечами Олдус. – А вы сидите тут, привязанный к стулу. Когда мне доложили, что вы пришли, я думал, вы нас всех убьете. Но вы тут не для этого, верно?

Один из людей прокашлялся:

– Господин Прайд, может, пора выезжать? Лучше бы его в Цитадель поскорее, пока не выкинул что-нибудь.

– Оставьте нас наедине, – медленно произнес Олдус.

Посланники зарокотали:

– Вы его взгляд видели? Он же бросится! Нельзя без охраны! Лучше в Цитадели его допросим!

– Будьте добры выйти и не беспокоить меня, сколько бы ни продолжался этот разговор, – отрезал Олдус.

Люди нерешительно потянулись к выходу, дверь закрылась, но шагов в коридоре не прозвучало, и Олдус, кажется, тоже это заметил. Он подошел к двери и распахнул ее так резко, что посланники чуть не ввалились обратно в комнату.

– Идите спать, господа. Если мне понадобится помощь, я позову, – вежливым, подчеркнуто дружелюбным голосом сказал Олдус.

Когда все разошлись, он плотно прикрыл дверь, взял с дивана шерстяное одеяло и набросил его Генри на плечи. Генри недоуменно поморщился – и вдруг понял, что одеяло пришлось кстати: его трясло, мокрая одежда липла к телу, а от ткани шло приятное тепло: наконец-то снаружи, а не изнутри. Олдус отошел к столу и задумчиво оглядел разложенные на нем предметы. Вытянув шею, Генри увидел монеты, платок в зеленую клетку, шкатулку секретов и черно-белую фигурку. Олдус поднял ферзя и обернулся к Генри:

– Это у вас от Пала, верно? И шкатулка тоже. Смогли открыть?

Генри покачал головой. Олдус смотрел на него явно не так, как положено смотреть на чудовище, и это беспокоило его больше, чем то, что он не может даже пальцем шевельнуть.

– Отвезите меня в эту вашу Цитадель. – Генри пожал было плечами, но почувствовал, что они тоже примотаны к спинке стула. – Только перчатки не снимайте. Когда довезете – тоже. И вообще, руки лучше не развязывать.

Олдус еле слышно вздохнул.

– Хотите воды, Генри? Вид у вас так себе.

– А я-то думал, с чего люди как-то странно на меня смотрят, – безучастно пробормотал Генри.

Олдус хмыкнул – все так же до странности дружелюбно, – налил из кувшина воды и поднес кружку к губам Генри. Тот мотнул головой, но кружка надавила сильнее, он попытался отпить – и тут же захрипел, отплевываясь. Олдус глотнул из той же кружки и пожал плечами.

– Никакого яда там нет, не бойтесь. Обычная вода. Попробуйте еще раз.

На этот раз Генри заставил себя проглотить – вкус был отвратительный. Но с каждым глотком становилось легче, он пил так жадно, что зубы стучали о край кружки, и как только вода закончилась, Олдус без всяких вопросов налил ему еще.

Когда кувшин опустел, Олдус в очередной раз подтвердил свое умение говорить то, чего не ждешь:

– Простите меня. Если бы в тот день я вел себя поумнее… Я все испортил. Упустил ларец с камнями да и вам помочь не смог.

Генри вытаращил глаза. Тот день слипся в его памяти в безобразный ком, он даже не сразу вспомнил, что это ему надо бы извиниться за то, что прострелил Олдусу руку – тот по-прежнему держал ее неподвижно.

Олдус проследил за его взглядом:

– Скоро пройдет. Я сам виноват, что напугал вас. А теперь давайте-ка поговорим о вашем даре. Как именно он работает?

– Я не знаю, – растерянно пробормотал Генри. – Вещи просто сгорают. Слушайте, чего вам надо? Везите меня в Цитадель.

– А может, разные предметы сгорают по-разному? Вы не пробовали это изучить? Уверен, не все так просто. Ладно, Генри, я понял: вы сейчас не в том состоянии, чтобы ясно мыслить. Так что просто расскажите мне обо всем, что с вами было, а я подумаю, что могу сделать.

– Отвезти меня в Цитадель.

– Да что вы заладили! Первый раз в жизни вижу, чтобы кто-то так туда рвался. Послушайте, Генри, вы ведь пришли, потому что вам нужна помощь, верно?

– Вот и помогите. Быстрее поедем, быстрее приедем. – Голос у Генри едва не сорвался.

Он думал, все закончится, когда он дойдет сюда, а его зачем-то донимают вопросами. Лучше бы ударили по голове, и очнулся бы он только в этой Цитадели.

Генри думал, что Олдус наконец рассердится, начнет кричать, но тот молча сел, сцепил на колене пальцы и долго глядел на них.

– А как же Сердце? – наконец спросил он.

– Другие найдут, – огрызнулся Генри. – Меня надо немедленно отправить в…

Олдус приподнял ладонь, и Генри замолчал.

– Никто, кроме вас, его не найдет. А теперь возьмите себя в руки и рассказывайте. Иначе никакой Цитадели не будет.

Голос его стал таким жестким, что Генри послушался.

– С чего начинать? – нехотя пробормотал он.

– С самого начала.

– Это долго.

– Ночь длинная. Хотите еще воды? Или, может быть, чаю?

Генри качнул головой и, не отводя взгляда от бледного лица Олдуса, заговорил.

* * *

В комнате пахло отсыревшим деревом, влажной шерстью – домашний, странно успокаивающий запах. Олдус слушал так внимательно, как Генри еще никто никогда не слушал: кивал, улыбался, хмурился, и Генри говорил все быстрее, сбиваясь, захлебываясь, словно вдруг испугался, что не успеет. Когда он закончил, темнота за окном уже побледнела. Олдус растерянно, будто только сейчас понял, что уже утро, подошел к окну и замер, уставившись в одну точку. Рот у него сжался в резкую, некрасивую линию, и сердце у Генри упало. Олдус явно не знал, что сказать, и не двигался так долго, что Генри решил: он готов стоять так сколько угодно, только бы не поворачиваться к нему.

– Я все рассказал, как вы просили, – срывающимся, жалким голосом сказал он. – А теперь поехали в Цитадель, мне туда очень…

Олдус подошел к Генри, взялся за спинку стула и потащил к окну так решительно, будто собирался его выбросить. Но нет, он просто поставил стул у окна.

– Видите? – произнес он, едва разжимая зубы, словно боялся закричать.

Над горизонтом, за тесно сгрудившимися городскими домами поднимался густой черный дым.

– Окраина уже горит. – На этот раз голос Олдуса звучал почти спокойно: он взял себя в руки. – Скоро он будет здесь. Думаю, на этот раз станет обращать людей квартал за кварталом – город слишком большой.

– Значит, нам тем более пора ехать, – дрогнувшим голосом ответил Генри, глядя на черный дым.

Олдус наконец повернулся к нему. Лицо у него было такое, что Генри испугался.

– Никогда не думал, что такой, как вы, станет трусливо отсиживаться в Цитадели.

– Хотели сказать – такое чудовище, как я? – с вызовом спросил Генри. – Так и сказали бы, я и сам понимаю.

Олдус вдруг сделал что-то странное – провел затянутой в перчатку рукой по его голове, взъерошив волосы.

– Нет, Генри. Я имел в виду не это. – Он опустил руку и замолчал. – Мне доложили, что люди со страху выстраиваются в очередь, чтобы выпить с Освальдом. Он говорит, что иначе убьет их, хотя, как я понял, никого еще не убил. Он забирает даже детей и стариков. Понимаете? Все разучились бороться – им достаточно простой угрозы, чтобы сдаться. Но вы не такой. – Олдус перевел дыхание. – То, что он делает – хуже смерти, и я бы лучше умер, чем…

– Ничего нет хуже смерти.

Олдус коротко, невесело рассмеялся:

– Он же этого и добивался: чтобы вы отступили. Знаете почему? Вы единственный, кого он боится. Мы для него – никто. Кстати, все пятьдесят посланников здесь – так уж распорядился король, – и когда Освальд захватит город, королевство некому будет защищать. Думаю, оно покорится ему за пару недель.

Олдус махнул рукой, будто разговор разом потерял смысл, а потом опустился на колени и начал развязывать веревку, которой Генри был привязан к стулу.

– Не смейте! – Генри задергался, раскачивая стул, его окатило такой паникой, что перехватило дыхание. – Не смейте этого делать!

– Я бы все равно вас отпустил, даже если б это стоило мне работы. А уж теперь нам и вовсе терять нечего: он скоро будет здесь. Еще раз заикнетесь про Цитадель, я вас ударю, ясно? Надо торопиться, скоро кто-нибудь заметит дым и придет доложить.

Остатки веревок он разрезал ножом, как-то расстегнул железные браслеты на руках и ногах, и, как только они упали, огонь внутри шевельнулся, почуяв свободу.

– А если я еще хуже, чем он? – отчаянно начал Генри. – Если я не смогу удержаться и начну убивать?

– Значит, я в вас ошибался. Идите и найдите Сердце, Генри. – Олдус поднял на него взгляд. – Другой надежды у нас нет.

Генри открыл рот, чтобы ответить, но только тяжело сглотнул и повернулся к окну. Дым валил в небо все гуще. Теперь Освальду не надо тратить время и бросать факелы в каждый дом. Твари сожгут все дотла по одному его слову.

– Как Сивард победил разрушителя? – глухо спросил он.

– Никто не знает. Нигде нет описаний их битвы, но после смерти Сиварда новых пожаров не было, так что все решили, что он успел убить своего врага.

Генри с силой втянул воздух, пытаясь успокоиться, – и вдруг получилось.

– Если они узнают, что вы меня отпустили, перестанут вам подчиняться. Вы можете позвать на помощь? Потом я вас ударю, как будто сбежал. Вот только… Они же не поверят, что я сам освободился от веревок.

Олдус усмехнулся краем губ:

– Они вас так боятся, что, если б я сказал им, что вы взлетели, пробив потолок, они бы и то поверили. Заберите свои вещи, Генри. Нам с вами пора спасать королевство.

Генри встал, едва разгибая затекшие ноги, сгреб со стола свои вещи – и замер.

– Освальд сказал, вы убили моего отца.

Олдус хмыкнул:

– Когда мы окружали ваш дом, ваш отец кричал, что вы пытаетесь его убить, но потом крики оборвались, и к тому времени, как мы ворвались внутрь, там было пусто. Следы вашего отца вели в лес, но никто за ним не пошел – надо было искать вас. Отыщете его, когда все закончится. Можно мне тоже вопрос? Пал говорил, у вас в деревне хранилось два секрета. Один – это вы. А вот второй… Пал сказал, жители и сами не имеют о нем представления. Вы знаете второй секрет?

– Я даже не знаю, о чем вы.

– Ладно. Пора нам повторить выдумку вашего отца. – Олдус прерывисто вздохнул, набрал в легкие побольше воздуха и закричал так, что Генри едва не зажал уши: – О нет! Помогите! Он меня убьет!

Генри сжал кулак и двинул ему в челюсть – Олдус отлетел, а Генри распахнул окно, перепрыгнул через подоконник и бросился по улице. После дождя дышалось легко, воздух был прохладный и свежий, и огонь говорил ему: «Ну вот, мы снова вместе, только ты и я».

Глава 12

Олень и роза

Дым надвигался с севера, заволакивал небо, горьким привкусом оседал на губах. Люди выбегали из домов с охапками вещей, сталкивались, пытались что-то сказать друг другу и мчались дальше, обрывая себя на полуслове. В глазах у всех было одно и то же: мертвый, безнадежный страх, как у раненого зверя, который знает, что его добьют.

На Генри не обращали внимания – бегущий сломя голову человек никого сейчас не удивлял, – и он метался по бесконечному переплетению улиц и площадей: должен же этот город когда-нибудь кончиться. Но за каждым поворотом возникала новая улица, дома сжимались вокруг все плотнее, и наконец Генри споткнулся о булыжник, растянулся во весь рост да так и остался лежать. Он не мог встать, огонь вытягивал силы, будто пытался выгнать его из собственного тела, забрать это тело себе раз и навсегда.

Когда раздался голос, Генри даже не двинулся, продолжая тупо смотреть на истертые камни мостовой.

– Выйдите из домов, поднимите руки вверх и ждите своей очереди. Когда к вам подойдут, выпейте предложенный напиток и скажите: «Клянусь добровольно служить Освальду» – или умрете.

На этот раз в голосе Освальда не было фальшивой мягкости – он не уговаривал, он приказывал. Слова раскатились по улицам, многократно усиленные, наверное, тем самым волшебным рогом, но их почти заглушил грохот, и, вяло повернув голову, Генри увидел: все вокруг замерли и подняли руки, выронив все, что прижимали к себе. Генри закрыл глаза – чья-то нога стояла слишком близко, и все, чего ему хотелось, – сорвать перчатку и вцепиться в эту ногу. Если Олдус думал, что с этим можно бороться, он просто глупец.

Но ведь он говорил еще что-то, полезное, что-то такое, о чем Генри собирался подумать позже. Он зажмурился, вспоминая, и на этот раз память не подвела. «Вы не пробовали изучить свой дар? Может, вы разные предметы уничтожаете по-разному?» Думать об этом, бессильно лежа на мостовой, было не самой удачной идеей, но Генри ухватился за нее, заморгал быстрее, отгоняя пляшущие перед глазами сполохи. Земля вокруг была усыпана мусором и оброненными кем-то вещами, и он приподнялся на локтях. Плохой план лучше никакого, да и что ему терять?

Генри снял одну перчатку и бережно, сдерживаясь, накрыл рукой камень. Тот привычно рассыпался в пепел, и Генри прополз пару шагов вперед и прикоснулся к лежавшему на мостовой цветку. Ничего нового: цветок мгновенно обуглился. Генри двинулся дальше, накрывая ладонью все, что попадалось на пути. Кусок смятой бумаги. Еще один камень. Огрызок груши. Сухой лист. Лоскут ткани. От любой вещи после встречи с его рукой оставалось одно: горстка пепла, но Генри упрямо продолжал искать, огибая ноги застывших на месте людей. А им, наверное, казалось, что ползти по земле в такое утро – вполне нормально.

Потом ползти стало некуда: перед ним было каменное заграждение высотой по колено. Генри забрался на него, морщась от слабости, и посмотрел вверх. Эта низкая стена огораживала что-то странное: дерево из светлого камня, усыпанное каменными же цветами, каждый – с отверстием посередине. Сооружение отличалось такой тонкой работой, а камень был такой блеклый и растрескавшийся, что сразу становилось ясно: дерево создано еще до потери Сердца. В тесном, приземистом и явно небогатом городе это была первая красивая вещь, какая попалась Генри на глаза.

Он огляделся и понял: дерево стояло посреди небольшой площади, и сейчас по ближайшей улице сюда двигались люди в черных доспехах. Они подходили к каждому застывшему посреди улицы человеку, тот бормотал что-то, ему предлагали выпить из фляжки и выдавали кожаные доспехи – их вез на тележке один из воинов Освальда. Генри вяло подумал, что теперь уже обходятся без кубков, речей и монет: все и так сразу сдаются, все и так слышали, что случилось в других деревнях. Теперь горел уже не один квартал – столбы дыма тянулись с разных сторон, сталкивались в воздухе. До Генри никому на площади дела не было, он опять повернулся к дереву – и заметил крупную надпись, выбитую на ограждении. Было в ней что-то смутно знакомое.

«Фонтан «Древо жизни». Поставлен мастером Дж. Р. под окнами своей любимой М. А.».

И Генри вспомнил: он уже видел такие буквы странной формы, с наклоном влево, на памятнике Сиварду, совсем недалеко от этого города. А значит, два изваяния наверняка сделал один и тот же человек. Генри заставил себя сосредоточиться на этой бесполезной новости, она помогала отвлечься от того, что солдаты все ближе, а бежать нет сил. Наверное, тот человек родился с даром вырезать вещи из камня. Вот только фонтан, что бы это слово ни значило, был прекрасным, а памятник в лесу – грубым, почти отталкивающим.

Генри бездумно вытянул голую руку, коснулся каменного цветка – и на этот раз что-то пошло по-другому.

Цветок побледнел, будто утратил краски, а через секунду привычно рассыпался, но в эту секунду Генри успел почувствовать что-то странное: будто цветок щекотал ему пальцы. Генри взбудораженно тронул другой цветок – то же самое. Но если памятник и фонтан сделаны одним человеком, почему он ничего не почувствовал, уничтожая памятник?

Рядом раздался чей-то прерывистый вздох, и Генри обернулся. Женщина, стоявшая неподалеку, смотрела на него перепуганным, остановившимся взглядом, и, не успев даже подумать, что делает, Генри дернулся в ее сторону и схватил рукой без перчатки за голое запястье.

Женщина побледнела и осела на землю, а он торопливо отдернул руку. Но силы уже вернулись, будто он разом проснулся, и, сжав зубы, Генри перепрыгнул через обод фонтана и понесся по свободной от людей Освальда улице, на ходу натягивая перчатку. Надо было проверить одну идею, но дома вокруг были приземистые и уродливые, явно новые, такие не подойдут. И Генри бросился туда, откуда гарью тянуло сильнее, – там ему никто не помешает.

Из этого квартала людей уже увели, мостовые были усыпаны вещами, но среди них ничего подходящего не попалось, и Генри охватило бессильное, угрюмое бешенство от того, что Освальд сжигает этот город, где даже нет старинных домов, – сжигает просто потому, что ему это нравится.

На одной из улиц он резко остановился – огонь приказал ему, потянул вправо, и по его нарастающему голоду Генри понял: где-то там – человек. Эта мысль уже не так пугала – прикосновение к женщине на площади вернуло ему силы, и ему так нестерпимо хотелось еще, что ноги сами понесли его в переулок, заставили шагнуть в тесный угол, за кучу гниющих овощных очистков.

Там сидел ребенок и бесшумно кривился от плача, рукавом размазывая слезы по лицу. Наверное, он забился сюда, и его не заметили, когда уводили людей. Огонь ликующе взвился – в ребенке сил меньше, чем во взрослом, но сойдет и он. Генри сонно приблизился, рука уже тянулась вперед, ребенок поднял голову – и Генри остановился.

Это был тот самый мальчик, который дал ему платок в зеленую клетку. Его родители ведь сказали: они идут в город, потому что там безопасно. Их, наверное, забрали, а ребенок успел спрятаться. Огонь твердил: «Квартал уже пуст, дома скоро сожгут, ребенок все равно не жилец, просто прикоснись».

Генри стиснул зубы, одеревеневшей рукой вытащил из кармана платок и протянул мальчику. Тот громко высморкался, двумя руками прижав платок к лицу. Генри взял его за край рукава, аккуратно, чтобы не касаться кожи, и потащил на улицу.

– Нельзя прятаться. Надо бежать, – произнес он, едва слыша сам себя, и торопливо сцепил руки за спиной. – Выберись из города. Ясно?

Ребенок кивнул и потянул его за куртку. Генри качнул головой, глубже вдавливая ногти в ладонь:

– Нет, я не могу пойти с тобой. Я здесь не закончил.

На лице мальчика проступил такой животный ужас, что на секунду Генри испугался, что прикоснулся к нему, сам не заметив. Но мальчик смотрел куда-то ему за спину, и Генри обернулся.

Выход из переулка загораживал огненный волк. Генри прищурился и показал в другую сторону:

– Беги туда. Беги, как ветер.

Мальчик без звука развернулся и помчался туда, где выход еще не был перекрыт, а Генри перевел дыхание, расцепил руки и пошел к волку. Сейчас ему было смешно, что еще вчера эти твари его так пугали: за последние сутки он много нового узнал о страхе. Генри остановился в шаге от волка, тот припал к земле, готовясь к прыжку, и Генри навис над ним, глядя прямо в глаза.

– Уйди с дороги, – тихо, внятно произнес он.

Секунду Генри думал, что это не подействовало, а потом волк попятился, будто почуяв более сильного зверя, поджал хвост и огненным сполохом влетел в ближайший дом. В стене осталась обугленная дыра.

Генри выпрямился и улыбнулся торжествующей, злой улыбкой. Она растягивала губы против воли, неправильная, чужая, ему захотелось ударить самого себя по лицу, чтобы стереть ее, но вместо этого он бросился по улице в противоположную от волка сторону.

Он влетел в самый богатый на вид дом, промчался по комнатам, вертя головой, – все простое, неловкое, уродливое. Генри застонал от разочарования. А потом в одной из комнат нашел то, что искал.

На полке стоял предмет невероятной красоты, явно старый, вроде тех, что были в Доме всех вещей: круг с двумя железными палочками, и на круге мелкими блестящими камнями выложены цифры от одного до двенадцати. Зачем эта штука нужна, Генри понятия не имел, да это было и не важно. Он облизнул пересохшие губы, осторожно прижал пальцы к предмету – и тихо засмеялся. Олдус был прав: он не просто сжигает все подряд. Предмет побледнел, будто рука Генри вытянула из него краски, а уже потом сгорел, оставив на пальцах приятное щекочущее чувство.

В предметах, сделанных людьми с даром, всегда есть волшебство – так сказал Тис.

Памятник Сиварду тот мастер сделал, уже потеряв дар, – волшебства в нем не было ни капли.

Прикасаясь к вещам, сделанным до потери Сердца, Генри сначала забирает их волшебство, а уже потом уничтожает. И значит, он может…

Додумать до конца Генри не успел: крыша провалилась, и обугленные доски посыпались вниз. Он успел метнуться к двери, вылетел на улицу и понял: слишком поздно. Огненные звери носились по крышам ближайших домов, огонь был повсюду. Генри наугад бросился в один из переулков, но там было уже не пройти. Помчался в другой – то же самое.

Испугаться по-настоящему Генри не успел: решение вспыхнуло в голове, как свет.

– Огонь в этих тварях – такой же, как во мне. Я смогу его обойти, – пробормотал он, обращаясь к теплу, распиравшему грудь. – Выведешь меня из города – обсудим то, что ты хочешь.

И он закрыл глаза.

* * *

Когда Генри пришел в себя, он сидел на высоком, покрытом редкими деревьями холме, – целый и невредимый, только одежда кое-где обуглилась. У подножия холма полыхал город, а вокруг этого озера пламени шевелилось что-то, сверху похожее на колонию муравьев. Люди в черных доспехах шли на юг, заполоняли долину. Их было так много, что у Генри внутри все сжалось.

– Я кое-что понял, – тускло проговорил он, сгорбившись и уронив руки между колен. – Тот звон в ушах, который я всю жизнь чувствовал за пару секунд до того, как появится опасность. Это был ты. Ты спасал меня.

Огонь мягко заворочался в груди. Он не спорил, да Генри и так знал, что прав.

– Мы не враги. Ты такая же часть меня, как руки или ноги. И никто мне не поможет, кроме тебя. Но то, что сегодня было с этой женщиной… Я так не хочу. Я не смогу закончить поход, шарахаясь от каждого человека. – Генри с силой прикусил губу, не отводя взгляда от полыхающего города, чтобы не передумать. – Давай заключим сделку. Если ты дашь мне вспомнить карту, если не будешь мешать мне, пока поход не закончится… Когда я верну Сердце, сделаю все, что ты хочешь. Все что угодно.

Огонь приятно окатил его теплом: он был согласен, и в голове вдруг стало свободно и спокойно впервые за два дня. Генри попытался вспомнить карту – она возникла в памяти ясно, подробно, будто он только что смотрел на нее. Отсюда ему нужно строго на юг. Войска Освальда шли туда же, перекрывая ему путь, но если он поторопится, то сможет обойти их по дуге через холмы. Генри выпрямился во весь рост и начал спускаться в прогалину между холмами, стараясь не думать о том, что он только что сделал. Если он и вправду достанет Сердце, свою часть сделки исполнять не придется. Огонь и так исчезнет, а у него появится хороший дар, как у всех.

А пока что надо просто довести дело до конца.

Сквозь редкие прорехи в тучах виднелось блекло-голубое небо, воздух будто оживал после зимы, хотелось просто стоять и дышать, но Генри не останавливался ни на минуту, мчался с холма на холм, четко держа направление на юг. Постепенно влажная от стаявшего снега почва сменилась каменистой, твердой землей. Холмы превращались в ущелья, лес редел, потом вокруг и вовсе перестали попадаться деревья – только колючий, рвущий одежду кустарник с красными ягодами. Увидев впереди дым, Генри подумал было, что войска Освальда как-то опередили его, но тут же сообразил: дым светлый, обычный, от каминов и очагов.

Впереди, в просторной, защищенной от ветров расселине, была деревня.

Генри взобрался на скалистый выступ и поглядел вниз: войска уже вошли в предгорья и направлялись прямо сюда. Как Генри ни мчался, сильно оторваться не удалось. Но теперь они хотя бы были позади него, а не впереди, да и деревня ненадолго их задержит – наверняка они не упустят возможность пополнить ряды.

Он помнил эту деревню по карте, там даже было название – Броуди. Отсюда уже совсем недалеко до места, где горел огонек четвертого испытания, и быстрее всего он туда доберется, если пройдет деревню насквозь, вместо того чтобы обходить по скалам. Генри легко сбежал вниз и быстрым шагом вошел в деревню. Наверняка жители уже сбежали: трудно было не почувствовать запах дыма, который нес ветер с севера, от сожженного города. На улицах и правда было пустынно, никто не носился, теряя вещи, но откуда-то несся смутный гул множества голосов, и Генри, стараясь не думать о том, как мало у него времени, помчался туда.

К счастью, в такой маленькой деревушке дорогу найти было легко. Люди предсказуемо оказались на площади – они теснились там, гудя, как пчелиный рой, а посередине, забравшись на что-то вроде широкого деревянного ящика, стоял человек с густыми бровями и красным шарфом на шее.

– …И как только они войдут, сразу поднимайте руки, ясно? – бодро говорил он, потряхивая в воздухе кулаком. – Уверен, нас потом отпустят. Это все какое-то недоразумение, и оно быстро разрешится. А пока что я как старейшина велю всем не прятаться и жизнью не рисковать. Ничего страшного не происходит, уверяю вас. Ведь если бы происходило, король, наверное, прислал бы кого-нибудь спасти нас! А раз не присылает, значит, все в порядке, и это просто…

Тут Генри не выдержал. Речь человека привела его в такую ярость, что в глазах потемнело, и это была не ярость огня – его собственная. Растолкав всех на своем пути, он вскочил на ящик и угрожающе ткнул пальцем в сторону человека с густыми бровями.

– Слезай отсюда, теперь я скажу.

– Молодой человек! – возмутился тот. – Вы кто, собственно, такой? И как вы смеете подниматься на сцену без разрешения старей…

Препираться с ним было некогда, и Генри просто спихнул его на землю. Человек завопил, но его тут же подхватили и поставили на ноги.

Портретов Генри в этой деревне не было, – значит, тут не знают, кто он.

Ну, сейчас узнают.

– Эй, жители Броуди! Вы про меня наверняка слышали. Я – разрушитель, тот самый, ужасный и… и безжалостный, – самым жутким голосом, на какой был способен, проговорил Генри. – Не верите? Глядите сюда.

Он сорвал перчатку, спрыгнул с деревянного сооружения, которое бровастый назвал сценой, и прижал руку к настилу.

Кажется, от злости огонь горел сильнее – чернота расползлась с такой скоростью, что от деревяшки тут же ничего не осталось. По площади прокатился предсказуемый вопль.

– Я вижу, вы тут собрались сдаться Освальду. Но я куда страшнее его, так что слушайте мой приказ, – хриплым, подвывающим голосом сказал Генри. Надо было нагнать на них страху. – Всем бежать из деревни на запад. У вас там глубокие ущелья. Спрячьтесь. Никаких вещей не брать. И если через пять минут в этой деревне останется хоть один человек, я… – Он протянул руку в сторону мужчины, который стоял ближе всего, и тот, расталкивая всех, помчался прочь.

Его пример подействовал на слушателей ободряюще – люди с криками бросились врассыпную, и вскоре Генри увидел, что по западной скале, нависшей над деревней, ловко, как горные козы, мчатся самые быстрые члены местной общины. Все остальные неслись за ними.

Генри удовлетворенно хмыкнул и побежал к восточной окраине деревни. На улицах стояла приятная тишина, солнце впервые за день прорвалось сквозь тучи, и настроение у Генри вдруг исправилось, как будто теперь все будет хорошо и нечего больше бояться.

Краем глаза он заметил движение и резко повернулся к распахнутой двустворчатой двери. Над ней красовалась странная надпись: «Олень и роза», а внутри оказалась большая комната, полная круглых столов и опрокинутых в спешке стульев. Столы тщательно протирал дряхлый старик. Одно его запястье было привязано длинной веревкой к ножке стола.

Генри остановился в дверях.

– Вон из деревни, – резко сказал он. – Вы что, не слышали? Освальд скоро будет здесь.

Старик спокойно поднял на него взгляд и улыбнулся:

– Я слышал. Зайдите, молодой человек. Все так умчались, а у меня остались отличные бутерброды с домашним сыром. Хотите, заверну вам с собой?

Генри шагнул вперед:

– Вы не поняли? Он заставит вас ему служить и сожжет ваш дом.

Старик покачал головой и выжал тряпку в ведро.

– Не заставит. Я знаю много сказок и помню те, где на людей накладывали заклятие подчинения. Под ним люди становятся тупыми, неспособными принимать решения. Они даже не сообразят, что веревку на руке можно развязать, и, если не смогут меня увести, просто уйдут.

– Вы что… вы сами себя привязали? – нахмурился Генри. Было очень тихо, солнечные полосы лежали на узорчатом каменном полу, пылинки кружились в лучах света.

– Конечно.

– Зачем?

– Хозяевами этого места были все мои предки со времен Сердца. Оглядитесь – вы в одном из лучших старинных трактиров королевства, говорю без ложной скромности. К нам гости отовсюду съезжались.

Генри мрачно оглядел комнату. Тут и правда было красиво: картины на стенах, расписные цветочные горшки на полках, тонконогие стулья, очаг, выложенный блестящими плитками. Хорошее, уютное место, но все же…

– Я не понимаю людей. Почему вещи вам дороже жизни? – Пора было уходить, но этот вопрос мучил его с самого дня ярмарки. – Что вы так носитесь с этим старьем? Да, оно красивое, но без него можно обойтись, а вас сейчас убьют, вы что, не поняли?

– Смотрите, вот из этой чашки пила моя бабушка, а до этого – ее бабушка. Вон тот новый и не слишком красивый рисунок сделал мой отец, когда был еще мальчиком. А вон те игрушки на полке переходят от одного поколения к другому уже сотни лет. Каждая вещь – это воспоминание. Мы ценим не саму вещь, а нашу память. В этом доме – память всей моей семьи. – Старик невозмутимо отложил тряпку, взял метлу и начал подметать пол. – Я не хочу служить чудовищу. Будет куда хуже, если я умру от старости в армии Освальда, окруженный людьми, забывшими, кто они такие. Лучше уж здесь – в своем уме и среди всего, что мне дорого.

– Вы можете сбежать, я вас выведу, я…

– Мне девяносто два года. Я и до соседей дохожу еле-еле.

– Я вас потащу. – Генри подошел и начал развязывать веревку, но старик крепче вцепился в свою метлу, и по его взгляду Генри понял: бесполезно. – Здесь же все сгорит, – безнадежно повторил он, выпуская веревку. – Нельзя… нельзя знать, что умрешь, и ничего не делать.

– Есть вещи хуже смерти. Вы еще очень молоды, потом поймете, – ласково глядя на него, сказал старик, а потом втянул носом воздух и мягко прибавил: – Вот и все. Спасайтесь, юноша. У вас получится, я знаю. А мне тут надо еще прибрать. Этот зал содержали в порядке триста лет, и я не хочу, чтобы он погиб с разбросанными стульями.

Генри вскинулся и понял: пахнет гарью, но не сдвинулся с места, будто ноги приросли к полу. У него что-то дрожало внутри, и он старался дышать глубже, чтобы не показать этого. Каждое живое существо стремится к одному – выжить. Так всегда говорил отец. И он сам ведь не трус, но до безумия, до помрачения рассудка боится умереть, это нормально, но почему тогда…

Старик улыбнулся и подтолкнул его к двери. Солнечный свет разливался по полу, освещал картины и рисунки, отражался в стекле и меди, ветер покачивал цветы в разноцветных горшках.

– Не грустите. Посмотрите, какое прекрасное место, чтобы умереть.

Генри не стал смотреть. Он захлопнул за собой дверь и, тяжело дыша, остановился на пороге. От потрясения он даже не сразу понял, что опоздал.

Войска Освальда уже вошли в деревню, расползлись по улицам. Генри видел, как огненные твари вдалеке прыгают с крыши на крышу. В прозрачном весеннем воздухе вились хлопья пепла, с соседней улицы сюда уже сворачивал отряд. И наконец, очнувшись от оцепенения, Генри метнулся обратно в трактир и прижался к окну. Старик коротко взглянул на него и вернулся к подметанию пола – так спокойно, будто под окнами у него не маршировали люди в черных доспехах. Генри остановившимся взглядом глядел на них: дома они не обыскивали, просто шли сквозь деревню, – значит, Освальд уже понял, что никого нет, и решил не тратить времени на поиски людей.

И тут Генри увидел: у одного человека доспехи были натянуты поверх зеленой куртки с золотыми пуговицами.

Он подождал, когда посланник дойдет до двери, распахнул ее и с силой втянул его внутрь так быстро, что остальные, кажется, не обратили внимания. Незнакомый черноволосый посланник бездумно забился, он даже ударить не пытался, только рвался вслед за остальными, и Генри прижал его к стене. А что, если…

Если он может забирать волшебство из предметов – что, если он может делать то же самое с людьми? Пятеро воинов, которых натравил на него Освальд, пару секунд глядели вполне осмысленно, прежде чем упасть, а он тогда даже не понял почему.

Генри медленно выдохнул, решаясь, и притронулся пальцем к шее посланника. Тот дернулся, но ничего не произошло, и Генри аккуратно прижал к его шее всю ладонь, надавил – и тот вскрикнул. Когда Генри отнял руку, на шее был ожог, посланник смотрел на него перепуганным, но вполне ясным взглядом, а огонь внутри молчал, хотя, кажется, из последних сил, и Генри едва не сказал ему вслух спасибо.

– Что… где… – надтреснутым голосом пробормотал посланник. – Это же вы! Вы арестованы!

– Так, успокойтесь, – пробормотал Генри, натягивая перчатку. – Где остальные посланники?

– Он… он заставил нас всех это выпить. Мы не хотели умирать. – Лицо у посланника сморщилось, будто он собрался заплакать, и Генри тряхнул его за воротник.

– А Олдус Прайд?

– Тоже.

– Помните, что было с тех пор, как… – начал Генри, но посланник сразу замотал головой, прижимая руку к ожогу.

– Только помню, как выпил эту дрянь, а потом – пусто. Я даже не знаю, где я. И как сюда попал. И… – Он вдруг коротко, со стоном всхлипнул.

Старик напевал что-то себе под нос, солнце слепило глаза, метла уютно шаркала об пол. И Генри вдруг успокоился. Он вспомнил, что сделал Джетт в той деревне, и понял, как ему быть.

– Не убивайте меня, делайте что хотите, только не убивайте. Что… что это на мне такое? – Посланник начал стягивать с себя доспехи. – Я не хочу умирать, я хочу домой, я…

– Дайте мне это. – Генри выхватил у него доспехи и натянул их на себя. – И слушайте мой приказ. Снимите куртку: вряд ли Освальд помнит вас в лицо. Когда выйдете отсюда, сделайте вид, что вы из этой деревни и пришли сдаваться. Освальд спросит, где остальные жители. Скажите, что все сбежали на восток. Вы поняли? На восток.

– Но он же… – выдавил посланник. У него стучали зубы. – Он же заставит меня еще раз это выпить!

– И выпейте. Тогда вас не убьют.

– Но вы же… Вас надо арестовать, а я… – начал посланник и замолчал, глядя на Генри так, будто только что его увидел.

– Прощайте. – Генри распахнул дверь и толкнул его на улицу, прямо на одного из людей в доспехах.

Тот сразу потянул посланника за собой, он еще помнил приказ вести к Освальду всех, на ком нет доспехов. Посланник поднял руки и громко закричал: «Я сдаюсь! Я простой крестьянин!»

«Молодец», – пробормотал Генри, обернулся к старику, коротко поклонился ему и выскочил на улицу.

Никто не обращал на него внимания, и он бросился к восточной окраине деревни, сквозь бесконечные ряды мужчин и женщин в одинаковых доспехах. Все они молчали, кроме детей. Тех везли на телегах, набив туда целыми десятками. Они плакали, звали матерей, пытались перелезть через высокие деревянные борта, но ничего не получалось. Малышей не заставили выпить напиток просто потому, что они еще не могли произнести: «Клянусь служить королю Освальду». Те, кто был чуть постарше, маршировали, глядя вперед, и лица у них были такие же равнодушные, как у взрослых.

Генри заставил себя не смотреть на все это. Он мчался вверх по склону, сердце грохотало, перед глазами стояла та залитая солнцем комната, и он не мог заставить себя обернуться, он и так все знал: ветер нес в его сторону невыносимый запах гари. Генри продолжал нестись вперед, даже когда людей вокруг не осталось, бежал, пока черные отряды не оказались позади.

Скалы вокруг становились все круче, и он карабкался по ним, пока совсем не выдохся. Усталость была даже приятной – обычная усталость человека, который давно не спал, а не та, от которой падаешь на месте, чтобы потом очнуться, жадно заглядывая в чье-то окно. Он вытер лоб, глядя вниз, и понял, что люди Освальда лезут туда же, куда и он. Они явно не пытались его поймать, нет, просто так уж пролегал их путь, и Генри впервые задал себе вопрос: почему последние несколько часов их пути все время пересекаются?

Ответ был только один, и он ему не понравился вовсе.

Если четверо его попутчиков – он теперь называл их про себя этим аккуратным, безличным словом, чтобы не произносить имен и не чувствовать удушающей боли от предательства, – если они не погибли, не попали в плен, не сломали себе шеи в ущельях, то прошли здесь несколько часов назад. У них-то была карта, они не петляли по окрестностям. И если войска движутся прямо сюда, значит, предатель как-то оповестил Освальда о том, куда идти.

Освальд врал, когда говорил, что Сердце его не интересует. На самом деле он идет туда же, куда и Генри. Он хочет найти Сердце и уничтожить, как и думал Тис. И один из четверых собирается ему в этом помочь.

Эта мысль так поразила Генри, что он едва не сорвался с очередного скалистого уступа, но потом полез вверх с удвоенной силой. Он обязан дойти первым, он не допустит, чтобы Сердце уничтожили; не теперь, когда столько вещей превратилось в пепел, когда детей набили в телеги и везли вслед за армией, когда старик остался подметать «Оленя и розу» в деревне, которой больше не существует.

Генри подтянулся и оказался на гладком, как тарелка, горном плато. Лезть больше было некуда: он, сам не заметив, забрался так высоко, что теперь вокруг был только туман. Глянув вниз, он увидел движущиеся черные точки: люди Освальда не отставали.

– Ну давайте попробуйте. – Он криво усмехнулся и, не удержавшись, спихнул вниз мелкий камешек. Тот весело застучал по скалам, но Генри не стал ждать, пока он щелкнет кого-нибудь по носу. Куда идти, думать не требовалось: с трех сторон плато кончалось обрывом. А вот к юго-западу явно было что-то еще.

И Генри пошел туда, где туман становился гуще, мягко клубился в воздухе. Шагов через десять уже и земли под ногами было не видно. Здесь стоило бы идти помедленнее, в горах осторожность никогда не повредит, но Генри даже не сбавил шага. Слишком мало было времени. Он знал: скоро его догонят.

Глава 13

Красные ягоды

Место было отвратительное: удушающе пахло сыростью, воздух насквозь пропитался влагой. Потом нога вдруг провалилась в воду, и Генри дернулся назад так резко, что едва не упал. Он надеялся, что после сделки с огнем мучительный страх перед водой хоть ненадолго исчезнет, но сейчас при первом же прикосновении стало ясно: зря надеялся. Генри свернул в другую сторону, прошел пять шагов, и ноги снова оказались в воде; опять сменил направление – то же самое.

Подумать о том, как такое могло случиться, Генри не успел. Сквозь туман вдруг прорвался звук, такой размытый и искаженный, что Генри не сразу понял: это топот. Он завертел головой, но определить, откуда доносился звук, было невозможно, и Генри, сжав зубы, заставил себя шагнуть в воду – не стоять же тут, поджидая воинов Освальда.

Он вздрогнул, когда ноги коснулось скользкое рыбье тело, но упрямо пошел вперед, пытаясь не трястись. Получалось плохо: дно стремительно уходило вниз, через несколько шагов он был уже по пояс в неподвижной, густой воде. Мимо опять проплыла рыба: склизкий холод прополз вдоль ноги, по коленям хлопнул широкий хвост, и от отвращения Генри дернулся в сторону, оступился, неуклюже взмахнул руками – и вода сомкнулась у него над головой. Он попытался встать, но дна больше не было, что-то тянуло его вниз, он же утонет тут, он понятия не имеет, где берег, вокруг только туман, и Генри глотал воду, пока не понял: дышать больше нечем.

Много лет назад отец научил его плавать, и Генри думал, что у него отлично получается. Он сказал об этом отцу, а на следующий день они переходили по бревну горную реку, и отец столкнул его вниз. Генри тогда запаниковал, разом забыв все уроки. Вода тянула его за ноги, он захлебывался ею, слезами и криками, дергался все меньше, а потом и вовсе перестал бороться. Отец вытащил его и, когда он отплевался от воды, ударил по лицу. Он никогда в жизни не бил Генри, и от потрясения тот разом перестал плакать. Отец был в ярости, он сказал: «Никогда не смей сдаваться, природа не терпит слабых, каждый зверь до последнего вздоха пытается выжить». И сейчас эти слова зазвенели у Генри в ушах, будто отец по-прежнему был рядом, был с ним, чтобы вытащить его, если придется. И Генри открыл глаза и рванулся вверх, – это же просто вода, он должен выбраться. Рыбы окружали его, одна ущипнула за руку беззубым ртом, и Генри отпихнул ее, одновременно сдирая с себя доспехи: они отяжелели от воды и тянули вниз. Когда голова оказалась над водой, он судорожно вдохнул и поплыл наугад: должен же туман когда-нибудь рассеяться, да и вода не может быть бесконечной.

И как только он подумал об этом, ладонь мазнула по камням. Он ухватился за них, подтянулся и дрожащими руками начал ощупывать землю вокруг. Это был не тот жалкий каменный островок, что раньше, здесь уже можно было встать и идти. Вот только звуки шагов стали громче – и, оглядевшись, Генри сухо сглотнул. Туман теперь не был ровно-серым, он тускло сиял, подсвечивая фигуры людей. Отовсюду надвигались сотни неясных очертаний, и Генри бросился прочь, помчался так, что, когда земля оборвалась, он успел остановиться только в последнюю секунду.

Он стоял на краю обрыва, а далеко внизу была вода – тускло блестящая, до самого горизонта. Генри беспомощно оглянулся – фигуры приближались сквозь туман, окружали его, он мельком удивился, куда же делась река, но думать было некогда. С одной стороны – воины Освальда. С другой – обрыв, под которым нет ничего, кроме ужасного, смертельного количества воды.

Генри зажмурился. Отец в тот день сказал: «Мы с тобой из тех, кто побеждает, Генри, и ты выживешь, кто бы за тобой ни гнался. Только не давай воли страху и никогда, никогда не сдавайся».

И он пошел навстречу воинам Освальда – пять шагов, десять. Через двадцать шагов Генри повернул к обрыву, разбежался и прыгнул вниз.

Полет был коротким и полным такого мучительного ужаса, что Генри даже подумать ни о чем не успел, а вода уже сомкнулась над его головой. На этот раз, даже оглушенный ударом, он не стал терять времени и сразу рванулся вверх, с хрипом втянул воздух и поплыл, сам не зная куда. Ничего, выберется, бывало и хуже.

И тут ноги задели дно. Туман сгустился так, что ничего не разглядишь, и Генри просто пошел вперед. Вода становилась все мельче – по пояс, потом по колено. Оказавшись на твердой земле, он прошел несколько шагов и опустился на землю: на таких трясущихся ногах далеко не уйдешь.

А туман внезапно начал рассеиваться, таять, и скоро Генри увидел: вокруг нет воды, только скалы, заросшие чахлыми, искривленными соснами. Прямо перед ним был вход в извилистое ущелье, полное густого тумана, а на скале перед этим ущельем огромными буквами выбито: «Опасное место. Не ходить».

Здесь пахло хвоей, солнце бледно просвечивало сквозь серую дымку. Генри медленно опустил взгляд – и понял, что одежда на нем сухая. Он велел себе не думать об этом – надо было понять, куда идти. И тут до него дошло. Скриплер сказал: «Дальше испытание искать не надо, просто идите по карте». Вот только карта теперь была не у него.

Генри без сил привалился к скале. Все зря, можно сколько угодно бродить по этим ущельям, но так и не узнать, куда идти. Вокруг – голые камни, и даже если остальные прошли здесь до него, следы оставить было не на чем: ни клочка мягкой земли, ни травинки, которую можно было примять на ходу, только какие-то ягоды валяются на камнях, а больше – ничего.

Генри посмотрел на ягоды еще раз. Потом наверх. Никаких кустов вокруг не было, из деревьев – только сосны. Тогда откуда…

А он ведь уже где-то видел такие ягоды… прямо сегодня… Где же это было? Ну конечно, все кусты на тех холмах, по которым он шел из города, огибая войска, были усыпаны точно такими же.

Ягоды лежали неровной линией, и Генри пошел вдоль нее, стараясь не надеяться заранее. Может, это случайность, может, они просто высыпались у кого-нибудь из кармана? Но ягоды лежали на равном расстоянии друг от друга, и Генри пошел быстрее, петляя между скалами.

Вскоре он услышал негромкие голоса и замедлил шаг, стараясь двигаться бесшумно. Подобрался ближе, выглянул из-за утеса – и тут же спрятался обратно. Сердце у него застучало: видеть этих четверых было так странно, будто с их последней встречи прошло два года, а не два дня.

В его сторону никто не смотрел – они были слишком заняты ссорой. Все выглядели уставшими, какими-то повзрослевшими и изрядно потрепанными – одежда порвана и в пыли, волосы спутаны. Вещей у братьев поубавилось – видимо, половину растеряли по дороге.

– …Да потому что я не могу уже! – размахивая картой, шипел Хью. – Я так есть хочу, что у меня живот к спине прилип! Судя по этой бумажке, нам еще тащиться и тащиться. У кого-нибудь из вас наверняка припрятано что-нибудь поесть, и сейчас вы мне это отдадите.

– С какой это стати? – с вызовом спросил Джетт.

– С той, что я главный, а главный должен получать лучшее, так папа всегда говорил. Отдадите сами или заставить? Сван, обыщи их карманы.

– Не хочу, – опустив голову, пробормотал Сван.

– Ах ты жирный, бесполезный тупица, еще одно слово – и останешься тут!

Сван тяжело побрел к Джетту и зашарил в его карманах. В одном оказались тайлис ночного стража и гармошка, а из второго Сван достал горсть красных ягод.

– Так-то, – довольно проворчал Хью, отнял их у Свана, засунул одну в рот и тут же, скривившись, выплюнул. – Что за дрянь? Они же несъедобные!

– Тогда, может, отдашь? Они мне еще нужны, – спокойно сказал Джетт.

– Нужны – подбирай. – Хью с размаху швырнул горсть ягод о скалу, и те раскатились по земле.

Агата, до этого молча переплетавшая волосы, достала из кармана табличку, на которой было крупно выведено: «Это было некрасиво».

– Как же ты меня достала с этой табличкой! Языком шевелить не можешь, так и помолчала бы. – Хью выхватил у нее табличку и, морщась, разодрал плотную бумагу на клочки. – Еще раз укажешь мне, как себя вести, косу тебе отрежу. Такой уродине, как ты, это уже не повредит. Ясно?

Агата взглянула на Хью так, что на секунду Генри показалось: она сейчас расцарапает ему лицо. Но вместо этого она села на землю, взяла несколько ягод и ссыпала в ладонь Джетту. Тот, неловко наклонившись, подбирал их с камней. Сван сделал движение, будто хотел помочь, но Хью пихнул его на место, и Сван послушно отошел.

Карту Хью по-прежнему держал в руке, и Генри подумал, что надо просто подойти и отнять. Никто ему здесь не соперник. Они боятся его и не посмеют ничего сделать.

Агата и Джетт молча собирали ягоды, Хью, не придумав ничего другого, покрикивал, чтобы собирали быстрее. Джетт уже почти добрался до той скалы, за которой стоял Генри. Скоро заметит. Генри долго смотрел на ягоды, которые укатились ему под ноги, а потом в порыве какого-то странного вдохновения подобрал их и протянул ладонь в сторону Джетта.

– Угу, спасибо, – рассеянно пробормотал тот, забирая их из его руки.

Потом замер, медленно поднял взгляд, и от этого взгляда Генри растерялся. В нем не было страха – только облегчение и что-то умоляющее, почти детское.

Генри отвел глаза и выбрался из-за скалы. Он ждал криков, но никто не проронил ни звука, и он подошел к заметно побледневшему Хью, вытянул у него из рук карту и развернул ее.

Пятый огонек бледно горел к юго-западу от четвертого, а тот теперь светился в полную силу, и под ним шла надпись: «Победа над своим главным страхом». Все огни на карте были на равном расстоянии друг от друга, не больше нескольких часов пути. Пал сказал, что шестое и седьмое испытание будут в одном и том же месте, – значит, он уже совсем близко к цели. Генри убрал карту в карман и пошел в ущелье, которое вело на юго-запад.

И остановился через несколько шагов. Его спутники по-прежнему не произнесли ни слова, но Генри никак не мог выбросить из головы то, что было на их лицах, когда они увидели его. Хью был предсказуемо испуган и зол, но остальные…

Они были рады его видеть. Как будто ждали, что он вернется.

И все вдруг показалось ему таким простым. Предатель никогда не обрадовался бы его возвращению. Он бы знал: Генри все сделает, чтобы не дать ему довести план до конца.

Ну, хоть с этим разобрались. При мысли о том, что больше не надо ломать голову над тем, кто предатель, Генри выдохнул – и как будто сразу стало легче дышать. С Хью он разберется позже, а остальные трое ни в чем не виноваты. Да и куда им теперь идти? Лавку Агаты сожгли, Джетт остался без повозки, Кэмпбелла-старшего выгнали из Хейверхилла. И Генри неожиданно подумал, что все это произошло из-за него.

– Ну, пошли, – сказал он, поворачиваясь.

Агата, Джетт и Сван тут же бросились к нему, будто этого и ждали. Только Хью не двинулся:

– Вы куда? Вы что, с ума сошли? Он же опасен!

Но никто его не слушал.

Генри был бы рад, если бы Хью так и остался на месте, но тот, продолжая ворчать, потащился за остальными. Ну конечно – он же еще не довел Освальда до места. Генри сжал кулаки. Сейчас еще не время. Потом Хью получит все, что заслужил.

– Что с вами было? Там, в этом… заколдованном тумане? – на ходу спросил Генри. – Там ведь каждый видит что-то свое, так?

Все замялись, потом Агата ткнула в сторону Джетта, и тот поклонился, прижав руку к груди.

– Не хочу хвастаться, но я всех спас. Да там и не особо страшно было, а уж теперь точно все будет хорошо, раз ты вернулся. – Джетт пожал плечами. Он тащился последним, еле передвигая ноги, и Генри пошел рядом с ним.

– Ты кидал ягоды, чтобы я вас нашел? – негромко спросил Генри, когда остальные ушли вперед.

– Угу. Я знал, что если ты совсем не свихнешься, то поймешь, что карта у нас, а других подсказок не будет. Дорогу до туманного ущелья ты наверняка запомнил, это все понимали. Хью вопил, что ты нас догонишь и перебьешь, а я просто… – Он перевел дыхание. – Генри, что ты видел в ущелье?

Генри пожал плечами. Отец говорил ему: «Никогда не рассказывай о своих страхах».

– А ты? – наконец спросил он.

Джетт на секунду сжал губы, а потом все же ответил:

– Мы зашли в этот туман, и я почувствовал, что у меня ноги не ходят. В смысле, вторая тоже. Я жутко испугался, упал и тут же потерял всех из виду. Все было так… по-настоящему. Я правда поверил, что не смогу больше ходить. А потом подумал: ладно, руки-то еще есть, надо выбираться. И когда я выполз из ущелья, до меня дошло, что это все просто у меня в голове. Но остальные не выбрались, и я пополз обратно, нашел их и по очереди вытащил. Не знаю уж, что они видели. Катались по земле, отбивались от чего-то, бормотали, но я не стал слушать. У каждого свои секреты. И знаешь, лучше не рассказывай мне, как провел день. У тебя такое лицо было, когда ты уходил… В общем, я сам вижу, что тебе лучше, а больше мне не надо ничего знать, верно?

Генри кивнул.

…Земля становилась все мягче, и, когда скалы расступились, Генри увидел широкую, поросшую шуршащей травой равнину. Тут было тепло, как летом. Вдалеке, за сухой пыльной дымкой, виднелись горы, они обнимали равнину с двух сторон, как огромные руки.

– Нам туда, – кивнул Генри, указывая на западные горы: отвесные склоны из светлого, почти белого камня. Никто ему не ответил, все смотрели в другую сторону, на север. Оттуда через равнину надвигались войска Освальда – черные ряды доспехов, блики солнца на копьях. И конечно, направлялись они тоже к западным горам.

Хуже всего было то, что войска шли довольно быстро, а все пятеро устали, даже Генри уже шел, спотыкаясь о собственные ноги. Генри прикинул скорость. Надо идти напрямую через равнину, спрятаться негде. Их нагонят не больше чем за час. Эта мысль привела его в такое уныние, что он не сразу почувствовал: Агата тянет его за рукав.

Она указывала на ближайший склон горы. Там раскинулась деревушка, а по равнине неподалеку бродила стая животных, похожих на оленей, но без рогов. Присмотревшись, Генри понял: это лошади.

– И что? – не понял он.

Но прочие, кажется, сообразили быстрее.

– О нет, Агата. Даже не думай, – простонал Джетт.

Но та уже направлялась в сторону стада таким решительным шагом, что Генри подумал: «А что, если она правда придумала что-то дельное?» Из деревни она ведь отлично их вывела. И он пошел за ней. Все тут же потянулись следом, как выводок птенцов.

Генри думал, животные тут же бросятся прочь, но те поглядели на людей и вернулись к поеданию травы. Агата невозмутимо погладила одну из лошадей по морде, а потом встала сбоку, взялась обеими руками за ее шею и вдруг легким сильным движением вскочила ей на спину. Любой олень такого обращения не стерпел бы, тут же сбросил, а лошадь разве что перестала жевать. Остальные на то, что на спине их собрата сидит человек, взглянули так спокойно, будто каждый день такое видели.

Агата подъехала ближе, глядя на Джетта с широкой ухмылкой. Тот стоял и смотрел на нее, глупейшим образом приоткрыв рот.

– А мне еще говорили, что я воришка, – пробормотал он. – Да, да, ты отлично смотришься верхом, но не думай, что я смогу повторить этот трюк. Моя лошадка была старше меня, она бы от такого на части развалилась, ну, и не будем забывать о том, что моя нога…

Агата наклонилась вниз и коротким, аккуратным движением захлопнула ему рот.

– Лошадки, – восхищенно выдавил Сван, и Генри вдруг понял: это первые слова, какие Сван произнес после его возвращения. Он был какой-то растерянный и на Генри почти не смотрел. – Только когда к нам в деревню на лошадях приезжали, у них веревки были к мордам привязаны. А тут таких нет.

– Ты что, хочешь сказать, что эти животные отвезут нас туда, куда нам надо? – наконец дошло до Генри. – С какой стати они это будут делать?

– Нельзя же взять чужую собственность! За это в Цитадель сажают! – возмутился Хью. – Да и вообще, не сяду я на эту скотину! Мне не нравится, как она на меня смотрит.

Лошади уютно хрупали травой, обмахиваясь хвостами, и Генри решил рискнуть. Он подошел к первой попавшейся, та вздрогнула, хлопнула себя по боку хвостом, но сразу успокоилась. Генри уцепился за нее обеими руками и вскочил сверху.

Джетт тем временем сорвал пучок травы и протянул низкорослой лошади с длинной челкой.

– Что ты делаешь? – нахмурился Генри. – Она тебе пальцы откусит.

Но лошадь вытянула шею и аккуратно, одними губами взяла траву с ладони.

– Зачем она берет, если это та же самая трава, что растет у нее под носом? Никогда таких глупых животных не видел, – пробормотал Генри.

Он тянул время, просто чтобы не думать о том, что сидит на спине у животного, которое в любую секунду может сбросить его и затоптать.

– Вовсе они не глупые. – Джетт погладил лошадь по спине и потянулся за новой порцией травы. – Просто им нравится, когда что-то дают с руки. По-моему, для них это как угощение или знак внимания – даже нагибаться не надо. Агата, я не полезу на нее. Я серьезно. Я иду-то еле-еле.

– Смотри и учись, уродец, – фыркнул Хью, схватил лошадь за гриву и навалился на ее бок, пытаясь перекинуть ногу, но лошадь всхрапнула и шарахнулась в сторону.

Хью сердито выдохнул, притащил валявшийся неподалеку булыжник, положил рядом с лошадью и встал на него. На этот раз лошадь даже не стала ждать, пока он попробует забраться: заранее отошла в сторону и начала невозмутимо щипать траву.

– Бери его под руку, – кивнул Генри Агате.

И она поняла: поравнявшись с Генри, подхватила Хью под мышку, Генри взялся с другой стороны, и вместе они почти втащили его на лошадь, но Хью так брыкался, что пришлось поставить его обратно. Они попробовали проделать то же самое со Сваном, но тот был такой тяжелый, что они даже приподнять его не смогли. Джетт просто спрятался за лошадь и сказал, что он еще слишком молод, чтобы так бесславно сломать себе шею.

Генри раздраженно слез с лошади, подошел к Свану, который безуспешно пытался влезть на лошадь сам, и подпихнул его сзади.

– Щекотно! – завопил Сван и сполз на землю.

Генри тяжело вздохнул и повернулся к Джетту.

– Даже не думай, приятель, – попятился тот. – Конные прогулки – это не для меня.

– Тогда помоги мне усадить Свана, – сдержанно сказал Генри, и они вдвоем, пыхтя, начали подталкивать Свана на лошадь, но той это явно надоело, и она неспешно затрусила прочь.

А войска все приближались.

– Агата, ты точно уверена в том, что делаешь? – спросил Генри.

Та кивнула, и Генри это принял: вид у нее был спокойный, и ее спокойствие передалось ему.

– Ладно, тогда сделаем так. Сможем отвести трех лошадей вон к тем скалам?

Агата ухмыльнулась во весь рот.

– …А теперь залезайте по склону выше. Мы с Агатой подержим лошадей, а вы сядете, – отрывисто проговорил Генри, и по лицам остальных понял: даже Хью уловил, что это приказ, а не просьба. – Ты первый, Хью.

Тот насупился, хотел было огрызнуться, но под взглядом Генри молча вскарабкался по склону, а оттуда спокойно уселся на лошадь, которую Генри крепко держал за холку.

– Чего ты на меня так уставился? – побелевшими губами пробормотал Хью, и Генри только сейчас понял, что и правда почти не спускал с него глаз.

Отвечать он не стал, вместо этого помог залезть на лошадь Свану. Тот был в таком восторге, будто им предстояла веселая прогулка, а не сомнительная попытка обогнать целую армию.

– Слушайте, – выставив перед собой руки, сказал Джетт, – я понимаю, вы все тут очень умные, но вам не кажется, что ехать на лошади без узды и без седла…

Закончить он не успел: со стороны деревни к ним мчался какой-то человек, вопя и размахивая шапкой.

– Воры! Караул! – кричал он. – А ну оставьте лошадок в покое! Я посланников вызову!

Генри поехал ему навстречу. Он уже освоился и понял: лошадь реагирует на любое его движение, будто чувствует, куда он хочет ехать. И правда, не такой уж глупый зверь.

– Посланников больше нет, – негромко сказал Генри, останавливаясь перед крупным краснолицым мужчиной. – Войска скоро будут здесь. Не вздумайте сдаваться, быстро уходите в горы и прячьтесь. Вещей не собирайте, они вас только задержат. Понятно?

Кажется, что-то такое было в его голосе, что мужчина разом перестал возмущаться, кивнул и помчался обратно в деревню.

Когда Генри вернулся к своим, все удивленно посмотрели на него.

– Ого, как он умчался! Что ты ему такого сказал? Запомню эти волшебные слова на всякий случай, – бодро сказал Джетт, когда Генри подъехал к нему.

– Либо ты залезешь сию секунду, либо я возьму тебя за шкирку и посажу сам.

Джетт вздохнул и послушно взгромоздился на лошадь, прижавшись грудью к холке.

– Ну что? – Генри повернулся к Агате. – В чем твой план? Эти сонные звери быстро бегать явно не умеют.

Агата рассмеялась, оглушительно свистнула и пнула лошадь пятками в бока. Та заржала, поднялась на задние ноги – и вдруг сорвалась с места и помчалась вперед: легко, красиво, не хуже оленя. Генри думал, что Агата сейчас свалится, но она держалась отлично. Правда, явно забыла, что остальных тоже надо сдвинуть с места.

– Всем держаться крепче за гриву, – скомандовал Генри.

– У меня все еще есть возражения против вашего плана, – слабым голосом начал Джетт.

Генри подъехал, оглушительно свистнул на ухо его лошади и пнул ее в бок, и та понеслась вперед под такие оглушительные вопли Джетта, что можно было не сомневаться: если войско Освальда не заметило их раньше, то вот сейчас точно заметит.

Следующим был Сван. Вид у него был скорее взбудораженный, чем испуганный.

– Я всегда мечтал на лошадке покататься! А папа говорил, это опасноооааааа…

Последний слог превратился в длинный крик – Генри свистнул, и лошадь понеслась вперед. Лошадь Хью не пришлось даже подстегивать – увидев, что половина ее сородичей несется к горизонту, она явно решила, что отставать не стоит, и помчалась за ними.

Лошадь Генри прядала ушами, переступала с ноги на ногу, и Генри почувствовал ее веселое нетерпение. Ей хотелось бежать за остальными, но она будто ждала приказа, и Генри огладил ее шею, даже сквозь перчатку чувствуя гладкую, теплую шерсть. Ему так нравились эти животные, что на секунду ему в голову пришла безумная мысль: вдруг они тоже волшебные и понимают человеческий язык, как ночные стражи? Чтобы проверить, он наклонился к ее уху, тихо сказал: «Вперед» – и слегка тронул пятками ее бока. Лошадь всхрапнула и бросилась за остальными.

Трясло на ней ужасно. У Агаты как-то получалось сидеть красиво, а остальные, включая его, болтались, как мешки с песком. Но Генри быстро освоился, удобнее распределил свой вес, и стало вполне терпимо. Отец всегда учил его: «Если произошло что-то неожиданное, просто приспосабливайся».

Его лошадь скоро вырвалась вперед, и от этого Генри хотелось закричать, засмеяться, что-то потрясающее было в ее стремительном движении, в том, как ветер бил по лицу, как солнце краснело у горизонта. Он окинул всех краем глаза: Джетт болтался на лошадиной спине из стороны в сторону, одной ногой он держаться не мог, но догадался обхватить холку двумя руками, вжавшись лицом в гриву. Править он даже не пытался, его лошадь просто неслась за лошадью Агаты. Сван скулил, подпрыгивая на каждом шагу, но иногда скулеж вдруг превращался в смех. Хью съежился и даже на ходу продолжал бормотать что-то себе под нос. Агата неслась впереди, не оглядываясь, и, поравнявшись с ней, Генри увидел: она хохотала в голос, и лицо у нее было совершенно счастливое.

Западные горы приближались с невероятной скоростью. Уже через полчаса Агата остановила лошадь, развернулась к Генри и, улыбаясь во весь рот, ткнула пальцем в пыльный горизонт: войска Освальда остались так далеко позади, что в сонном вечернем мареве Генри едва мог их разглядеть.

Сван скатился с лошади и обнял ее за ногу. Животные даже не запыхались – подергали ушами, осматриваясь, а потом невозмутимо начали щипать траву.

– Никогда больше, – слабо подал голос Джетт, оседая на землю.

– Я весь как один сплошной синяк, – поддакнул Хью и рухнул рядом с ним, словно забыв, что терпеть его не может. – Но мы зря себе кости отбили, ничего тут нет.

– На карте отмечен вход в этот разлом. – Генри поглядел на карту и с трудом поборол желание крикнуть Хью: «Закрой рот, предатель!»

Скала была невиданная: светлая, из крошащегося мягкого камня. Когда Генри провел по ней рукой, на перчатке остались белые следы.

– Ее кто-то нарочно так покрасил?

– Нет. Просто меловая скала, лучше не прислоняться, – задумчиво проговорил Джетт, озираясь.

От разлома в глубь скалы тянулись узкие ущелья, и по какому из них надо идти, было совершенно непонятно. После скачки даже у Генри все болело, но он с фальшиво-бодрой улыбкой кивнул остальным и пошел в первую попавшуюся расселину. Наверняка они сразу поймут, что здесь надо искать.

Они бродили среди извилистых ущелий до темноты, но там и правда не было ничего особенного, только ящерицы шуршали среди камней. В конце концов они вернулись к широкому входу в расщелину, все перемазанные каменным крошевом, и, не сговариваясь, уставились на семь огненных точек, медленно движущихся к ним через равнину. Люди Освальда обходились без факелов: идущие впереди огненные звери светили пугающе ярко, да и белая скала с широченным разломом тут была только одна, не промахнешься.

– Через несколько часов будут здесь, – произнес Генри, изо всех сил делая вид, что эта новость не приводит его в ужас.

Джетт скривился:

– А, ну спасибо, что настроение поднял.

– Надеюсь, что наш план – спрятаться и переждать, пока они пройдут мимо, а потом уже дальше искать, – буркнул Хью.

– Мимо они не пройдут, – отрезал Генри. – Кое-кто оповестил Освальда, что пятое испытание будет здесь.

На этот раз голос едва не подвел: дрогнул на середине фразы, будто переломив ее пополам.

– Слушай. – Джетт повернулся к нему, складка между бровями делала его лет на десять старше. – Чтобы ты знал, мысленно я ору и заламываю руки. Но вслух сдержанно спрошу: что нам делать?

Генри прокашлялся. Все смотрели на него с такой надеждой, будто он должен был изречь какую-то невероятную спасительную истину. Вместо этого он сел у входа в ущелье и удобно привалился спиной к каменной стене, еще не остывшей от дневного тепла.

– Здесь что-то есть, иначе карта нас сюда не привела бы. Просто пока мы этого не видим. Надо подождать – вдруг получим какой-то знак.

– Так, секундочку, – взвинченно начал Хью. – Твой план состоит в том, чтобы сидеть тут и ждать? Знаешь, такие указания и я мог бы раздавать.

– Это как на охоте. Иногда ожидание – лучший способ поймать зверя.

– А, ну конечно. Как будто ты разбираешься хоть в чем-то, кроме убийства бедных зверьков, – огрызнулся Хью, но тут же сник. – Да что с тобой? Ты на меня смотришь, как будто я у тебя фарфоровый сервиз украл. Я, чтобы ты знал, сын старейшины, и никто не имеет права так на меня…

Агата со стоном села на землю рядом с Генри, подперла голову руками и мрачно уставилась на семь движущихся в темноте огней. Джетт тут же уселся рядом с ней. Она от него отодвинулась.

– Я спать хочу, – сообщил Сван, усаживаясь на свой мешок. В мешке что-то затрещало, и Хью с раздраженным ворчанием вытащил его из-под Свана, отряхнул и бережно поставил среди камней. – И есть тоже хочу.

– Спать нельзя, – покачал головой Генри. – Внимательно глядите по сторонам. Представьте, что вы охотники. То есть хорошие охотники, а не такие, как вы.

Хью возмущенно фыркнул, но Генри уже отвернулся.

– Уж что-что, а не давать людям спать я умею. – Джетт провел губами по гармошке, та издала тревожную, дробную трель. – Сам сказал: Освальд и так знает, что мы здесь.

И он заиграл еле слышно, себе под нос.

Ночь была прохладная и тихая, даже ящерицы угомонились. Только ветер гудел в ущельях да лошади похрустывали скудной, едва пробившейся между камней травой. Тьма вокруг становилась все гуще, ни намека на луну или звезды: мертвенно-бледная скала упиралась в непроглядное, черное небо.

– Не помогло, – наконец сказал Джетт, оглядевшись.

Остальные уже давно спали: Сван привалился к Хью, Агата свернулась темным клубком.

Генри так и подмывало сказать: «Если ты ждал момента, чтобы сказать «Нам скоро конец», то вот он», но отец говорил ему: «Никогда не думай о том, что можешь проиграть, это отпугивает удачу».

– Мы все решим. Все будет отлично, – пробормотал он.

Джетт взглянул на него так, будто сразу раскусил обман, и протянул ему гармошку.

– На, отвлекись. Я, когда мне плохо, всегда играю – помогает. Даже уметь не надо, дуй, и все.

От гармошки пахло железом и старым деревом, губы приятно проезжались по мелким металлическим квадратам, и Генри сам не знал, сколько времени просидел, бездумно водя губами по гармошке. Знака не было. Войска приближались.

Потом он обернулся и понял, что Джетт тоже спит, привалившись головой к камню. Генри вложил гармошку ему в руку, тот, не просыпаясь, заворочался и прижал ее к груди, и в эту секунду Генри охватило странное чувство, то самое, что вывело его к каменному Сиварду: как будто он уже был здесь раньше. Он недоверчиво огляделся – ничего вокруг не изменилось, но тогда с чего вдруг…

Он бесшумно поднялся и пошел по расселине вглубь скал, выверяя каждый шаг, он даже дышать старался через раз, чтобы не спугнуть безумную уверенность, что идет верно, и свернул направо, в ущелье поуже, потом налево. Тропинки петляли среди скал, шли вверх, бледные камни крошились и осыпались под ногами, стоило бы подумать о том, как он будет спускаться обратно, но Генри настрого запретил себе вообще о чем-нибудь думать. Потом вокруг начали появляться разноцветные огни – светляки, – как в доме скриплеров. Они неспешно плыли по воздуху, еле слышный стрекот приятно звенел в ушах.

Когда Генри добрался до вершины скалы, чувство смутного узнавания охватило его с новой силой. Вершина была ровная, поросшая травой. Генри замер, глядя вниз, на равнину, по которой плотной массой двигались едва различимые в темноте войска Освальда. Потом поглядел в другую сторону, но там были только скалы, каждая с таким же зеленым верхом. Ветер тихо гудел, стрекотали светляки, никаких подсказок под ногами не валялось, Барс не прыгал по скалам, но надежда накрывала Генри с головой, обещала ему, что он не зря здесь, что все – не зря, и победа близка, как никогда раньше.

– Понятия не имею, что мне делать, – тихо сказал он в пустоту. – Но я знаю: если ты привел меня сюда, ты мне скажешь.

Страха больше не было, а вот холод – еще какой – после теплого дня пробирал до костей, и Генри сунул руки в карманы. Пальцы привычно сжали гладкое прохладное дерево шкатулки.

Хотя на этот раз не такое уж прохладное.

Генри вытащил из кармана неожиданно теплую шкатулку. На крышке переливчато сияла цифра «5». Пятое испытание. Вот она, подсказка. Он погладил крышку большим пальцем, и надпись изменилась. Теперь это были слова: «Скажи, кто ты».

– Я – наследник Сиварда, – невозмутимо, хотя голос подрагивал от торжества, сказал Генри. – Откройся.

Он потянул крышку вверх. Ничего не произошло.

Генри это поразило так, что он сел на землю, тупо глядя на шкатулку. Светляки кружили вокруг, услужливо освещая надпись.

– Я же избранный, открывайся! – упрямо повторил он, дергая крышку.

Ничего. Слова «Скажи, кто ты» тоже никуда не исчезли, и Генри вдруг подумал: «А и правда, хороший вопрос».

– Все мне говорят, что я наследник Сиварда, а я понятия не имею, как такое могло получиться. Он же был благородным героем и жил наверняка в большом городе, а не в лесу, – чувствуя себя ужасно глупо от того, что говорит это вслух, произнес Генри. Но шкатулка будто ждала, и в холодном сиянии надписи было что-то почти осуждающее. – Мне иногда так страшно, я боюсь проиграть и разочаровать всех, и еще я… – Он сглотнул, не хотелось говорить вслух, но это было частью его, как бы он ни старался про это забыть. – Я – разрушитель. И огонь внутри становится сильнее, я чувствую. Срок сделки истекает, и, если я до этого не получу от Сердца добрый дар, мне конец. Барс, наверное, с ума сошел, если выбрал такого, как я. Сивард был героем, он-то наверняка никогда не сомневался, что ему делать, а я…

Генри услышал тихий щелчок и неверяще опустил взгляд. Крышка сама откинулась назад – он к ней даже не прикасался. Внутри лежали исписанные листы бумаги, Генри уже протянул к ним руку и вдруг почувствовал, что карта в кармане нагрелась. Он вытащил ее и развернул: пятый огонек теперь сиял в полную силу, под ним шла надпись: «Принятие себя таким, какой ты есть». Шестой горел к северо-западу, ровно к югу от Башни загадок, в лесу под названием «Эвкалиптовая роща», со всех сторон окруженном Пропастями. Генри кивнул сам себе и не глядя сунул карту в карман. Он был уверен, что в шкатулке окажется какой-то могущественный волшебный предмет, – Пал ведь говорил, что Сивард оставил это для своего наследника, – и Генри рассчитывал на что-то более полезное, чем несколько исписанных мелким почерком листков с неровными чернильными буквами.

Светляки носились вокруг плотным сияющим роем, уютно гудели над ухом, разгоняя тьму. Генри рассеянно, еще не отойдя от разочарования, проглядел первые строчки – и рука у него похолодела так, что он едва не выронил листки.

– Нет. Не может быть, – побелевшими губами пробормотал он, вцепился в листки и начал читать.

Глава 14

Великий Сивард

Если ты читаешь это, значит, все плохо. Я уже давно мертв, Сердце так и не нашли, у тебя тот же дар, что у меня, и ты сейчас на том же самом месте, где я это написал: на вершине меловой скалы с видом на равнину. Я приказал шкатулке, чтобы она открылась только здесь и только тебе.

Уверен: если ты и слышал мою историю, ее приукрасили, сделали доброй и поучительной. Я расскажу тебе, как все было на самом деле. Жил-был король Освальд, и было у него два сына. Старший, Ингвар, был храбрым, добрым, и все его любили. У него был дар лечить прикосновением – отличный дар для будущего короля. И был младший, Сивард. То есть я.

Этот ужасный дар, дар огня, с древних времен появлялся раз в несколько поколений, и тех, кто обладал им, держали взаперти, чтобы они не могли никому навредить. Людям про меня говорили, что принц уродился болезненный и слабый, и никто, кроме отца и брата, – мать умерла, когда я был еще ребенком, – не знал правды о том, почему я никогда не выхожу из своих покоев.

А потом все изменилось. Когда отец загадал себе бессмертие, Сердце потускнело, добрые дары ослабли, теперь Ингвар мог вылечить разве что царапину, а раньше спасал и смертельно раненных. Он рассказал мне, что все королевство в ужасе, а отец доволен: решил, что, если дары исчезнут совсем, все будут подчиняться ему покорно, как рабы. И люди беспомощно ждали, когда он придумает, что бы ему еще загадать. Кто же знал, что последнее желание отец решит потратить на меня.

Тем вечером отец принес мне ларец с Сердцем и сказал: прикоснись к нему и загадай, чтобы твой ужасный дар исчез. И я хотел уже прикоснуться – больше всего на свете я всегда хотел стать нормальным, – но я знал, что тогда дары исчезнут у всех людей раз и навсегда. Так что я выпросил у отца время до утра – подумать. До сих пор не понимаю, почему он согласился. Я позвал Ингвара, и мы вместе решили, что делать: я сбегу из дворца и где-нибудь спрячу Сердце, отец наверняка отправится в погоню, а Ингвар тем временем устроит переворот. Из него выйдет хороший король: он, в отличие от отца, думает не только о собственном величии.

Я тайком выбрался из дома, даже не зная, куда отправиться – я из дворца раньше не выходил, – и тут мне явился волшебник, Тис. Он сказал, что Барс восхищен моей храбростью и укажет мне место, где можно спрятать Сердце так, чтобы отец не нашел. Если люди смогут победить моего отца, Барс выберет того, кто снова отыщет Сердце и вернет людям. А чтобы найти это место, нужно с помощью Тиса пройти семь испытаний.

Тис такому заданию был явно не рад: я видел, как он боится меня. Я кое-как шел от одного испытания к другому, а отец преследовал меня, чтобы отнять Сердце. Он был в ярости из-за моего предательства. От людей я слышал: придворные, посланники и горожане с радостью присягнули на верность моему брату, и отцу больше не было хода во дворец.

И все бы, наверное, закончилось хорошо, если бы не мой дар. Никто, кроме тебя, не поймет, как я ненавижу его. Все бы отдал за то, чтобы его не было.

Я случайно коснулся человека, и после этого ничто уже не было прежним. Тис и так считал, что Барс совершает ошибку, доверяя такому, как я, а теперь и вовсе перестал появляться, как бы я ни звал. Прикоснувшись, забираешь немного сил, но если убиваешь – забираешь себе все, а огонь только этого и жаждет.

Однажды я очнулся на пепелище и понял, что уничтожил деревню. Вместе с людьми. Я бы так хотел забыть это – но не могу.

И знаешь, что хуже всего? Ларец с Сердцем все это время был у меня в сумке. Я знал, что в любую минуту могу просто прикоснуться к нему, загадать желание – и эта ужасная сила пропадет. Но я видел, какими стали люди, когда их дары ослабли. Беспомощными, неуверенными в себе – прямо как я. А я был готов на все, чтобы никто и никогда не чувствовал себя так, как я. Так что я шел дальше, и огонь становился сильнее, и я знаю: даже если выживу, этот кошмар никогда не закончится.

Но я все сделал. Я спрятал Сердце там, где велел Барс.

Времени у меня мало, отец скоро будет здесь, так что перейду к делу: в этих скалах хранится ключ от всех дверей – могущественный древний предмет, который способен открыть все, в чем есть замочная скважина. В его могуществе и беда: в королевстве есть много дверей, которые открывать ни в коем случае нельзя и которые жаждут быть открытыми. Взяв ключ, до конца жизни становишься его хранителем – ключ всегда будет узнавать руку хозяина и подчиняться ему, приводить к закрытым дверям. Таким, как мы с тобой, нельзя брать его ни в коем случае: у этого предмета своя воля, а нам и так есть с чем бороться. Если есть хоть один человек, которому ты доверяешь, будь он хоть на другом конце королевства, вызови его, пусть он возьмет ключ и поможет тебе открыть дверь, за которой хранится Сердце. Я взял ключ сам, и как же я об этом пожалел.

Спрятав Сердце, я вернулся сюда и положил ключ назад. Еле оторвал от него руки: его сила едва не заставила меня сделать кое-что ужасное… Долго рассказывать, а мне уже пора. Я бы так хотел еще раз увидеть Тиса, звал его, пока не охрип. Он не явился, и я его понимаю: такого, как я, можно только ненавидеть.

Но теперь я знаю, что делать. Дар подсказал мне.

Я прошу Барса об одном: чтобы он дал все исправить такому же, как я. Вот что я понял: нет на свете большей храбрости, чем та, что нужна, чтобы победить врага внутри себя. У меня просто не хватило храбрости, но у тебя хватит. Я верю в это и оставляю тебе шкатулку – бедное, жалкое наследство, – просто чтобы ты знал: сколько бы лет ни прошло, кем бы ты ни был – я в тебя верю. Я верю в тебя.

Мне так страшно».

Почерк становился все более путаным, строчки съезжали вниз, последняя обрывалась на середине слова. Генри медленно опустил листы на колени.

Он не знал, сколько просидел так, глядя в одну точку. Когда он очнулся, небо уже посветлело: приближался тяжелый, хмурый рассвет, войска были совсем близко, и он поднялся на ноги.

– Тис, я знаю, ты слышишь. – Ему хотелось кричать, но слова получались едва слышными. – Только посмей не явиться. Я из-под земли тебя достану, ясно?

– Я и его слышал, Генри, – устало сказал за его плечом Тис. Генри обернулся и, тяжело дыша, уставился на него. – Он сидел именно здесь, когда дописал это и закрыл шкатулку. Я пришел к нему. Пытался отговорить от того, что он собрался сделать.

– И что это было? – через силу произнес Генри.

– Он хотел голыми руками убить Освальда. Верил, что его дар сильнее бессмертия отца, – и, увы, оказался прав. Освальд как раз ехал сюда через эту равнину так же, как сейчас, только без армии. Еще не знал, что опоздал и Сердце спрятано. Сивард был уже не в себе. Я пытался ему объяснить: когда разрушитель забирает силу человека, она становится его частью. – Тис говорил, морщась, как от боли. – В Освальде было очень много сил: он вытянул их из Сердца, чтобы стать бессмертным. Но, забрав эту темную силу, Сивард превратился бы в нового Освальда, только гораздо хуже, с его-то даром. Он стал бы бессмертным владыкой такого могущества, что победить его было бы невозможно.

Тис глядел так умоляюще, будто хотел, чтобы Генри сказал: «Да ладно, ничего страшного, что ты не верил в него, что ты бросил его. Я тебя прощаю». Генри прощать не собирался.

– Я решил дать ему шанс, – все тем же оправдывающимся голосом сказал Тис, потирая заросший клочковатой щетиной подбородок. – Как ты знаешь, волшебные предметы можно переплавить. Волшебство, заключенное в них, от огня высвобождается и переходит в ближайший сосуд – в тот, что рядом. Так Освальд делает напиток. А я в тот день собрал все волшебные предметы, что были у меня, расплавил их и в том вареве, которое получилось, закалил меч. Да, Генри, у меня был меч, я не всегда был стариком. Меч напитался такой силой, что теперь смог бы убить кого угодно, даже бессмертного Освальда. И я принес этот меч Сиварду, вот сюда, и сказал: «Хорошо, если хочешь убить отца, убей его этим мечом». И когда он отказался, я понял: это не он, а огонь внутри его хотел забрать силу Освальда. Они встретились у подножия ущелья, там, где сейчас твои друзья. Сивард уже сам не понимал, что делает, он всегда любил отца. Но в тот момент в его глазах была такая убийственная ненависть, что я понял: он победит, и тогда… – Тис захлебнулся воздухом. – Сивард был куда опасней Освальда. Освальд – просто плохой король и хитрец, одержимый жаждой власти и страхом смерти. Но Сердце уже было для него недоступно, трон – тоже, все в столице присягнули Ингвару, какие он мог причинить разрушения? А вот Сивард… Я просто хотел поступить правильно. Уничтожив ту деревню, он получил столько силы, что его было уже не убить обычным мечом.

– Что ты сделал? – онемевшими губами проговорил Генри.

– Я отдал меч Освальду.

Генри судорожно дернул губами, пытаясь вдохнуть. Получилось только с третьей попытки.

– И когда Сивард увидел это… Он даже не боролся. Я его предал, понимаешь? И Освальд, в ярости от того, что лишился власти, подошел и вогнал меч ему в грудь. – Тис сипло вдохнул. – Но когда он умирал, дар оставил его. И мы с Освальдом, мы оба, стояли и смотрели на это. Сиварду было семнадцать. Чуть старше тебя. Почти ребенок. И он задыхался и смотрел на нас, на своих убийц, и я видел – он освободился. Он снова был собой. Это было невыносимо, Генри. И когда он умер, Освальд не мог смотреть на его тело. Вскочил на лошадь и унесся прочь. Он уже раскаялся, он ведь любил своего младшего сына куда больше, чем Ингвара. А я взял тело, перенес туда, где спрятано Сердце, и там похоронил. – Тис сжал пальцами переносицу. – Ты очень похож на него. Я не знаю, как это возможно, но это так. Смотрю на тебя – и вижу его. Худшего наказания Барс для меня и придумать бы не мог.

– Меня тоже убьешь?

– Не будь таким жестоким.

Генри коротко, зло рассмеялся:

– А, так это я жестокий? Ты… Ты старый, трусливый… – Он задохнулся. – Почему никто не знает, что он сделал? Почему все считают, что Сивард и разрушитель – два разных человека?

– Ни я, ни Ингвар не хотели, чтобы имя Сиварда было связано с ужасными вещами, которые он сделал. И мы придумали рассказывать эту историю по-другому. Был Сивард, герой. И был разрушитель, который преследовал его по пятам, как тень. А те слова в конце сказки про то, что «однажды эта игра продолжится» и добрый герой снова сразится со злым, я придумал, чтобы дать жителям королевства надежду, вселить в них мужество. Я считал, что добро – это добро, и оно должно быть совершенным, людям так легче.

Генри с трудом втянул воздух.

– Он мог в любой момент прекратить это, пока шел сюда, – наконец выдавил он, сам ненавидя себя за этот жалкий, трясущийся голос. – Я бы так не смог. Никто бы не смог. Если б ты помогал ему с самого начала… Даже отсюда ты мог забрать его в безопасное место, спрятать, он был сильным, он бы мог держаться. Но легче было от него избавиться, да?

Тис отвел взгляд.

– Когда я понял, что ты такой же, как он… – Он затряс головой по-стариковски беспомощно. – Я слишком стар, чтобы опять через это пройти. Одного мальчика я уже похоронил. Я думал, что в следующий раз Барс выберет более… подходящего героя.

– Лучше бы он выбрал более подходящего наставника, – процедил Генри, подходя ближе. От ярости его трясло, и Тис попятился. – Этот меч еще у тебя?

– Освальд хотел забрать его себе, – пролепетал Тис. – Но я заколдовал меч так, чтобы он вернулся ко мне, как только дело будет сделано. Я хранил его.

Генри нетерпеливо дернул рукой:

– Давай его сюда. Я убью Освальда. Пока он жив, это все не закончится.

– Нет, Генри.

– Дай мне меч.

– Освальд прекрасно дерется. Ты его не победишь. Либо он убьет тебя, либо огонь заставит тебя бросить меч и схватить Освальда голыми руками.

Генри упрямо смотрел на него, и взгляд Тиса вдруг смягчился.

– Я знаю, что нужно сделать. – Старик расправил плечи. – Надо было еще в прошлый раз с этого начать. Я сам возьму меч и вызову Освальда на поединок.

– Ты что, меч держать умеешь? – издевательски спросил Генри.

– Да, конечно. Просто давно этого не делал. И знаешь что? Думаю, есть надежда, что после смерти Освальда со всех его воинов спадет заклятие подчинения… раз подчиняться больше будет некому. – Он глубоко вдохнул, успокаиваясь прямо на глазах, и потер подбородок. – Только надо побриться. Волшебник с бородой – это как-то несерьезно. Мы все исправим, Генри. Я убью Освальда, ты найдешь Сердце, а дальше разберемся.

Тис протянул руки вперед, и Генри попятился – на миг ему показалось, что старик решил сбросить его со скалы, – но тот вдруг притянул его к себе, так что Генри впечатался лицом в мягкую ткань на его груди. Генри попытался оттолкнуть его, но Тис держал крепко.

– Из меня вышел ужасный помощник. Сам не знаю, почему Барс опять меня выбрал, – негромко сказал Тис.

От него пахло печеньем, кошками и старостью, и Генри захотелось разрыдаться – и за себя, и за Сиварда.

– Барс хочет дать шанс тем, от кого никто ничего не ждет, – пробормотал он, невидяще глядя перед собой, и почувствовал, как Тис вздрогнул и за плечи оттянул его от себя, заглядывая в лицо.

– Я все исправлю, я буду с тобой до конца, что бы ни случилось. Ну ладно, мы еще поговорим. Я пошел за мечом, а ты вообще-то должен искать ключ.

И прежде чем Генри успел ответить, он исчез.

* * *

В сером, ничего хорошего не предвещающем свете нового дня спускаться по ущельям было легко. Генри даже не думал, какой дорогой ему идти, ноги словно шли сами. То же ощущение вывело его на вершину, а до этого – к памятнику в лесу. Шкатулка помнила Сиварда – вот в чем было дело. И сейчас, сбегая вниз по осыпающимся камням, Генри знал: именно здесь спускался Сивард в тот день, триста лет назад, спускался, чтобы умереть. От этой мысли Генри опять начал задыхаться.

Лошадей уже не было, сбежали куда-то, испуганные громким топотом солдат. Его спутники по-прежнему спали, и Генри пару минут смотрел на них. Сивард был совсем один. Нет ничего хуже, чем быть одному, подумал он, расталкивая их.

– Мама, – прошептал Сван, протирая глаза и глядя на черное войско: оно подошло уже почти на расстояние полета стрелы, были видны даже равнодушные, спокойные лица воинов.

Агата умоляюще посмотрела на Генри, и он без слов понял ее: «Скажи, что ты знаешь, что нам делать». Все четверо придвинулись поближе к Генри, как будто он мог хоть от чего-то их защитить.

– Объяснять некогда. В этих горах хранится ключ от всех дверей, – отрывисто произнес Генри и кивнул Джетту. – Я назначаю тебя хранителем. Иди и найди его.

– Я? – Тот коротко, неловко рассмеялся. – Да ты что, Генри. Нет, только не я.

– Ключ от всех дверей? Знаменитый сказочный предмет? – взвился Хью. – Да кто владеет им, может любую дверь открыть! И ты хочешь дать его проходимцу, вору, который сбежал из Цитадели? С ума сошел?

– Я должен выбрать того, кому доверяю, – отрезал Генри. – Джетт, найди его и быстро возвращайся сюда.

– Да я даже понятия не имею, как мне… – Джетт облизнул губы и вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то, а потом приложил ладонь к камням и сделал пару шагов, не отнимая руки от скалы. – Под камнями как будто… Как будто что-то теплое течет. И оно ведет куда-то туда.

Хью схватился за те же камни:

– Что ты выдумал? Они холодные.

– Не для меня, – тихо сказал Джетт.

Он хотел добавить что-то еще, но Генри нетерпеливо подтолкнул его, и Джетт пошел куда-то вглубь ущелий, не отнимая руку от камней.

Остальных Генри потянул за широкий выступ скалы, не спуская тяжелого взгляда с Хью: раз он столько сделал, чтобы помочь Освальду, от него можно ждать чего угодно. А Джетт справится и сам.

– Вы двое – держите Хью. Крепко.

– С чего это? Эй, я вам не зверь, чтобы меня держать!

– Это приказ, – негромко произнес Генри.

Агата взялась за руку Хью над локтем, Сван сделал то же самое. Хью едва не задохнулся от возмущения, и Генри почувствовал короткое мстительное удовольствие.

– А ну пусти, мордастый! Кого ты будешь слушать – его или меня?

– Его, – тихо сказал Сван. – Раз он говорит, значит, так надо.

Хью скрипнул зубами и повернулся к Генри:

– Ты что, угробить нас всех решил? Чего мы теперь ждем, умник?

– Не чего, а кого, – нервно сказал Генри.

Старик все не появлялся. Куда он пропал? Как будто взять меч – это так долго! Вдруг струсил и вовсе не придет?

– А вот и я – готов к битве и отлично выгляжу! Привет, мои юные друзья!

Все подскочили: к появлению людей из воздуха привыкаешь не сразу.

– Дедушка, а ты почему в халате? – нерешительно спросил Сван.

– А я-то рассчитывал услышать: «Ура, волшебник пришел нас спасать!» – притворно оскорбился Тис. – Это не халат. Это прекрасный старинный кафтан.

Генри хмуро оглядел гладковыбритого Тиса, и его запоздало кольнуло тревогой.

– У тебя нет доспехов или чего-то такого?

Тис беззаботно отмахнулся. Сейчас Генри поверить не мог, что четверть часа назад старик глядел на него таким убитым, мучительно виноватым взглядом.

– Я тогда все переплавил, чтобы закалить меч. Но он того стоил – красивый, а?

Тис поднял на раскрытых ладонях короткий меч из светлого металла. Меч не сиял, не светился, ничего такого, но Генри чувствовал исходящую от него силу, как будто воздух вокруг меча был плотным, упругим, едва не звенел от волшебства. Генри бездумно потянулся к нему. Он ни разу в жизни не держал в руках меч, и этот показался ему самым прекрасным оружием, какое он только видел.

– Да у Освальда меч в два раза длиннее! – возмущенно прошептал Хью, выглядывая из-за скалы на равнину. – Вы его этой железкой не победите!

– Для хорошего меча длина – не главное. Генри, прошу, убери руки – порежешься, а мне сейчас за кошками бежать некогда, – дружелюбно сказал Тис, и вся злость, какую Генри чувствовал, испарилась окончательно. – И кстати, у меня к вам важный вопрос. – Тис с железным лязгом убрал меч в ножны, полез в карман и вытащил горсть шариков в разноцветной бумаге. – Хотите конфет?

Хью и Сван схватили полные горсти и набили рот, Агата взяла одну, завороженно глядя на Тиса, и положила в рот вместе с бумагой, даже не заметив.

– Вот такой должна быть жизнь волшебника, детки. Все рады тебя видеть и едят конфеты. Никаких злодеев. – Тис прищурился, глядя в темное, тяжело нависшее небо. – Больше конфет не дам, берегите аппетит: когда со всех этих несчастных людей спадет заклятие, соберем большое чаепитие прямо на поле боя. Я позову скриплеров, они все устроят. И будьте любезны: когда я вернусь с победой, крикните мне «ура», сделайте приятное старику. Ну все, я пошел.

И он твердым шагом вышел из расселины и зашагал в сторону Освальда. Ветер трепал его седые волосы и край одежды, которую Сван назвал халатом.

Освальд негромко сказал: «Стоять», и все его войско остановилось, бессмысленно глядя перед собой. Первым рядом шли посланники в кожаных доспехах поверх зеленых курток, и Генри увидел: Олдус Прайд стоит прямо за плечом Освальда.

– Тис! – крикнул Генри, не выдержав. Ему хотелось сказать «спасибо», и «удачи», и «я знаю, что Сивард тебя простил». Но когда Тис остановился, с улыбкой обернувшись к нему, Генри смог выдавить только: – По-моему, с бородой было лучше.

– Тис… Какая неприятная встреча, – натянуто произнес Освальд. – Тебе, случайно, не пора спать или кормить кошек?

– Здесь, на месте гибели Великого Сиварда, я вызываю тебя на поединок, – громко сказал Тис.

Освальд сухо, невесело рассмеялся:

– Серьезно? Ты бы мне еще свой непобедимый меч на золотом блюде принес. Но здесь я с тобой драться не буду, у меня… – Он осекся: впервые на памяти Генри в этом металлическом голосе послышалось какое-то настоящее чувство. – У меня плохие воспоминания об этом месте.

– Такое бывает, когда убиваешь собственного ребенка, – дрогнувшим голосом сказал Тис и поднял меч. Тот тускло блеснул в хмуром утреннем свете.

Освальд рассмеялся наигранным, злым смехом:

– Твое убийство в мои планы не входило. Но раз уж ты настаиваешь… – Он пожал плечами и развернулся в сторону скал. – Генри, я знаю, ты где-то прячешься! Когда я убью старую развалину, это будет твоя вина! Ты позволил ему выйти сражаться за тебя. Не забудь.

И, едва договорив, Освальд вытащил меч и бросился на Тиса. Генри малодушно зажмурился. Но мечи дробно, быстро звенели, предсмертных криков вроде не было. Генри осторожно приоткрыл глаза – и медленно, потрясенно выдохнул.

Трудно было ждать ловкости, скорости или красоты от боя между седым стариком и человеком, с головы до ног закованным в железо, но рот у Генри восхищенно приоткрылся. Всю жизнь он учился драться так, как дерутся звери: прыгать, наскакивать, сбивать с ног, наносить как можно больше ударов, не думая слишком долго. Отец всегда говорил, что природа – лучший учитель. Но в этом бое не было ничего звериного: никаких криков, подножек, ударов локтем в живот. Только шаги, ложные выпады, быстрые взмахи руками, легкие касания меча о меч. Освальд и Тис сходились и расходились, кружили друг вокруг друга, выжидая момент для единственно верного удара. Это был молчаливый разговор. Генри чувствовал: оба просчитывают бой на несколько шагов вперед. Он стоял, вцепившись в белые камни, и думал об одном: когда он станет нормальным, когда огонь утихнет и можно будет не бояться, что во время драки потеряешь контроль и снимешь перчатки, он пойдет и научится вот так сражаться. Он чувствовал, что остальные думают о том же: на их лицах было искреннее восхищение, даже Хью перестал вырываться и во все глаза смотрел на бой.

Тис обманчиво неторопливым движением вскинул меч, а потом коротко, точно ударил вперед, но Освальд успел уйти в сторону и вдруг рукой, свободной от меча, врезал Тису кулаком по лицу. Тот отшатнулся, и Освальд пнул его ногой в колено, а потом ребром ладони ткнул в шею. Посреди сдержанного, полного достоинства боя это казалось грязной звериной дракой. Тис явно был не готов, и в ту пару секунд, пока он растерянно кашлял, Освальд схватился за лезвие его меча, дернул на себя, подбросил, переворачивая, и вонзил Тису в грудь.

Генри почувствовал, что кричит, но сам себя не услышал – уши забивала тишина, будто он внезапно оглох. Тис осел на землю, прижимая руку к груди, и Генри рванулся вперед. Он не сразу понял, почему не двигается с места, сколько бы ни дергался, – кто-то навалился на него сзади, прижимая к скале.

– Нет, нет, не ходи, он тебя убьет, это же нечестно, он дерется нечестно, – бормотал Сван, и Генри бездумно двинул ногой ему в лодыжку.

Сван завопил и разжал руки.

Освальд хотел драку без правил и без мечей? Пусть получит. Генри мчался вперед, и огонь внутри разгорался с каждым шагом. Он сорвет этот проклятый шлем, вцепится в доспехи, убьет голыми руками! Он летел прямо на Освальда, но тот коротким движением выставил вперед меч, и Генри резко остановился, задыхаясь, – острие меча уперлось ему в горло.

– Не стоит, – холодно сказал Освальд. – Лучше попрощайся. Он умирает.

Генри упал на колени. Старик лежал неподвижно, раскинув руки, и Генри сгорбился, сжимая в кулаках мягкие отвороты его кафтана.

– Ты же волшебник, – беспомощно пролепетал он. – Тебя же нельзя убить, да?

– Этим мечом можно убить кого угодно. Он сам его выковал, – сказал Освальд.

Генри почувствовал, как тот нависает над ним, и ближе наклонился к Тису, пытаясь заглянуть ему в глаза.

– Генри… – Старик медленно, через равные промежутки времени моргал, как будто это помогало ему оставаться в сознании, но по тому, как быстро пропитывалась красным его одежда, Генри уже знал: Освальд прав, все кончено. – Твой дар… не исчезнет.

– Что? О чем ты? Лучше молчи, ты не… Все будет в порядке, – на одной ноте бормотал Генри, у него тряслись губы, он сам едва разбирал, что говорит.

– Дар… ваш с Сивардом… Он не от Сердца. Я трус, я не смог… тебе… правду.

Пальцы Генри разжались.

– Даже если я достану Сердце, для меня ничего не изменится, – медленно проговорил он. Понимание накрыло его, как черная тень. – У меня не будет доброго дара.

Тис коротко кивнул и поморщился:

– Прости. – Язык у него заплетался. – Мой дом… твой. Просто… представь его.

Он хрипло втянул воздух, чтобы сказать что-то еще, но взгляд его уже остановился, в нем мутно отражалось серое небо.

Генри видел столько мертвых животных; смерть – это часть жизни, но сейчас это было невыносимо. Он еле чувствовал собственные руки, которые зачем-то продолжали трясти старика за отвороты кафтана. А потом раздался голос Освальда:

– Ты что, правда считал, что твой дар просто возьмет и исчезнет, если ты найдешь Сердце? Бедный мальчик. Я бы на твоем месте так не убивался по старику. Они с Барсом заставили тебя ввязаться в поход, от которого ты ничего не получишь. Какое лицемерие.

Генри на секунду уперся лбом в костлявую неподвижную грудь старика, а потом встал, стянул перчатки и бросил на землю. У него было такое чувство, что дыра в груди у него, а не у Тиса.

Освальд посмотрел на его руки, мертвенно-белые в утреннем свете:

– Как предсказуемо. Ну, попытайся.

Освальд наклонил голову набок. Меч Тиса все еще был у него в одной руке, а собственный, тяжелый и длинный, – в другой, и Освальд предостерегающе приподнял оба. Но Генри все равно протянул руку к его шее. Освальд не двигался, и Генри пару секунд просто смотрел на него поверх собственной напряженной, будто судорогой сведенной руки. А потом дернул этой рукой вправо и коснулся шеи Олдуса Прайда, стоявшего за плечом Освальда. Тот закричал, отшатнулся, хватаясь за ожог на шее, и посмотрел на Генри ясным, перепуганным взглядом.

– Что… Генри? А где… О… – бессвязно забормотал он, увидев Освальда.

Генри медленно нагнулся, поднял перчатки и натянул их. Олдус тем временем пытался докричаться до посланников, которые спокойно глядели вдаль поверх его плеча.

– О, я и не знал, что ты так умеешь, – как ни в чем не бывало кивнул Освальд. – Если хотел показать, что держишь себя в руках, – хотя в твоем случае это звучит, как плохая шутка, – то молодец, получилось. Но тебе это не поможет: у меня много солдат, всех ты не расколдуешь. По первому же моему слову они убьют тебя, так что лучше веди себя вежливо и тихо.

– Если б ты хотел, ты бы уже меня убил. – Генри знал: ужас придет потом, сейчас он чувствовал только невыносимое, холодное спокойствие. – Я тебя не боюсь.

– Ну что ж, тогда давай мирно разойдемся. Дорога к Сердцу идет через это ущелье, а мне уже, признаюсь, не терпится достать его и получить награду за труды.

Генри нахмурился. Судя по его карте, место шестого испытания и правда было в той стороне. Но откуда Освальду это знать?

Освальд понимающе хмыкнул и поглядел куда-то ему за спину. Генри чувствовал: все его спутники уже давно вылезли из-за скалы и замерли в проеме ущелья, и он шагнул чуть в сторону, загораживая их собой от Освальда. Все это время он старался не смотреть вниз, на тело Тиса, а сейчас посмотрел – и вздрогнул. Тела не было: в воздухе вились мелкие искры, не огненные, а полупрозрачные, будто сияющие капли воды.

– От волшебников не остается тел. Они растворяются и становятся частью всего, – невозмутимо пояснил Освальд. – Можешь начинать скорбеть, только вели своим людям посторониться, а то моя армия их затопчет. Такой уж у нее недостаток. Если говоришь: «Вперед», идут, даже если там стена. Стоять! – крикнул он себе за спину. Услышав знакомое слово «Вперед», первые ряды решили, что это он им.

– Ты не найдешь Сердце, даже если будешь на нем стоять, – тяжелым голосом сказал Генри. – Это может сделать только тот, кто прошел испытания. Поэтому ты меня и не убиваешь: надеешься отнять Сердце, когда я его достану. И я его достану, не сомневайся. А потом разберусь с тобой.

– Ты кое-что не учел. Все твои люди прошли испытания, а значит, при наличии ключа дверь откроется любому из вас.

– Ни ключа, ни помощников у тебя нет, – отрезал Генри. – Ты один. И сдохнешь один, когда я убью тебя. Но сейчас мне некогда. Олдус, идите за мной.

Того дважды просить не пришлось, он бегом бросился к скалам, туда, где стояли остальные, даже Джетт уже вернулся. Генри шел неспешно, расправив плечи, – а потом услышал за спиной смех Освальда:

– Лучше уж быть одному. Знаешь, что убило Сиварда? И тебя это тоже убьет. – Генри остановился, не оборачиваясь. – Вера в людей. Вы шли до конца ради того, чтобы люди были счастливы, чтобы у людей были дары. Но люди того не стоят. Джетт, дай мне ключ.

Генри едва не рассмеялся: если Освальд правда думал, что может приказывать всем вокруг так же, как своим солдатам, он не так уж умен.

А потом Джетт с неподвижным, застывшим лицом размахнулся и швырнул ключ Освальду.

Ключ серебристо блеснул в воздухе, Освальд, наверное, поймал его, но Генри за ключом не следил. Он смотрел только на Джетта, и ему казалось, что дыра в груди стала больше, разрасталась, ломая кости на своем пути.

– Никогда не доверяй людям, Генри, – мягко сказал Освальд. – Особенно таким, как этот. Он фокусник. Его работа – за деньги заставлять людей верить в ложь, да, Джетт? Иди сюда, забери свою награду. И быстрее, пока он тебя не убил.

Джетт захромал вперед, но, поравнявшись с Генри, остановился, как будто ждал чего-то: слов, удара. Но Генри молча продолжал идти к скалам. Через плечо он увидел, как Освальд протянул Джетту маленький, тяжело звякнувший сверток.

– Десять золотых монет – все, как договаривались. Ну как, Генри, ради таких людей ты хотел найти Сердце? Я с первого испытания знал о каждом вашем передвижении. На нем моя метка, которую он добровольно дал себе поставить. – Голос Освальда взвился над равниной, уверенный и громкий. Теперь он обращался не только к Генри. – Нет ничего зазорного в том, чтобы перейти на сторону победителя. И я делаю щедрое предложение: кто хочет служить мне? Никакого напитка: солдат у меня достаточно. Теперь мне нужны генералы, а у них будет богатство, почет и армия в подчинении.

– Генералы? Я хочу! – крикнул Хью и подхватил с земли вещи. – Это чудище меня терпеть не может, смотрит, как на гада ползучего, зачем мне с ним оставаться, когда он проиграл?

– Хью, не надо, не уходи! – Сван схватился за его рукав, но Хью отпихнул его.

– Отстань. Я начинаю новую жизнь, и в ней не придется носиться с тупым жирным братцем.

Сван разжал руки.

– Добро пожаловать, Хью Кэмпбелл. – Освальд весело наклонил голову. – Если любишь золото, у меня его сколько угодно. Сколько ты хочешь?

Хью что-то взбудораженно ответил, но Генри его не слушал, он кое-что вспомнил и вытащил из кармана монету.

– Ты просил ее за помощь, – едва узнавая свой голос, сказал он, по-прежнему не сводя глаз с Джетта. Тот остановившимся взглядом смотрел в землю. – Бери.

И он швырнул монету к ногам Джетта. Генри был почти уверен, что Джетт не возьмет, но тот подобрал ее и молча положил в карман. И в эту секунду Генри наконец понял: этого человека он не знает и никогда не знал.

– Ох, Генри, видел бы ты свое лицо. Джетт, я бы на твоем месте неспокойно спал по ночам, имея такого врага. Ну, а теперь вперед, – довольным голосом сказал Освальд. И все его люди зашагали в сторону ущелья.

Генри опустился на камень. Олдус и Агата застыли рядом. Сван по-прежнему кричал что-то Хью, уговаривал его, а Хью делал вид, что не слышит.

Дойдя до Генри, Освальд остановился.

– Теперь я знаю, куда идти, так что игры кончились. Если попытаетесь меня догнать, я вас убью. Идите домой, спасители королевства. Агата, как приятно, что твой длинный язык молчит. Толстый мальчик, прекрати кричать, твой брат явно всю жизнь мечтал от тебя избавиться. Господин Прайд, если решите считать себя героем, вспомните, как вы меня умоляли вас не убивать, прежде чем выпили напиток. – Освальд вытянул меч Тиса в сторону Генри и острием приподнял ему голову. – Ты хотел знать, почему я тебя не убил? Опозоренный враг лучше мертвого. Смерть – это не наказание. Настоящее наказание – это когда ты знаешь, что был близок к победе и проиграл. Ну, и еще когда твой друг продает тебя за десять монет.

Освальд пошел вперед, крепко сжимая меч Тиса, и Генри бессильно привалился к скале.

«Вот теперь нам точно конец», – словно наяву услышал он голос Джетта и поморщился, как от боли.

Чья-то рука погладила его по спине. Он вяло оглянулся – Агата сидела рядом и смотрела на бесконечные ряды идущих мимо солдат.

– Идите домой, – еле шевеля губами, произнес Генри. – Все закончилось.

– Никуда я без Хью не пойду, – размазывая по щекам слезы, пробормотал Сван.

Агата решительно встала и потянула Генри за руку. Тот не двинулся.

– Агата, а вы-то что здесь делаете? – нахмурился Олдус.

Генри едва слышал их голоса.

С того момента, как он снял заклятие с Олдуса, его трясло, как будто что-то утягивало его в густую, горячую темноту. Огонь разгорался, словно набухающий внутри шар, Генри услышал его так ясно, как если бы тот говорил ему в ухо, и вздрогнул – за два дня он успел отвыкнуть, что не один в собственной голове.

«Ты просил подождать, пока твое путешествие закончится. Оно закончилось. Ты проиграл, пора выполнить сделку. Не бойся, я позабочусь о тебе. Засыпай».

Генри закрыл глаза. Под веками была не темнота – все горело красным. Он хотел отвернуться, но не мог.

«Пожалуйста, только не сейчас, – подумал он. – Дай мне еще немного времени».

«Ты думал обмануть меня, правда? Думал, я просто исчезну и тебе не придется платить?»

«Я все понял, я был неправ, ты сильнее меня, но дай мне хоть неделю, прошу тебя».

«Могу дать день, не больше».

«Нет, это же слишком мало, пожалуйста, мне нужно больше времени, я…»

И тут его кожи коснулась вода. Огонь зашипел. Генри открыл глаза, чтобы прекратить это, – и увидел перед собой лицо Свана. Тот держал в руке большую плетеную флягу с водой, содержимое которой сейчас мерно выплескивал Генри в лицо.

– Помогло! – сказал Сван, во все глаза глядя на него. За плечом у него маячили испуганные лица Агаты и Олдуса. – Еще у меня конфета осталась, они тоже помогают.

Зашуршала бумага, потом Сван впихнул ему в рот что-то круглое и приторно-сладкое. Генри перекатил это во рту и поморщился.

«Один день», – шепнул огонь и притих.

– У вас есть с собой железные веревки? – хрипло спросил Генри у Олдуса.

У того вид был бледный и встрепанный, но в остальном два дня в армии Освальда его, к счастью, не изменили.

– Наручники? А зачем? – растерялся Олдус, но все же вытащил из-за пояса железную веревку с кольцами на концах. – Знаете, если вы хотите догнать Освальда, подойти к нему и сказать «Вы задержаны именем короля», этот план мне кажется немного…

Генри вытянул вперед руки:

– Надевайте.

– Вы опять? Я не повезу вас в Цитадель, я же сказал!

– Мы уже не успеем в Цитадель. Наденьте на меня эти штуки. Поверх перчаток.

Видимо, взгляд у него был достаточно красноречивый, потому что Олдус закрыл рот и молча надел веревки ему на запястья, прижав перчатки к коже.

– Затяните сильнее. Нет, еще сильнее.

Генри, не сдержавшись, дернулся, когда железо глубоко врезалось в кожу.

– Вам же больно, я ослаблю.

– Потерплю. У вас стрелы остались? – Генри кивнул на лук, висящий у Олдуса за плечом. Тот заглянул в колчан.

– Да, три стрелы есть. Но не думаю, что мы сможем убить Освальда, он же все-таки в доспехах с головы до ног и…

– Не его. Меня.

– Вы что, с ума сошли? – медленно спросил Олдус.

– У меня остался один день, а потом я превращусь во что-то ужасное. Но я не хочу, чтобы меня убили, как зверя, я хочу понимать, что происходит. Поход кончился, я так глупо себя вел, верил, что все исправится, и теперь… – Он захлебывался воздухом и словами. – Со мной и так покончено. Я просто ошибка, и вы должны ее исправить, вы же хотели спасать королевство? Вот и спасайте.

– Минуточку. – Олдус поднял руку, прерывая его. – Нас, кажется, было больше.

– Да какая разница! Домой они пошли! Стреляйте, ну!

– Домой? Уверены? А знаете что, Генри? Вы их привели сюда. Вы за них отвечаете. Так что хватит глупостей, идите и найдите их.

Генри поднял на него тяжелый взгляд:

– Освальд сказал, что зря я доверял людям. Он был прав.

– Я как-то пропустил момент, когда Освальд стал хорошим советчиком. Слушайте, Генри, мне правда жаль, что тот юноша, которого я встретил на дороге в Хейверхилл, вас подвел. Мне он казался славным парнем.

– Мне тоже, – глухо произнес Генри.

– Но мы-то все еще здесь, и вы не имеете права нас бросить. И вас тоже никто бросать не собирается. Вы спасли меня от худшего, что со мной было за всю жизнь. А теперь встаньте, найдите своих друзей и убедитесь, что они в порядке, – тихо сказал Олдус и протянул ему руку.

Генри долго смотрел на нее – бесстрашно протянутую ему открытую ладонь. А потом встал, обеими руками ухватившись за нее.

Блеклые следы вели в ту сторону, куда ушли войска Освальда, и вскоре Генри увидел Свана и Агату. Она шла первой, а Сван, переваливаясь с боку на бок, шагал за ней. Корзина размашисто билась о его ногу, из нее время от времени что-то выпадало.

– Сван, твой дом в другой стороне, – угрюмо сказал Генри, догоняя его.

Сван сердито повернулся к нему, махнув корзиной так, что из нее посыпались вещи, но он как будто не заметил этого.

– Я не пойду домой без Хью, – запальчиво сказал Сван. – Он хороший, он не мог согласиться служить Освальду, он просто… переволновался. Я с ним поговорю, и он передумает.

– Освальд сказал, что убьет нас, если мы попытаемся его догнать, – внятно пояснил Генри.

В ответ Агата осуждающе фыркнула, полезла к нему в карман и достала карту. Она долго смотрела, потом провела ногтем линию к эвкалиптовой роще через место под названием «Запутанный лес».

– Название легкой дороги не обещает, – заметил Олдус, глядя через ее плечо. – Но, думаю, вы правы: Освальд поведет войска по равнине, там с ними легче будет управиться, а через этот лес мы срежем путь и опередим их. Генри, вы идете?

– И какой у тебя план? – угрожающе спросил Генри, шагнув к Свану. – Думаешь, Сердце просто валяется где-то в эвкалиптовой роще?

– Нет. Я встану перед дверью и подожду, пока придут Освальд и остальные. И когда увижу Хью, скажу: «Или пошли домой вместе, или убивай меня, а от двери я не отойду». Хью сразу и одумается.

– Про какую дверь ты говоришь? – утомленно спросил Генри.

– Ну, ключ от всех дверей в сказках открывает любую дверь, – пояснил Сван, переступая с ноги на ногу. – Значит, в этой роще есть какая-то дверь, и я ее найду.

Генри потер лоб. Ему эта простая мысль в голову не пришла.

– Как ты отыщешь дверь посреди леса? – уже спокойнее спросил он, но Сван уже развернулся и пошел прочь. Агата зашагала было за ним, но Генри удержал ее: – Тебе-то туда зачем?

Агата шевельнула губами, как будто бесшумно произносила слова, и он прочел по ее губам: «Он убил моего отца».

– Освальд? – переспросил Генри.

Агата серьезно кивнула и начала собирать вещи, которые выпали из корзины Свана.

– Агата, объясните мне, наконец, что вы тут делаете и почему молчите? – спросил Олдус.

– Она немая, – хмуро пояснил Генри.

– Последний раз, когда мы беседовали, она прекрасно владела речью, – строго сказал Олдус.

– Вы что, ее знаете?

– Конечно. Она дочь покойного хранителя казны. Знаете, Агата, если бы ваша мать увидела, в каком вы виде, ее бы удар хватил.

Агата закатила глаза и пошла за Сваном, прижимая к себе охапку вещей.

– Нельзя их отпускать одних. Насчет двери идея хорошая и насчет обхода тоже, хотя, конечно, без ключа у нас шансов на успех нет, но будем хоть знать, что пытались, и… – Рот у Олдуса приоткрылся, и он вдруг схватил Генри за плечи. – Ну мы и тупицы. В Башне загадок вам ведь не нужен был ключ, чтобы открыть дверь, верно?

Генри непонимающе посмотрел на него, а потом выдохнул сквозь сжатые зубы. Ну конечно.

– Никакая вы не ошибка. Вы единственный человек в королевстве, который может открыть любую дверь без всякого ключа. Мы опередим Освальда, пройдя через тот лес, первыми найдем дверь, вы ее спалите и достанете Сердце. А теперь не глупите и давайте быстрее догоним их. Крупный юноша выглядит так, будто его не стоит надолго оставлять без присмотра, а Агату мне потом еще домой возвращать, пока она опять не сбежала, – строго сказал Олдус и каким-то хитрым способом расстегнул веревку у Генри на запястьях.

– Зачем? – дрогнувшим голосом спросил Генри. Сердце билось так тяжело, будто разбухло вдвое и теперь задевало ребра при каждом ударе. Добрый взгляд Олдуса выводил из себя. – Лучше не снимайте, я же опасен, и вдруг я…

– Вы же сказали, что у вас есть еще день. Так пусть это будет хороший день, Генри. А потом мы что-нибудь придумаем.

Вопреки своим словам, Олдус явно не торопился догонять Агату и Свана, которые бок о бок шли впереди, и какое-то время они с Генри молча шагали рядом. Стены ущелья все плотнее сходились над головой, как своды крыши, и в этом длинном, гулком коридоре из скал далеко разносились удаляющиеся, торопливые шаги солдат. Освальду и правда не терпелось добраться до Сердца, раз он так их погнал.

– Слушайте, можно спросить? – вдруг произнес Олдус. – Простите за любопытство, но вы, случайно, не смогли открыть шкатулку Сиварда? Он с детства мой герой, я видел все предметы, которые ему якобы принадлежали, а этот – уж точно подлинный.

Олдус взволнованно заглянул ему в лицо, и Генри даже выдавил что-то, отдаленно похожее на улыбку. Он должен ответить. Ради Сиварда.

– Там оказалась записка, как найти ключ. Больше ничего.

– А взглянуть можно? – с трудом скрывая разочарование, протянул Олдус.

– Простите. – Генри покачал головой, пытаясь рукой заслонить карман так, чтобы контур шкатулки был не слишком заметен. – Я ее потерял.

Глава 15

Колесо дракона

Если бы Генри сказали, что он пожалеет об отсутствии Хью с его ворчанием, не поверил бы, но так оно и было. Сван с пугающей скоростью убедил себя, что они найдут Сердце, спасут Хью и выберутся живыми, и постепенно заразил своим неуместно бодрым настроением остальных. Олдус начал улыбаться, Агата – обрывать цветы с придорожных кустов. Генри думал, что они хоть съедобные, но Агата даже не попробовала, только нюхала их и вплетала в волосы. К счастью, все трое Генри не трогали. Олдус и Сван были заняты тем, что по губам пытались прочесть рассказ Агаты о том, как она здесь оказалась. Генри шел впереди, поминутно заглядывая в карту, и словно кожей чувствовал, как быстро уходит время.

А потом Олдус нагнал его.

– Слушайте, Генри, плохо дело. Если коротко – год назад чуть ли не половину всего, что хранилось в казне, украли. Король держит это в тайне, даже я не знал. Отец Агаты пытался выяснить, кто это сделал, и однажды вечером пришел домой взволнованный, сказал, что король Освальд – не легенда. При дворе есть человек, который работает на него.

Генри вопросительно приподнял брови, ожидая продолжения. Говорить он не мог: после всего, что произошло, ему казалось, что если он откроет рот – просто заорет на одной ноте.

– На следующий день его нашли мертвым. Всем сказали, что он скончался от сердечного приступа. А все самое ценное из того, что годами собирали посланники, видимо, оказалось у Освальда. Вот почему Пал забрал у меня шкатулку. Он боялся, что если я отвезу ее во дворец… – Олдус перевел дыхание. – Агата пыталась выяснить, кто пустил Освальда в казну, но потом с ней что-то случилось, она не хочет говорить что. Она прихватила деньги отца, сбежала из дома и поселилась неподалеку от Дома всех вещей. Агата одна из немногих знала, где его искать, ее отец был старым другом скриплеров. Она прекрасно разбирается в старинных предметах и, как и отец, хотела их защитить: скупала у людей и приносила скриплерам. Гибель Дома всех вещей ее просто убила. – Олдус явно ждал от Генри какой-то реакции на его рассказ, но тот только кивнул, и Олдус со вздохом прибавил: – Ладно, хоть объясните мне, откуда Освальд знает, где искать Сердце?

Генри сделал вид, что не слышал вопроса, но Олдус повторил, и Генри нехотя показал ему карту. На ней горели шесть огоньков, и Генри повел пальцем от одного к другому.

– Ого. Они соединяются в форме сердца, – выдохнул Олдус.

– Освальд отмечал на своей карте точки, где были предыдущие испытания. Благодаря Джетту он знает их все. Ему оставалось только провести две линии – через точки первого и пятого испытания – и посмотреть, где они пересекаются.

– В эвкалиптовой роще, – выдохнул Олдус. – Так просто?

– Да, – сказал Генри и ускорил шаг.

Он все ждал, когда его начнут убеждать, что пора отдохнуть и поискать еду. Он и сам это знал, краем глаза видел, что все уже еле тащатся, но про это никто почему-то даже не заикнулся. Генри был уверен, что они будут ныть всю дорогу, и то, что они болтали обо всем, кроме этого, вызывало у него странную, неловкую тревогу, которой он не мог подобрать названия.

До Запутанного леса они дошли, когда солнце перевалило далеко за полдень. Голые склоны сменились густым лесом с новорожденной клейкой листвой. Здесь так пахло весной и чем-то одуряюще живым, что Генри все казалось, будто он сейчас услышит, как на деревьях лопаются почки.

Но вместо этого он услышал кое-что другое – за спиной у него вдруг раздалось знакомое дребезжание губной гармошки.

Генри подскочил. За пару секунд в голове у него пронеслось все, что он скажет Джетту. Он медленно повернулся – и выдохнул, облегченно и разочарованно. На гармошке играл Сван.

– Где ты ее взял? – резко спросил Генри, он чувствовал, что от этого звука у него волосы на загривке встают дыбом, как у взбешенного волка, слова застревали в горле, не давали дышать.

– Джетт ее оставил, когда ушел за ключом. Положил на камень. А я взял. – Сван как будто не понял, что не так, и несмело протянул Генри гармошку. – Хочешь поиграть?

Генри схватил ее, швырнул в кусты и зашагал дальше. Через пару минут звуки раздались снова, и Генри бросился назад, вырвал было гармошку у Свана, но тот потянул ее к себе. Генри бы, конечно, выиграл эту драку, если бы в нее не вступили Агата и Олдус – и совсем не на его стороне.

– Такими ценностями в наши времена не разбрасываются, да и повеселиться не помешает, – сказал Олдус. – К тому же получается у Свана отлично, да, Агата?

Та с силой закивала, и Сван расплылся в простодушной улыбке. Генри застонал и побрел дальше.

– Мы, кажется, тут уже были, – сообщил Сван минут через десять, оторвав от губ гармошку. – Я помню это поваленное дерево.

Генри огляделся. Он так злился, что даже не заметил: мимо этого поваленного клена они и правда уже шли, когда только пересекли границу леса.

– Нет. Это другое дерево, – веско сказал он и пошел дальше, заставив себя сосредоточиться, больше не отрываться от карты и ни о чем не думать.

И вскоре они наткнулись на то же самое поваленное дерево. Все остановились, глядя на трухлявый ствол так, будто он должен немедленно объяснить им, как такое произошло. Потом Агата вырвала у Генри карту, презрительно фыркнула, всем своим видом показывая: когда она их поведет, им не придется кружить на одном месте. Генри был потрясен тем, что ухитрился заблудиться в лесу, и молча уступил ей дорогу. Через четверть часа они стояли на том же месте.

Потом карту взял Олдус – то же самое.

– Давайте я попробую, – неуверенно сказал Сван.

Полчаса они бродили по какой-то уж совсем непролазной чаще, а потом вышли все к тому же дереву.

Но хуже всего было даже не это.

С тех пор как они вошли в лес, прошло не больше двух часов, но солнце здесь словно двигалось по небу быстрее, свет убывал, будто день клонился к вечеру. Тени деревьев на земле вытягивались, как костлявые руки, слишком быстро. Такого просто не могло быть, но Генри уже твердо усвоил: бывает все что угодно.

Он подошел к поваленному дереву и, прежде чем понял, что делает, ударил по нему ногой, потом снова и снова. Ему хотелось разнести дерево в щепки, он пинал его, задыхаясь от бессильной ярости, и остановился, только когда потемнело в глазах. Генри надеялся, что у всех хватит ума сейчас держаться от него подальше, но Сван подтащил к его ногам толстый обломок ветки и сказал:

– Вот, попробуй это.

Генри наподдал по деревяшке так, что она улетела, ломая на своем пути кусты.

– Ух ты! Здорово ногой бьешь! Наверное, в «Пни на счастье» всегда выигрываешь, да? Может, сейчас сыграем? – не унимался Сван, и Генри без сил опустился на поваленное дерево. – А, у нас мяча нет, он у Хью в мешке остался. Но вообще ты прав, подвижные игры – это то, что надо, когда настроения нет. Только я не хочу себе пальцы на ноге отбивать, давайте лучше в колесо дракона? Брось, чего ты так сморщился! Будет весело! Генри, смотри, ты огнедышащий дракон, бежишь за нами, если прикоснешься к кому-то, тот становится драконом вместо тебя.

– Ты ведь понимаешь, что мы заблудились? – уточнил Генри.

– Ага, понимаю. Но что мы сейчас можем сделать? Ничего. А когда ничего не можешь сделать, надо отвлечься и, может, мысль хорошая в голову придет.

– Неплохо сказано, – заявил Олдус.

Он стянул доспехи и куртку, хлопнул Свана по плечу и сорвался с места. Сван с веселым криком помчался за ним, и Генри бессильно потер лицо.

– От лишних движений быстрее теряешь силы, – не отнимая руки от лица, пробормотал он. – Вы что вообще делаете?

Агата нацарапала что-то на табличке, бросила ее Генри на колени и присоединилась к погоне. Генри поднял табличку. На ней крупными буквами было выведено: «Ты такой зануда».

Свет мелкими пятнами просачивался сквозь ветки, теплый, уже почти вечерний. Все трое носились вокруг поляны с дробным, захлебывающимся смехом, прятались за деревьями и снова срывались с места. И Генри вдруг почувствовал, что успокаивается.

А как только страх и злость исчезли, он сразу понял, что делать.

– Господин Худое Пальтишко, – тихо сказал он, – помогите нам. Мы заблудились.

Он огляделся. Мелкие листья бледно сияли в мягком, убывающем свете, на ветках переговаривались птицы, но шагов было не слышно, и Генри поклонился, приложив к груди руку. Он вспомнил: люди делали так в знак уважения.

– Скажи своим, чтобы так не вопили, – проворчал Худое Пальтишко прямо у него над ухом. Генри повернул голову: тот сидел на поваленном стволе рядом с ним, поставив фонарь на костлявые колени. – У меня голова уже разболелась.

– Ух ты! Худое Пальтишко! – запыхавшийся Сван подскочил к коротышке, схватил его и начал поворачивать во все стороны, разглядывая.

– Я тебе не кукла, толстый мальчишка, поставь меня на место!

Пальтишко попытался пнуть его, но Сван держал его на вытянутых руках, и огромные ступни бессмысленно молотили по воздуху.

– Все волшебные существа вымерли после потери Сердца, – пролепетал Олдус, вытирая взмокший лоб. Агата увлеченно разглядывала фонарь. – Невероятно! Можно взглянуть на вас поближе?

– Нет! – взревел Пальтишко и наконец дотянулся ногой до цели: ударил Свана в нос.

Сван выронил Пальтишко, тот проворно встал на ноги и отобрал у Агаты фонарь.

– Наш папа тебя просто обожает! – вопил Сван. – Ты покровитель нашей семьи!

– Да ты что. Я и не знал, – процедил Пальтишко, сердито глядя на Генри. – Где мои тайлисы, наследник Сиварда? Я же предупреждал: людям я не помощник. Явился только потому, что ты мне их обещал.

– Тайлисы? Генри, у тебя они тоже есть? – удивился Сван. – Вот это совпадение! У нас целая коллекция его тай-лисов.

– Ваши я ему и обещал, – хмуро пояснил Генри.

– Ой, а откуда ты знал, что они у нас есть? Это же секрет, папа никому не говорил!

Генри тяжело вздохнул: придется рассказать.

– На постоялом дворе Джетт взломал дверь вашей комнаты, и я ночевал под кроватью. А Джетт, пока рылся в ваших вещах, вскрыл замок на ящике с тайлисами. Сказал, просто хочет посмотреть, что вы с собой таскаете.

Сван задумчиво кивнул:

– Хью говорил, что ему нельзя доверять. Хью такой умный.

– Так где мои тайлисы? – перебил Пальтишко. – Иначе и говорить не о чем.

– Они в мешке, который Хью забрал, – огорчился Сван. – А жаль, он всегда говорил, что, если вас отыскать, вы за эти тайлисы будете нам служить и покажете всякие клады! Эй, вы куда! Стойте! Я с детства все сказки про вас знаю! Можно мне вас обнять?

– Нет! – взвизгнул Пальтишко, но Сван уже прижал его к себе, а потом бережно поставил на место.

– А можно вместо тайлисов вам что-нибудь другое подарить? На память? Хью говорит, что добро нельзя разбазаривать, но я быстренько, пока его нету. Сейчас покажу, что у меня осталось. – Сван сел на землю и начал копаться в корзине. – Гребенка, два одеяла, мои любимые носки, видите, тут вышито: «Герой».

На носки Пальтишко поглядел с интересом, но тут же, будто опомнившись, отвернулся.

– Слушайте, – Генри сел на колени рядом с ним, чтобы смотреть ему в глаза, не нависая сверху, – нам очень нужно выйти к Пропастям, чтобы остановить Освальда.

– Опять начинается? Это дело людей, не мое. Я же сказал в тот раз: больше ко мне не обращайся.

– Я знаю, что ты мне поможешь.

– С чего ты взял?

– Ты знаешь про Сиварда. Ты сказал мне тогда, что я похож на него и что Тис опять струсил. А это значит, тебе известно, кем он был и что сделал.

Лицо Пальтишки вытянулось.

– Ты о чем? – громким шепотом спросил Сван, и Генри повернулся к нему.

– Помолчи, ладно? – попросил он, и Сван закивал, доверчиво глядя на него. Пальтишко морщился и задумчиво жевал губу, и Генри продолжил: – Ты ведь злишься на людей не только за тайлисы. Ты злишься, что без даров они изменились, стали слабыми и жадными, разочаровали тебя. И получается, то, что сделал Сивард, было зря. Но мы можем это изменить, мы все исправим. Я прошу тебя ради него. Он хотел, чтобы я справился. Он бы мне помог.

Пальтишко долго смотрел в сторону, потом вздохнул и поднял выше фонарь.

– Ладно, люди, идите за мной. А ты дай мне свои носки, толстый мальчик. Как плату за проход. Мне они понравились.

Сван с восторженным видом протянул ему носки. Пальтишко важно надел их на свои огромные ноги и пошел вперед, раздвигая ветки и цепляясь за них одежкой.

– Сюда мы уже пробовали идти, дорога все равно выводит обратно, – вставил Олдус.

Пальтишко презрительно дернул плечами:

– Теряться у людей получается куда лучше, чем находить дорогу. – Пальтишко повернулся к Генри и вдруг улыбнулся почти искренне: – А уж у Сиварда теряться получалось лучше всех. Из Тиса был плохой помощник.

– Он…

– Умер. Знаю. В нашем королевстве все связано, так что мы все это почувствовали. Но не переживай, наследник. Умереть, пытаясь исправить свои ошибки, не такая уж плохая смерть.

Пальтишко коротко, остро взглянул на Генри и пошел быстрее. Генри заспешил за ним, и, когда они опередили остальных шагов на десять, Пальтишко заговорил опять каким-то новым голосом, серьезным и дружелюбным:

– После истории с уничтоженной деревней Сивард совсем потерял чувство верной дороги. Начал забывать, куда и зачем шел. И тогда ему на дорогу падали желуди, а иногда шишки или камни, и он шел по ним до самого конца. Я оплакивал его, когда его не стало. – Он помолчал. – Полагаю, ответ на один вопрос ты так и не получил. Зачем Сивард создал огненные камни?

– Чтобы… жечь деревни? – осторожно спросил Генри.

Пальтишко фыркнул:

– Он бы не стал жечь деревни. Он был в ужасе, когда сжег одну, и сделал он это без всяких камней. А ты никогда не думал, почему в ящике, который ты получил и так бездарно упустил на дороге, все камни были на месте?

Пальтишко подождал ответа, а потом объяснил неожиданно терпеливо, как ребенку:

– Прежде чем сбежать из дворца, Сивард с помощью своего дара создал огненные камни – в те времена люди много знали о волшебстве и умели им управлять. Он передал власть над камнями своему брату Ингвару. Это был прекрасный план, Генри. Когда Освальд бросился вдогонку за Сивардом, Ингвар сломал камни и приказал тварям беречь дворец от Освальда. Они много лет защищали дворец, именно поэтому Освальд не мог отвоевать корону обратно. А к тому времени, когда твари погасли, все, кто поддерживал Освальда, уже умерли. Но огненных зверей, бродивших вокруг дворца, все боялись, люди постепенно забыли, что те защищают их от злодея, и стали выдумывать про них всякие жуткие истории. – Пальтишко вздохнул. – Восемь камней Сивард взял с собой на случай, если придется защищаться от отца, но ни один не пустил в ход. Уходя сражаться с Освальдом, Сивард оставил свои вещи на вершине меловой скалы. Я забрал их и отдал Барсу на хранение, а он триста лет спустя подбросил камни на чердак, где их нашел вон тот кудрявый юноша.

– Так ты не просто старый ворчун-коротышка, – потрясенно пробормотал Генри.

– Конечно нет. Я – господин всех дорог, покровитель заблудших. Видел бы ты меня лет пятьсот назад! Пальтишко почти целое, повсюду детки – меня на всех потерянных не хватало, а они мне помогали. Но волшебные существа живут при людях, и, когда те впадают в убожество и уныние, мы делаем то же самое.

– Ты уже в нашу первую встречу знал, что Сивард был разрушителем! – рассерженно прошептал Генри, оглядываясь на остальных. – Не мог мне сказать?

Пальтишко пожал плечами:

– Узнай ты правду раньше пятого испытания, она бы тебе только навредила.

– Мне уже надоело, что никто ничего прямо не говорит! Барс что, не мог просто мне приказать: иди туда и возьми Сердце? Зачем ему вообще нужны эти испытания? От скуки?

– Испытания нужны не ему, а тебе. Они помогают узнать самого себя, и без первых никогда не пройти последнее.

– А какое последнее?

– О, мы пришли, – невинным тоном сказал Пальтишко.

И правда – они стояли у границы Пропастей, залитых красным закатным солнцем. Лес оборвался так резко, будто его обрубили ножом.

– Бегите быстрее. Как только солнце сядет, ночные стражи на вас бросятся, и им не объяснишь, кто ты такой, – посоветовал Пальтишко. – Они ребята славные, но туповатые.

Справа лес редел и переходил в равнину, а вдалеке, посреди Пропастей, блестела в закатном свете роща высоких серебристых деревьев с длинными бледными листьями. Как она выросла на этой сухой земле, Генри даже представить не мог.

– Сердце прямо там, да? – тихо сказал Генри, и собственное сердце застучало громче. Он повернулся к Пальтишке и поклонился: – Спасибо тебе. И прощай, больше я ни о чем не попрошу.

– О, такая учтивая речь мне по нраву! А ты, как говорят скриплеры, пообтесался. – Пальтишко дружелюбно пнул его огромной ногой. – Если люди обретут дары, пусть сошьют мне новое пальтишко. Только оно должно быть роскошное, с карманами, отворотами, позументом, пуговицами из ракушек и… В общем, у меня длинный список требований, только даровитый портной справится. Пришлите его ко мне. И пусть принесет в подарок носки, мне они понравились.

Пальтишко с достоинством повернул в лес, но тут Сван потянулся обнять его на прощание – и Пальтишко припустил во всю прыть, треща ветками и едва не теряя носки, что несколько убавило торжественности его уходу.

Генри оглядел всех и только сейчас, в ярком закатном свете, вдруг понял, как плохо они выглядят: осунувшиеся, грязные, голодные лица. Он улыбнулся, как ему казалось, подбадривающей улыбкой. Получилось так себе – все недоуменно переглянулись, как будто у него выросла вторая голова, и Генри с облегчением перестал улыбаться и зашагал вперед.

Свет стремительно бледнел, ложился на землю дрожащими, блеклыми полосами, а потом край солнца опустился за горизонт, и все вокруг, что минуту назад казалось ослепительно красивым, тут же стало выглядеть угрожающе.

– Никаких стражей не существует, – твердо сказал Олдус, осторожно переступая через трещины в земле. – Я посланник, и я знаю, что говорю. Из волшебных существ остались только скриплеры. Ну и Худое Пальтишко, как выяснилось. Но уж если бы были стражи, я бы точно об этом… – Слова Олдуса плавно перешли в тихий, хриплый стон.

Страж поднялся из трещины, клацая оскаленной пастью, полной мелких зубов. Олдус побледнел так, что к тому моменту, когда стражи поднялись из всех остальных щелей, бледнеть дальше было просто некуда.

– Мы неделю назад были в Пропастях, их не было. А, мы же шли там днем, – лепетал Олдус. – Даже если у меня не бред, они в сказках добродушные, они не должны быть такими… такими злыми.

– Я знаю, почему они злятся, – негромко сказал Генри. – Поглядите на кожу, из которой сделаны ваши доспехи.

Олдус перевел остекленевший взгляд себе на грудь. Доспехи, которые он так и не снял, были из той же самой блестящей черной кожи. Пальтишко говорил, что после потери Сердца Освальд уничтожил много волшебных существ. Судя по тому, сколько у Освальда доспехов, стражам досталось больше всех.

– Сван, покажи ему гармошку, – приказал Генри. – Не спрашивай зачем. Давай.

Толстяк нерешительно послушался. Страж долго щурился на выцарапанный на металле рисунок. Потом пощупал его когтем, вздохнул, тихо свистнул и, раскинув крылья, прыгнул обратно в щель. Все остальные сделали то же самое.

Когда все вокруг опустело, Генри лег на землю и прижался к ней ухом. Земля глухо рокотала.

– Рад, что ты все-таки решил отдохнуть. Но ты уверен, что здесь подходящее место? – заплетающимся языком спросил Олдус. Генри мельком отметил, что от потрясения тот наконец перестал говорить ему свое смешное «вы».

– Переходим быстрее. Войска уже почти здесь. – Генри кивнул на восток.

Они заспешили в сторону рощи, но все равно двигались медленнее, чем хотелось Генри. Все слишком устали, и к тому времени, когда они перешли Пропасти, сумерки сменились глубокой вечерней тьмой. От усталости кружилась голова, но Генри сразу бросился в рощу: если тут есть хоть какое-то здание с дверью, они его найдут еще до прихода Освальда. Но оказалось, что это только на словах так просто. Во-первых, было слишком темно. Во-вторых, роща оказалась далеко не маленькая. В-третьих, земля тут была сухая и песчаная, а под песком скрывались узловатые корни деревьев. Генри спотыкался на каждом шагу – корни словно сами лезли под ноги.

– Кажется, я ногу сломал, – безмятежно сообщил у него за спиной Сван. – Между корнями провалилась.

Генри обернулся. Сван сидел на земле, держась за лодыжку. Генри сел на землю рядом с ним и ощупал его ногу. Перелома не было, но Генри почувствовал – от усталости у толстяка уже дрожат мышцы. Он еще раз обвел всех взглядом и принял решение:

– Поищем утром. А сейчас надо отдохнуть.

Вернувшись к краю рощи, Генри увидел, что войска дошли до Пропастей. Он спокойно скрестил руки на груди, глядя, как из всех щелей в земле поднимаются ночные стражи. В этой чернильной темноте стражи с их широкими крыльями и острыми зубами больше не казались сонными. Они с пронзительным свистом бросались на людей Освальда, облепляли крыльями их лица, царапали, валили на землю, не давали ступить ни шагу. И быть может, все эти люди не слишком хорошо соображали, но инстинкт боли, который у живого существа не отнимешь, заставлял их бежать назад.

– Не бежать! Рубите этих тварей! – кричал Освальд. Он размахивал мечом, стражи падали, но их было слишком много, и они нападали на него с такой яростью, что в конце концов даже ему пришлось отступить на равнину.

И тогда он выпустил в бой семь огненных тварей. За спиной у Генри испуганно охнули Агата, Олдус и Сван, но сам он даже ухом не повел. Он знал, что у огненных тварей есть один недостаток: они отлично прыгают, но не умеют летать.

Твари бросались на стражей, но те ловко разлетались во все стороны, поднимались в воздух, продолжая царапать когтистыми задними лапами солдат Освальда. Огненные звери кружились на месте, не понимая, на кого нападать, началась давка, и Освальд бессильно отозвал и людей, и тварей. В армии, бойцы которой не соображают, что делают, паника кончается плохо – это даже Генри понимал. Войско Освальда какое-то время копошилось на равнине, а потом затихло: видимо, всем приказали лечь и спать. Огненные твари свернулись клубками в стороне и замерли, ярко сияя сквозь темноту.

Генри начал собирать сухие ветки и куски коры, лежащие на земле, потом попросил у Свана огниво и начал разводить костер.

– Что ты делаешь? – запоздало спросил Олдус. – Он же узнает, что мы здесь.

– Пусть узнает. Как только начнет светать, мы пойдем искать дверь. И они тоже. Слышите, какой ветер? Ночь будет холодная. Надо согреться и приготовить какую-нибудь еду. – Генри снял с плеча Олдуса лук и колчан. Стрел осталось всего три, следовало потратить их с умом. – Попытаюсь поймать что-нибудь съедобное или хоть воду найти. Далеко тут не уйдешь, но вдруг повезет. Если по пути наткнусь на Сердце волшебства, позову вас.

«Да ты, никак, пошутил, приятель, – весело сказал в его голове голос Джетта. – Ушам своим не верю». И Генри хотелось бы ударить его, заставить замолчать, но бить было некого, и вот этого уже точно было не исправить.

– Эй! – Сван, шумно дыша, догнал его. – Я тебе помогу.

– Не надо, я справлюсь. Отдыхай.

Сван старался идти тихо, но шума от него было, как от стада лосей.

– Нет, вместе веселее! Ну пожалуйста, я хочу с тобой!

Генри со вздохом кивнул. Он пошел вдоль кромки рощи, прямо по Пропастям – тут было хоть немного светлее. Если учесть, сколько шума они наделали в этом тихом месте, на добычу можно было особо не рассчитывать, но Генри вдруг услышал тихое похрюкиванье. Он отодвинул Свана к себе за спину и пошел на звук. Теперь он явственно различал шорох в нижних ветках дерева, хрюканье сменилось мокрым чавканьем. Генри отодвинул ветку и уставился на незнакомого зверя: серый, слегка похож на медведя, но длиной меньше руки, с круглыми мохнатыми ушами и большим кожистым носом, он сидел в развилке между ветками и жевал. При виде Генри он сонно повел ушами и откусил от ветки еще один лист.

– Такой славный, – громко сказал Сван.

Генри выдохнул сквозь сжатые зубы, но зверь даже не шевельнулся, только прижмурился и удобнее устроился в развилке, как будто ему лень двигаться даже ради спасения своей жизни. Неизвестно было, какой он на вкус, но все-таки мясо. Генри натянул тетиву, и тут Сван своим крупным телом оттеснил его от дерева.

– Что? – звенящим голосом спросил Генри.

– Не надо его убивать. Он же даже не убегает.

– Тем лучше. Нам нужна еда, – внятно произнес Генри. – Я пытаюсь достать еду. Он – еда.

– Я ведь не глупый. – Сван вдруг посмотрел на него серьезным, долгим взглядом. – Я знаю, что мы все завтра, наверное, умрем. Там очень много солдат, а нас мало. И Освальд мне, наверное, не даст поговорить с Хью. – Он помолчал. Генри стоял, будто его окатили холодной водой. – Я просто веселился, чтобы других не расстраивать. Особенно Агату, она же девчонка. И я не хочу, чтобы кто-то прямо сегодня начал умирать. Он славный. – Сван вдруг потянулся к животному и погладил его пальцем по голове.

– Он тебе руку откусит.

– Нет, он же как плюшевый. – Сван еще раз погладил. Животное зажмурилось и уронило голову на грудь. – Смотри, он засыпает. Пошли обратно. Может, листья попробуем? Он так аппетитно их ел. – Сван сорвал лист и начал жевать, но тут же скривился и выплюнул. – Тьфу, горький. Ладно, еды у нас нет, но мы же потерпим, да? Я хотел есть, а теперь уже вроде не хочу, у меня запасов много.

Он хлопнул себя по бокам и тихо засмеялся, и Генри так хотел сказать ему, что все будет хорошо, но не смог. Вместо этого он внимательно оглядел полосу Пропастей между ними и костром – тот уютно разгорался за деревьями. Олдус и Агата сидели рядом, подкладывая ветки. Земля тут была ровная, безопасная, и Генри мрачно улыбнулся:

– Спорим, что я быстрее тебя добегу до костра? Я огнедышащий дракон, и лучше бы тебе спасаться побыстрее. – Генри дернул рукой в сторону Свана, тот увернулся и, засмеявшись, бросился прочь. Генри не спеша побежал за ним. По дороге он увидел цветущий куст и на ходу отодрал от него один цветок.

До костра Сван добежал первым.

– Я победил, все видели? – Лицо у него снова было беззаботное, и на минуту Генри показалось, что разговор в роще ему привиделся.

Он сел у костра и воткнул цветок в растрепанные волосы Агаты. Та усмехнулась, и по этой бледной улыбке Генри понял: она знает то же, что и Сван. Да и Олдус, наверное, тоже.

– Может, сыграем еще во что-нибудь? – бодро спросил Генри у Свана. Он видел: никто не хочет спать, все знают, что другого такого вечера у них не будет.

– У меня есть «Слопай меня, великан» с самодельными карточками! Пойдет?

– Моя любимая, – не моргнув глазом сказал Генри. – Напомни, что надо делать?

Сван вытащил из корзины коробку и разложил на земле какие-то картонки. Генри внимательно слушал правила и кивал. Еще вчера он бы не поверил, что хорошая компания, смех и дурацкие игры помогут справиться с голодом и мыслями о том, что завтра ты превратишься в чудовище, но, кажется, так оно и было.

Они успели сыграть первый круг, когда Агата перекинула волосы на другое плечо, и цветок выпал. С земли его подняли деревянные пальцы-ветки, протянули ей, и она рассеянно воткнула его обратно в волосы, а потом медленно повернула голову. Между корней дерева торчала голова скриплера. Тут другая деревянная рука тронула Генри за плечо. Он оглянулся и увидел, что скриплер из-под другого дерева протягивает ему старое, сморщенное яблоко.

– Мы кое-что успели прихватить из деревень, перед тем как их сожгли, – проскрипел он, и Генри узнал его. В этот раз на голове у него вместо бумажного ободка был венок из розовых цветов. – Заносите!

Ближайшие корни деревьев раздвинулись, и скриплеры начали вылезать отовсюду, охапками таща что-то к костру.

– Можем предложить только пару яблок, сухие бутерброды, печенье и, конечно, для вас – наш лучший чай. – Пал поднял облупленный котелок и какую-то жестяную банку. – Для чая у нас был особый домик, он не пострадал.

– Я, может, что-то не так понял, но из-за людей вроде сожгли ваш дом, – нахмурился Олдус. Какой-то скриплер настойчиво совал ему в руку огромный кусок хлеба с вареньем. – С чего это вы решили помочь?

– О, кого я вижу. Господин Прайд. – Пал приветственно зашевелил ветками на голове. – Долгая жизнь нас научила: прошлое всегда в прошлом, нечего его оплакивать. А если люди не разучились смеяться даже на тропе смертной тени, то, клянусь древесиной своих предков, вас рано считать бесполезными опилками. А теперь угощайтесь, вы голодны. Мы пока чай вскипятим.

Два раза никого просить не пришлось и, вгрызаясь в бутерброд, Генри подумал, что это лучший ужин в его жизни.

– А у вас оружия, случайно, нет? – спросил он, когда все наелись и сидели вокруг костра, сжимая щербатые кружки с чаем.

– Поищем. – Пал махнул нескольким скриплерам, они нырнули между корней и минут через пять вернулись, с грохотом свалив у костра свои находки. – Есть скалка, две лопаты, мешок перца, один нож хороший, другой тупой и палок сколько угодно.

– А перец-то зачем?

Мешок тут же схватила Агата, запустила в него руку и вдруг быстрым движением бросила щепотку перца Генри в глаза. Генри, конечно, успел увернуться, но Агата удовлетворенно кивнула, прижала к себе мешок и ткнула пальцем в сторону войск Освальда.

– Хочешь отбиваться от его воинов вот этим? – не поверил Генри. Она закивала с мрачной, удовлетворенной улыбкой и погладила мешок. – Ну, ладно. Сван, возьми тот нож, который получше. Если на тебя нападут – ударь в ответ, ты справишься. Ищи Хью, не думай больше ни о чем. Я уверен, он тебя послушает. Ты отлично ему все объяснишь.

– Думаешь?

– Ага. Можешь в стихах.

– Точно, Генри! Я придумаю песню, и, когда он ее услышит, сам меня найдет! – Сван вытащил гармошку и протянул ему. – Подыграй мне, а я буду придумывать. «Когда состаримся, мы вспомним этот день…» Нет, длинно. Так, нужна рифма. Рука-река, опять-вспять, звеня-меня… Хм. Надо подумать.

Генри, как мог, пытался дуть в ритм словам. Но скоро понял, что музыка Свану не нужна, он прислушивался только к строчкам у себя в голове, и Генри, бросив гармошку на землю, повернулся к остальным: Агата, Олдус и Пал в розовом венке сидели под деревом, разглядывая круглую металлическую коробку на цепочке.

– Это медальон-защитник, – пояснил Олдус, когда Генри сел рядом. – Превращает нашу любовь к семье в чары, которые ее защищают. Не хочу, чтобы он завтра остался где-то тут и Освальд его переплавил. – Он протянул его Палу. – Будьте добры, отнесите моей жене. И передайте моему сыну, что все сказки – правда. И что даже если у нас завтра ничего не получится и дара у него не будет, он не обязан становиться посланником. Может стать кем захочет.

Пал бережно взял медальон и исчез среди корней. Агата погладила Олдуса по плечу, и Генри внес это движение в список жестов, которые он пока не понимал, список, который уже никогда не понадобится.

– Знаете, Агата, ваш отец научил меня почти всему, что я знаю о старинных предметах, – бодро сказал Олдус. – Он бы вами гордился. А помните, как он однажды…

Скриплеры вытащили из-под корней два гребня и ворох цветов и начали причесывать Агату. Сван бормотал стихи и записывал на листе бумаги. Олдус рассказывал истории, Агата кивала и иногда ласково похлопывала скриплеров по коре.

Генри, растянувшись под деревом, с сонной улыбкой глядел на друзей. Листья сухо шуршали над головой, вдалеке горели огни в лагере Освальда, и Генри был уверен, что не сможет спать в такой вечер, но постепенно в голове будто распутались какие-то узлы, и все мысли залило ровной, уютной темнотой. Он почувствовал, что кто-то укрыл его одеялом, а потом соскользнул в глубокий, спокойный сон, как в воду.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

Генри мгновенно распахнул глаза, перекатился и придавил к земле человека. Тот молчал, но Генри понял: это Джетт. Костер давно потух, остальные спали. Генри встал, нащупывая за поясом нож, и Джетт приподнял руки, улыбаясь неподвижной, будто прилипшей к лицу улыбкой.

– Спорим, ты себя спрашиваешь, как я прошел через Пропасти? Тайлис стражей. Показал его им, они пропустили.

Джетт ухмыльнулся шире, и Генри захотелось разбить ему лицо.

– Да, да, я вижу, что ты не слишком рад меня видеть, и знаешь, трудно тебя за это винить. Но смотри, что я принес. – Джетт разжал кулак: на ладони у него лежал серебристый ключ. Генри потянулся к нему, но Джетт проворно спрятал ключ за спину. – Я всю ночь ждал, пока Освальд заснет и можно будет стащить. Пришел предложить тебе одну сделку. Моя проблема в том, что на мне метка Освальда, и я уже чувствую – никуда меня этот весельчак не отпустит, найдет где угодно. А мне нужно сбежать от него и доставить кое-кому деньги. Ты ведь снял заклятие с посланника, а значит, и с меня можешь метку снять, так? Сними, и я отдам тебе ключ. – Джетт перевел дыхание и выжидательно поглядел на Генри.

Тот сцепил пальцы рук, заставляя себя дышать ровно. А ведь вечером ему казалось, что он обрел спокойствие невероятной глубины и уже ничто не может вывести его из равновесия.

Джетт пару секунд подождал ответа, потом мелко закивал сам себе и заговорил снова, сбиваясь, проглатывая слова:

– Я тебе все объясню, честно, только не смотри таким убийственным взглядом. Вечно я оказываюсь в ненужном месте в ненужное время. Если б я знал, чем это кончится, я бы к вам на север в жизни не сунулся. Помнишь, тебе на постоялом дворе казалось, что кто-то нас подслушивал? Ты еще подошел к двери с номером девять и стоял перед ней, а я тебя увел обратно в комнату братьев? Вот тогда все и началось. Я оставил тебя спать и ушел. Думал, больше не увидимся. А когда я проходил мимо той двери с девяткой, она распахнулась, и кто-то втащил меня внутрь. Обычный мужчина, средних лет, ничего особенного. Я сначала перепугался, но он велел не кричать, сказал, что хочет предложить мне одну работу, и, если я ее сделаю, он мне заплатит десять золотых, а мне… Мне очень нужны деньги. Я потому и в ту кражу ввязался, из-за которой в Цитадель попал. Не в смысле – о, неплохо бы подзаработать, а в смысле – это вопрос жизни и смерти. Деньги все уладят, и я смогу жить спокойно.

Он коротко, невесело рассмеялся, крепче сжимая пальцы на ключе и не отводя глаз от Генри, будто ждал какого-то ответа.

– Тот человек сказал: «Просто следуй за парнем, которого только что спрятал, куда бы он ни пошел. Если согласен, поставлю на тебе метку слежения и смогу на карте видеть, где ты», и я даже очнуться не успел – он схватил меня, как тушу, и прижал к коже какую-то штуку, больно было ужасно, но быстро прошло, и я подумал: «Ну и ладно, поставил и поставил». Думал только про деньги. Я пытался ее отодрать, но ничего не вышло.

Джетт наклонил голову вперед и набок: за ухом, почти под волосами, у него был маленький рисунок в виде кубка. Вокруг кожа была воспаленная и в порезах.

– Я хотел напроситься идти с тобой вместе, а тут ты взял и сам меня спас, когда бить начали. Никто так не делал. Всем было плевать на то, что меня колотили. А ты… Я думал, тот мужик просто из труппы конкурентов, хочет ваши секреты вызнать. До самой башни в этом был уверен, клянусь тебе. А когда понял, что нет никакой труппы, я подумал: «Во что ж я ввязался?» А потом была деревня, где мы Агату встретили. Я потерял вас всех из виду на площади, думал: ну все, таких слабаков, как я, первыми убивают. И тут кто-то хватает меня за плечо. Я обернулся – Освальд. Я уже с мамой мысленно попрощался, а он говорит: «Ты молодец, хорошо справляешься». Я от страха чуть не умер. Понял, что тот мужик, который мне на постоялом дворе работу пообещал, – это и был Освальд, только без доспехов. Он выглядит совершенно обычным, не скелет, не призрак, я даже голос его вообще не узнал – он в доспехах совсем по-другому звучит.

Джетт прижал к себе ключ и наконец, к счастью, перестал улыбаться.

– Ну, тут до меня и дошло, что я продал тебя Освальду. Он мне сказал: отступать поздно, если я хоть в чем-то ослушаюсь его приказов или расскажу тебе, он… А я не хотел умирать. Он велел показать ему, как выглядит подсказка, и сразу понял, что она ведет в дом скриплеров. Написал приглашение и сказал мне: «Сунь под дверь, когда будешь внутри». И дал доспехи, чтобы меня не поймали, – я бы до такого сам не додумался. Я уже понял, что делаю что-то ужасное, но поздно было. – Джетт со свистом втянул воздух. – После дома скриплеров я правда хотел с тобой пойти. Хотел, чтобы ты обо всем догадался и остановил меня. И ягоды поэтому бросал. До последнего думал, что ты все поймешь. Я ведь не знал тебя, когда соглашался на это. Думаешь, я не пожалел? У меня выбора не было, слушай, ты же лучше всех понимаешь, что это такое: когда не можешь от чего-то сбежать вообще никуда. Просто сними с меня эту дрянь, забери ключ, открой дверь и найди Сердце. Ты меня никогда больше не увидишь, обещаю, но помоги мне, я тебя прошу. – Он протянул Генри ключ, умоляюще глядя на него. – Генри, да скажи хоть что-нибудь. Хватит молчать.

И в этот момент Генри понял: он его не простит. Он не злился, больше не хотел его побить, он видел, что Джетт испуган, и почему-то не сомневался, что весь его рассказ – правда, но он не мог простить. И как только он это понял, внутри его будто что-то захлопнулось, и Генри заговорил так бесстрастно, что сам себе удивился:

– Если бы ты рассказал мне раньше, Освальд не догнал бы меня, дом скриплеров не сгорел бы и Тис бы не погиб. Отнеси ключ своему хозяину. Мне он не нужен.

Лицо у Джетта застыло, как маска.

– Конечно, он тебе нужен, – побелевшими губами пробормотал он.

Джетт был настолько уверен, что с помощью ключа купит себе свободу, что Генри почти стало жаль его.

– Обойдусь без него. И без твоей помощи. Знаешь, чего я хочу? – Генри прищурился, и под его взглядом Джетт шагнул назад. – Чтобы Освальд преследовал тебя до конца твоих дней. Чтобы ты знал, что куда бы ты ни пошел, он придет за тобой, если захочет. И да, ты прав, я знаю, каково это. – Генри ногой подпихнул к нему гармошку, которую бросил вчера неподалеку. – Забери это и проваливай. Еще раз покажешься мне на глаза – пожалеешь.

– Генри, если б ты знал, как мне… – Угол губ у Джетта дернулся в сторону, и в этом не было ничего от улыбки.

– Тебе не жаль, ты просто боишься. Уходи.

И Джетт развернулся и захромал через Пропасти. Ночной страж тут же бесшумно вырос перед ним, Джетт не глядя показал ему гармошку, и страж исчез. Какое-то время Генри в чуть побледневшей, предутренней темноте различал его неловкую фигуру и слышал шаги, но скоро все стихло. Генри хотел было лечь обратно – и замер.

На том месте, где Джетт стоял, прежде чем уйти, лежали тайлис и ключ.

Глава 16

Сердце волшебства

Близость рассвета почти не разбавляла тьму, контуры предметов вокруг едва угадывались. Ночь отступала медленно, словно с неохотой, но Генри больше не мог спать – приход Джетта всколыхнул в нем мутное, тяжелое предчувствие беды, и он не находил себе места, бродил вдоль края рощи, как растревоженный зверь. Джетт не мог оставить ключ просто так – он же, как выяснилось, ничего не делал без платы. Наверняка это какой-то хитрый план Освальда, еще хуже предыдущих.

Ключ холодной тяжестью давил на ладонь, Генри хотелось вышвырнуть его в щель Пропастей, чтобы никто и никогда не нашел, но он так и не смог этого сделать. Голос Олдуса в его голове настойчиво повторял, что такими вещами не разбрасываются, и в конце концов Генри хмуро затолкал ключ в карман.

Ему было душно даже этой холодной ночью – волосы липли к вспотевшему лбу, рука все время тянулась расстегнуть воротник рубашки, и так уже давно расстегнутый. Тис погиб через час после рассвета, – значит, до истечения сделки осталось совсем немного времени. Генри до боли сжал зубы. У него было такое чувство, будто он – единственный на свете, кто не спит, единственный, кто отвечает за то, что произойдет днем, и, если сделает что-то не так, мир обрушится ему на голову.

– Пап, я все сделаю, ты увидишь, – без голоса пробормотал он, вытирая лоб.

Отец верил в то, что Генри дойдет до конца, и Генри его не подведет, даже если это будет последнее, что он сделает.

И от этой мысли он вдруг успокоился. Страх, намертво вцепившийся во все его мысли, разжал зубы. Генри обвел взглядом Пропасти – бесконечное свободное пространство, такое маленькое на карте этого огромного королевства, едва подсвеченное блекло-розовой полосой восхода. Что бы ни случилось потом, у него есть еще целый час, и никогда еще время не казалось ему таким бесконечным.

В ладонь упиралось что-то твердое, и Генри понял, что все еще сжимает в руке тайлис – глиняную фигурку добродушного ночного стража с висящим набок языком. Генри прошел несколько шагов по Пропастям, чувствуя, как холодный ветер гладит воспаленную от жара, противно липкую кожу, и поставил тайлис на край трещины в земле. Долго ждать не пришлось: страж тут же поднялся над щелью и жадно уставился на фигурку.

– Вы нападаете только ночью, я знаю, – негромко сказал Генри. – Но мне нужно, чтобы вы хоть ненадолго задержали людей Освальда, даже если солнце уже взойдет.

Страж подслеповато заморгал, с сомнением взглянул на небо и покачал головой.

– Я знаю, что о многом прошу. Но если поможете нам победить, никто вас больше не тронет, – еле слышно договорил Генри, ловя взгляд маленьких темных глаз. – А если нет, Освальд не оставит вас в покое. Ему нужно будет все больше доспехов, и ради этого он уничтожит ваш народ.

Пару секунд страж смотрел на Генри ясным, неожиданно смышленым взглядом, потом медленно кивнул и уже отступил обратно к трещине, когда Генри подвинул тайлис ближе к нему.

– А это подарок. Даже если не сможете помочь – он ваш.

Издав невнятный рокочущий звук, страж схватил фигурку, прижал к себе, и она… Генри потрясенно выдохнул. Пальтишко говорил, что тайлисы – это заколдованные дети волшебных существ, но одно дело знать, а другое – видеть, как глиняная фигурка потирает крыльями нос, ворочается и подрастает прямо на глазах.

Страж нежно погладил бывший тайлис когтем и торжествующе приподнял над головой. Минуту спустя все Пропасти были покрыты ночными стражами, они теснились вокруг того, который держал малыша, заглядывали друг другу за плечи и едва слышно урчали. А потом все одновременно раскинули крылья, замерли так на секунду – и прыгнули обратно в трещины.

Генри был уверен, что не проснуться от появления сотен стражей довольно трудно, но все его спутники по-прежнему крепко спали.

– Вставайте, а то я без вас Сердце найду, – громко сказал Генри. Внутри все дрожало от злости, надежды, предвкушения, будто он чувствовал все на свете одновременно.

Все трое заворочались и сели, а потом Олдус, зевая, подошел к Генри.

– Ну как, все тихо? – спросил он, ероша обеими руками кудри, будто это помогало ему проснуться.

Сван неподалеку издал радостный вопль: он нашел остатки вчерашнего печенья.

Генри хотел было ответить, что дозорных никто оставить не подумал, и если бы что-то правда случилось, они бы все погибли, но решил не быть, как говорила Агата, занудой.

– Тише не бывает. Олдус, пообещайте мне кое-что.

– Опять начинается? – Олдус потянулся и зевнул. Вид у него был такой мирный, словно он стоял на крыльце своего дома, а не на краю света. – Если в вашей просьбе не будет слов «Цитадель» или «пристрелите меня», то сделаю что угодно.

Генри с улыбкой посмотрел на него, и решительное выражение на лице Олдуса растаяло.

– Через час после восхода солнца это буду уже не я, – вполголоса сказал Генри.

Олдус затряс головой, упрямо сжав губы:

– Да что вы за человек такой? Как вы можете так спокойно об этом говорить?

– А что мне, плакать? Есть вещи, которые не изменишь. – Генри положил руку на колчан стрел у Олдуса за плечом. – Пока я что-то еще соображаю, я должен убедиться, что никто не пострадает. Следите за временем. Через час посмотрите мне в глаза, и если увидите то, что вас напугает… – Генри сжал колчан сильнее. – Обещайте мне. А когда дело будет сделано, можете забрать себе мою карту, она наверняка ценная.

Олдус поморщился, как от боли. Он долго смотрел на Генри, а потом кивнул коротким, нервным движением. Челюсти у него были сжаты так, что он, кажется, едва заставил себя говорить:

– Обещаю.

Агата уже пару минут стояла неподалеку, будто чувствовала, что этот разговор ей лучше не слышать. Увидев, что они замолчали, она подошла ближе. Скриплеры уложили ее волосы в сложный узел, перевитый цветами, и было что-то настолько странное в сочетании этого великолепия с чумазым, поцарапанным лицом, рваной одеждой, а также лопатой и мешком перца, которые Агата держала в обеих руках, что у Генри что-то сжалось в груди. Агата открыла рот, будто забыла, что не может говорить, и со вздохом закрыла. Потом вытащила из волос цветок и решительно воткнула ему в петлю для пуговицы.

– Съем его, если проголодаюсь, – кивнул Генри, и Агата засмеялась и пихнула его мешком с перцем.

– Я придумал песню, хотите послушать? – Сван, дожевывая печенье, подошел к ним и обхватил за плечи Олдуса и Агату.

– Позже, – сказал Генри. – Лучше послушайте мой план. Освальд скоро будет здесь, но его люди понимают только простые приказы, а значит, он прикажет им остановить тех, на ком нет доспехов.

Генри выжидательно посмотрел на остальных, ожидая, что они крикнут: «Ты так здорово все придумал!», но они, кажется, не сообразили, о чем речь, и он терпеливо договорил:

– Как только на вас кто-то нападет, врежьте ему и, пока не опомнился, отнимите доспехи и наденьте на себя. Ну, кроме вас, Олдус. Хорошо, что не выбросили подарок от Освальда.

Олдус торопливо стащил с себя доспехи и протянул Генри, но тот покачал головой:

– В ближайший час меня не убьют, можете не волноваться.

– Это почему? – спросил Сван, но Генри в ответ только махнул рукой. Ему не хотелось говорить: огонь с таким нетерпением ждет, когда Генри ему сдастся, что, если придется, спасет его даже от тысячи стрел.

Олдус протянул доспехи Свану, но тот с важным видом отпихнул его руку.

– Эй, я не слабак! Наденьте на Агату, в сказках даму первой спасают. А можно мне уже песню спеть? Когда Хью говорил «позже», он обычно имел в виду «никогда».

Генри собирался ответить, но тут над Пропастями раздался голос, усиленный старинным рогом, и надежда, что Освальда легко будет перехитрить, разбилась вдребезги.

– Эй! Я знаю, что вы там! Предупреждаю: я приказал убивать на месте всех, на ком нет доспехов. Так что если решите снять доспехи с кого-то из моих людей, его сразу убьют остальные. Для таких прекраснодушных пташек, как вы, это плохая новость, так что советую доспехи не трогать.

Генри потер лицо, но даже не успел как следует прочувствовать, что его план провалился, как Сван вдруг затянул таким пронзительным голосом, что Генри едва не зажал уши:

Мы братья, и если мы вместе споем,

То песня тебя сохранит, как броня.

А после пойдем и отыщем свой дом,

Ты только подпой, если слышишь меня!

И, допев до конца, Сван тут же начал сначала.

Наверное, во времена Сердца люди сочиняли песни и получше этой, но Сван распевал ее с таким воодушевлением, что Генри даже заслушался и не сразу заметил, что вокруг происходит что-то странное.

Земля начала с хрустом покрываться ледяной коркой. Лед проступал среди корней деревьев, из щелей на земле, кое-где он намерз таким толстым слоем, что начал выгибаться горбами, и вскоре Генри понял: это не ледяные горки. Это звери. Их контуры становились все четче: лисы, олени, совы, – будто кто-то прорисовывал их черты на льду. И постепенно они задвигались, начали махать крыльями, переступать с лапы на лапу. А потом, будто втянув в себя остатки льда, с земли поднялась королева льда, и Генри сразу понял: она вполне довольна тем, с какими потрясенными лицами все на нее смотрят.

– Мы пришли на твой зов, поэт, – хрипловатым голосом сказала королева. – Я превратила свой лес в зверей, можете их погладить, если хотите.

– Привет, леди! – Сван весело помахал рукой. Он был единственным из присутствующих, кто не выглядел так, будто его ударила молния. – Вообще я Хью звал, но здорово, что вы пришли!

– Она настоящая? – пролепетал Олдус.

Королева улыбнулась. В полутьме она казалась слепленной из полупрозрачного черного камня.

– Если не верите, могу вас поцеловать, – учтиво предложила она, и Олдус передвинулся за ближайшее дерево.

– Спасибо, не стоит. Я женатый человек, – слабым голосом сказал он. Кажется, за последние дни все его представления о мире рухнули с треском.

– Я делаю это не для тебя, наследник. – Королева повернулась к Генри и протянула руку, будто хотела погладить его по щеке. – Мы не ввязываемся в войны людей, но если Освальд победит, он уничтожит все, что осталось от волшебства. А мой лес достоин лучшей судьбы.

– Например, погибнуть в бою с огненными тварями? – резко спросил Генри.

Ледяных зверей было семь, и он сразу понял, зачем она их привела. Помощь была, конечно, кстати, но он не хотел, чтобы Ледяной лес из-за него погиб, – и так слишком много всего произошло по его вине.

Королева скользнула ближе к нему; кажется, ногами она вовсе не ходила, просто гладко сдвигалась с одного места на другое.

– Это не только твое королевство, наследник. А если будешь со мной спорить, тебя тоже поцелую.

Генри сердито отвернулся от нее и посмотрел вдаль – туда, где огненные звери ярко освещали лагерь. Освальд ходил вдоль своих войск: видимо, давал указания. За плечом Освальда стоял Хью, весь скарб был привязан у него за спиной – он и сейчас не мог с ним расстаться. Генри даже отсюда видел, что Хью вполне доволен – голова гордо поднята, спина прямая. Он быстро кивал, слушая Освальда. Джетт был там же, его держали под руки два крупных воина, и Генри мельком подумал: он же трус, наверняка не хочет идти сражаться. Ну и хорошо, что Освальд его заставит, пускай Джетт посмотрит, до чего довела его ложь.

А потом Генри внимательно присмотрелся к движениям рук Освальда и перемещениям его солдат, и лоб у него разгладился.

– У меня две новости, хорошая и плохая, – пробормотал он. – Положено начинать с хорошей? Чтобы ловить нас в роще, Освальд отобрал всего один отряд. Если бы он пустил сюда всех, они бы и ему мешали искать дверь, бессмысленно толкались бы тут, натыкаясь на деревья. Но зато отряд он выбрал самый сильный. Видите, около сотни воинов стоят отдельно? Это те пятьдесят человек, что были в башне, и пятьдесят посланников.

– Четверо против ста – звучит обнадеживающе, – слабым голосом сказал Олдус.

– О нет, – Генри усмехнулся. – Не четверо.

Он обернулся: уже почувствовал, что в роще они не одни. За их спинами стояла толпа скриплеров, вооруженных палками, глиняными горшками и лопатами. Пал тоже был с ними, держал наперевес ножку стола, – Генри узнал его по цветочному венку.

– Знаете в этой роще какое-нибудь строение? – спросил Генри.

Скриплеры тут же начали смотреть в разные стороны, старательно делая вид, что не понимают человеческую речь, и Генри понял: даже если знают, не скажут.

И он повернулся к людям. Серый, призрачный свет постепенно наливался силой, теперь уже можно было разглядеть и корни, избороздившие землю, и контуры деревьев на десяток шагов вперед.

– Слушайте, я не умею красиво говорить, так что скажу как есть, – произнес Генри, ни на кого не глядя, – иначе не смог бы закончить. – Я все это время думал, что мы в этом походе по ошибке. Наверное, где-то есть более подходящие герои, но сейчас между Сердцем и Освальдом – только мы, а значит, уже не важно, кто мы такие, верно? Важно только то, что мы сделаем. И чем бы все ни закончилось… – Он перевел дыхание. Первый луч рассвета ударил по земле, роща вспыхнула серебристым светом. – Пора идти. Ваша задача простая: не отставайте от меня, помогите найти дверь и не дайте себя убить.

– Когда победим, устроим праздник, – предложил Сван.

– Конечно. – Генри улыбнулся спокойной, уверенной улыбкой. Этому он тоже научился: бывают моменты, когда лгать лучше, чем говорить правду.

Он кивнул всем, стоявшим вокруг, – людям, скриплерам, зверям из Ледяного леса – и сорвался с места.

* * *

Вместе с солнцем поднялся и ветер, холодный, пронзительный, он раскачивал деревья, продувал рощу насквозь, взметал с земли ворох сладко пахнущих листьев, бросал их Генри в лицо, мешал бежать, заставил замолчать всех птиц, и Генри был рад ему, как никогда. Все посланники вооружены луками и стрелами, но при таком ветре о меткой стрельбе можно забыть.

Когда в воздухе раздался пронзительный свист, Генри сначала решил, что ветер совсем разошелся, но потом, приглядевшись к Пропастям, мелькавшим за деревьями, понял: стражи поднялись из всех щелей и бросились на воинов, пока те переходили Пропасти. На какое-то время это задержит Освальда. Вдруг за это время они успеют найти дверь?

Не успели. Повсюду тянулись бесконечные ряды одинаковых деревьев, нигде ни намека на дорогу, здание, реку, хоть что-нибудь, нарушающее однообразие серебристого леса. А потом рядом с Генри в ствол эвкалипта воткнулась стрела. Он вовремя дернулся в сторону, но уже было ясно: отряд Освальда добрался до рощи.

– Я их всех знаю! – крикнул у Генри за спиной запыхавшийся Олдус. – Это же мои посланники, я знаю, кто как стреляет, я отвлеку их!

И прежде чем Генри успел сказать, что это ужасная идея, что у посланников сотни стрел, а у Олдуса всего три, тот бросился в сторону, прячась за деревьями.

Генри заставил себя не думать о том, чем это кончится, чтобы не потерять боевое спокойствие, и помчался дальше, утягивая за собой Агату и Свана, но далеко они не убежали.

Лицо обдало жаром, листва ближайшего дерева обуглилась, и огненный волк выскочил им наперерез. Генри рванулся назад, закрывая собой остальных и судорожно соображая, что делать. Волк был огромный – за три дня у Освальда он разъелся на старинных предметах, и в яростных алых глазах теперь горела такая жажда убийства, какой Генри в жизни не видел ни у одного зверя.

Генри бессильно замер. Все мысли насчет того, что прорваться сквозь армию Освальда будет легко, казались ему сейчас просто безумными. Голос отца в голове приказывал ему не паниковать, сосредоточиться и найти решение, но какое тут может быть решение, когда…

– «Мы братья, и если мы вместе споем, то песня тебя сохранит, как броня!» – пропел у него над ухом Сван. Он вцепился Генри в плечо и трясся всем своим обширным телом, но голос его не дрожал.

В ту же секунду раздалось пронзительное шипение, во все стороны полетели брызги воды и ошметки пепла. Ледяной олень на всем скаку снес волка с дороги и прижал копытами к земле, но тот вывернулся и когтями вспорол оленю спину. После столкновения олень и волк стали меньше, но ярости у обоих не убавилось: они сшиблись снова, и Генри не стал ждать, чем это закончится, он уже мчался дальше. За спиной у него Сван на одной ноте бормотал свою песню, а потом вдруг остановился, пронзительно крикнул: «Там Хью!», бросился назад – и Генри не успел его удержать. Толстяк бесстрашно бежал, оступаясь, туда, где воины в черном густо загородили путь. Против солдат песня толстяку не поможет, а он этого даже не понимал, и Генри рванулся за ним, но Агата со всей силы потянула его дальше. Лицо у нее было мокрое.

К тому времени, как их остановили снова, они успели пробежать большую часть рощи, но вокруг ничего похожего на дом не попадалось, и Генри начал всерьез думать о том, что ошибся. Потом думать стало некогда: путь перекрыли десять человек из отряда, спавшего в башне, – с мечами, в старой, полуистлевшей одежде, они надвигались отовсюду, и первый уже занес меч, но тут Агата запустила руку в мешок с перцем и ловко швырнула пригоршню ему в глаза.

Воин закричал, выронил меч и схватился за лицо, остальные продолжали идти вперед, но через пару секунд еще трое зажмурились и схватились за глаза: с меткостью у Агаты все было отлично. Она замычала, сердито махнула Генри рукой и снова полезла рукой в мешок. Генри сглотнул. Нельзя ее тут оставлять. Но за спиной у воинов тянулся единственный участок рощи, который они еще не осмотрели, и невозможно допустить, чтобы Освальд нашел его первым: вдруг тоже придумает способ открыть дверь без ключа? К тому же воины нападали только на него, они даже не понимали, что Агата их враг, – она ведь была в доспехах. Отнять у нее мешок или хотя бы проткнуть его мечом тоже никому в голову не приходило. И Генри помчался дальше.

Людей Освальда в роще становилось все больше, но здесь с ними разбирались скриплеры: били по ногам палками, залезали на деревья и оттуда метко швыряли глиняные горшки. Ночные стражи падали на воинов сверху, путаясь крыльями в ветках деревьев, иногда Генри слышал вдалеке громкий удар и шипение, чувствовал на лице пепел и капли воды – это ледяные твари сражались с огненными. Генри уклонялся от ударов и просто мчался туда, где было меньше людей.

Постепенно неразбериха вокруг начала стихать. Он прорвался в глубину рощи, вот только домов тут тоже не было, и Генри едва не застонал от отчаяния. Страх скользко ворочался в груди, Генри заметался по роще, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь перчатки. Ему уже казалось, что он сейчас просто остановится и закричит во весь голос, когда он вдруг увидел среди эвкалиптов дверь.

Не дом. Просто дверь.

Сначала Генри решил, что она осталась от какого-то давно разрушенного древнего здания, но вокруг нее все так густо заросло эвкалиптами, что приходилось признать: кажется, дверь всегда была просто дверью. Генри обежал вокруг – позади ничего особенного не было, но он уже чувствовал: эти щербатые камни, поросшие толстым мхом, именно то, зачем он сюда пришел, и Генри стянул перчатку, прижал руку к двери и…

И ничего не произошло. Дверь не обуглилась, даже не нагрелась – под ладонью Генри был все тот же прохладный камень, покрытый влажным мхом. Генри зубами стянул перчатку с другой руки, уперся ею в дверь – ничего не изменилось, и Генри судорожно перевел дыхание. Ладно, дверь волшебная, Барс или кто-то еще позаботился о том, чтобы ее нельзя было уничтожить, но у него же есть ключ. Он надел перчатки, вытащил ключ из кармана и вставил в скважину.

Ключ не повернулся.

Генри попробовал еще раз, быстро оглядываясь. Он чувствовал, что солдаты приближаются, одна стрела ударила в дверь и отскочила, Генри вовремя успел пригнуться, опять попытался – ничего.

А потом он понял – и едва не застонал. Сивард же написал: «Ключ будет повиноваться только хранителю до конца его жизни».

Пока Джетт жив, он остается хранителем ключа. Генри сжал зубы и в ярости треснул кулаком по двери – та, конечно, не открылась, а вот рука заболела, и эта боль немного привела его в чувство. Делать нечего – придется найти Джетта, придется убить его, без этого ключ Генри повиноваться не будет. Он должен это сделать ради всех остальных.

Генри сунул ключ в карман и бросился обратно, туда, где вспыхивали огненные звери и сновали, натыкаясь на деревья, люди в черных доспехах. Надо искать Джетта неподалеку от места, где отряд Освальда вошел в лес. Боец из хромого никакой, Освальд наверняка оставил его просто наслаждаться видом драки. Вокруг падали стрелы, свистели мечи, щеки иногда обдавало жаром, но Генри невозмутимо мчался вперед, иногда чуть уклоняясь в стороны. Огонь внутри разгорался все сильнее, отталкивал Генри от любой опасности мягким, почти ласковым касанием, будто дергал за ниточки, – и Генри позволил ему это, стараясь не думать, как же хорошо, когда такой могучий соратник сражается вместе с тобой, а не против тебя.

Самый короткий путь от равнины к роще через Пропасти вел к тому месту, где они ночевали, а значит, Освальд наверняка вошел в рощу именно там. Генри прорвался туда и уже решил, что ошибся, – здесь никого не было, войско давно продвинулось глубже в рощу, – когда увидел за деревьями знакомые рыжие волосы.

Джетт сидел, опустив голову на грудь, будто решил отдохнуть. Руки у него были связаны за спиной, – значит, отбиваться не будет. Генри сразу прижал к его горлу нож, второй рукой оттягивая голову назад, – и понял, почему Джетта тащили двое воинов Освальда. Потому что он, судя по всему, не мог идти.

Лицо у него было безжизненного, костяного оттенка, глаза провалились, словно он давно не спал. Генри сильнее дернул его за волосы, и Джетт приоткрыл глаза.

– А, Генри, – заплетающимся языком пробормотал он. Губы у него посерели, нижняя была прокушена. – Я ему сказал, что не брал ключ. Он не поверил. Ищет тебя. Беги. – Слова становились все короче и наконец затихли совсем.

– Пока ты жив, ты хранитель. Я должен это сделать. – Генри сжал нож крепче. Ему было не по себе. До этого он ни разу даже не думал о том, как это – убить человека, и мысль о том, чтобы начать с Джетта, внезапно заставила его поежиться. Они расстались часа полтора назад, а теперь Джетт выглядел так, будто его били месяц подряд.

– А, я не подумал. – Джетт прикрыл глаза, словно не мог долго смотреть в одну точку.

– Эй! – Генри ударил его по щеке, ему почему-то казалось неправильным убивать его, когда он не смотрит. Джетт часто заморгал, и взгляд у него слегка прояснился. – Что он сделал?

– Этот его шар… Ну, ты помнишь. А убьет позже, когда торопиться не будет. Лучше ты.

Он попытался сесть прямо, но от усилия охнул и завалился вперед. Генри поймал его и прижал нож сильнее. Джетт потерял сознание, даже не почувствует, надо сейчас, нельзя терять время. Но рука дрожала, и он понял ужасную вещь: несмотря на ложь и предательство, это все еще тот самый человек, который поделился с ним своей едой и спас его, когда он замерзал. Генри не хотелось этого помнить, хотелось почувствовать чистую, беспримесную ярость, как вчера, тогда он смог бы это сделать, но память все время подсовывала другое.

«Ты лучший человек из всех, кого я встречал. Ну, после моей мамы, ясное дело».

Генри скрипнул зубами и всадил нож в дерево так, что оно вздрогнуло. Потом выдернул, разрезал веревку у Джетта на руках и поставил его на ноги. Тот тут же начал оседать обратно, и Генри перекинул его руку через свое плечо и потащил. Тот и в обычные дни ходил плоховато, а уж сейчас легче было бы тащить тушу овцы.

Джетт вдруг засмеялся кашляющим, задыхающимся смехом:

– Ты меня пугаешь. – Он мелко дышал. – Проще…

– Заткни рот. И передвигай ногами, – резко ответил Генри. Он уже понимал: с Джеттом дорога будет в несколько раз дольше, чем без него.

И он пошел, оглядываясь и пригибаясь. Вокруг было так много солдат: сотня металась по роще, остальные бессмысленно сгрудились вокруг, в Пропастях, отрезав пути отступления. Видя их, огонь пел от радости, дрожал от предвкушения, но он был честен, ждал своего часа. А уж тогда прикоснется к каждому в этой роще, будь он хоть увешан мечами. Никто не спасется. Генри дернул головой, пытаясь прогнать эти мысли. Джетт почти не мог идти сам, огонь подсказывал, что убить еще не поздно, но Генри только крепче перехватывал неожиданно тяжелое тело и упрямо брел вперед. Предчувствие говорило ему, что он опоздал, что Освальд уже совсем рядом, и, добравшись до двери, Генри едва не разрыдался от облегчения. Вокруг было полно воинов – они махали мечами, пытаясь разрубить скриплеров, которые не давали им проходу, но шагов на десять вокруг двери все было чисто, и Генри, бездумно уходя от ударов, добрался до цели без единой царапины. Он бросил Джетта на землю, полез за ключом – и тут ему в спину уперлось что-то острое.

– Стой, Генри. Подними руки, – довольным голосом сказал Освальд.

И Генри подумал: из Освальда охотник чуть ли не лучше, чем из него самого. Он явно уже какое-то время двигался следом, а Генри это едва чувствовал, за что сейчас и поплатился. Освальд стоял у него за спиной, сжимая непобедимый меч, из-за плеча у него выглядывали Хью и древний воин с зеленой лентой в волосах – тот самый, которого Генри схватил первым в Доме всех вещей.

– Твое мягкосердечие тебя погубит. – Освальд свободной рукой приподнял над головой карту. – На этом лгунишке все еще моя метка. Спасибо обоим, что привели меня к двери.

Джетт кое-как поднялся на колени и ухватился за дверь, но воин с лентой толкнул его обратно и прижал ногой к земле.

– Давай сюда ключ, Генри, – мягко сказал Освальд.

– Да, чудище, дай ключ! – подхватил Хью.

Генри не двигался, и тогда Освальд вдруг схватил Хью, дернул к себе и прижал меч к его шее.

Хью издал сдавленный, потрясенный звук.

– Дай мне ключ, Генри. Если ты спас даже вора, этого уж точно пожалеешь. – Освальд протянул свободную руку вперед.

Генри заколебался. Он успеет бросить ключ Джетту, прорваться за дверь, но тогда Освальд зарежет Хью. И Генри вдруг понял, почему не убил Джетта. Это была странная для охотника мысль, но что-то внутри его точно знало: даже Сердце волшебства не стоит ничьей смерти.

Стараясь вообще не думать о том, что делает, он медленно протянул ключ Освальду, и в ту же секунду что-то произошло.

Освальд пошатнулся: кто-то схватил его за руку с мечом, дернул вниз и повис на ней с воплем, полным такой ярости, что Генри даже не сразу его узнал.

– Не трогай моего брата!

Освальд отбросил Свана легко, как щенка, но Хью уже вывернулся и отполз на пару шагов. Генри швырнул Джетту ключ, он был почти уверен, что тот не поймает – он и рукой едва мог шевельнуть, – но ключ вдруг изменил направление движения прямо в полете и упал Джетту на ладонь.

Ну конечно. Сивард же написал, что ключ всегда будет узнавать руку хранителя.

Генри краем глаза видел, что Сван пришел не один. Агата, тяжело дыша, стояла неподалеку, не решаясь подойти ближе. Сван опять кинулся на Освальда, обхватил его за шею, пытаясь повалить, и тут Агата, прикусив губу от страха, запустила ему целую горсть перца прямо в щель на шлеме. Освальд вскрикнул, размахнулся мечом, но Генри успел дернуться вперед и толкнуть Агату в плечо, меч просвистел над ее головой и вонзился в дерево.

А потом раздался глухой каменный скрип: Джетт распахнул дверь, и Генри влетел в нее, не успев даже испугаться. Кто-то с силой захлопнул ее за ним, и Генри замер. Дверь никуда не исчезла, но за ней оказалось совершенно не то, что в реальности было по другую сторону.

* * *

Здесь росли деревья, усыпанные розовыми цветами, – те самые, что разливали чай в доме скриплеров, и тек прозрачный широкий ручей. Земля была покрыта сочной зеленой травой, яркой, как летом. И еще здесь не было ветра и стояла абсолютная тишина, как будто дверь отрезала все звуки.

Так вот почему Освальд не мог найти это место, и никто не мог. Сюда можно было попасть только через дверь.

Генри был уверен: как только окажется здесь, все станет ясно. Но ничего ясно не было, и Генри впервые подумал: он же понятия не имеет, как выглядит Сердце, вдруг оно где-то здесь, а он его не замечает? Генри вытащил карту и едва не застонал от разочарования. На ней ничего не изменилось – огонек шестого испытания горел так же бледно, значит, Генри не прошел его. Но в чем оно должно состоять? Огонь внутри торжествующе выл, будто пытался выломать ему ребра. Время истекало: после рассвета прошел уже почти час.

Через ручей было перекинуто широкое бревно, и Генри пошел по нему, разглядывая мелкие камни на дне и поросшие травой берега. Потом вернулся обратно и прошелся вдоль ручья, сосредоточенно всматриваясь в каждое дерево, каждый клочок земли, но нашел только большой, расколотый надвое камень. На нем было выцарапано одно слово: «Сивард».

– Где оно? – спросил металлический голос за его спиной, и Генри медленно обернулся.

Освальд прошел через дверь вместе с воином с зеленой лентой. И если они смогли попасть сюда, то остальные, может быть…

Генри приказал себе об этом не думать.

– Держи дверь, – велел Освальд воину. – Никто не должен нам помешать.

Воин послушно навалился на дверь и застыл. Освальд выставил перед собой меч и медленно, мягко пошел к Генри. Тот попятился – из оружия, которое принесли скриплеры, он взял только зазубренный, старый нож.

– Где Сердце? Оно должно быть за дверью, где оно? – требовательно спросил Освальд.

Генри пожал плечами.

– Хочешь – ищи. У меня не вышло, – сам поражаясь своему спокойному голосу, проговорил он.

Освальд завертел головой жадно, нетерпеливо. На Генри он больше не смотрел, и тот замер на месте, пытаясь сосредоточиться, выдумать хоть какой-то план, а потом посмотрел себе под ноги. Опавшие лепестки деревьев двигались. Ветра не было, но они перекатывались по земле, будто что-то тянуло их друг к другу. Ну, если эти деревья могли разливать чай, то почему бы их лепесткам не кататься по земле, хмуро подумал Генри и снова перевел взгляд на Освальда – тот растерянно кружил по поляне, так же как Генри за пять минут до него.

Генри снова посмотрел вниз – и вздрогнул от неожиданности. Лепестки сложились в большую цифру «6». Ну конечно, Тис же говорил – каждое испытание сложнее предыдущего, значит, это должно быть почти невыполнимым. Генри поднял взгляд и увидел, что Освальд тоже смотрит на цифру.

– Шестое испытание, верно? Победа над главным соперником. – В голосе Освальда не было радости – вот что было самым странным. Никакого торжества. – Прости, Генри. Я надеялся, что это закончится не так.

И Освальд бросился на него.

Освальд был крупнее, тяжелее, с мечом и в доспехах, но Генри был быстрым. Отец ему всегда говорил: твое лучшее оружие – скорость, и никогда еще оно не выручало Генри больше, чем сейчас. План у него был проще некуда: победить Освальда тупым ножом даже нечего пытаться, а значит, надо отнять меч.

Загвоздка была только в одном: Освальд его план явно понял и делал все, чтобы Генри не смог подойти к нему близко. Огонь заволакивал голову, зудел в кончиках пальцев, щекотал кожу, кричал: «Снимай перчатки!», но Генри из последних сил заставил себя не слушать. Шанс подобраться ближе появится, если вывести Освальда из равновесия, и Генри сосредоточился на том, чтобы бить по ногам, пытаясь повалить его на землю. Генри не отвлекался ни на секунду, сосредоточенно уходя от ударов меча, пригибаясь и перекатываясь, он дрался не только за себя – за Тиса и за Сиварда, которых убили тем же мечом, и эта мысль давала ему бешеную ярость, его собственную, не имеющую отношения к огню.

Отец всегда говорил ему: «Не думай во время драки», но сейчас Генри чувствовал себя непобедимым, страх смерти не отвлекал его – в конце концов, он пришел сюда не для того, чтобы выжить, – и можно было потратить несколько минут на размышления. План, который пришел ему в голову, был настолько совершенным, что Генри едва не ухмыльнулся. Он не умел ничего из того, что так здорово умели Тис и Освальд: драться мечом по всем правилам, обманывать неожиданными выпадами. Зато Генри всю жизнь преследовал зверей на открытых пространствах и знал: иногда, чтобы выиграть, надо просто использовать окружающую обстановку.

Генри вытащил свой смехотворный старый нож и, кружа вокруг Освальда, начал теснить его к ручью. Освальд отбивался от бесполезных ударов Генри и иногда вынужденно делал шаг назад, ненадолго упуская преимущество нападающего. Генри налетал на него с такой стремительной, хладнокровной злостью, что он успевал только защищаться. Генри сделал все, чтобы оттеснить Освальда на бревно, перекинутое через ручей. Ручей был мелкий, едва ли по пояс, и совершенно не опасный, а бревно – толстое, так что Освальд вступил на него без страха. Генри не отставал, старательно показывая, что вымотался от своей глупой атаки, и Освальд, перехватив преимущество, начал теснить его обратно к берегу. Генри чувствовал в его движениях торжество, но он отлично знал: когда дерешься со зверем, нельзя отвлекаться на ощущение близкой победы – теряешь сосредоточенность, и тут-то в тебя и вцепляются клыки и когти.

Генри молниеносно стянул одну перчатку, дернулся вниз и схватился рукой за бревно.

Оно мгновенно осыпалось пеплом, Генри сразу спрыгнул в воду, а вот Освальда это застало врасплох, и он рухнул в ручей, неуклюже взмахнув руками. Наверное, когда вода заливается в доспехи, это не так уж приятно, да и весить они начинают больше. Пару секунд Освальд беспомощно барахтался в воде, и Генри с силой всей своей ярости пнул его в сгиб локтя, придавил руку, вырвал меч и приставил к зазору под шлемом. Освальд поднял голову над водой с хриплым, захлебывающимся звуком, и Генри чуть надавил концом меча ему на шею. Надо было убить одним движением, но он медлил – таким человеческим был этот кашляющий звук. Генри крепче сжал меч. Он должен. Есть вещи, которые просто нужно сделать.

А Освальду тем временем удалось сесть на дно ручья, и он аккуратно, медленно поднял руки. Острие все еще прижималось к его горлу, и на секунду Генри показалось, что он хочет сделать движение людей, которое значит «сдаюсь». Но Освальд приложил руки к голове и потянул вверх шлем. Генри окатило мучительным холодным ужасом, он не хотел смотреть в лицо этому человеку, – тогда точно не сможет его убить, – но Освальд уже снял шлем, и рука Генри разжалась. Меч плашмя упал в воду, подняв брызги, но Генри даже не заметил. Он не мог дышать.

– Нет, – без голоса пробормотал он. – Нет. Нет.

Это был его отец – темные волосы налипли на лоб, на шее краснел порез, он осунулся и выглядел уставшим, но это совершенно точно был он.

– Хватит, – хрипло проговорил Генри, и голос его окреп. – Это не по-настоящему. Ты заставляешь меня это видеть.

– Успокойся. – Освальд поднялся на ноги, не сводя глаз с Генри. Больше не искаженный шлемом, его голос звучал так знакомо. – Ты все сделал, Генри. Ты молодец.

Генри понял, что мотает головой, упрямо сжав губы, забыв про Сердце, про все на свете, и хуже всего было то, что он уже знал: это не обман. Все, чего он не понимал в истории последних десяти дней, подтягивалось друг к другу, как лепестки волшебного дерева. Что же он за тупица, как можно было не догадаться, что это с самого начала был отец. Он был так потрясен, что даже не вздрогнул, когда отец резко нагнулся и поднял упавший на дно меч.

– Я же всегда говорил тебе: если хорошо продумывать то, что делаешь, то победишь. – Голос отца был ласковым, но под этой мягкостью сквозило нетерпение. – Давай, Генри, не стой столбом. Объяснения, рассказы, это все позже. Надо быстро найти его, пока оно не… Ну, ты увидишь.

Генри не сдвинулся с места. Вода холодила ноги, и его начало трясти мелкой дрожью, которую он не мог унять.

– У тебя же есть волшебная карта, верно? Дай мне ее, посмотрим, может, она подскажет.

Отец выжидательно поглядел на него, и Генри бездумно полез в карман и протянул ему карту. Самое дикое было в том, что даже сейчас он не смог ослушаться, едва в голосе отца проскользнули приказные ноты.

Отец развернул карту и нахмурился:

– Странно. Огонек на шестом испытании мигает и горит явно не в полную силу. Надпись «Победа над врагом» проступила, но никаких подсказок больше нет. Ты знаешь, что надо делать дальше? – требовательно спросил отец.

Но Генри только моргнул: холод вдруг отступил, и его окатило таким пугающим жаром, будто кожа раскалилась докрасна.

– Слушай, что ты замер? Чему я тебя учил? Чувства не должны отвлекать от охоты. А сейчас мы с тобой на охоте. Сердце где-то здесь, но где? Оно не иголка в стоге сена. Когда Сивард украл его, оно было в большом коралловом ларце. Кораллы – это такие переплетенные камни, похожие на кровеносные сосуды, – пояснил отец, и у Генри дрогнули губы. Отец всегда объяснял ему незнакомые слова. Это не изменилось. – Я три сотни лет ждал этого момента, и рад, что мой сын разделит его со мной, если не будет так тупо стоять столбом. – Отец коротко улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. И руку на мече он по-прежнему не разжимал.

Генри едва слушал: его трясло все сильнее, огонь разгорался, заволакивал все внутри. Ему показалось, что света вокруг стало меньше, хотя, может, у него просто потемнело в глазах. И Генри понял, так ясно, словно кто-то сказал ему: «Время вышло, прошли ровно сутки». А отец все продолжал говорить, как будто раз уж начал, не мог остановиться.

– …Не смотри на меня волком. Я что, был тебе плохим отцом? Без моих уроков ты бы здесь не стоял. Сиварда я вечно осуждал за его дар, но с тех пор многое понял. Ваш дар – награда, а не проклятие. Он позволяет добиться могущества, неподвластного обычным людям. И когда столько лет спустя ты родился с тем же даром, я подумал: «Исправлю все свои ошибки». Но Барс явился, чтобы даже это у меня отнять, перетянуть тебя на свою сторону. И как же я разозлился, ты бы знал. Но об этом потом, а теперь ты, как послушный сын, сойдешь с места и поможешь мне искать Сердце.

Генри закрыл глаза. Он больше не мог сопротивляться, будто какая-то сила тянула его за руки и ноги, а он сам проваливался в бездонную яму, сжимался, занимая в себе самом все меньше места. Генри стянул перчатки и уронил их в воду, даже не чувствуя рук. Он сделает то, что Сивард не смог. В Освальде так много силы, и он заберет ее всю, вместе с бессмертием. Отец ведь лгал ему, отец – и есть Освальд. Вода невыносимо жгла колени, и Генри почувствовал, что ноги делают шаг без всякого его участия и еще один, – меч его не остановит, ничто его не остановит. Отец попятился к берегу, и Генри первый раз в жизни увидел на его лице страх, но не замедлил шага. Он силен, как никогда, а сейчас станет еще сильнее. Мысли были сонными и будто чужими. Генри из последних сил открыл рот, пытаясь что-то сказать, но язык больше ему не повиновался. Огонь торжествующе пылал внутри его, могучий, непобедимый, и Генри, беспомощный, собрал всю свою волю, весь свой страх и сделал единственное, что мог, – это стоило ему таких усилий, как будто он пытался сдвинуть огромный валун. Он заставил себя оступиться.

Генри медленно повалился в воду, и вода накрыла его с головой, обожгла кожу. Так, наверное, чувствовали себя обычные люди, оказавшись в огне. Было так больно, будто его перемалывает горный обвал, крошит ему кости. Он закричал, и в рот попала вода. Она давила со всех сторон, огонь пытался поднять его обратно, отец тоже, и Генри беспомощно хватался за дно, обламывая ногти. Он проиграл, он не успел найти Сердце до того, как его время кончится. Все инстинкты требовали, чтобы Генри разжал руки, но он не мог, под водой огонь не имел власти, он снова чувствовал себя собой, и это было так прекрасно, что лучше уж не всплывать. Но рука в железной перчатке упорно тянула его вверх, схватив за воротник, точно как в тот день, много лет назад, когда отец столкнул его с бревна в горную реку, чтобы научить плавать. Генри из последних сил зашарил по дну, пытаясь ухватиться хоть за что-то, и рука скользнула по чему-то ребристому, гладко-твердому, непохожему на речные камни. Генри вцепился в это обеими руками, и огонь вдруг отступил, будто сжался и ушел в глубину. В ту же секунду отец рывком вытащил его, и Генри сел на дне, дрожа и задыхаясь. Вода стекала с волос, катилась в рот, и он жадно сглатывал ее, он знал: это недолгая передышка, огонь не исчез, конечно, он не исчез, просто затаился, охваченный дикой злобой на то, что его отпугнули, когда он был уже так близок к победе. Тут Генри понял, что все еще прижимает к груди то, за что пытался уцепиться, опустил глаза и закашлялся.

Это был ларец из гладких ветвистых алых камней. Генри был без перчаток, но ларец даже не нагрелся, и с уколом внезапной, безумной радости Генри понял: он знает, что внутри.

– Там же ничего не было. – Отец потрясенно глядел в воду. – Как ты понял, что его надо достать со дна?

Генри вяло пожал плечами. Он чувствовал себя выпотрошенным, совершенно пустым, как будто уже умер и только по какому-то недосмотру его тело еще дышит. Он был уверен, что отец попытается отнять ларец, но потом понял: ларец тяжелый, одной рукой не возьмешь, а Генри уже видел – отец слишком его боится, чтобы выпустить меч.

А потом отец шагнул вперед и прижал острие меча к его горлу.

– Поставь ларец на берег, – резко сказал он.

Генри с трудом, как старик, встал и побрел к берегу, вцепившись в ларец так, что побелели пальцы. Вода блестела, мелко серебрилась вокруг, гладила ноги, будто не хотела отпускать его, но Генри выбрался на берег и вместе с ларцом опустился на траву.

– А теперь открой крышку. Ты сейчас поймешь кое-что, – отрывисто проговорил отец. – Знаешь, что было самым интересным в твоем походе? Что он с самого начала был обречен на провал.

Генри представлял, что этот момент будет более торжественным, но все, о чем он сейчас мог думать, – как ему холодно, как близко острие меча от его лица и как, оказывается, приятно прикасаться к чему-то голыми руками и не превращать это в груду пепла. Время текло медленно, будто расплавилось. Генри крепче обхватил крышку и потянул ее вверх.

До этой минуты он даже не думал, что Сердце волшебства так похоже на обычное сердце – человека или животного. Зато он был уверен, что оно будет великолепным, сияющим и невероятным, и все вокруг сразу изменится.

Сердце, лежавшее на дне кораллового ларца, было тусклым, дряблым и сморщенным, оно еле билось, будто задыхаясь, – судорожные, короткие сокращения.

– Оно выглядит даже хуже, чем я надеялся, – довольным голосом сказал отец. – Ты не знаешь одной важной подробности, Генри. Когда Сивард спрятал Сердце, оно перестало давать людям дары, но ты уже понял – в нашем королевстве все взаимосвязано. Самому Сердцу силу давали волшебство и те вещи, в которые люди вкладывали частицы своего дара, и это не изменилось, когда его спрятали. С каждым уничтоженным старинным предметом, с каждым убитым существом или волшебником оно становилось чуть слабее. Я триста лет уничтожал предметы, не только чтобы создать армию. Я хотел, чтобы оно погасло. Хотел точно знать, что дары никогда не вернутся. Как же я ненавидел свой дар. – Отец постучал по виску пальцами свободной руки. – Он меня с ума сводил.

– Какой? – одними губами спросил Генри. Он по-прежнему стоял на коленях, и от этого отец казался еще выше ростом, чем всегда, он нависал над Генри, заслоняя собой свет.

Отец рассмеялся коротким, хриплым смехом. Острие прижималось к коже Генри легко, почти ласково.

– Я видел будущее. Неплохой дар для короля, вот только последние несколько лет своего правления я все время видел одно и то же: меня свергали с престола и убивали. И я решил: сделаю так, чтобы это будущее никогда не наступило. Я подарил себе бессмертие. А сейчас, когда Сердце погаснет, пойду и снова отвоюю трон. Верну себе то, что принадлежит мне по праву. – Он сделал шаг к Сердцу, но Генри наклонился над ларцом, отгораживая его от Освальда, и тот послушно замер. – Оно больше никогда не загорится в полную силу, Генри. За последние сутки оно совсем ослабло: убит Тис, сейчас умирает волшебный Ледяной лес. С дарами покончено. То, что сделал Сивард, было зря. Лучше бы он сидел дома и остался жив. А теперь силы Сердца хватит, только чтобы исполнить какое-нибудь простенькое желание. Мне как раз пригодится способность находить спрятанные клады: моя нынешняя армия годится разве что для устрашения, но толку от нее мало, а монеты у меня на исходе. Пора пополнить запасы, тогда я смогу купить кого угодно, и он будет добровольно мне служить.

Генри сидел не двигаясь и не отводил взгляда от жалкого, сморщенного Сердца. Ему казалось, что его собственное сердце так же едва бьется задыхаясь, не способное уже никому ничего дать, выдохшееся и слабое.

Острие меча чуть сильнее надавило ему на горло. Налетевший откуда-то ветер рвал с деревьев лепестки, и они вились вокруг, как розовый снег.

– Все будет хорошо, – мягко сказал отец. – Не переживай из-за даров. У тебя-то он и так есть, а какое тебе дело до других? Я до сих пор не понимаю, почему ты, по какой-то странной игре природы, родился с даром в королевстве, где все уже давно стали бездарными. Но нам повезло: ты – последнее могучее волшебство в королевстве. Я стану королем, а ты – моей правой рукой, как и предсказано. С каждым, чью силу ты заберешь, ты будешь становиться сильнее. Вместе мы станем непобедимы, и при таком защитнике, как ты, больше никто не посмеет меня свергнуть. А теперь встань и сделай шаг назад – я должен загадать желание, пока этот жалкий заморыш не погас совсем.

Генри тяжело поднялся на ноги, от слабости у него дрожали колени. Теперь меч упирался ему в грудь: не угроза, просто предостережение. В голове бесконечно повторялись слова отца, он никак не мог от них отделаться, почему-то они не давали ему покоя: «Ты – последнее могучее волшебство в королевстве». Генри нахмурился: он ведь и раньше знал, что ни у кого, кроме него, нет дара, так почему сейчас это казалось важным?

Лепестки носились в воздухе, легко гладили его лицо – и Генри медленно выдохнул. Слова начали всплывать в его памяти, другие, сказанные ему в разное время разными людьми и существами, и в голове вдруг прояснилось, будто разошлись тучи и все залило ослепительным светом.

«В нашем королевстве все связано».

«Волшебство не исчезает: если разрушить его сосуд, оно просто переходит в тот, что рядом, – так Освальд и делает напиток».

«Ты не можешь выбирать, кем родился, но можешь выбрать, что с этим делать».

«Без предыдущих испытаний невозможно пройти последнее».

И надпись на двери уничтоженной башни: «Волшебство у тебя в крови, путник».

– Седьмое испытание… – потрясенно пробормотал Генри.

Больше никаких загадок. Теперь он точно знал, что надо делать.

– Отойдешь ты или нет? – нахмурился Освальд. Он явно терял терпение и давно бы отбросил Генри с дороги, если бы не боялся его.

Меч надавил Генри на грудь чуть сильнее, но он не сдвинулся с места. Шесть испытаний – чтобы найти Сердце. Седьмое – сделать так, чтобы оно загорелось снова.

Барс выбрал его не просто так – то, что заставит Сердце гореть, может сделать только он. С самого начала ничто не было случайным, каждый шаг вел его сюда, и Генри подумал: «Как странно. Оказывается, понимаешь, в чем был смысл твоей жизни, только когда дойдешь до самого конца».

– Я – не ошибка, – едва шевеля губами, произнес он.

– Да что ты бормочешь! Шаг назад, я же сказал!

Генри опустил взгляд. Ларец с Сердцем стоял прямо между ними. Все получится. Огонь еще не опомнился от воды, он не сможет помешать. Надо просто решиться. Это как прыжок в холодную воду. Всего одна секунда решимости – этого достаточно.

Меч по-прежнему упирался ему в грудь. Генри подался к отцу, схватил его обеими руками за локоть и с силой дернулся вперед.

Отец в панике оттолкнул его, выдергивая меч у него из груди, не понимая, что только помогает ему довести дело до конца: теперь кровотечение будет уже не остановить. Генри из последних сил опустил взгляд и увидел, как кровь капает на Сердце, впитывается в него – и то загорается чуть ярче, его биение становится сильнее. Генри опустился на колени, завалившись грудью на ларец, чувствуя, как под ним разгорается горячее сияние. Отец кричал что-то, дергал его за плечи, оттаскивая, теперь кровь текла на землю, но Генри знал: то, что началось, уже не остановить.

Кораллы, из которых был сплетен ларец, не зря были похожи на сосуды: они начали набухать, стали яркими, темно-алыми, они втягивали его кровь из земли и несли к Сердцу, и Генри хотел улыбнуться, но только мокро всхлипывал, втягивая воздух. Он не думал, что будет так больно, боль оглушила его, он вжимался щекой в траву, чувствуя себя так, будто на него упал каменный утес. Все, что он еще мог, – это смотреть, как из ларца разливается ослепительное теплое сияние, как краски вокруг становятся ярче и свет затапливает все.

Генри был уверен, что отец бросится к Сердцу, попытается потушить его снова, загадать желание. Он сам не знал, что стал бы тогда делать. Но отец только тряс его за плечи с такой силой, будто хотел, чтобы у него отвалилась голова. А потом отец прижал к ране руку в железной перчатке, и Генри со смутным, сонным удивлением понял, что до этого момента, кажется, не знал о боли вообще ничего. Он заскулил, пытаясь перевернуться на другой бок, и уже подумал, что от боли умрет быстрее, чем от потери крови, когда кто-то вдруг с силой отпихнул отца в сторону, незнакомый голос крикнул: «Вы что делаете!», и Генри с трудом открыл глаза, щурясь от яркого света. Над ним нависало обеспокоенное бородатое лицо. Прядь, переплетенная зеленой лентой, качалась прямо у Генри перед глазами.

– Вы слышите меня? Я лекарь, – настойчиво крикнул мужчина, потом перевел взгляд на рану, и по его лицу Генри понял: лекарь тут не поможет, рубашка промокла от крови насквозь. – Только у меня дар неподходящий, я прикосновением лечу простуду. Но у нас в деревне есть один парень, у него дар останавливать кровь. Вот только я не понимаю, где я и далеко ли деревня. Подождите, сейчас, надо зажать рану, держитесь, ладно?

От потрясения у Генри даже прояснилось в глазах. Если с этого воина спало заклятие, значит, и остальные… Он прислушался и наконец понял, что за настойчивый звук мерещится ему уже которую минуту. Это было пение, которое подхватывали все новые голоса: «Мы братья, и снова мы вместе споем, и песня тебя сохранит, как броня, а после пойдем и отыщем свой дом, ты только подпой, если слышишь меня!»

Сотни людей, которые пришли в себя, не понимая, где они, где их дом и их семьи, подхватывали песенку Свана, чтобы было не так страшно, – песенку, которую тот распевал во все горло, даже когда дело стало совсем плохо.

Генри вскрикнул: воин с зеленой лентой, стащив с себя рубашку, пытался зажать ему рану. Он вдруг понял, что отца давно не слышно, а он ведь был совсем рядом, Генри видел, как солнце ослепительно отражается от его доспехов. Отец сидел, сжав виски обеими руками. Почувствовав взгляд Генри, он обернулся.

– Что ж ты наделал, глупый ребенок, – одними губами проговорил он. – Я снова вижу, что будет. Что ж ты наделал. – Он поморщился, зашипел от боли и снова прижал к виску руку.

Ярко-красная рубашка прижалась к его груди сильнее, и Генри из последних сил отпихнул руку настойчивого лекаря. Ему хотелось только одного: чтобы его оставили в покое, дали полежать и поглядеть на этот прекрасный, сияющий мир вокруг, пока он еще может держать глаза открытыми. А потом раздался голос – молодой, хрипловатый и совершенно незнакомый.

– Вы же сами видите – ничего не выйдет. Идите, я о нем позабочусь. За дверью есть другие раненые.

Лекарь кивнул и поднялся, глядя на кого-то за спиной Генри. Освальд смотрел туда же, и на его побелевшем лице было такое потрясение, будто он увидел что-то невозможное даже в королевстве, полном невозможного.

– Ты же умер, – без голоса пробормотал отец.

– Конечно умер.

Чьи-то руки приподняли Генри, не пытаясь зажать рану, и секунду спустя его голова лежала у кого-то на коленях, а прохладная ладонь накрыла его лоб. Это было так приятно – к нему никто никогда не прикасался, даже отец. Генри сжался, думая, что рука сейчас отдернется, но она по-прежнему гладила его лоб, перебирала волосы, и он вдруг почувствовал такое спокойствие, как будто ничего плохого больше никогда не случится.

– Уходи, отец, – сказал все тот же голос у него над ухом. – Дай ему спокойно уснуть.

Отец нашарил на траве свой шлем и непобедимый меч и послушно поднялся, будто чем-то смертельно напуганный. Он больше не смотрел ни на Сердце, ни на Генри, – только на человека за его спиной. Отец шагнул назад и еще раз шагнул. Удаляющиеся шаги становились все чаще, и, когда они стихли, Генри стало легче дышать. Он с трудом запрокинул голову, вглядываясь в склонившееся над ним лицо, – молодой мужчина с тревожными серыми глазами. Генри никогда раньше не видел его, но точно знал, кто это такой.

– Сивард, – выдавил он и закашлялся.

Тот улыбнулся, и Генри едва не улыбнулся в ответ. Он еще никогда в жизни не был так счастлив кого-то видеть.

– Я при жизни забрал слишком много сил, мой дух никак не желал упокоиться. А еще я не хотел умирать, не дождавшись тебя. Хотел передать один подарок. Все-таки шкатулка с безрадостной историей внутри – слишком жалкое наследство.

Генри прижался виском к его ладони и огляделся: все вокруг заливал свет, и от этого их тени на земле казались ослепительно-яркими. Сивард сидел, привалившись спиной к своему могильному камню. Генри приподнял руку, чтобы коснуться Сиварда, убедиться, что он настоящий, но рука бессильно упала на траву. Генри был уверен, что вокруг нее расползется пятно пепла. Пепла не было, и он неверяще вцепился в траву. Он никогда не думал, что она такая удивительная на ощупь, такая мягкая и теплая, вот только почему она не сгорала?

– Потому что дара у тебя сейчас нет. Он был в твоей крови, и ты отдал его силу, чтобы зажечь Сердце, – сказал Сивард, будто услышав его мысли, и прикоснулся холодными губами к его виску. – Я знал, что ты справишься. А теперь пора отдохнуть. Спи спокойно, во сне все проходит.

Генри заморгал чаще, он даже не понимал, почему плачет, больно ведь больше не было, но слезы текли по щекам, сползали в уши. А потом он понял: тело онемело, и он больше не чувствует ладонью землю. Краски вокруг слепили глаза, расплывались, перетекали друг в друга. Он больше не мог на них смотреть, слишком ярко, и Сивард прижал его лицо к своей рубашке, зашептал что-то. Голос был неразборчивым, как шелест листьев, но прохладная рука по-прежнему лежала у Генри на затылке, и Генри хотел о чем-то спросить, но тут же забыл вопрос: веки отяжелели, будто невидимая сила давила на них, и он послушно закрыл глаза.

– Вот и все, – тихо сказал Сивард.

Глава 17

Яркие звезды

Генри приоткрыл глаза – и резко дернул головой, отворачиваясь от нестерпимого света. Прямо перед ним была зеленая трава, и он сонно улыбнулся, положил на нее руку – трава сразу же обуглилась, и Генри разом все вспомнил. Он сжался, ожидая боли, но она так и не пришла. Оглядеться не получилось – из ларца разливался слепящий свет. Потом стоявшее рядом дерево вдруг протянуло ветку и захлопнуло коралловую крышку. И Генри, медленно моргая, смог наконец разглядеть свою рубашку и землю вокруг. Нигде не было ни капли крови.

Встать он смог не сразу. Он как будто забыл, как пользоваться собственным телом. Перед глазами откуда-то взялась ветка дерева, Генри поднялся, неловко ухватившись за нее, и ветка тут же опустилась в воду, пошарила на дне ручья и вытащила пару мокрых перчаток. Она положила их на ларец с Сердцем, потом протянула Генри – уже совершенно сухие – и замерла, когда со стороны двери раздался резкий каменный скрип.

На поляну ввалился Джетт. Он едва разгибался, хромал больше обычного и был перепуган до смерти, но при виде Генри по его лицу разлилось облегчение. Он покачнулся, хотел прислониться к двери – та захлопнулась, толкнув его вперед, и он упал лицом в траву.

– Освальд скрылся, я думал, он тебя… Что это за место? Ну, не важно, – забормотал Джетт, нетвердо поднимаясь на ноги. На Генри он больше не смотрел, только в землю. – Слушай, я понимаю, это не мое дело, но ты в порядке? Так смотришь, будто с того света вернулся.

Генри не ответил. Он думал о том, как это странно: когда они только встретились, ему казалось, что Джетт вообще не расстается с улыбкой. А сейчас его осунувшееся, серое лицо выглядело так, будто он не улыбнется больше никогда.

Мысли проплывали в голове медленно, как облака. Генри молчал, и Джетт продолжил сам, запинаясь, будто слова, как и улыбки, раз и навсегда перестали ему служить:

– Я по делу, иначе я бы тебя не беспокоил. Когда Освальд за дверь выскочил, у него ключ в руке был. Я бы не смог отнять, но вспомнил, как ключ мне прямо в руку упал, когда ты его бросил. Решил попробовать, вытянул руку, и ключ сам от Освальда ко мне прилетел, представляешь? Освальд ко мне бросился, но меня скриплеры защитили, и когда он понял, что не может у меня ключ забрать, сказал: «Я тебя найду» – и сбежал. В общем, я пришел отдать тебе ключ, вдруг пригодится. – Джетт неловким движением сунул ключ Генри в руку. – Когда он меня догонит и… В общем, раз я его тебе сам передал, после моей смерти хранителем станешь ты, а не он. Я только хочу попробовать доставить деньги до того, как он меня найдет. И я так рад, что ты жив, я… – Он захлебнулся словами, мотнул головой и побрел к двери, припадая на обе ноги.

– В следующий раз, когда неизвестно кто предложит тебе работу, для начала спроси, кто он такой, – проговорил Генри. Слова как-то странно ощущались во рту, но он справился. – Подойди.

Генри снял перчатку. Джетт подошел к нему и медленно, с остановившимся взглядом, кивнул. Он явно был уверен, что Генри все же решил убить его сам, и захлебнулся криком, когда тот прикоснулся к коже за его ухом. Генри сразу надел перчатку. Внутри ничего даже не дрогнуло, он чувствовал: дар остался с ним, но больше им не управлял, ненавистный голос затих.

Джетт поднял на него неверящие мокрые глаза, тронул кожу и с шипением отдернул руку от ожога.

– Метки больше нет, он тебя не найдет. Ты свободен, – сказал Генри, все с той же нелепой старательностью выговаривая слова. Но оцепенение, в котором он проснулся, с каждым движением, с каждым словом отпускало его. Он вытащил из кармана две оставшиеся монеты и вложил в ладонь Джетту. – Тебе нужнее. И спасибо за ключ. А за остальное – вот.

И Генри врезал ему кулаком по лицу. Джетт отлетел, схватившись за нос. А потом сел на земле, вытер под носом кровь – и вдруг рассмеялся взбудораженным, трясущимся смехом, как будто сейчас заплачет. Генри протянул ему руку, Джетт поднялся, схватившись за нее. И вот теперь глаза у него были такие, как раньше, до встречи с Освальдом.

– Не ввязывайся больше ни во что, – негромко сказал Генри.

И Джетт улыбнулся ему широкой, растерянной улыбкой, хотел что-то сказать, но так ничего и не придумал.

Он поклонился и вышел, продолжая оглядываться. Генри смотрел ему вслед, пока дверь за ним не захлопнулась, подняв порыв ветра. Этот ветер сорвал с деревьев ворох лепестков, подкинул их в воздух, и Генри наконец заметил: деревья облетели полностью, теперь повсюду торчали голые ветки, ручей обмелел, трава пожухла. То ли сияние Сердца оказалось слишком ярким, то ли это место просто выполнило свое предназначение и теперь разрушалось. И еще кое-что изменилось. Могильный камень Сиварда, раньше расколотый надвое, сросся. Генри положил на него ладонь, глядя на выцарапанное на камне имя.

Сивард при жизни забрал слишком много сил и триста лет хранил их, чтобы отдать ему. Дар не исчез – нельзя изменить то, каким ты родился, – но Сивард дал ему время, чтобы просто жить, и это было лучшее наследство, какое только можно вообразить.

Генри вытащил из кармана черно-белого ферзя и поставил его на камень светлой стороной к себе.

– Спи спокойно, – негромко сказал он.

А потом подобрал карту, которую Освальд бросил на траву, и долго смотрел на две последние надписи: «6 – победа над главным врагом» и «7 – самопожертвование». Генри знал: шестой огонек перестал мигать, когда он упал в воду, пытаясь справиться с огнем; ведь не только Освальд был его врагом.

Генри поднял ларец с Сердцем – сквозь плетение красных кораллов пробивался едва заметный свет – и оглянулся в последний раз, зная, что никогда больше не увидит ни это место, ни могилу Сиварда. А потом толкнул дверь и шагнул вперед.

* * *

Ему показалось, что он разом оглох и ослеп, как в ту секунду, когда оказался на ярмарке в Хейверхилле, – и он сделал шаг назад, прижимаясь спиной к двери. Пахло гарью, на деревьях тлела листва, люди бестолково носились во все стороны, выкрикивая какие-то имена и иногда наступая на скриплеров, которые деловито спешили по своим делам. Встрепанный мужчина налетел на Генри, схватил его за плечи и выпалил:

– Я ищу свою жену, Эмили! Высокая рыжая женщина с суровым лицом, мы из Обри, нас же забрали вместе, а ее нигде нет!

Генри мелко затряс головой, и мужчина унесся дальше. Да уж, с дарами или без даров, но сотни людей пришли в себя в незнакомом месте, одетые в доспехи Освальда и без всяких воспоминаний о последних нескольких днях.

А потом Генри увидел что-то странное. Человек в свисающей клоками одежде с отсутствующим видом стоял рядом с обожженным эвкалиптом и водил ладонью по его коре. Там, где он проводил рукой, обгорелая кора превращалась в обычную, серебристую. Неподалеку другой человек в обрывках древней одежды подошел к эвкалипту, который еще горел в полную силу, поднял обе руки, закрыл глаза, и в ту же секунду над эвкалиптом пошел дождь. Генри неверяще посмотрел вверх: небо было ярко-синим, но над этим деревом висела маленькая туча.

– Мой дар снова работает! – Человек почувствовал взгляд Генри и со смехом обернулся к нему. – Вы не помните, как мы тут оказались? Когда пришла весть о смерти Сиварда, я отправился в Башню загадок за камнем удачи – собирался сражаться с Освальдом, удача не помешала бы, – и там со мной произошло что-то странное. Сейчас думаю: это, наверное, был сон.

Он опустил руки, и туча без его присмотра сдвинулась и поплыла над лесом.

– Эй! – закричал какой-то мужчина. – Кто меня водой облил?

А потом поглядел наверх, открыл рот и перепуганно понесся дальше.

– Простите, – рассеянно сказал человек с тучей, снова поднял руки и повел ими в воздухе.

Туча передвинулась и замерла над другим деревом с тлеющей корой.

Вокруг было так много шума, звуков, запахов, что Генри едва не спрятался обратно за дверь, но тут раздался грохот – и дверь рассыпалась в груду старых камней. Генри беспомощно уставился на нее, а потом ему на плечо легла холодная рука.

– Вернувшись из царства смерти, трудно сразу освоиться в мире живых. Когда я очнулась после трехсот лет сна, со мной было то же самое.

Рядом с ним стояла королева льда. Никто не обращал на нее внимания, люди проносились мимо, полагая, видимо, что ледяная женщина – не самая большая их проблема. Генри сначала показалось, что она светится, а потом он понял: это солнце ярко отражается ото льда.

– А где твои звери? – брякнул Генри. Другого вопроса в голову не пришло.

На ее лице засияла улыбка.

– Огонь и вода при встрече уничтожают друг друга, ты разве не знал? И мой лес, и огненные твари погибли. Но когда они дрались, как это было красиво! Не грусти, наследник Сиварда. Дары вернулись, скоро снова появятся мастера пения. Они придут на то место, где был мой лес, и от их песен он вырастет снова.

– Почему скоро появятся? А разве они еще не…

Она рассмеялась звенящим дробным смехом:

– Чтобы стать мастером, одного дара недостаточно. Его надо взращивать, да и дар свой люди чувствуют не сразу. Ваши предки внимательно изучали своих детей, чтобы понять, в чем их предназначение. Это не так-то просто.

Генри посмотрел на мечущуюся вокруг толпу:

– То есть у всех этих людей есть дары, но они пока сами не знают какие?

– Дар известен здесь только троим: тем, кто пришел в Башню загадок вскоре после потери Сердца. О, а вот и двое из них. – Она кивнула на человека с тучей и человека, снимающего гарь с эвкалиптов.

Королева блестела все ярче, и до Генри наконец дошло: она тает. Капли мелко текли по волосам и по платью, падали на землю.

– Да, и я тоже умираю: ведь мой лес и я – одно и то же. Хотя раньше я часто покидала его и путешествовала, – беззаботно сказала она, шагнув ближе, и Генри показалось, что шум вокруг исчез, будто королева окружила его ясной морозной тишиной. – Стоило людям заблудиться во время вьюги в любом лесу королевства, я приходила к ним, целовала их, и они засыпали тихо, как дети. Всегда мечтала умереть от поцелуя. Мы еще встретимся, наследник. А сейчас – прощай.

Королева подошла к нему вплотную и сделала что-то странное: прикоснулась губами к его губам, и от этого гладкого, нежного, тающего прикосновения у него захолонуло сердце. Он подался вперед, открыл глаза – но ее больше не было. Лужа на земле вспыхнула под солнцем и впиталась в землю без следа. Генри бездумно прикоснулся к губам и даже через перчатку почувствовал на них холод. Шум вокруг вернулся, но Генри больше не боялся его, как будто ее прикосновение окончательно его разбудило. Он удобнее перехватил ларец и решительно зашагал прямо в неразбериху.

– Стой, – отрывисто произнес знакомый голос, и Генри поднял глаза.

Олдус стоял в нескольких шагах, натянув тетиву лука. Стрела целилась Генри прямо в сердце, чуть вздрагивая: рука у Олдуса была перевязана носовым платком, густо пропитанным кровью.

– Вы неправильно перевязали, – покачал головой Генри. – Надо крепче. И выше раны.

Олдус нахмурился, тревожно вглядываясь ему в лицо, а потом морщина между его бровей разгладилась, и он со стоном облегчения бросил лук. Генри поставил ларец на траву и перевязал Олдусу руку как следует. Тот, стиснув зубы, не отрывал взгляд от ларца.

– Генри, как же я рад вас видеть. Вы в порядке? А это оно? Поверить не могу! Лучше не выпускайте его из рук, вдруг Освальд за ним вернется?

– Вы его не поймали? – нарочито равнодушно спросил Генри.

– Нет. Я был далеко отсюда, когда все пришли в себя: пытался обезоружить посланников. Мне сказали, что Освальд преспокойно ушел. Никто не решился преградить ему путь. Я даже не знаю, как нам его теперь искать: неизвестно, как он выглядит, и старых портретов не сохранилось. Вы его, случайно, не видели без шлема?

Генри покачал головой, и Олдус разочарованно вздохнул, потом улыбнулся, потом опять посерьезнел, словно чувствовал столько всего разом, что никак не мог решить, на каком выражении лица остановиться.

– Сердце надо отвезти во дворец, там примут меры для его защиты.

– Имеете в виду тот дворец, из которого вынесли половину казны, и никто про это даже не знал? – переспросил Генри.

– Согласен, в моем плане есть изъяны, но другого у нас нет.

– Ладно, тогда берите. – Генри протянул ларец Олдусу, но тот замахал руками:

– Нет, что вы, я не могу отвечать за такую драгоценность! Вы его нашли, вы и повезете. А король воздаст вам почести, наградит и прославит!

– Я просто уточню: тот самый король, который сказал, что не надо ловить Освальда, а надо ловить меня, потому что я опаснее?

– Но это было неделю назад! С тех пор вы нас спасли, и я уверен, что он передумает! У вас есть свободная неделька? Ох, простите, я забыл: вы же должны разыскать отца! Семья прежде всего, понимаю.

– Я… – Генри прокашлялся. – Я пока не собираюсь его искать. Уверен, он меня сам найдет. Рано или поздно.

«И лучше бы поздно», – мысленно прибавил он.

Олдус с сомнением посмотрел на него, но потом на его лице снова засияла воодушевленная улыбка.

– Как же ваш отец будет вами гордиться, когда услышит, что вы сделали!

«Вот уж это вряд ли», – отстраненно подумал Генри, но Олдус, к счастью, не обратил внимания на выражение его лица.

– В общем, это решено: вы, я и посланники едем во дворец вместе.

– Те посланники, которые мечтали меня поймать? – тупо спросил Генри.

План Олдуса казался ему верхом безумия, но тот только рукой махнул:

– Попозже им все объясню. Сейчас они где-то бродят, а мне не до них, надо срочно оповестить короля. – Олдус подскочил к скриплеру, который решительно толкал перед собой огромную бадью с водой. – Будьте любезны, передайте во дворец весть, что Сердце нашли.

Сразу стало очевидно, что ответа Олдус не ждал: когда скриплер заговорил, он от неожиданности поперхнулся.

– Не могу. Дворец защищен от наших проникновений: король слишком трясется над своим имуществом.

– Пал? – уточнил Олдус, хотя сразу было ясно, что это не Пал: ростом меньше, кора темнее и ветки на голове пышнее.

– Нет, я Аррон. Пал занят чаепитием.

– Каким чае… – начал Олдус, но скриплер с бадьей уже двинулся дальше.

– Освальду негде было найти еды для тех, кого он заколдовал. Он только иногда приказывал матерям покормить младенцев, – заскрипели у Генри над ухом. Он посмотрел вверх: на ветке сидел Пал в своем розовом венке. – А теперь все поняли, что ничего не ели самое меньшее несколько дней. Настало время чаепития!

Пал спустился ниже и положил Олдусу на ладонь круглый серебристый медальон:

– Я только что был у вас дома. Сообщил вашей жене, что с вами все в порядке. Она меня расцеловала, велела вернуть медальон и сказать, чтобы вы быстрее ехали домой.

Олдус засмеялся и с трудом снова сделал серьезное лицо:

– Послушайте, Пал. Мне нужна почтовая птица, чтобы отправить сообщение королю. Можете достать?

На морщинистом деревянном лице Пала проступила гримаса, которая ясно показывала, что он думает о короле, но он кивнул, скрылся среди веток и через минуту вылез обратно, сжимая обеими руками сороку. Та ошалело вертела головой.

– Я ее попросил отнести ваше письмо. А мне пора распоряжаться угощением. Давно мы не устраивали таких больших застолий. – Он сунул птицу в руки Олдусу, слез с дерева и, переваливаясь на своих корнях, заспешил прочь.

– О, я забыл, мне еще нужны бумага, перо и чернила! – крикнул ему вслед Олдус, но Пал сделал вид, что не слышит. – Ладно, придется самому где-то достать. А вы пока поищите остальных. Увидимся позже, Генри. И умоляю, не оставляйте ларец где попало. Если его украдут, это будет глупейший финал нашей истории.

И Олдус умчался, прижимая к себе задумчивую сороку.

Генри завертел головой, прислушиваясь к звукам вокруг, а потом различил среди них плач и бросился вперед, спотыкаясь о корни. Этот голос, даже искаженный рыданиями, он узнал сразу – и как же он был рад его слышать!

Сван сидел под деревом, прижимая к лицу мокрые от слез руки, и Генри опустился рядом.

– Ты в порядке? – спросил он и сам поморщился от того, как глупо прозвучал его вопрос.

Сван, всхлипывая, отнял руки от лица.

– Освальд меня головой об дерево ударил, я без чувств и свалился, – выдавил он. – А потом слышу: кто-то прямо мне в ухо горланит мою песню, а за ним все вокруг подхватывают. Я глаза открыл – все вокруг сияет, а надо мной Хью навис, поет и за плечи меня трясет. Он так обрадовался, что я живой! – Тут рассказ Свана на какое-то время был прерван горестным плачем. Генри не стал его перебивать. – А потом Освальд из-за двери обратно выскочил и схватил Хью за шиворот. Сказал: «Ты хотел быть генералом? Вот и будь, а других у меня теперь нет». И потащил его за собой. Я хотел на Освальда броситься, но голова очень болела, и я его за ногу схватил и по земле за ним тащился. Хью вырывался, но куда из такой железной ручищи вырвешься! Вот досюда я дотащился, а потом руки и разжались, Хью меня все звал, звал, пока его Освальд совсем не увел. – Сван согнулся и заплакал.

Генри положил руку ему на плечо: он вспомнил, что люди так делают, когда хотят кого-то успокоить.

– Мы его найдем. Никуда он не денется, убивать его Освальду незачем.

– Точно найдем? – Сван выпрямился и уставился на Генри.

– Обещаю, – кивнул Генри, стараясь не думать о том, что делает. – А где Агата?

– Не знаю. Я ее у двери последний раз видел. Агата! – перепуганно крикнул Сван и тут же застонал, схватившись за затылок.

Они оба кричали снова и снова. И Генри понял, что чувствуют люди вокруг, когда зовут своих родичей, а никто не отзывается. К тому времени, когда его подергали за рукав, он уже успел так перепугаться, что при виде Агаты чуть не сел на землю.

Волосы у нее расплелись и теперь лежали на плечах широкой черной волной, кое-где в них жалко висели потрепанные цветы. Пару секунд она смотрела на Генри и Свана, и в ее взгляде уже не было ничего от разъяренной волчицы, которую они встретили в лавке диванов, а потом она качнулась вперед и обняла их обеими руками.

– К тебе дар речи, случайно, не вернулся? – тихо спросил Генри.

Она качнула головой, вытащила из кармана табличку и уголь, поколебалась, но все же написала: «На мне заклятие молчания. Сердце тут ни при чем. Я так рада, что вы живы».

– Мы его снимем, слышишь? Закончим с Сердцем и займемся этим.

Агата фыркнула так, что даже без всякой записки стало ясно: она в это не верит. Она убрала табличку, но, наткнувшись в своем кармане на что-то, чего не ожидала там найти, удивленно вытащила руку. На ладони у нее лежала губная гармошка. Агата вопросительно посмотрела на Генри, и тот покачал головой:

– Она была не у меня, а у Джетта. Вы с ним успели поговорить около двери? Ну, то есть под «поговорить» я имел в виду его.

Агата мрачно кивнула и жестами показала, что с ее стороны разговор заключался в ударе по лицу.

– Понимаю, – кивнул Генри. – Но обычно он подбрасывает людям вещи, чтобы загладить свою вину, так что да, ему жаль.

Агата раздраженно вздохнула, но все же спрятала гармошку обратно, а потом взглянула куда-то в сторону и удивленно замычала. Невдалеке двое скриплеров несли огромный стол. Тот на ходу бился обо все деревья, и Генри подумал: «Интересно, как они его протащили между корнями?»

– Предметы же сгорели, откуда они его взяли? – вслух пробормотал Генри.

Ответа он не ждал. Но ему ответили.

– Хороший скриплер всегда знает, где взять все для чаепития, – сообщил скриплер с облупленной корой.

И стол двинулся дальше. Сван завороженно пошел за ним, Агата не отставала, и Генри побрел следом. Людей в роще стало меньше, и они легко прошли ее до половины, а потом Генри увидел под деревом что-то знакомое – остальные прошли мимо и даже не заметили. Он опустил ларец на землю и поднял заплечный мешок Хью.

– Хью никогда не бросил бы свои вещи! – дрожащим голосом начал Сван.

Генри успокаивающе поднял руку и тут кое-что вспомнил. Он развязал тесемки на мешке, заглянул внутрь и сразу увидел то, что искал: запертый ящик. Генри подобрал с земли камень и сбил с ящика замок. К счастью, Сван не возражал.

– Он не хотел, чтобы они достались Освальду. Можно мне их взять? – пробормотал Генри, завороженно глядя на глиняные тайлисы.

– Конечно бери. Хью говорил, они дорого стоят, продашь их и хоть немного заработаешь. – Сван вытер нос и уткнулся лицом в мешок.

– Господин Худое Пальтишко! – негромко позвал Генри.

Сначала было тихо, а потом среди деревьев закачался приближающийся фонарь.

– Что, наследник? – брюзгливо спросил Пальтишко, подходя ближе. От его добродушия и следа не осталось: очевидно, настроение у него было так себе. – Зажег Сердце и думаешь, тебе теперь все можно? Ты же обещал ничего больше не просить!

– А я ничего и не прошу. Вот этот парень хочет кое-что тебе подарить. Его зовут Сван Кэмпбелл, и с сегодняшнего дня ты покровитель их семьи.

– Еще чего, делать мне нечего! – пробурчал Пальтишко… и осекся, когда Генри поставил перед ним открытый ящик. – Все здесь, – прошептал он. – Все мои детки. Чего вы за них хотите?

– Только чтобы ты помогал Кэмпбеллам, если понадобится. Там один потерялся, прямо как ты любишь. А больше ничего не нужно. Да, Сван?

Сван кивнул, и Пальтишко вдруг издал радостный вопль, сгреб все фигурки и прижал к груди. Те запищали и повисли на нем, надрывая его одежку еще больше, но Пальтишко ущерба не заметил, он раскачивался из стороны в сторону, зажмурившись и прижав к себе малышей, а потом развернулся и потопал в лес. По дороге он натолкнулся на скриплера с чайником, тот проскрипел: «Доброе утро, давно не виделись!», но Пальтишко на приветствие не ответил. Он спешил в чащу, бросив фонарь посреди дороги.

– Грубиян, и всегда таким был, – проворчал скриплер. – Идите за мной, Генри и его друзья, чай готов.

– Заберу, чтобы Хью потом не говорил, будто я все вещи растерял, – твердо сказал Сван и повесил мешок себе на плечо.

– Вы идите, я скоро приду, – бросил Генри. – Мне нужно тут кое-что закончить. А, подождите! Хотел спросить: поможете мне отвезти Сердце во дворец?

– Ладно, – повеселел Сван. – А папе, чтобы не волновался, напишу, что у нас с Хью все хорошо и мы пока в приключении.

Агата кивнула с неохотой: кажется, домой ей не слишком хотелось. Но тут Сван хлопнул ее по плечу и крикнул:

– Эй, давай наперегонки!

И они помчались за скриплером, ловко огибая деревья.

Генри подождал, пока они скроются вдалеке, и бессильно привалился к дереву.

Никаких дел у него не было. Просто теперь, когда он убедился, что все в порядке, ему хотелось побыть одному. Забиться куда-нибудь, где будет тихо, и попытаться привыкнуть к мысли, что его отец, самый умный и самый храбрый на свете, врал ему всю жизнь.

– А ну стоять! – сказал за его спиной хриплый голос. – Медленно поставь на землю то, что у тебя в руках.

Генри застыл. До чего ж он дошел, если к нему смогли подобраться незаметно. Приказ повторили, и Генри опустил ларец на землю. В конце концов, драться легче, когда руки свободны.

– Подними руки и повернись, да без глупостей!

Он послушался. Перед ним стояли посланники – не все, человек двадцать, – и у каждого в руках был лук с натянутой стрелой. Олдуса среди них не было.

– Мы тебя выследили, теперь не уйдешь! – угрюмо сказал один, широкоплечий, тот самый, которому Джетт показывал фокус с монетой около Башни загадок. – Ты в городе от нас сбежал, ударил нашего капитана господина Прайда по голове, так что теперь, думаю, в Цитадель тебя не повезем. Я всегда говорил, что с таким, как ты, лучше на месте разделаться.

Генри огляделся, но роща уже окончательно опустела. Сердце у него застучало медленно и сильно. Если бы они хоть не целились в него. А так дело хуже некуда: как только он дернется, чтобы отбиться, они выстрелят. Должен быть другой способ… а что, если…

Генри расправил плечи. Не всему, что он теперь знал о жизни, его научил отец. Кое-что он за эти дни узнал и от других людей. Например, то, что слова – это тоже оружие.

– А что, собственно, случилось? – спросил он.

Посланники переглянулись.

– Не понимаю, чем такой мирный человек, как я, мог вызвать ваше недовольство, – продолжал Генри, осторожно подбирая слова.

– Что ты городишь? Ты же разрушитель! То чудовище, которое король велел обезвредить!

– Я? – удивился Генри. – Думаю, вы меня с кем-то перепутали. Я что, похож на чудовище?

Посланники посмотрели друг на друга, и на их лицах проступило недоумение.

– Вроде нет, – нестройно промямлили они.

– В таком случае, разрешите пройти, – улыбнулся Генри. Он и сам понятия не имел, где слышал все эти вежливые слова, они сами всплывали в голове, будто он знал их раньше, но забыл.

– Да ты же тот, кого мы задержали в городе! – рассердился широкоплечий и выше поднял лук.

Генри непонимающе нахмурился:

– Боюсь, у вас немного помутилось в голове. Вы хорошо помните последние дни?

По лицам посланников сразу стало ясно: вообще не помнят.

– Вот, у меня портрет где-то был! – нашелся один. Он убрал лук, вытащил из кармана смятый лист бумаги и протянул Генри.

Генри осторожно опустил руки, взял бумагу и долго на нее смотрел.

– Совсем на меня не похож, – наконец сказал он, глядя на свое мрачное лицо, выведенное углем. – От такого типа я бы сам подальше держался. Удачи с поисками.

Посланники уставились на рисунок, потом на него. Генри отвечал спокойным взглядом, старательно подавляя желание сбежать.

– Ты погляди на него, он же из благородных, – зашептал один на ухо широкоплечему. – Да и разговор учтивый. Тот-то дикий должен быть, как зверь.

Широкоплечий вздохнул, опустил лук, и весь его боевой задор сразу превратился в усталую неловкость.

– Простите, обознались. А вы не подскажете, где мы?

– На краю света, – усмехнулся Генри. – Хотите чаю? Тогда вам вон туда.

– Еще раз простите за беспокойство. Пойдемте, мы вас проводим. У вас какой-то предмет ценный, старинный. Если этот тип поблизости бродит, как бы он вас не обокрал. Да еще мы видели, что тут скриплеров – воришек – полно.

Генри со вздохом поднял ларец и в окружении толпы посланников пошел в ту сторону, куда умчался скриплер с чайником.

Когда они вышли из рощи, у Генри перехватило дыхание. Так вот куда делись все люди! Кажется, они поняли, что на открытом пространстве искать своих будет легче.

У самой кромки рощи хозяйничали скриплеры. Будто не слыша суеты и отчаянных криков людей, они расставляли столы, стулья, стелили ковры там, где столов не хватало, таскали воду, раскладывали еду. Несколько столов были заняты. Судя по счастливым лицам, за ними собрались те, кто уже нашел своих родичей. Люди обнимались, качали на коленях измученных детей. Генри вдруг увидел мальчика, который дал ему клетчатый платок. Похоже, во время пожара его все же поймали войска: он был весь в саже. Но сейчас он ел яблоко, а родители обнимали его с обеих сторон. Увидев Генри, мальчик помахал ему рукой, и Генри поднял ладонь в ответ.

Сотни людей по-прежнему бродили по Пропастям, повторяли имена, заглядывали в лицо каждому встречному, и то тут, то там слышались взволнованные возгласы тех, кто отыскал своих. Генри долго смотрел, как освещаются радостью их лица, когда они находят тех, кого искали.

А потом его потянули за штанину, и он увидел маленького скриплера с молодой, свежей корой.

– Привет, я Элвин. Пал велел мне усадить вас на почетное место, накормить и во всем помогать.

– Кстати, а откуда вы взяли всю эту еду? – спросил Генри, разглядывая бесконечные столы, за которыми смеялись и пировали те, кто уже нашел в толпе родичей.

– Пришли ко всем, кто с детства любил сказки о скриплерах, и предложили один мудрый совет в обмен на продукты и посуду. Идите за мной, юный наследник.

– Я потом приду.

Скриплер с сомнением поглядел на него:

– Вам грустно. А что развеселит лучше, чем пир с друзьями?

– Просто хочу побыть один, – покачал головой Генри.

Ветки у скриплера грустно обвисли.

– Тогда примите мудрый совет. Мы все слышали, что Тис завещал вам свой дом – такие новости в волшебном мире разлетаются быстро. Вы можете попасть туда, как только захотите, и там вас никто не потревожит.

«Мой дом – твой, просто представь его», – вспомнил Генри. Последний подарок Тиса, старик как чувствовал, что Генри будет некуда вернуться. И Генри, закрыв глаза, попробовал представить себе дом на облаках.

Он даже не думал, что получится так легко, но сразу свет, запах и словно даже вес воздуха вокруг стали другими. Генри открыл глаза: он стоял в залитой золотистым светом прихожей облачного дома, и о его ноги терлась звериная голова. Генри наклонился и бездумно почесал кошку между ушами, как делал Тис. Он через перчатку почувствовал – или вообразил, что чувствует, – тепло и мягкий мех, и мельком пожалел, что не может погладить ее голой рукой, но без душевной прежней боли, он с этим уже смирился.

Генри поставил ларец с Сердцем на стол у входа и пошел по коридору, открывая по очереди все двери. Кошки одна за другой присоединялись к осмотру, вились вокруг его ног, словно хотели, чтобы он на них наступил.

Комнат было много, и все пустые – вещи Тис переплавил ради непобедимого меча. Мебель осталась только в спальне да еще в столовой, и там Генри впервые за день наконец вздохнул спокойно, полной грудью. Здесь он в безопасности.

На столе лежал лист бумаги, придавленный миской сухарей, на нем было написано его имя, и Генри развернул записку.

«Вернулся за мечом и решил черкнуть тебе пару слов. Дурное предчувствие говорит мне, что победить Освальда у меня не выйдет, но я должен хоть попытаться, верно?

Ты еще многого не знаешь о людях и их обычаях, но я уверен, что ты всему научишься. И, на случай, если не успею сказать: чем бы все ни кончилось, я горжусь тобой.

P. S. Рыбное печенье для кошек – в верхнем ящике стола».

Генри сел, уронив письмо на колени. Так вот почему старик так долго ходил за мечом. Генри бездумно открыл верхний ящик и насыпал печенье кошкам прямо на пол – те сразу сгрудились вокруг. В столовой было тихо, пылинки плясали в золотистом свете. Генри попробовал заменить одну печаль другой, не такой невыносимой, и, чтобы не думать о старике, который растворился и стал частью всего, он осторожно, будто ступая на некрепкий лед, подумал об отце.

В тот день, на охоте, отец увидел следы Барса, проследил за Генри, подобрал на дороге ларец с камнями и увидел встречу с Тисом. Непонятно, как он сам так быстро добрался до ярмарки и где взял маску и плащ, но, может, у отца были волшебные предметы, которые позволяли быстро перемещаться. Какая же тоска. Генри думал, что знает своего отца лучше всех на свете, а оказалось… Он помотал головой и заставил себя сосредоточиться. Отец велел ему бежать на постоялый двор, а потом ушел от посланников и отправился туда же. Поселился в комнате под номером девять, подслушал их разговор с Джеттом, затащил того в комнату и купил. Наверняка отец понимал: раз уж Барс выбрал Генри, только он сможет отыскать место, где спрятано Сердце, и хотел быть как можно ближе, когда это случится, чтобы увести Сердце у него из-под носа.

План отца был совершенен. Но теперь Генри видел в нем кое-что, чего не замечал раньше. Отец натравил на него людей на ярмарке. Потом, в Башне загадок, пытался разозлить Генри тем, что посланники якобы убили его отца. Разбудил в нем дар огня, смертельно опасный для всех вокруг, убеждал его друзей в том, что не надо было связываться с таким, как Генри. Заставил Джетта отдать ключ у всех на глазах, хотя куда разумнее было бы до последнего скрывать, кто предатель.

Все это не имело никакого смысла: отец просто стравливал Генри и людей вокруг, заставлял их бояться и ненавидеть друг друга. Отец с детства повторял ему, что люди – недостойные, опасные, злобные типы, и ему была противна мысль о том, что Генри они понравились, что он хочет быть, как они, подружиться с ними. Отцу хотелось, чтобы к концу похода люди стали для Генри смертельными врагами, и тогда он принял бы сына, сказал: «Мы заодно, ведь только я понимаю тебя». И Генри поверил бы ему и сделал все, что велит отец.

Он победил только потому, что люди приняли его таким, как есть. Только потому, что научили его – уж как могли, – что значит быть человеком.

Генри опустил голову на стол, прижался щекой к гладкому дереву, и кошка тут же запрыгнула ему на колени. Отец говорил: «Никогда не признавай своего поражения, иди к победе до конца», и Генри последовал его совету. Вот только сам отец будет действовать так же. Он попытается отбить Сердце обратно и загадать свое желание. Попытается вернуть трон. В королевском дворце до сих пор есть его человек – отца Агаты убили, когда он попытался обнаружить этого человека. Казна пуста, старинных предметов больше нет, а создавать новые люди научатся не сразу. У Освальда остался Хью, а еще – непобедимый меч и ларец с огненными камнями.

– Может, все-таки чаю? – проскрипели у него над ухом.

Генри подскочил и уставился на Элвина. Тот с терпеливым видом сидел на столешнице.

– Ты что, даже тут меня можешь найти?

– Конечно, я же скриплер. Генри, друзья вас обыскались. Пал четвертый раз подогревает для вас свой лучший пирог. Дочка хранителя казны сплела вам венок из цветов. Сван написал в вашу честь песню, и должен сказать, что дара к стихосложению у него, кажется, все-таки нет.

Кошка подошла к Элвину и потерлась головой о его кору. Скриплер пощекотал ей шейку веткой и продолжил:

– Люди за столами обсуждают слухи о герое, который всех спас. Каких только выдумок я не слышал! Что спаситель Сердца – не то древний воин, не то принц, не то воскресший Сивард, не то победитель столичного конкурса по стрельбе из лука. Но Олдус велел нам всем помалкивать о правде, сказал, что вы не любите лишнего внимания и если на вас начнут бросаться толпы поклонников, вы сбежите в лес, а бегаете вы превосходно.

– Он так сказал? – фыркнул Генри.

– А еще сказал, чтобы не искали вас и спокойно праздновали. И что вы обязательно вернетесь. И велел Свану не расспрашивать, где вы были так долго. Сказал, что вам надо побыть одному.

Генри потрясенно выдохнул, и скриплер улыбнулся. Глаза среди складок коры сияли.

– Они ваши друзья. Они понимают вас и любят. Хотите еще один мудрый совет? Надо уметь не только побеждать, но и радоваться победе.

– Скажи им, что я иду.

Элвин тут же скрылся, и Генри пошел в прихожую. Спокойно открыл дверь – и тут же с невнятным вскриком захлопнул ее обратно.

Он думал, его способность удивляться была исчерпана еще с утра – оказалось, ничего подобного. Генри постоял, держа ладонь на ручке двери, потом снова осторожно потянул ее на себя. Ничего не изменилось: за дверью все так же стоял Барс. На чем он, собственно, стоял, если за дверью не было ничего, кроме облаков, Генри разглядеть не успел. Барс неспешно зашел в прихожую и сел в шаге от Генри, обернув хвост вокруг лап.

– Э-э-э… – сказал Генри и прокашлялся, но ничего умнее ему в голову так и не пришло.

И тогда Барс заговорил сам. Морда его при этом не двигалась: голос, низкий и звучный, совершенно человеческий, доносился откуда-то из живота:

– Ты себя не спрашивал, почему я именно сейчас решил, что пора вам найти Сердце? Не сто лет назад, не пятьсот лет спустя?

Взгляд у Барса был добродушным и в то же время опасным, он ждал ответа, и Генри осторожно предположил:

– Потому что, по легенде, игра продолжится, когда родится такой, как я?

– Ты родился с этим даром именно сейчас, потому что так хотел я. На королевство надвигается опасность, какой еще не бывало. Без Сердца королевство людей пало бы под ее натиском за пару недель, но сейчас, когда освоитесь с дарами, у вас появится шанс.

– Я думал, ты выбрал меня назло Освальду, – медленно проговорил Генри.

Барс фыркнул:

– Я лучший волшебник этого королевства, а может, и всех остальных. Досаждать человеку, одержимому постыдным страхом смерти, – глупо. Я выбрал тебя, когда ты только родился: звезды над твоей колыбелью сияли особенно ярко, и я пришел к тебе и вдохнул в тебя дар.

Генри заморгал:

– Ты что, мог дать мне и добрый дар, если бы захотел? Так почему…

– О своем даре ты еще слишком мало знаешь, чтобы судить. Иногда то, что кажется худшим наказанием, приносит нам удачу. И я пришел сказать тебе: все только начинается.

Барс развернулся, прыгнул за дверь, прямо в подсвеченные золотом облака, – и исчез.

Генри долго смотрел на облака, проплывающие внизу, и, когда почувствовал, что готов, закрыл глаза.

– Хочу к своим, – сказал он, делая шаг вперед.

Когда туман вокруг рассеялся, он стоял на краю рощи. День был серый, ослепительное утреннее солнце ушло, но Пропасти были ярко подсвечены сотнями парящих в воздухе разноцветных огней: кажется, здесь собрались все светляки королевства. Люди сидели за длинными столами, разговаривали, передавали друг другу чайники и смеялись так спокойно, как будто и угощение, и время были бесконечными. Вокруг больше не было потерянных, каждый нашел своих родных и свое место.

Элвин с радостным скрипом схватил Генри за штанину и потащил к одному из столов, за которым тесно сидели люди. Но было одно свободное место – перед ним стоял чайник и куча тарелок с едой. К чашке кто-то прислонил табличку, на которой почерком Агаты было написано: «Для Генри. Не трогать».

Сван громко смеялся и что-то рассказывал тем, кто сидел вокруг него. Подойдя ближе, Генри разобрал: «Слыхали песню, которую все запели, когда Сердце загорелось? Это я сочинил!» Олдус сидел, низко согнувшись над столом, макал перо в чернила и быстро что-то писал. Перед ним лежала кипа исписанных листов, рядом со скучающим видом сидела почтовая сорока и от нечего делать долбила клювом по столу. Генри взял верхний лист – Олдус даже не обернулся – и прочел первую фразу: «Если вам скажут, что я, Олдус Прайд, ни в чем не виноват, не слушайте. В тот день я повел себя, как последний болван…»

Генри положил лист обратно и перебрал остальные. Видимо, это было то самое письмо королю, которое Олдус собирался написать. Но, кажется, он не смог вовремя остановиться и вместо этого начал записывать всю историю с самого начала. У Олдуса как будто даже рука не устала, и, если существовал дар без труда исписывать кучу бумаги, Олдус, похоже, его обрел.

– Привет! – Сван обернулся, и его улыбка засияла в полную силу. – Садись, тут такой мармелад, лучше, чем у нас в Хейверхилле! – Сван вдруг нахмурился, глядя ему в лицо, и серьезным, взрослым голосом спросил: – Ты в порядке?

Генри кивнул и обвел взглядом серебристую рощу, снующих повсюду скриплеров с распустившимися листьями, светляков, шумных людей, чашки и тарелки.

– Просто блеск, – ответил он.

И, уже произнеся это вслух, с удивлением понял: да это же чистая правда.

Книга 2

Короли будущего

Пролог

В прекрасном волшебном королевстве жили два мальчика, и судьба их с детства была известна: один должен был стать героем, другой – чудовищем. И если бы я придумывал, что было дальше, я сказал бы: они выросли и сразились, хороший победил плохого, а дальше жил долго и счастливо, конец. Но это другая сказка.

* * *

За три сотни лет до того, как родились эти двое, королевство лишилось главной своей драгоценности – Сердца волшебства. Уверен, вы про это слышали, но позвольте рассказать еще раз – нет в наших землях истории, которую повторяли бы чаще, чем эту.

Величайший волшебник на свете издавна любил путешествовать в обличье барса. Лично я всегда верил, что это чистая правда: такую причуду нарочно не выдумаешь. В древности Барс подарил правителям королевства удивительный предмет – Сердце волшебства. Его сила наделяла каждого жителя особым даром: сочинять музыку, строить дома, лечить прикосновением. На всякое дело был свой мастер.

И все было хорошо, пока на трон не взошел король Освальд. Больше всего на свете он хотел стать бессмертным и однажды выяснил: любое желание исполнится, если прикоснуться к Сердцу волшебства. Так он и поступил, и его желание сбылось, вот только Сердце потускнело, и дары у всех ослабели. Но Освальд уже не мог остановиться и решил загадать еще одно желание, но тогда Сердце погасло бы навсегда.

Тут в нашей истории и появляется добрый герой Сивард. Барс подсказал ему, где можно спрятать Сердце так, чтобы Освальд никогда его не нашел, и Сивард отправился в поход. А Освальд послал вдогонку своего помощника – разрушителя, обладавшего даром уничтожать прикосновением все, до чего дотронется. Сивард успел спрятать Сердце, но разрушитель догнал его, они сразились и, смертельно ранив друг друга, оба погибли.

Короля Освальда выгнали из дворца, и трон занял его сын, но сказать, что добро победило, было бы преувеличением. Сердце было надежно спрятано от Освальда, и его волшебство больше не достигало людей. Некогда великое королевство жило теперь бедно и печально, ведь его жители рождались бездарными и были не способны создать что-то новое. Ни Барс, ни Освальд с тех пор не показывались, но люди продолжали верить: однажды эта история продолжится, Барс и Освальд найдут новых воинов, и исход их битвы решит судьбу Сердца: либо его найдут и вернут людям, либо уничтожат навсегда.

Но годы шли, ничего не менялось, королевство угасало, и многие перестали надеяться на перемены. В сказку о Сердце волшебства верили теперь только дети, и каждый был уверен, что, когда вырастет, именно он окажется избранником Барса, наследником великого Сиварда.

Вот с этого и начинается наша история.

Через триста лет после пропажи Сердца у короля Лоренса и королевы Тильды родился первенец. Принца назвали Эдвард, что значит «благословенный защитник». Он рос умным, красивым и храбрым ребенком – во всяком случае, так считали его родители, а принц охотно в это верил.

Когда удавалось ускользнуть от няни, Эдвард с младшим братом забирались на башню в крепостной стене дворца и смотрели вниз, на Мертвое озеро и горы, что виднелись за ним.

– А за горами что? – спрашивал Роберт каждый раз, будто не знал ответ наизусть.

– Там полно загадок и приключений, – отвечал Эдвард. – А еще где-то там прячется злобный Освальд. Мы однажды найдем его и покажем где раки зимуют. Как тебе такой план?

Роберт заливался счастливым смехом. Он был согласен на что угодно, пока они делали это вместе. Каждый раз им влетало от няни за то, что они залезли на стену, – и каждый раз они забирались туда снова.

А потом произошло кое-что ужасное. Эдвард лишился и брата, и матери, а отец возненавидел его. Но принц не терял надежду. Он знал одно, и это единственное, что осталось ему от счастливых времен: однажды Барс придет к нему, и он станет новым Сивардом, отыщет Сердце, победит Освальда и разрушителя. Он был уверен, что все исправит.

Как бы не так. Когда ему исполнилось восемнадцать, все рухнуло еще раз.

Я знаю это точно – ведь я и есть принц.

* * *

В ту ночь, четвертую после Зимнего дня, я проснулся от крика. Я сначала решил, что кричал сам, – опять те же сны, сны, в которых Роберт умирает. Но голос продолжал раскатываться по дворцу, и я узнал его: отец.

Я бросился к двери, путаясь в одежде и зажигая свечи. У нас во дворце есть правило – не выходить из комнаты после заката. Во-первых, свечной воск может испортить ковры. Предки явно как-то по-другому освещали эту громадину, но как – уже никто не знает. Во-вторых, сама тьма здесь живая, будто за плечом у вас прячется кто-то невидимый и злобный.

Но я все равно схватил подсвечник и, стараясь не глядеть по сторонам, бросился к отцу. В его покоях уже были Ингрид, Уилфред и парочка слуг. Сам отец сидел на полу в старинной ночной рубашке, и взгляд у него был совершенно безумный. Хуже, чем обычно.

– Никаких волшебников не бывает, ваше величество, – успокаивающе сказала Ингрид.

При виде меня все замолчали. Если вы когда-нибудь были человеком, которому нигде не рады, вы отлично представите себя на моем месте.

– Вы можете идти спать, ваше высочество, – неловко начал Уилфред. – Простите, мне жаль, что вас побеспокоили.

Я поклонился, принимая его извинения, но с места не сдвинулся, – чтобы выставить меня, придется ему придумать довод получше.

– Я видел его, – заговорил отец, глядя в стену. – Волшебника. Человек с седой бородой и в длинной одежде возник посреди моей комнаты. Он сказал.… Сказал, что его зовут Тис.

– Как волшебника из сказок, который с лечебными кошками и конфетами? – уронила Ингрид.

От неожиданности все, кажется, даже забыли про то, что хотели меня выгнать. Отцу, видимо, было совсем худо.

– Он сказал, что король Освальд вернулся и я должен отправить войско бороться с ним. Якобы он жжет деревни где-то на юге, – отец сглотнул. – Что вообще творится? Недавно мне доложили, что объявился человек с даром разрушителя и уничтожает имущество.

Я подавился воздухом. Такие новости, а я ничего не знал. Мне иногда казалось, что во дворце это особый вид развлечения: делать так, чтобы я обо всем узнавал последним.

– На всякий случай я отправил весь отряд поиска ловить его. Конечно, нет никакого разрушителя, просто вор, использующий сказку, чтобы пугать людей, но… – Голос отца окреп. – Но от посланников до сих пор нет вестей. А теперь вот это.

– И что вы собираетесь предпринять? – осторожно спросила Ингрид.

Отец посмотрел на нее неожиданно ясным взглядом, так, будто она сказала страшную глупость, – и в его лице появилось что-то от прежнего отца, от короля, которым он был до того, как…

– Я не собираюсь ничего предпринимать! – крикнул отец. – Все это сказки. Посланников задержали какие-то дела. Уверен: выяснится, что это был просто вор. Мы в безопасности.

Даже свечи не разгоняли тьму в комнате, только бросали на стены странные, движущиеся тени.

– Конечно, вы правы. Вот, выпейте и поспите. – Ингрид протянула ему травяную настойку. Ей явно не терпелось поскорее вернуться к себе.

Отец проглотил настойку, и его уложили спать. Я стоял в углу, надеясь, что про меня забудут. А когда все разошлись, подошел к отцу и опустился на пол. Теперь его бледное больное лицо было совсем рядом с моим.

– Все, что предсказано, сбывается, да? – прошептал я. – Уверен, Барс выберет меня, и я не могу сидеть тут и ждать. Я найду Сердце. Благослови меня ехать.

– Не будет тебе моего благословения ни на что, – отрезал отец.

– А если я привезу Сердце? – упрямо спросил я, и отец утомленно прикрыл глаза.

– Привези, тогда посмотрим.

Я вылетел из комнаты и бросился к себе. Дорожного мешка у меня не было, потому что я никогда никуда не ездил, так что пришлось взять сумку для прогулок. Я побросал в нее вещи и кинулся к выходу.

Если честно, я понятия не имел, куда ехать, но в моем сердце что-то будто горело. Я всегда мечтал об одном: изменить будущее, и сейчас наконец-то пришло время это сделать.

Кто-то, наверное, должен был меня задержать, это не могло так просто сойти мне с рук, но сошло. Охрана у входа в замок спала, и я скользнул мимо них. Теперь главное – тихо вывести коня и пройти мимо охраны по одному из трех тоннелей, ведущих за крепостную стену.

«Ты ведь такой умный, солнышко, – шепнул мне мамин голос. Я всегда его воображал, когда было совсем не по себе. – Придумай что-нибудь».

И я придумал. Тихо довел коня до входа в самый дальний от дворца тоннель, а там сел верхом и громко завыл.

Луна была яркая, она светила мне в спину, так что перепуганные охранники со сна меня не узнали.

– Ты кто? – слабо крикнул один из них, выставив перед собой меч.

– Я призрак короля Ингвара, – загробным голосом сообщил я. – Грядут новые времена, и я хочу вырваться отсюда на свободу. Откройте мне дверь, смертные!

У нас во дворце каких только странностей не бывает, так что мое объяснение их вполне удовлетворило. Охранник трясущимися руками отпер мне дверь, и я, прижавшись к холке коня, пролетел сквозь тоннель прежде, чем они успели меня разглядеть.

Отъехав подальше, я развернул карту. Волшебник сказал, Освальд где-то на юге, – значит, туда мне и нужно. Я, если честно, ждал, что Барс появится передо мной и объяснит, что делать, но потом решил: наверное, сначала я должен доказать, что достоин его выбора.

И я поехал.

* * *

В детстве я часто представлял, как наш дворец выглядит со стороны: темная громадина с обугленными, изуродованными стенами, над ней – статуя Дарителя с воздетыми к небу руками, рядом – Мертвое озеро и тусклые огни домов. А дальше, за пределами знакомых мест, бесконечные дороги, уводящие в темноту: огромное королевство, которым мы правим, но которого никто из нас никогда не видел.

Я ехал все дальше на юг сквозь грязное убожество, царившее повсюду. Я спрашивал людей, и все при виде меня кланялись до земли и указывали мне путь: слухи о пожарах и о людях в черных доспехах уже разнеслись везде. Через несколько дней я нашел первые следы Освальда: сожженную дотла деревню. Вот так разрушитель, его верный соратник, и поступал в сказке – уничтожал на своем пути все дотла. Сердце у меня колотилось от предвкушения подвигов.

Утром четвертого дня рассвет был очень ярким, и как будто сам воздух изменился, но я не придал этому значения. К полудню я добрался почти до самых Пропастей, и на пустынной дороге навстречу мне попался человек.

Я заметил его еще издали из-за ярко-рыжих волос, да еще потому, что он хромал. Когда мы поравнялись, я велел ему остановиться. Он поднял на меня взгляд – слишком уж прямой и наглый для перекошенного жалкого существа. Бедняк, который к тому же еле ползет, не должен смотреть так на того, кто сидит на коне в роскошной старинной одежде.

– Эй, ты, – начал я, – слышал что-нибудь про войска Освальда?

– О да. – Он коротко рассмеялся. Вид у него был бледный и побитый, но он улыбался так, будто сегодня лучший день в его жизни. – Только нет больше никаких войск. С них спало заклятие еще утром, когда Сердце нашли.

Я похолодел.

– Ты врешь. Я ведь еще не доехал.

– Видимо, обошлись без вашей милости. Его нашел наследник Сиварда, избранник Барса.

Невероятно было, чтобы его лицо засияло еще сильнее, но именно это и произошло. Мое сердце пропустило удар. Этого просто не могло быть. Или тут какая-то ошибка, или этот подлец издевается надо мной. Ведь если это правда…

– Его зовут Генри, – прибавил хромой так, будто это все объясняло.

– Почему ты не говоришь мне «господин»? И как смеешь так прямо смотреть на меня? – процедил я сквозь зубы, просто чтобы он не заметил, что я не могу дышать.

Он улыбнулся еще шире и глаз не отвел.

– Раз у каждого будет дар, теперь все станут равными.

Я схватил его за шиворот и подтянул к себе. Слушать это было невыносимо. Меня предупреждали, что чернь бывает наглой, но не настолько же.

– Никогда такие, как ты, не будут равны таким, как я.

– Не уверен, что хочу быть таким, как ваша милость, – пробормотал он, глядя на меня так, будто уговаривал себя помолчать, но не мог.

– Ты знаешь, кто я? Я твой будущий король, негодяй.

– Вот уж счастье так счастье, – как ни в чем не бывало пробормотал он. Кажется, даже мой кулак, держащий его воротник, не мог его заткнуть.

Конечно, я его ударил. Меня всегда учили, что такие должны знать свое место. По рождению он на столько ступеней ниже меня, что можно было бы составить винтовую лестницу. И я наотмашь отвесил ему оплеуху – а поскольку я куда сильнее, этот червяк отлетел и упал. Из кармана у него вылетел какой-то мешочек, и по тяжелому, звякающему стуку я сразу понял: монеты.

Я спрыгнул с лошади и подобрал их прежде, чем уродец успел подняться.

– А это у нас что? – Я развязал тесемки и чуть не ахнул: там были не простые монеты, а старинные, очень редкие. Таких бесценных монет никак не могло быть у нищего. – О, так ты еще и вор?

Мне хотелось наказать его за наглость и за плохие вести. И мне было приятно, когда самодовольное выражение сошло с его лица и превратилось в испуганное.

– Нет, господин, пожалуйста, не отнимайте их, – забормотал он. Я вообще-то и не собирался, но тут он сам подал мне идею. Я вскочил на коня и покачал мешочек у хромого перед носом. Тот протянул к нему руку, и я отвел свою дальше. – Я их не украл, жизнью своей клянусь, умоляю вас, отдайте. Я ради них сделал кое-что ужасное, я… Сегодня ведь Сердце нашли, ради такого дня верните, господин. Посмотрите на меня, я не вру. Умение отличать правду от лжи пригодится будущему королю, разве нет? И милосердие тоже.

Он вызывал у меня отвращение: какой-то прозрачный, худой, несуразный, будто природа, создавая его, поскупилась на кости. Я по-прежнему держал мешочек на весу. Уронить в его ладонь или забрать себе? Мне не нужны деньги, конечно, не нужны, но, может, проучить его? На секунду мне показалось, что даже листья вокруг перестали шуметь, будто все вокруг ждало, что я решу.

– Прошу вас, – заныл он, цепляясь за мое стремя. – Гордиться мне нечем, но я помог ему, помог избранному. Настали времена добра и процветания, которых все ждали. Проявите доброту.

– Ты родился уродцем, природа тебя не пощадила, так с чего мне щадить?

И я положил монеты себе в карман – парень их, конечно, украл, а я верну в казну. Он дернулся, будто хотел отнять, но это было просто смешно. И тогда он сжал мое стремя и посмотрел на меня – так, будто видел насквозь.

– Ты в подметки ему не годишься, – тихо сказал он. – И никогда не станешь таким, как он. Никогда.

Такого победить небольшая доблесть, но взгляд его так раздражал, что на этот раз я ударил сильнее, чем собирался. Он отлетел в грязь и остался стоять на коленях, вытирая кровь рукавом. Лицо у него будто одеревенело, и на секунду мне стало жаль его, но я развернулся и, подстегнув коня, помчался вперед.

– Ты никогда таким не будешь! – крикнул он мне вслед, но я едва слышал. Мне нужно было срочно убедиться, что рассказанное им – ложь, и скоро я уже забыл про эту встречу, потому что со мной кое-что произошло.

* * *

Я так летел вперед, все подгоняя и подгоняя коня, что тот споткнулся: наверное, под копыто ему попал камень. Конь всхрапнул, оступился на всем скаку, будто запутался в собственных ногах, я пролетел вперед и с размаху растянулся на дороге, а конь упал. Руку обожгло болью, я задрал рукав – кости целы, даже ушиба не было. А вот конь лежал и не мог подняться, передняя левая нога была вывернута под странным углом. Конь храпел и метался по земле, пытался встать и не мог.

– Давай, кляча, поднимайся!

Я дергал его за поводья, но он хрипел только сильнее, пнул его – не помогло.

Коня придется убить, чтобы не мучился. Ему все равно конец. Я бессильно опустился на землю – я всегда любил лошадей, а этот конь был моим любимцем уже много лет, и я вдруг почувствовал, что задыхаюсь. Солнце зашло за тучи, и такая тишина была вокруг, будто мы с ним одни в целом свете. Конь загнанно дышал – и я, сам не зная зачем, коснулся его раненой, неподвижно лежащей ноги. Кожа была теплая, под ней мелко дрожали мышцы, острые края кости изнутри упирались в плоть, пытаясь разорвать ее сильнее. Я обхватил перелом ладонями, меня словно что-то потянуло так сделать, как будто это могло помочь.

И тут произошло что-то странное. Края кости начали сходиться под моей рукой, как разводной мост, они двигались, прилаживались друг к другу. Я чувствовал, как собираются и встают на место мелкие костяные осколки, как сшиваются разорванные мышцы, как восстанавливаются сосуды и кровь снова начинает по ним течь.

Я отдернул руки. Конь, у которого в глазах только что стояли слезы, поднялся на ноги, сделал пару шагов и взглянул на меня, будто говорил: «Ну что, поехали?» А я все сидел, бессмысленно глядя на свои руки. Я чувствовал себя вымотанным, уставшим, кружилась голова, как будто все свои силы я отдал коню. В это невозможно было поверить, но именно это и произошло: я коснулся его ноги, и кость срослась.

Значит, хромой не врал, Сердце правда нашли. Дары вернулись – и один из них есть теперь и у меня. Я засмеялся трясущимся, взвинченным смехом.

Дар исцеления. Не войны, не драки, не меткой стрельбы, а дурацкого исцеления. Барс издевается надо мной. Я всегда так гордился своей силой, а мне достался дар, как у девчонки, от которого я еще буду слабеть каждый раз, как использую его. Лечить, слабея самому, – да кому такое нужно?

Но даже думать об этом у меня не было сил. Я с трудом поднялся на ноги, отошел подальше в чащу, привязал коня к дереву и уснул, подложив под голову сумку. Сквозь сон мне все казалось, что кто-то смотрит на меня из чащи, но я слишком привык спать в полном мрачных теней дворце, чтобы из-за этого проснуться.

* * *

Когда я открыл глаза, была глубокая ночь, почти утро. Я проспал едва ли не сутки. Ноги у меня до сих пор тряслись от слабости, и я решил: никому не расскажу о том, что случилось с конем, никогда больше не воспользуюсь даром, не буду чувствовать себя таким слабым.

Поднялся ветер – выл, стучал ветками деревьев, и, чем ближе я подходил к Пропастям, тем сильнее он становился. Еще издали я услышал: дела там довольно плохи. Оттуда неслись гневные, полные ненависти крики, звуки ударов, и я, спрятав коня в ближайшем лесу и оставив там же мундир, подобрался ближе.

То, что я увидел, на празднование победы было уж никак не похоже. Сотни людей занимались тем, что, кажется, пытались друг друга убить. На минуту я замер, а потом заметил неподалеку знакомые мундиры посланников и подошел к ним. В предрассветной полутьме никто на меня и внимания не обратил.

– Я вас уверяю: это ошибка! – кричал своим подчиненным кудрявый Олдус Прайд. Я видел его тайком, когда он пару раз удостаивался встречи с моим отцом. – Да, у него дар огня, но он и есть избранный! Генри спас нас всех, когда же до вас дойдет! Он не виноват в том, что случилось! И как бы все это ни выглядело, они с Освальдом не заодно!

Генри. Так же избранного назвал и хромой парень. Но если у него при этом еще и дар огня… Я чуть не задохнулся от гнева. Барс, наверное, с ума сошел, раз выбрал такого героя. Это было бы даже смешно, но по отчаянному голосу Олдуса Прайда я уже понял: он не лгал.

– А ведь как хорошо праздник начинался, да, соколик? – проскрипел рядом со мной какой-то дед. Он сидел на земле, обхватив себя за плечи, и раскачивался из стороны в сторону.

Я ему не ответил – слишком поглощен был своими мыслями. А что, если не все еще потеряно? Барс ошибся, вот и все. Надо просто выждать, а потом явиться в самый подходящий момент. Если этот Генри может уничтожать прикосновением, он чудовище, и место ему – в Цитадели. Неважно, что он сделал, главное – кем родился. Он хочет забрать себе мое место, мои подвиги, но я этого так не оставлю.

И я почувствовал, как мое сердце наполнилось ненавистью.

* * *

Меня зовут Эдвард, и я наследник трона волшебного королевства, но в этой истории героя из меня не вышло. Героем стал тот, кому было предназначено стать чудовищем и служить злу. Ну а мне, принцу, рожденному для славы, оставалось только…

А впрочем, обо всем в свое время. Устраивайтесь поудобнее, господа. Добро пожаловать в сказку, какой вы еще не слышали.

Глава 1

Книга сказок

Каждый в королевстве знает: ветер – это великан. Он спит высоко в облачной постели и просыпается, если солнце или луна слишком ярко светит ему в глаза. Великан уверен: все, что он видит внизу, кем-то выстроено нарочно для того, чтобы его развлечь. Он никак не может дотянуться до всех чудесных игрушек под облаками – они ведь поставлены так далеко, чтобы он их не сломал, – и поэтому дует. Ему нравится смотреть, как все приходит в движение: раскачиваются качели, кружатся листья, поднимаются волны на воде. И он наблюдает за этим прекрасным зрелищем, пока не заснет снова. Великан – как ребенок, и никто не может ему приказать, куда дуть.

Почти никто. И почти никогда.

* * *

В этот раз он начал с того, что тронул листья дерева, тихо качнул их – и Генри проснулся. «Идет восточный ветер», – подумал он, и почему-то эта мысль была очень яркой, но потом Генри открыл глаза, вспомнил, где он, и все остальное вылетело у него из головы.

Было уже темно, но над Пропастями по-прежнему разносились песни, разговоры, топот ног, звон чашек и даже пиликанье какого-то музыкального инструмента. На месте победы над Освальдом начали веселиться, когда солнце стояло высоко. Сейчас было давно за полночь, но никто, похоже, не видел повода отправиться спать. Сам Генри почти сразу спрятался в эвкалиптовой роще, устроился в развилке между толстых веток и заснул, а теперь едва мог пошевелиться: все-таки дерево не лучшее место для сна.

– А ты выпей чаю и сразу взбодришься.

От неожиданности Генри чуть не свалился вниз, но вовремя ухватился за ствол. Скриплер сидел перед ним, держа чашку с блюдцем. На фоне дерева его было почти не различить, что для пня с глазами, конечно, неудивительно.

Отличить скриплеров друг от друга непросто, но этого Генри узнал. Среди верхних веток у него сидели светляки: живой, разноцветный обод. Корона, вспомнил Генри. Вот как это называется.

– Чай – лучшее начало дня, даже если день начинается ночью. – Пал, король скриплеров, поклонился с ловкостью, которой не ожидаешь от кого-то настолько деревянного, и торжественно вручил ему чашку.

– А вот им, по-моему, уже хватит. – Генри кивнул вниз, туда, где сотни человек никак не могли утихомириться. Скриплеры сновали среди них с чайниками и корзинами и по-прежнему кормили всех желающих. – Им бы выспаться, а они скачут, как ошалевшее стадо лосей.

– Герою не пристало быть таким занудой, Генри, – весело сказал скриплер. – Тебе еще много предстоит узнать о людях, а пока запомни вот что: веселье – неплохой способ побороть страх.

– Я уже достаточно знаю о людях, – фыркнул Генри и удобнее лег на ветку, глядя в усеянное крупными звездами небо. – Целых две недели с ними провел.

– Если до этого много лет никого из них и близко не видел, боюсь, двух недель маловато. – Пал взял у Генри пустую чашку и бросил вниз. Другой скриплер, сидевший, как оказалось, на ветке под ними, поймал ее и скрылся среди листьев, ловко переваливаясь на своих спутанных корнях. – Кстати, прости. Я оставил твой вопрос без ответа, а это невежливо. Мы перестали наливать им чай из чайных листьев еще пять часов назад. Перешли на успокаивающую липу и чабрец. А последний час наливаем только совершенно усыпляющий настой пустырника и ромашки.

Где-то совсем близко раздался взрыв смеха. Генри свесился вниз, но никого не увидел – ветки закрывали обзор.

– А теперь предоставим слово еще одному мудрому старейшине: мне! – громко сказал кто-то прямо под деревом. Другие голоса одобрительно зашумели.

– Да, я смотрю, ромашкой их не возьмешь, – пробормотал Генри, оборачиваясь.

Но Пал уже исчез, только поблизости еле слышно шуршали ветки.

– Все, кто выступал до меня, твердили одно и то же: гадали, кто достал Сердце волшебства, – продолжал все тот же надтреснутый, пронзительный голос. – Я сам, помнится, поставил свою шапку на то, что наследник Сиварда окажется человеком уважаемым, в летах и высокого происхождения. И это, конечно, очень интересно, но давайте-ка лучше обсудим, что нам делать дальше.

Снизу раздался многоголосый неодобрительный стон.

– Чего тоску нагоняешь! Все как-то само утрясется! – сказал женский голос, который звучал так, будто у его обладательницы не хватало большей части зубов.

Генри встал на ветку, сделал по ней несколько шагов и бесшумно растянулся на животе, глядя вниз. Вот отсюда видно было отлично: под деревом, полукругом расставив скамейки, сидели старики. Одни дули на чайные чашки, другие – на руки, пытаясь согреться. Старик с нечесаной желтоватой бородой стоял в центре и явно пытался сделать так, чтобы его послушали.

– Говорят, заклятие с нас упало, потому что Сердце волшебства вернули, и жить мы будем теперь, как в сказке! – Он сердито дернул себя за бороду. – А я вот никогда не хотел оказаться в сказке, где злодей, с головы до ног в доспехи закованный, в твою деревню приходит, деревню сжигает, а на тебя заклятие накладывает, волю подчиняющее. И ты с больными суставами три дня куда-то шагаешь, потом в здравый рассудок приходишь, – а ты со всеми родичами на краю света и без всякого имущества! Жили мы себе спокойно, и вдруг на тебе! Где это видано! А вы что? Бороды седые, и туда же – как дети малые радуетесь! Мы тут все с голоду перемрем, и звери дикие нас задерут, и мы…

– Смотри веселей! – перебила старушка в красном полушубке. – Кто-то же спас нас, так? А значит, избранный, которого все триста лет ждали, явился! Поборол Освальда, прикончил разрушителя – чудище это, которое по всему королевству посланники искали, – и Сердце вернул.

– И чего ж не видать героя, а? – Старичок уперся кулаками в бока. – Куда делся-то он?

Вокруг тревожно зашумели.

– Объявится и мигом все решит!

– Он же Барсом избранный и мудрость через то имеет!

– Вот бы хоть одним глазком на него взглянуть!

– А я уверен, что он среди нас тут ходит, да мы не узнаем его! – гаркнул мрачный человек с бородой, похожей на лопату.

– Скажешь тоже! Уж такого да не узнали бы! Он, конечно, высокий, статный, одет роскошно, а уж какой красавец – словами описать невозможно!

– А еще обходительный и учтивый и говорит так, что заслушаешься!

– И богач, это уж обязательно! Эх, я бы внучку за него выдала!

– Вот и я про то! – Старичок сердито хлопнул ладонью по скамейке. – Такого ни с кем не спутаешь, а раз никто его не видел, так и нет его тут. Оставил он нас. Нужны мы ему, такие чумазые! Поехал небось к себе в столицу – он наверняка оттуда! Может, даже принц. Так что давайте-ка сами решим, как дальше быть.

На этот раз ему не возразили. Кажется, все начали понимать, что положение у них так себе. И только старушка в красном гнула свою линию.

– Нет уж, мы лучше его подождем. Он на то и герой, чтобы нас и дальше спасать. Объявится, вот увидите. Свалится как снег на голову! – с жаром настаивала она. – И сразу к нам, к самым мудрым. Поклонится и скажет геройским таким голосом: «Премного уважаемое собрание! Не волнуйтесь, изгоните тоску из ваших сердец, ибо Сердце обретено и настали времена радости и…»

Она говорила это таким смешным басом, что Генри фыркнул – и, кажется, слишком громко. Все посмотрели наверх, и он прижался к ветке, пытаясь слиться с ней, но сразу было ясно: заметили.

– Мальчик, как ты туда забрался? – строго спросил желтобородый, задрав голову.

– У меня один раз котенок на дерево влез, – задумчиво протянул мужчина с бородой-лопатой. – Вот на такую примерно высоту. Пришлось посланников вызывать, чтобы достали. Да они и сейчас где-то бродят, давайте позовем. Только у них лестницы с собой вроде нет.

– Не надо посланников, – быстро сказал Генри. – Слезаю.

Он сполз с ветки, уцепился за нее руками – внизу сдавленно ахнули, – раскачался и прыгнул. Коснулся ладонями земли, удерживая равновесие, и выпрямился.

Старушка в красном вскрикнула и прижала руки ко рту.

– Ишь, какие трюки! Как пума прыгает! Мальчик, ты из бродячего театра?

Генри хотел было спросить, с чего они взяли, но потом глянул на себя и понял, что лучше не спрашивать. Люди и сами после похода выглядели так себе, а уж он тем более. Одежда порвалась и покрылась грязью, он две недели почти не ел и не спал, а сколько раз пришлось драться, уже и не вспомнить, так что на лице наверняка синяки. И волосы он не причесывал с тех пор, как ушел из дома. Генри прокашлялся. Он представлял себе этот момент как-то по-другому, но выбирать не приходилось. Он ведь им нужен, они не знают, что делать, так что надо придумать ответ. Успокоить их, сказать, что все будет в порядке и бояться нечего. Он еще раз обвел взглядом Пропасти, сосредоточился – и заговорил. Отец всегда учил его думать быстро.

– Тут человек шестьсот. Много. Старик с желтой бородой прав: нужен план. Вряд ли скриплеры будут нас вечно кормить. Надо собрать всю еду, что осталась, и пересчитать. Понять, на сколько дней ее хватит. И с этого места утром надо будет куда-то перейти. Тут нет воды и мало дров на костры. И еще я предлагаю…

Генри осекся. Он вдруг понял, что все смотрят на него так, как смотрел раньше отец, если он приходил с охоты без добычи.

– Да кто тебе разрешал на таком уважаемом собрании говорить без разрешения! – возмутился толстый кудрявый старик. – Не поклонился, не поздоровался, а указы раздает. Ишь, умник выискался! Кто тебя спрашивал?

– Вы, – растерялся Генри. – Я вас слышал. Это ведь я нашел Сердце.

Генри ждал, что они сейчас заулыбаются и начнут хлопать одной ладонью о другую, – он видел, что так делают, когда чему-то радуются. Но вместо этого все вдруг расхохотались.

– Ты-то? Ага, конечно! – хлопая себя по коленям, выдавил маленький старичок в вязаной шапке. – Каждый мальчишка о подвигах мечтает, оно и понятно, но какой из тебя герой?

– Щупленький!

– Недокормленный!

– Тебе шестнадцать хоть есть?

– А мама знает, что ты наследник Сиварда?

Старушка в красном полушубке вдруг протянула к нему руку и потрепала по волосам, убирая челку с лица.

– Ох, какой же ты хорошенький, если б тебя отмыть! Но уж герой – извини! Герои точно не такие!

Генри сжался. Он все ждал, когда она отдернет руку, она же без перчатки, но старушка не убрала, даже не вскрикнула, а значит…

– Вы не обожглись? – недоверчиво спросил он.

Все опять захохотали так, что под ними скамейка затряслась.

– Ну и шутник растет! Знаешь, ты, может, однажды и вырастешь горячим парнем, но у тебя молоко на губах еще не обсохло. Ишь ты! Не обожглись! Учудил! – Старушка убрала руку, и Генри едва не потянулся вслед за ней.

От облегчения он сам чуть не засмеялся. Он знал, что не избавился от дара, что, если снимет перчатки и прикоснется к чему-то, оно превратится в пепел так же, как было всегда, но вдруг понял, что огонь внутри его ослабел как никогда. Раньше отец даже раны ему промывал в перчатках, говорил, что его кожа на ощупь – как раскаленное железо. А теперь… Генри перевел дыхание. Он никогда еще не прикасался к людям, и они не прикасались к нему – до этой минуты. Рука старушки была сухой, морщинистой и теплой, и он все еще чувствовал на лбу след прикосновения. Это было так приятно, что на секунду он будто оглох.

– Ну ты чудик. – Старушка, отсмеявшись, вытерла глаза. – Развеселил стариков. А теперь иди и сам тоже повеселись: найди новых друзей, старых вспомни. Вся молодежь празднует, пляшет, а ты чего не с ними?

– Они что-то странное делают, – вглядываясь в даль, сказал Генри. – Прыгают и топают ногами. Я не знаю зачем.

Старики переглянулись.

– Это как же беднягу тем заклятием по голове приложило, если он даже танцев не узнает, – вздохнул один. – И правда, иди-ка, потанцуй.

– Точно! Тебе бы вот чем интересоваться. Или еще вон чем. – Старушка весело захихикала, и остальные тут же подхватили.

Генри посмотрел туда, куда она показывала. Парень с девушкой сидели рядом на скамейке и прикасались губами друг к другу.

– А что они делают?

– Иди, иди, шутник. Небось разыгрываешь нас – не могло тебе голову настолько отбить. – Старушка подтолкнула его в спину и повернулась к своим. – Так вот, о герое. А я, господа, думаю, что наследник обязательно золотоволосый должен быть. И чтоб кудри волнами так на плечи падали. Во все времена это признак благородного происхождения был. А еще ставлю перчатки на то, что он…

Генри пошел прочь, чувствуя на лице улыбку. Все будет отлично, даже лучше, чем он думал. Теперь он совершенно такой же, как все, если только не будет снимать перчатки, а снимать их он больше не собирался.

И он решительно направился к шумным людям, которые совершали странные движения под названием «танцы», – встав длинной линией и взявшись за руки, они разом подпрыгивали, били носком ноги о землю, потом пяткой – о колено другой ноги и мчались дальше. Иногда к ним присоединялись новые люди и ловко встраивались в эту линию. Вот бы понять, зачем они это делают, но пока ни одной идеи не было.

Генри постоял, глядя на людей и запоминая движения. Он вдруг понял, что щели в земле, которыми были покрыты Пропасти, стали совсем узкими, будто стянулись изнутри: может быть, Ночным Стражам, которые в них жили, надоело, что над их обиталищем стоит такой грохот. Как бы то ни было, Пропасти выглядели теперь как обычная голая равнина, так что ноги он себе, наверное, не переломает, даже если примет участие в этих прыжках.

Он выдохнул и, зажмурившись, влетел между двумя скачущими. Вот только он не сообразил, что надо схватить за руки соседей, его руки инстинктивно сжались в кулаки, а про ноги он вообще забыл. Соседи налетели на него, линия сбилась с шага, и все повалились друг на друга.

– Эх ты, неумеха! – весело крикнул кто-то и встал, потирая ушибленную спину. – Кто тебя танцевать учил?

– Никто, – пробормотал Генри, на всякий случай отползая подальше: вдруг они нападут на него за то, что он сделал?

Но все поднялись, схватились за руки и как ни в чем не бывало поскакали дальше. Генри встал. Нет уж, это у него точно не получится. Надо сразу переходить к следующему совету.

Он высмотрел в толпе парня с девушкой, у которых старушка советовала ему учиться. На этот раз они прижимались друг к другу губами, вообще не отрываясь. Это, наверное, какой-то прием для развития дыхания, чтобы потом лучше плавать под водой. Может, ему это и правда пригодится: на охоте иногда приходится скрываться в реке. Он подсел ближе и вытянул шею, но видно было плохо, и он залез на скамейку и встал над ними, стараясь получше разглядеть, как это делается. Но они вдруг оторвались друг от друга и одинаково сердито посмотрели на него, хотя на этот раз он точно ничего плохого не сделал.

– Чего уставился? – проворчал парень. – Интересно?

Генри кивнул.

– Ага. Можете меня научить?

– Тебе что, челюсть жмет? Могу поправить.

Генри моргнул. При чем тут челюсть? Он смутно помнил, что при встрече принято спрашивать друг у друга что-то про здоровье – может, как раз это?

– Нет, не жмет, все в порядке, – дружелюбно ответил он. – А тебе?

Девушка повисла у парня на руке, но смотрела при этом на Генри, да еще так, будто глазами пыталась что-то ему сказать, но он ее не понимал.

– Джереми, уймись, – строго сказала она. – Не надо. Может, он от этого заклятия умом тронулся. А ты иди, зачем его из себя выводишь?

Генри захотелось сбежать, но он держался. Ему хотелось срочно научиться общаться с людьми. Сделать так, чтобы они считали его своим.

– Я что-то не то сказал, да? Мне просто велели у вас учиться. Можно, вы еще раз покажете, и мы начнем сначала?

Парень вздохнул так, будто у него в легких бесконечный запас воздуха, и встал, но девушка усадила его обратно.

– Успокойся. Дыши глубже. Он же шутит. Ты же шутишь?

Она посмотрела на Генри так, будто хотела, чтобы он сказал «да», но он помотал головой. И тут его осенило, что им сказать.

– Кстати, это я нашел Сердце. – Он постарался улыбнуться шире. – Давайте я расскажу вам, как было дело, а вы мне расскажете, зачем вы…

– По-твоему, это смешно? – мрачно спросил парень, и Генри понял: опять не сработало.

– Джереми, не надо! Его, может, еще и по голове ударили! – Девушка крепче обхватила парня за плечо, жалостливо глядя на Генри. – И как тебе такая фантазия в голову пришла? Уверена: наследник, когда наконец объявится, окажется красавчиком. Может, даже красивее тебя, мой зайка. – Она засмеялась, прижимаясь к парню головой, и Генри не стал спрашивать, с чего она взяла, что этот здоровяк похож на зайца. – И в шикарной одежде, как Сивард на картинках. И обязательно на коне в золотой сбруе.

– Дуреха ты, разве в коне дело, – продолжая поглядывать на Генри как на врага, буркнул парень. – Главное, чтобы меч у него был. Из старинной стали и в ножнах с разноцветными камнями. И уж точно он не какой-то чумазый простак в лохмотьях, который пристает к людям с дурацкими шуточками.

– Но я не шутил, я правда хотел узнать, зачем вы…

Джереми угрожающе поднял палец. Девушка напряглась, будто готовилась совершить мощный бросок ему наперерез.

– Еще одно слово, парень, и ты доиграешься, – проворчал Джереми.

– Но я не играю ни во что!

– Иди отсюда, – хором сказали оба, и Генри понял, что попытка общения с грохотом провалилась.

Он встал и побрел прочь. Краем глаза он увидел, что они привалились друг к другу и что-то обсуждали, переплетя пальцы, и Генри вдруг почувствовал что-то, похожее на зависть, хотя не мог понять почему.

Третьим, что посоветовали ему старички, было найти новых друзей, и он надеялся, что на этот раз все получится. Неподалеку он как раз увидел веселую компанию: два рослых парня, сидя друг напротив друга, сцепились ладонями и, покраснев от усилий, пытались повалить руку противника на стол. Остальные сидели вокруг и подбадривали их криками. Это, наверное, была какая-то игра, и Генри молча подсел к ним. Он уже выучил, что вопрос «Зачем вы это делаете?» лучше держать при себе.

Тут один со стуком уронил руку второго на стол, и все засвистели.

– Да мы еще в неплохой форме, ребята! – крикнул парень, который выиграл. – Домов у нас теперь нет, а я говорю: ну и что! Мы теперь знаем вкус свободы! И что осталось с нами? Наша сила! – Он похлопал себя по мускулам на руке. – Потому что мы кто?

– Мы – общество силачей сожженного Пенгривилла! – хором гаркнули остальные.

– Да! А когда избранный вернется, мы станем кем?

– Его личной охраной!

Генри еле подавил улыбку. Они, наверное, долго учились вот так кричать одновременно.

– Ребята, это наш час! – с жаром продолжал главный. – Когда он объявится, мы выйдем вперед, красивой ровной линией, как тренировались, и скажем что?

– Мы к твоим услугам, наследник! С тобой наша сила и наша доблесть!

– Да! И удар правым кулаком в грудь!

– А зачем его бить? – не выдержал Генри. Ему хотелось разобраться, чего ждать.

– Не его, а себя! – гневно пояснил сосед по скамейке. – Вот так! Это наш жест.

– А зачем он нужен? – спросил Генри и тут же пожалел об этом: все десять парней сердито повернулись к нему.

– Эй, сопляк, ты что тут забыл?

– Я просто вас слушал. По-моему, кулаком себя в грудь не обязательно бить.

– Тебя забыли спросить.

– Да нет, не забыли, вы же вроде и спросили. – Он прокашлялся и громко сказал: – Я и есть тот, кого вы искали. Я наследник Сиварда.

Хохот у них был богатырский, будто бочку катили по камням, но по знаку главного они перестали смеяться так же резко, как начали.

– Да как ты смеешь позорить его великолепное имя своими… жалкими выдумками! – Главный встал, упираясь кулаками в стол. – Избранный будет просто огромный! Силач, каких еще свет не видал!

– В драке легкость и скорость могут быть полезнее, чем вес, – ответил Генри, чувствуя, что голос становится тише с каждым словом. Остальные тоже начали вставать, и он понял, что опять сделал что-то не так.

– Думаешь, ты такой умный?

Генри кивнул. Отец всегда говорил ему, что дурак в северном лесу и дня бы не протянул, а он там всю жизнь провел.

– Ребята, тут кто-то слишком умный! – рявкнул главный. – Давайте-ка разомнемся!

Генри встал, чтобы не смотреть на них снизу вверх. Его сразу окружили, и у него мелькнуло смутное подозрение, что они хотят подраться.

– Ну, сейчас будет весело. – Главный напряг мышцы на руках так, будто это должно было напугать.

И Генри понял: это просто игра. Так детеныши животных дерутся – не всерьез, просто ради веселья. Тут его размышления прервал кулак главного, который летел в его сторону так предсказуемо и неуклюже, что Генри даже с места не пришлось сходить. Он просто отклонился в сторону, и кулак врезался в подбородок парню, который стоял у него за спиной. Тот гневно завопил.

– И правда, весело, – добродушно сказал Генри. Теперь уж точно ясно, что они это не всерьез. Они двигались, как люди, которые понятия не имеют, что такое настоящая драка. – Только вы слишком плотно меня окружили. Вам же самим мало места для маневра, друг по другу попадете. Будет интереснее, если вы отойдете подальше.

– Ты что, будешь нас учить драться?

Вот, разговор начал складываться.

– Конечно, давайте. Я могу, – с готовностью кивнул Генри.

На этот раз ударить его попытался тот, кому досталось в прошлый раз. Генри присел, и удар пришелся по главному.

– Может, попробуете все вместе? – предложил Генри.

Кажется, эта идея всем понравилась: остальные тут же бросились на него. Генри скользил между ними: пригибался, нырял вниз, уклонялся, делал шаг то влево, то вправо. За то время, которое они тратили на то, чтобы сделать угрожающее лицо, сжать кулак, размахнуться и ударить, он успевал заскучать, но когда десять человек делали это разом, было интереснее. Правда, они не воспользовались его советом насчет того, чтобы разойтись подальше, и вместо него все время попадали по своим же приятелям.

В результате пять минут спустя все десять силачей Пенгривилла сидели на земле, держась за носы, подбородки и щеки, а он за все время даже ни разу не вынул руки из карманов.

– Ладно, главное – больше тренироваться, – утешил он. – Хотите, еще раз попробуем?

Все, как по команде, отползли подальше и неуклюже поднялись на ноги, с опаской глядя на него.

– Да он не в себе, братцы, пошли отсюда! – потирая щеку, пробормотал главный.

– Он небось из Барнаби-на-Западе, – прошептал один. – Там, говорят, все чокнутые.

Силачи разом попятились.

– Подождите! – начал Генри. – Вы куда? Мы же только начали!

Ему казалось, в этот раз он отлично справился, но они посмотрели на него одинаково круглыми глазами, а потом бросились бежать, каждую секунду оглядываясь.

– Я думал, мы будем друзьями! – безнадежно крикнул Генри им вслед, но они припустили только быстрее.

Генри обернулся, выискивая, с кем бы еще поговорить, и понял, что все, кто сидел поблизости, подозрительно смотрят на него. Кажется, надо было что-то сказать, и он вспомнил, как с ним здоровался тот парень на скамейке.

– Привет. Вам челюсть не жмет? – Он улыбнулся, но это почему-то не помогло. – Эй, стойте, куда вы? Я же просто…

Но всех вокруг уже как ветром сдуло. И Генри побрел туда, где стояли несколько сдвинутых вместе пустых столов, спрятался за ними и сел на землю, обхватив руками колени. Он просто хотел быть, как все, а он почему-то все равно чужой, зря он вообще с ними заговорил, ничего не получится, и…

Кто-то погладил его по плечу, и Генри подскочил.

– Да, еще многому надо научиться, – вздохнул Пал и еще раз провел своими деревянными пальцами по его плечу. – Этот жест у людей значит утешение и ободрение. Запомни, пригодится.

– Когда пригодится? Они не хотят, и… Они мне даже не верят! Я никогда не смогу стать таким героем, какой им нужен. Никогда.

– Знаешь, чему учат сказки о героях древности?

– Да, вот это сейчас очень вовремя.

Пал вздохнул.

– Неудивительно, что ты не понимаешь ценности сказок. Вряд ли Освальд читал их тебе перед сном.

– Потому что от них толку никакого, и… Что?! Вы все с самого начала знали, что Освальд мой отец?

Скриплер сделал вид, что изучает ножку стола.

– Не могли сразу сказать?

– Всякому знанию свое время.

– То есть сейчас вы знаете еще кучу всего, что могло бы мне помочь, но не говорите, потому что не время?

– А ты начинаешь понимать, как все устроено!

Генри застонал и прижал ладони к лицу.

– Не говорите остальным про отца, ладно?

– Мы умеем держать язык за зубами. В основном потому, что у нас нет языка и зубов. Только дерево. – Он широко открыл рот, и Генри уткнулся лицом в колени.

– Не хочу даже знать. Так чему там учат сказки о героях?

– Тот, кого считают ненужным, может оказаться тем, кто спасет всех. А еще – запомни, пригодится – лучший герой способен сделать героями и других, хотя бы ненадолго. Поверь, скоро у тебя появится шанс доказать, под силу тебе это или… – Скриплер вдруг замер, прислушиваясь к чему-то. – Идет восточный ветер.

– А это тут при чем?

– Это значит, что нам пора.

От неожиданности Генри замер, не зная, что сказать, а Пал порылся под столом, достал неизвестно откуда большой холщовый мешок и начал торопливо бросать в него пустую посуду со столов.

– Вы что, просто уйдете? Я думал, вы будете нам помогать! Я думал, что вы…

– Мы устроили одно из своих лучших чаепитий, и оно подходит к концу. Ты разбудил Сердце, Генри, а значит, разбудил волшебство. Оно бывает не только добрым. Вон там, на востоке, королевский дворец. – Скриплер ткнул крючковатым пальцем куда-то в темноту. – И ветер идет оттуда, я чувствую. Я ждал этого, просто не так скоро.

Легкий ветерок протащил мимо салфетку, и скриплер проводил ее тоскливым взглядом. Он будто разом сморщился, морщины на коре стали глубже.

– Оно там уже давно. Когда его слишком много, оно приобретает способность перемещаться. Даже бедняга ветер его боится – и дует, куда прикажут. А сейчас оно явилось, чтобы напугать вас.

– «Оно» это что?

– Зло, – замогильным голосом сказал скриплер. – Ты же не думал, что все закончилось?

– Вообще-то думал. Слушайте, это просто нечестно! Вы что, хотите сказать, что спокойная жизнь продолжалась один день и я половину его проспал, а теперь из-за какого-то ветра… Да что за глупости! Освальд просто человек, он не может вызывать ветер! Сердце уже нашли, что теперь может случиться?

Пал прислушался, поводя ветками.

– Мои братья меня зовут. Они напуганы – нас оно ненавидит не меньше, чем людей. Нет времени на объяснения.

– Ну, это уж конечно, кто сомневался?

Скриплер развернулся к нему так резко, что едва не ударил мешком с посудой.

– Прими на прощание один мудрый совет, наследник: то, что обитает там, будет становиться только сильнее. Не вздумай отступать – если кому и удастся его одолеть, то только тебе.

– Мне? Да я даже общество силачей Пенгривилла не могу убедить, что я герой!

– Тебе под силу куда больше, чем ты думаешь. – Пал высунулся из-за стола, печально глядя туда, где люди продолжали свои странные прыжки. – И еще одно. Эти люди были ближе всех, когда Сердце засияло в полную силу, а значит, оно щедро их одарило. У них очень сильные дары.

– Да, по ним заметно, – проворчал Генри. День определенно начинался не так, как ему бы хотелось.

– Имей терпение и увидишь, что будет. Но сейчас эти люди уязвимы, ничего не стоит их уничтожить, и поверь, оно попытается так и сделать. Это племя первых мастеров. Они очень важны. Обещай, что сохранишь их.

– Они видеть меня не хотят, а я… – Но Пал посмотрел на него так строго, что Генри проглотил остаток фразы. – Ладно, как скажете. Обещаю, я сохраню их. И выясню, что там во дворце. Не думаю, что это будет сложнее, чем найти Сердце.

– Поздравляю, первая удачная шутка за сегодня. – Пал еще раз тронул его плечо. – А теперь иди, дружок, повеселись хоть немного. Никто не должен во время праздника сидеть один. А мне пора спасать посуду. – И с этими словами он нырнул в щель между двумя столами.

Генри встал. Ему было как-то не по себе, даже звяканье музыкального инструмента, на котором играл вдалеке пожилой мужчина, сейчас казалось тревожным: одинокий пронзительный звук среди бесконечной равнины. И Генри вдруг понял, что не исполнил еще одно напутствие стариков: «Вспомни старых друзей».

* * *

За столом, где сидели Олдус, Агата и Сван, ничего не изменилось с тех пор, как Генри был тут последний раз. Эти трое, кажется, были единственными, кто всерьез понял, что к людям вернулись дары, и праздник их уже не интересовал.

Олдусу Прайду, капитану королевских посланников, повезло больше всех: он свой дар обнаружил случайно. Решил написать королю письмо о том, как нашли Сердце, а остановился часов через десять. То есть только сейчас.

– Готово! – Увидев Генри, Олдус торжественно хлопнул о стол такой толстой пачкой листов, что сорока, сидевшая перед ним на столе, вздрогнула и проснулась. Посмотрела на стопку бумаги, гневно заклекотала и улетела. – Эй, куда! – возмутился Олдус, но она уже скрылась из виду. – Скриплеры уверили меня, что она доставит мое послание на королевскую почту в целости и сохранности, а теперь…

Но тут сорока вернулась, и за ней летели еще шесть. Они уселись на стол и с раздражением посмотрели на Олдуса.

Олдус широко улыбнулся и разделил пачку листов на семь частей, каждую скрутил трубочкой и начал по очереди привязывать к лапам сорок.

– Король просто зачитается! – с сияющим видом сообщил он. Генри кивнул. Он лихорадочно думал о том, зачем пообещал скриплерам спасти непонятно от чего шесть сотен человек. – Это будет сказка нового времени! Вы не представляете, с какими почестями вас встретят во дворце!

Генри прокашлялся, глядя, как сороки с историей его приключений улетают во дворец.

– А этот дворец, ну… жутковатое местечко, да? – на пробу спросил он.

Олдус посмотрел на него так, будто большей глупости никогда не слышал.

– С чего вы взяли? Это самое прекрасное место в королевстве. Уверяю вас: такой роскоши вы в жизни не видели. – Он зевнул и растянулся на скамейке. – Как же спать хочется. Отдохну, пожалуй. Утром проснемся – и сразу во дворец. Увидите, какая там…

И он уснул, не договорив до конца.

– Да, он уснул, в том нет сомнений. Ведь он устал от приключений. – Сван мрачно подпер кулаком голову. – Нет, не получается.

Сван мечтал обрести дар сочинять лучшие в мире стихи и еще вечером объявил, что собирается написать поэму, но, судя по печальному лицу и по вороху исчерканных листов, получалось у него так же, как всегда. А вот у Агаты, кажется, дела шли неплохо. Она с вечера пробовала делать все подряд, чтобы выяснить, к чему дар у нее. Сейчас она пыталась починить сломанную табуретку и как раз приладила ножку. Агата повернулась к Генри с торжествующим возгласом – и тут табуретка с грохотом развалилась.

Агата застонала и приложилась лбом об стол. Ждать от нее более подробного выражения чувств было нечего. И Генри внезапно вспомнил: то, из-за чего она онемела, произошло во дворце. Заклятие молчания. И она почему-то не хотела говорить, как именно это случилось.

Все дороги ведут в этот странный дворец.

– Эй, ребята, что-то темнеет, да и ветер поднялся! – крикнул кто-то вдалеке. – Давайте самый последний кружок парданги, и баиньки! А ну-ка, все вместе!

Ему ответил нестройный свист и шум голосов.

– Пойдемте потанцуем, – брякнул Генри.

Агата подняла брови. Неодобрение на ее лице горело, как фонарь в темную ночь.

– Я толстый, мне нельзя, – вздохнул Сван. – Я весь трясусь, когда танцую, и надо мной смеются. А она из королевского дворца. Почти как принцесса, да? Они там так не пляшут.

Ветер подхватил покрытые кляксами листы, лежавшие перед Сваном. Тот тоскливо посмотрел им вслед, но ловить не стал. Генри взял его за руку, а второй сжал ладонь Агаты и потянул их за собой. Он думал, они начнут спорить, но они стиснули его руки только сильнее, и даже через перчатку было странно чувствовать, что кто-то держит его руки и не боится.

На этот раз в длинную линию танцующих встали даже те, кто до этого сидел за столами, и Генри, приказав себе не бояться, шагнул прямо в середину этой линии, утягивая Агату и Свана за собой. Те ловко ухватили за руки соседей, и они поскакали – так же, как все. И Генри понял: это не сложно, когда ты уже вместе с другими, – будто что-то внутри его знало, что надо делать.

И когда все остановились, тяжело дыша, с красными щеками, смеясь и глядя друг на друга, до Генри наконец дошло, зачем люди это делают. Просто потому, что это весело. Он огляделся, высматривая среди столов Пала, – ему хотелось, чтобы тот увидел его успехи. Но ни одного скриплера вокруг не было. Они исчезли, прихватив салфетки, посуду и добрую половину мебели. Генри кольнула тревога. Он понял, что они уйдут, но не думал, что так скоро.

А потом все светляки в воздухе погасли одновременно, и Пропасти накрыла темнота. Темнота – и ветер.

– Что за… – начал кто-то рядом с Генри, но закончить не смог – порыв ветра заставил его замолчать.

И Генри наконец понял, что имел в виду Пал. Это был не просто ветер.

Он нарастал с каждой секундой, тонко звенел – сухой, странный, удушающе-холодный. Подняв голову, Генри понял, что небо, пять минут назад совершенно чистое, затянуло тучами. А на востоке в тучах вспыхивали молнии, что-то грохотало, будто тяжело ворочалось в небе.

Люди вели себя так, будто их никогда не заставала в горах гроза или снежная буря.

Одни сбились вместе, как испуганные животные, другие ловили подхваченные ветром платки и шапки, третьи носились туда-сюда вообще без всякой цели, бессмысленно наталкиваясь друг на друга.

Генри вспомнил, что поддержанием порядка в королевстве занимаются посланники, а сейчас бы порядок точно не помешал. Он высмотрел в темноте их зеленые мундиры и понял, что, кажется, многого от них ждать не стоит. Все пятьдесят стражей порядка держались друг за друга, будто опасались, что ветер может разнести их в стороны, и о чем-то спорили. Может быть, пытались понять, куда делся их капитан, когда он так нужен. А капитан был единственным, кто не обращал на ветер ни малейшего внимания. Олдус спал крепко, как новорожденный детеныш, и только сквозь сон пытался накрыться листом бумаги.

Тут мимо Генри пробежала толстая женщина, прижимая к груди двоих детей. Кажется, она пыталась нагнать шляпу, которая катилась по земле так, будто убегала от хозяйки. Генри схватил ее за локоть.

– Не надо! – крикнул он ей на ухо. Ветер бросал ему в лицо концы ее шарфа, пахнущего чем-то сладким. – Прячьтесь в рощу, ясно?

Она сердито вырвала руку из его хватки.

– Тебя забыла спросить! Последнего имущества лишают! – зло бросила она и вернулась к погоне за шляпой.

Генри беспомощно завертел головой. Ветер нарастал, тяжелый, злобный, может, днем это не было бы так жутко, но сейчас, в темноте, больше не освещенной светляками, на пустынной равнине, которую все в этом королевстве считали краем света, даже Генри стало не по себе. Рядом с ним Агата сжалась на земле, зажав уши. Вокруг нарастали крики, звуки падающих столов и скамеек, и Генри заставил себя не бояться, отец всегда говорил ему: не паникуй, думай, решение всегда есть.

Он вдохнул глубже, представил, что опасности нет, – и сразу кое-что понял. Кое-что, чего другие явно не понимали: опасности ведь и правда нет.

– Это же просто ветер, он не может вам ничего сделать! Это! Просто! Ветер! – крикнул он с такой силой, что на секунду ему показалось, будто он оглох от собственного крика. А потом сообразил: нет, вокруг наступила тишина. Ветер утих – не исчез, а притаился, будто ждал чего-то, прижавшись к земле, как зверь перед прыжком.

Генри чуть не присвистнул. Пал сказал ему: «Ты можешь больше, чем тебе кажется», но он не думал, что это работает вот так. Он вдохнул глубже, решаясь, и подошел к усатому мужчине, который держал в руке что-то вроде самодельного факела, чудом не погасшего от ветра. Вытащил его из дрожащих пальцев – мужчина выглядел так, будто со страху позабыл, что держит что-то в руке, – и залез на стол: самый большой из всех, тот, что чудом устоял.

– Слушайте меня, – сказал Генри, и все сразу повернулись к нему: к пятну света в блеклой от луны темноте. – Бояться бесполезно, ясно? Если ветер начнется снова, прячьтесь в роще с подветренной стороны. Там деревья толстые, выстоят. Если еще усилится – ложитесь на землю. Не ловите вещи, унесет, и ладно. И держитесь подальше от мебели, может ударить.

На этом он посчитал свою задачу выполненной и собирался уже спрыгнуть со стола. Но тут из толпы раздался дрожащий голос:

– Братцы, парнишка верно говорит. А только я вот чего не понимаю: дела какие-то плохие опять творятся, а избранный так и не объявился. Пора бы уже. Ума не приложу, как он мог нас сначала спасти, а потом бросить.

– Точно! Точно! – закричали в ответ.

Генри вздохнул. Кажется, от ветра у них выдуло из головы остатки сообразительности.

– Если ты ждал подходящего момента, это он, – сказал Сван.

Генри посмотрел вниз: толстяк стоял, крепко вцепившись в стол, и смотрел на него. Агата рядом с ним кивнула. У Генри пересохло во рту. Если они верят в него, и другие поверят.

– Я и есть избранный, – терпеливо сказал он, выше поднимая факел. – Барс выбрал меня. Он дал мне первую подсказку, а волшебник по имени Тис мне помогал. Правда, он погиб. Освальд убил его. Так что на этот раз придется нам обойтись без волшебников.

Над Пропастями воцарилась тишина. Все смотрели на него недоверчиво, будто не могли решить, рассмеяться или прогнать его. На секунду Генри показалось, что сейчас появится Барс и скажет всем: «Он говорит правду, слушайте его!» Но, видимо, такое бывает только в сказках.

– Да какой из него герой? – прокричала какая-то женщина. – Мы что, вот такого триста лет ждали? Этот сопляк просто воспользовался тем, что ветер улегся, и решил нас заморочить! Давайте подождем, вдруг настоящий все-таки придет?

Генри уже открыл рот, чтобы попытаться еще раз, и тут произошло то, чего он боялся больше всего.

– Слушайте, братцы, а ведь я его знаю, – пронзительным от страха голосом крикнул кто-то. – Это же разрушитель! Тот, которого посланники искали! Его портреты по всей нашей деревне висели!

Стало очень тихо, только выл опять поднимающийся ветер. А потом кто-то из посланников взревел:

– Так и знал, что это он! Мы ж его вчера арестовать хотели, а он нам заливал, что не он на портретах был! А мы и поверили – после заклятия мозги у нас в смущении были!

– Теперь-то не уйдешь! – крикнул другой посланник.

У Генри похолодела спина. Он был уверен, что вот это точно осталось в прошлом, – и ошибся. Они вспомнили.

А он вспомнил, что вчера в приступе какого-то безумного вдохновения убедил посланников, что они не его искали. Но это было сразу после того, как он нашел Сердце, и его будто несла какая-то сияющая волна. А сейчас, когда сотни людей угрожающе глядели на него из темноты, он не мог выдавить ни слова, будто язык прилип к нёбу.

Олдус Прайд вчера так увлекся своим сочинением, что просто забыл рассказать хоть кому-то, что Генри им не враг. А теперь Генри видел в их глазах то же, что привык всю жизнь видеть на лицах людей. Как будто не было последних двух недель – все вернулось к тому, что было.

– Ах ты, тварь! За наследника Сиварда решил себя выдать! – рявкнула пожилая женщина рядом с ним. – И как наглости хватило!

Генри сделал шаг назад – и толпа разом сделала шаг вперед.

– А ну держи его, ребята! – крикнул кто-то, и остальные подхватили.

Возмущенные голоса нарастали отовсюду. Генри уже не понимал, ветер это шумит или они, чувствовал только угрозу, ненависть. Для него все всегда кончается одинаково. Посланники уже проталкивались к нему сквозь толпу, но Генри знал: ни до какой Цитадели они его не довезут. Все эти люди сорвут зло и страх на том, кого считают врагом. Они убьют его прямо здесь. Даже если Олдус проснется и что-то скажет, их уже не остановить.

Сван что-то ему кричал, но Генри не мог разобрать слов. Кровь стучала в ушах оглушительно, будто он глубоко под водой, и он просто застыл, стоял и ждал, когда все закончится. У него больше не было сил спасаться.

А потом на его плече сжалась чья-то рука, толпа издала невнятный испуганный вопль, и Генри медленным, одеревеневшим движением повернул голову влево.

Рядом с ним стоял отец. Или Освальд, что теперь стало одним и тем же.

Судя по тому, с каким визгом начали разбегаться люди, они тоже узнали этот железный костюм со шлемом.

– Что ты творишь, – тихо сказал отец. – Ты же в любой момент можешь уйти отсюда. Дом Тиса, забыл?

И Генри вспомнил о прощальном подарке волшебника. «Просто представь мой дом – и окажешься там». А отец тем временем заговорил громче – так, чтобы слышали все. Отрывистым, страшным голосом Освальда.

– Я вижу, вы меня узнали. Разрушитель под моей защитой, и сейчас мы с ним…

Договорить он не успел: Генри зажмурился и представил себе облачный дом, ему хотелось оказаться далеко отсюда, далеко от отца, от этих людей. В следующую секунду все вокруг будто подернулось туманом, и он рухнул на пол в прихожей дома Тиса.

Там было оглушительно тихо, алый ларец с Сердцем волшебства заливал комнату мягким, ровным светом, и пару секунд Генри просто дышал, вжавшись щекой в пол. Здесь он в безопасности.

– Уютное местечко, всегда хотел тут побывать, – раздался голос у него над ухом, и Генри похолодел. Отец держал его за плечо, а значит…

Через секунду Генри был уже на ногах, закрывая спиной Сердце, которое он вчера – вот болван! – просто оставил на комоде. Но отец даже не встал с пола, только не спеша стянул шлем и положил рядом.

Они не виделись всего день, но он изменился: лицо осунулось, побледнело, под глазами залегли серые тени. Пару секунд отец смотрел на Генри, потом встал и уселся в кресло, обитое цветастой тканью. Скрестил ноги и откинулся головой на спинку – так, будто у них есть все время в мире.

– Я думал, мы больше не увидимся, – выдавил Генри. – Думал, ты…

– Проиграл? Конечно. – Отец пригладил мокрые от пота волосы. Видимо, в железном костюме было довольно жарко. – Но я проиграл только одну партию, а тут как в шахматах: это еще не значит, что ты плохой игрок.

Генри крепче вжался спиной в комод.

– Ты что, думал, я забьюсь куда-нибудь в тихий уголок и там скончаюсь от грусти, что все пошло прахом? – как ни в чем не бывало спросил отец. – Я бессмертный, Генри, ты не забыл? И при этом не люблю терять время – сколько прекрасных качеств в одном человеке! Умение быстро оправиться от поражения я всегда считал одним из самых ценных. – Он вяло, едва заметно улыбнулся. – А сохранить победу иногда важнее, чем победить. Кстати, у вас с этим пока не очень.

Он перевел взгляд за спину Генри, туда, где стояло Сердце. Генри тоже оглянулся, и до него дошло то, что он должен был заметить сразу: вчера, когда он оставил здесь Сердце, оно светилось ярче.

– Ты знаешь, что с ним? – Генри положил ладонь на крышку ящика, под которой все так же ровно, успокаивающе билось Сердце.

Было безумием вести этот разговор с тем, кто превратил его жизнь в кошмар, надо было сразу броситься на него, драться, делать хоть что-то, но Генри едва заставлял себя даже говорить. Он слишком устал.

– Конечно, знаю, – бросил отец. – Но ты же не думаешь, что скажу? Ты зажег Сердце снова, но это ненадолго. Каждой вещью надо уметь пользоваться. И будь уверен, на этот раз оно погаснет не от моих злодейских планов, а из-за глупости людей. Так что не жмись к комоду с таким суровым лицом, я ничего не сделаю. Будем считать, что пляски вокруг этого ящика остались в прошлой шахматной партии, а теперь мы начали новую.

Отец побарабанил пальцами в железной перчатке по подлокотнику, и Генри вдруг понял, почему две недели не узнавал его в Освальде. Не только из-за того, что доспехи меняли голос, – в них он даже слова произносил по-другому. Коротко, зло, отрывисто. А сейчас отец говорил как тот человек, которого Генри знал всю жизнь, и вот это было действительно невыносимо.

– Выглядишь ужасно, – уронил он, надеясь, что этот хриплый выдох сойдет за голос уверенного в себе взрослого человека.

– Надо же. Я не учил тебя говорить комплименты, а ты это уже освоил. – Отец криво улыбнулся и отпихнул ногой одну из кошек Тиса, которая подошла к нему. – А ты выглядишь живым, и это большое улучшение по сравнению с нашей прошлой встречей.

Остальные пять кошек тоже вышли в прихожую и уселись в линию, глядя на Освальда ничего не выражающим взглядом. Даже если они понимали, что он убил их хозяина и обманом проник в этот дом, по ним это было незаметно.

– Где Хью? – выдавил Генри, и все шесть кошек одновременно повернули головы к нему.

– Больше тебя ничего не волнует? – пробормотал отец, закрывая глаза. Он как будто и мысли не допускал, что Генри может на него броситься, что после вчерашнего было даже странно. – С ним все прекрасно, он мне еще пригодится. Ты бы о себе лучше волновался. Так рвался общаться с людьми – и такой бесславный финал. Если б не я, они бы тебя на куски разорвали.

– Откуда ты там взялся? – Генри прокашлялся, пытаясь сделать так, чтобы его голос звучал угрожающе. – Эти доспехи любой бы узнал, но никто тебя не видел. А значит, ты оказался возле стола, на котором я стоял, сразу перед тем, как залезть туда. И тогда, на ярмарке: ты появился на площади, а когда я вернулся домой, ты уже тоже был дома. И все эти годы ты как-то проворачивал свои дела, заманивал людей в башню и все такое. Но в то же самое время был со мной, в лесу. Как такое возможно?

– Темные дела вершатся ночью, когда хорошие детки спят. – Отец вдруг улыбнулся так, будто доволен его сообразительностью.

На секунду Генри почувствовал знакомую гордость, но тут же попытался ее задавить.

– Как ты можешь перемещаться так быстро? – повторил он. – Ты же не волшебник.

– А ты подумай. Ответ очевиден, но после вчерашнего голова тебя все-таки подводит.

– Какой-то волшебный предмет?

Отец неопределенно покачал головой. Он всегда так делал, когда Генри говорил что-то глупое, и Генри разозлился: и на него, и на себя. Отец оказался главным злодеем в королевстве, а говорил с ним так, будто ничего не случилось.

– Что тебе от меня надо? – резко спросил он, по-прежнему не сходя с места.

– О, я всего лишь спас тебя от смерти, не стоит благодарности. А теперь собираюсь спасти еще раз.

– Забавно это слышать от того, кто две недели пытался меня убить.

– Ни разу. Если вспомнишь все свои приключения, у человека в железных доспехах были десятки возможностей убить тебя, и он ни разу ими не воспользовался. Маленькие, чуть смертельные опасности не в счет. Я знал, что это тебя не убьет. Дар тебя защищал, и еще – ты мой сын, и я сам тебя обучил. – В его голосе проскользнула такая гордость, что у Генри сжалось сердце. – Но сейчас твой дар ослабел, и на этот раз он тебя не защитит.

– От чего?

– Ты вчера вернул людям дары, а значит, и мне тоже. И теперь я снова вижу будущее. Я пришел сказать тебе: не ходи во дворец.

Опять этот дворец.

– С чего ты взял, что я вообще туда собирался? – пробормотал Генри.

Олдус Прайд предлагал ему отнести Сердце во дворец, король скриплеров велел идти туда же, но отец не мог этого знать.

– Будущее создается решениями. – Отец пожал плечами, будто это очевидно. – Ты принял решение пойти во дворец, и я увидел, что будет. Хочешь предсказание?

– Нет.

– У меня их для тебя даже три, – ровным, ничего не выражающим голосом произнес отец. – Если пойдешь во дворец, Сердце, с которым ты так носишься, снова будет потеряно. Тебя посадят в клетку, как зверя. А потом ты умрешь от руки человека, которому доверял.

– С чего мне тебе верить?

– С того, что мне выгодно, чтобы во дворец ты все-таки пошел. В моем видении было кое-что, для меня очень приятное, но я не желаю тебе смерти. Едва уговорил одного своего друга помочь мне тебя предупредить. Дать тебе хотя бы шанс. Уж поверь, уговорить было непросто. – Отец выпрямился и посмотрел на него таким тяжелым взглядом, что до Генри вдруг дошло: он говорит правду. – У меня этот проклятый дар был с семи лет. Я знаю о нем все. И видит Барс, если твоя нога переступит порог дворца, что бы ты ни делал потом, все придет к одному. К твоей скорой смерти.

Генри молчал. Это все было как-то слишком для одного дня.

– Поэтому вот что я тебе предлагаю. – Не дождавшись ответа, отец заговорил снова: – Отсюда ты вернешься в наш старый дом в горах и будешь сидеть очень тихо. У меня есть одно дело, но, когда с ним будет покончено, я заберу тебя. И поверь, я дам тебе все, что ты хочешь. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Ты ведь мечтаешь быть среди людей в безопасности.

– Откуда ты знаешь?

– Тебе только исполнилось шестнадцать, а мне триста сорок лет. Это называется жизненный опыт.

Генри коротко улыбнулся, и ничего веселого в этой улыбке не было.

– И я даже без него знаю: ты мечтал стать королем. Твое дело, случайно, не включает эту деталь? – негромко спросил он.

Отец изменился в лице, чуть заметно, но достаточно, чтобы Генри понял: угадал.

– Я уверен, нет никакого предсказания, – отрезал Генри, и на этот раз голос ему не изменил. – Ты ничего не видел, просто опять пытаешься меня использовать. И я…

Освальд поднялся, и Генри невольно опять вжался спиной в комод.

– Ты – что? Пойдешь во дворец? Опять попытаешься доказать людям, какой ты хороший? – Отец остановился посреди прихожей. – Может, хватит наступать на те же грабли? Ты никогда не станешь их героем. Они все читали сказку о разрушителе. Можешь им хоть луну с неба достать – но ты всегда будешь для них чудовищем. И куда бы ты ни пошел, что бы ни делал, все начнется снова. Так, как сегодня.

– И поэтому ты решил убедить тех людей, что мы с тобой заодно? – разозлился Генри. – Не делай вид, что мы друзья. Я тебя ненавижу, – последнее вырвалось у него так неожиданно, что он испуганно закрыл рот, а отец вдруг тихо рассмеялся.

– Ой, ну хватит. Конечно нет. Как будто я не знаю твое нежное, чувствительное сердце, которое готово привязаться к любому волчонку или птенчику. – Отец шагнул к нему. – И больше всего тебя злит то, что я все еще твой отец, и ничто этого не изменит. А знаешь, что больше всего злит меня?

Еще один шаг в его сторону. Теперь их отделяло друг от друга меньше метра.

– То, что я тоже люблю тебя всем своим черным сердцем. – Отец криво усмехнулся и сделал еще один шаг. – И я не хочу тебе смерти. Но кое-кто другой хочет ее больше всего на свете.

Последний шаг – теперь они стояли вплотную, и отец прибавил негромко, на ухо, будто кто-то еще мог услышать:

– Мое предсказание – чистая правда, и в нем не я тебя убиваю. Не ходи во дворец, послушай доброго совета.

– Ты знаешь, что это был за ветер? – тихо спросил Генри, глядя прямо перед собой, в блестящие доспехи на плече отца, в искаженное отражение собственного лица.

– Конечно.

– И знаешь, что за опасность там, во дворце?

– Знаю.

– Но мне не скажешь.

– Естественно. Все это тебя не касается. – Отец вдруг накрыл рукой что-то, висевшее у него на шее, Генри не успел разглядеть что.

– Я обещал скриплеру защитить тех людей, – пробормотал Генри, сам не зная зачем, и отец рассмеялся.

– О, это так в духе волшебных существ – брать с людей невыполнимые обещания. Вот кому здесь надо спасаться. – Отец взял Генри за подбородок, и тот не попытался вырваться. – Просто сделай, как я говорю. Нам с тобой незачем ссориться. Знаешь почему? Я могу сказать тебе и без всяких предсказаний: какое бы будущее ни наступило, я всегда буду рядом, всегда за твоим плечом. От этого ты никуда не сбежишь. Всегда будем ты и я. – Он вдруг прикоснулся губами к его лбу, и Генри вздрогнул.

А потом отец шагнул назад, подобрал шлем и вышел, закрыв за собой дверь. От неожиданности Генри не сразу сообразил, что дверь была не входная. Он запоздало рванул ее на себя – за ней оказалась гостиная.

Он осмотрел все углы – но она была совершенно, абсолютно пуста.

Генри рухнул на диван и какое-то время лежал, глядя в стену. Кошки запрыгнули вслед за ним, терлись о ноги, пытались устроиться под его рукой, и Генри вдруг почувствовал себя очень старым. От радости вчерашнего дня ничего не осталось.

Вокруг светлело. Время здесь будто шло быстрее, приближался рассвет. Может, остаться здесь насовсем? Наверняка тут есть какие-то запасы. Он ведь даже не проверил, что, собственно, есть в доме. И чтобы ни о чем не думать, он тяжело поднялся с дивана и приступил к исследованиям.

* * *

Получив в наследство дом волшебника, смутно надеешься найти в ящиках много чего интересного, вроде непобедимого оружия или, скажем, бесконечных запасов еды, но ящики были совершенно пусты – ничего, кроме кошачьего печенья. Генри попробовал одно и выплюнул – мерзкое на вкус, – но кошки тут же принялись за него, когда Генри высыпал остатки на пол.

Генри пришлось довольствоваться единственной находкой: на кресле в спальне он обнаружил длинную бледно-серую одежку с капюшоном, которую Сван называл халатом. Генри взял ее в руки. Тис обещал быть его наставником, обещал всегда помогать ему, а теперь он умер, и надеяться не на кого. Лучше всего сделать так, как велел отец. Отсидеться. Спасти свою жизнь. Отец прав: людям он больше не нужен. Генри еще раз посмотрел на халат в своих руках, а потом в странном порыве надел его. Тот оказался на удивление удобным, и пахло от него печеньем и чем-то уютным, как будто Тис все еще рядом.

– Давай не будь трусом, – пробормотал Генри себе под нос, представляя, что это старик говорит ему. – Сам знаешь, что надо сделать.

Отец думал, что он либо послушается его, либо назло ему пойдет во дворец, но ведь есть еще и третий вариант. Генри упал в кресло, сунув руки в огромные карманы, и понял, что они не пусты.

В одном оказался полосатый шарф и мятая, потертая тряпка, которая при ближайшем рассмотрении оказалась холщовой сумкой. Во втором была маленькая книжка в потрепанной черной обложке. Генри пролистал ее и разочарованно понял, что это просто сказки с картинками. Он без интереса сунул книгу обратно в карман – еще парочка историй о волшебстве, которые сейчас ничем не помогут.

А потом он еще раз посмотрел на шарф и сумку и внезапно понял странную вещь. Старик оставил ему ровно то, что нужно.

Генри медленно намотал шарф так, чтобы он закрывал половину лица, до глаз. Сильнее затянул пояс халата, надел капюшон и вышел в прихожую. Попробовал положить ларец с Сердцем в сумку – и даже не удивился, когда она подошла ровно по размеру.

Тис верил в него. Сван с Агатой верили в него. Он должен попытаться – хотя бы еще один раз. Потому что, если Сердце погаснет, значит, все было зря. Он перекинул сумку через плечо, открыл входную дверь и поглядел на плотную облачную пелену внизу, подсвеченную рыжим светом раннего дня.

Услышав низкий мяукающий звук, он обернулся. Кошки, все шесть, сели в ряд, одинаково глядя на него – так, будто ждали объяснений его ухода, и Генри, чувствуя себя ужасно глупо, спросил:

– Вы что, хотите со мной?

Они, конечно, не ответили, – как можно ждать от зверей чего-то другого? Тогда он сам поднял одну, шагнул к двери, но кошка зашипела, вывернулась и спрыгнула на пол. Не хотят.

И он махнул им рукой на прощание. Медленно выдохнул, решаясь, а потом закрыл глаза и шагнул вперед.

Глава 2

Принц на черном коне

Вернуться туда же, откуда сбежал, было безумием, но именно это Генри и сделал. Вот только когда туман вокруг рассеялся, он с трудом узнал место, где хотел оказаться. А точнее, то, что от него осталось.

Было уже светло – серое, пасмурное утро, – и одно стало ясно сразу: ветер побывал тут снова. Половина деревьев в эвкалиптовой роще были переломаны и лежали друг на друге, другие еще стояли, но с обвисшими, растрепанными листьями. А люди… Они не ушли на поиски более гостеприимного местечка, как предполагал Генри, – нет, все они были еще здесь и даже не обратили внимания, что кто-то появился из воздуха. Они были слишком заняты тем, что, кажется, пытались убить друг друга.

От неожиданности Генри даже не сразу понял, что происходит: сцепившись по двое, по трое, а иногда и целыми группами, люди пытались что-то вытащить друг у друга из рук и карманов.

– Отдай! – хрипел толстый мужчина, неуклюже пытаясь врезать второму ногой по колену.

– Моя! Не отдам! – Его соперник оказался половчее и, ударив толстяка локтем в живот, вывернулся и сбежал, но на него тут же налетел кто-то еще.

Листва мертвых деревьев пахла одуряюще, сонно – этот нежный печальный запах будто пытался всех успокоить, но куда там. Женщины с детьми, старики и уж совсем немощные, хоть и прятались в остатках эвкалиптовой рощи, но посматривали друг на друга так, что Генри сразу понял: они были бы не прочь присоединиться к битве.

– Говорите, у вас ее нет? – натянуто спросила одна женщина у другой.

– Нет. А у вас?

Они окинули друг друга тяжелыми, подозрительными взглядами, крепче прижав к себе младенцев.

– Я уверена, мой Джонни что-нибудь достанет. У нас ребенок, нам она больше нужна.

Тут Генри заметил неподалеку кудрявый затылок Олдуса Прайда, а рядом с ним – встрепанную темную косу Агаты и вихры Свана. Как будто дверь дома Тиса нарочно вывела Генри поближе к друзьям. И он, бесшумно перемахнув через поваленное дерево, приземлился рядом с ними. Все трое подскочили.

– Это я. – Генри стянул с лица шарф.

Он думал, что страх на их лицах сразу исчезнет. Но тот не исчез.

– Почему Освальд тебя спас? – тихо спросил Сван. – Он же плохой. Он наш враг, и…

– Генри, куда вы пропали? – перебил Олдус. – И поверьте, я никогда еще не задавал этот вопрос в таком буквальном смысле.

А Агата подняла записку, которую, видимо, заготовила к его возвращению:

«Ты что-то скрываешь от нас. Что-то важное».

И Генри понял, чего добивался отец своим впечатляющим появлением: теперь ему не верили даже друзья. А если он скажет: «Освальд – мой отец», они уж точно разочаруются в нем. И он промолчал. Надо было, наверное, что-то соврать, но он не умел. Все трое еще минуту подозрительно смотрели на него, а потом неуверенно улыбнулись. Так, будто изо всех сил пытались поверить в него снова.

– Ладно, – бросил Олдус. – Как видите, у нас тут есть и другие неприятности.

– Чья работа? – Генри кивнул на синяк у него под глазом.

– Моих же посланников. – Олдус выдавил смешок. – До них наконец дошло, что я вам все это время помогал. Они до сих пор думают, что вы – наш враг, а избранный где-то бродит. Я пытался им объяснить, но… – Он коснулся синяка.

Неподалеку раздался звук удара в сопровождении невероятно цветистой ругани, и Генри осторожно выглянул из укрытия. От взаимного уничтожения людей спасало только то, что они действительно не умели драться и в основном просто возили друг друга по земле.

– Ветер был страшный. Глупо звучит, но он будто злился. – Олдуса передернуло от воспоминаний. – Поломал деревья, унес всю мебель, все остатки еды, а потом исчез в одну секунду, и тучи тоже. Сами понимаете, как все перепугались. А дальше… – Он помолчал. – Помните, вначале Освальд раздавал монеты за то, чтобы люди выпили его подчиняющее зелье? А потом уже заманивать не надо было: люди так боялись смерти, что сразу соглашались. В общем, тут кто-то вспомнил, что у него есть монета, и все кинулись проверять карманы. Понимаете, нам всем с детства твердили, что каждый сам за себя. Я предложил им собрать все монеты и на них всем вместе начать новую жизнь.

– Кажется, им эта идея не понравилась. – Генри поморщился: рядом раздался такой звук, будто кем-то пытались проломить ствол дерева.

– Мягко сказано. Они мне чуть второй глаз не подбили.

И Генри наконец понял, что случилось. Люди вспомнили, что у половины из них есть старинная золотая монета, а у второй половины нет ничего. Это как голодным волкам сказать, что неподалеку есть свежая туша оленя, которую охраняют другие волки. Нельзя винить волков за то, что они попытаются отнять добычу у более везучих.

– Выберемся, бывало хуже, – пробормотал Олдус, провожая взглядом пролетевший мимо ботинок. – Мы как раз разрабатывали план, как невредимыми добраться до дворца. Тогда мое доброе имя будет восстановлено – король-то уже знает правду. Предлагаю не ждать, когда все успокоятся, а выдвинуться прямо сейчас. Вон с той стороны потише, туда и отступаем, давайте на счет три. Раз…

– Я попробую их разнять. Хоть кого-то. Просто вырублю, и пусть пока отдыхают. – Генри попытался вылезти из укрытия, но все трое схватили его за одежду.

– Стойте! Не хотел этого говорить, но если вас узнают… Мы вас не сможем спасти, – затараторил Олдус. – Пусть сами разбираются, не можем мы с ними всю жизнь нянчиться. Надо уходить. Скоро нас тут найдут, и тогда…

– Подождите. Еще минуту. Я что-нибудь придумаю, – пробормотал Генри, лихорадочно соображая, как можно разом утихомирить шестьсот человек. По всему выходило, что никак, и все четверо это понимали, но он все равно повторял: – Сейчас, подождите хоть немного.

Но в голове было пусто, и даже в самые тяжелые дни он не чувствовал себя таким беспомощным.

– Помочь нам может только чудо. Вот только ждать его откуда? – мрачно подвел итоги Сван, и Генри еще никогда не был так с ним согласен.

А потом чудо взяло и произошло.

Луч солнца прорвался сквозь тучи, залил рощу, и под этим слепящим светом вдруг раздался голос, такой звучный и громкий, что сразу разнесся по всей равнине:

– Остановитесь! Что вы творите, народ волшебного королевства?

От неожиданности все замерли, не донеся кулаки до лиц противников, и вытянули шеи, пытаясь разглядеть, кто заговорил с ними. Генри тоже посмотрел – и выдохнул сквозь сжатые зубы. Кто бы это ни был, он не хуже Освальда владел наукой «Как появиться так, чтобы у всех вокруг отвисла челюсть».

Посреди Пропастей застыл всадник на огромном черном коне, и Генри подумал: «Серьезно, он что, нарочно ждал, когда выйдет солнце?» Теперь оно блестело на его одежде, на волосах, даже на сапогах – будто он весь сиял. Над Пропастями повисла такая тишина, что Генри слышал, как перебираются с поломанных деревьев на здоровые мелкие животные, что жили в роще. А потом по толпе прошел вздох облегчения, и кто-то вдруг опустился на колени, прижался головой к земле. Остальные один за другим сделали то же самое – кроме Генри, который понятия не имел, зачем это нужно.

А всадник заговорил снова, и голос его волной накрыл всех вокруг:

– Встаньте, подданные. Я знаю, вам пришлось нелегко, но я во всем разберусь и позабочусь о вас. Ибо я – ваш будущий король и наследник трона.

Неподалеку от Генри женщина со стуком выпустила ветку дерева, которой оборонялась, и прижала руки к груди.

– Какой же он красивый! – выдохнула она, неуклюже поднимаясь с земли. – Так и думала!

Мужчина, у которого она минуту назад пыталась отнять монету, всхлипнул.

– Дождались! – простонал он, шумно вытирая нос рукавом и крепко держась за нагрудный карман. – Нашелся!

– Настоящий принц! С ума сойти! – ахнул Сван. – Никто у нас в деревне бы не поверил!

Принц подождал, пока все немного успокоятся, и двинулся вперед, в сторону рощи. Люди обступали его, несмело протягивали руки и прикасались к его ноге, стремени, боку лошади. Они почему-то не смотрели на этого человека прямо, будто чуть сгибались, чтобы взглянуть исподлобья, хотя зачем – Генри не понял.

– Мамочка моя. Я знал, что у короля есть сын, но никогда его не видел, – завороженно протянул Олдус. – Он же просто.… Как Великий Сивард на картинках. Повезет же нам со следующим королем. – Он вдруг споткнулся на полуслове, побагровел и втянул голову в плечи. – Сделайте вид, что последнюю фразу не слышали.

Теперь, когда принц подъехал ближе, Генри наконец его разглядел. Он был старше его самого всего на пару лет, но выглядел таким… «взрослым», подумал Генри. Сильным. Чисто одетым. На нем было что-то вроде мундира посланников, только с золотым позументом везде, где только можно. На поясе в блестящих ножнах с яркими камнями – Генри и не знал, что бывают такие яркие, – висел меч. Даже волосы у принца были невиданные – по цвету как песок, они сияли под солнцем и закрывали ему шею такой аккуратной золотой волной, что Генри невольно пощупал свои торчащие во все стороны спутанные патлы. Как он их так причесывает? Уму непостижимо. И Генри вдруг отпустило. Наконец хоть кто-то, кроме него, решит все проблемы.

Тут сквозь толпу нетвердо протолкнулся десяток парней, и Генри с трудом узнал в них общество силачей Пенгривилла: очевидно, им пришлось пережить суровую битву за монеты, хотя пытались они защитить свое добро или отнять чужое, было непонятно.

Они ударили себя кулаками в грудь и нестройным хором сказали:

– Приветствуем тебя! С тобой наша сила и наша доблесть!

Если бы Генри вот так поприветствовали, он был бы просто счастлив, но принц только кивнул: едва заметно, будто привык к такому.

– Приветствую и вас, народ сожженных деревень. Отдельно приветствую старейшин. – Принц слегка поклонился туда, где со счастливым видом сбились уже знакомые Генри старики. – Рад видеть вас всех в добром здравии.

– Смешно разговаривает, – беззлобно фыркнул Генри.

Ему нравился этот парень. Он выглядел как человек, которому можно доверять.

– Говорит, как юноша из хорошей семьи, – объяснил Олдус.

Генри хотел спросить, бывают ли плохие семьи, но Олдус уже начал выбираться из-за поваленного дерева.

Из другого укрытия тем временем с пристыженным видом вылезли посланники в разодранных мундирах; видимо, скрывались от тех, кто хотел проверить, нет ли у них монет. Они одновременно начали что-то говорить, но принц поднял руку, и они тут же замолчали.

– Я вижу, господа, вы под воздействием своих приключений позабыли устав. Докладывать должен ваш капитан. Где же он?

– Здесь! – завопил Олдус и, спотыкаясь о ветки, помчался к ним. Потом остановился, прокашлялся и совсем другим голосом сказал: – Прошу простить за весь этот беспорядок, ваше высочество. Причиной ему были суровые события.

Олдус опустился на одно колено, принц протянул ему свою руку в перчатке, и Олдус коротко тронул ее губами.

– Прощаю вас. Встаньте, господин Прайд. Мы не знакомы лично, но я слышал о вас много хорошего. Пойдемте, вы обо всем мне доложите в более спокойной обстановке. – Принц заговорил громче: – А вы, господа, подождите немного и не вздумайте драться. Помните: посланники все еще на страже закона и порядка.

Меньше всего ободранная компания посланников напоминала сейчас стражей порядка, но люди с готовностью поклонились и разошлись. По настороженным взглядам, которые они бросали друг на друга, сразу было ясно, что про монеты они не забыли и готовы продолжить, если придется, но угрожающие лица они теперь делали как-то вполсилы. Генри чувствовал их радость так же, как раньше чувствовал их гнев, – она захлестнула даже его. Зря все его пугали этим дворцом – парень приехал оттуда, а злым вовсе не выглядел. Может, все не так плохо. Да и Генри теперь свободен от своего обещания, люди-то уже в безопасности. И Сердце волшебства он может теперь отдать принцу, тот отвезет его во дворец, а там наверняка придумают, как сделать так, чтобы оно перестало гаснуть. А сам он не пойдет ни во дворец, ни к отцу. Начнет все сначала – где-нибудь далеко отсюда.

Тучи на небе расползались, будто солнце расталкивало их к краям неба, люди расселись на земле, подставив лица свету, – так мирно, будто это не они только что колотили друг друга. Принц неспешно ехал в глубь рощи, Олдус брел за ним, и Генри пришла в голову мысль.

– Ждите здесь. Пойду послушаю, – бросил он Агате и Свану. О них принц тоже позаботится: отыщет непутевого Хью, поймет, что случилось с Агатой. – Я скоро.

– Меня мама учила, что подслушивать неприлично! – выпалил Сван.

Генри только рукой махнул. Значения слова «прилично» он не понимал. Ему нужно было убедиться, что теперь все точно в порядке, – и он бесшумно двинулся вдогонку.

Олдус и принц остановились на поляне, окруженной крепкими, выстоявшими в бурю деревьями. Генри спрятался в пяти шагах от них, прислушиваясь.

– Как же хорошо, что вы приехали! Подумать только, сороки правда доставили письмо в срок! – взбудораженно начал Олдус. – Вы не представляете, что мы тут пережили! Хотя нет, что это я, конечно, представляете, вы же все уже прочли!

– Какое письмо? – нахмурился принц.

Генри думал, он хоть сейчас слезет с коня – неудобно же разговаривать с человеком, нависая над ним сверху, особенно когда ты такой высоченный, – но он не слез.

– Я описал все, что произошло, вашему отцу. А разве не он вас прислал?

Принц будто не слышал. Он замер, глядя в одну точку, будто лихорадочно пытался найти какое-то решение, и Генри одобрительно улыбнулся. Кажется, этот парень всерьез озабочен тем, как вытащить их из той ямы, в которой они оказались.

А Олдус, не дождавшись ответа, заговорил снова:

– Если ваше высочество соблаговолит выслушать мое мнение, я предлагаю вам для начала познакомиться с наследником Сиварда. Уверен, вы друг другу понравитесь – два юных героя на страже королевства, прекрасные лица новой эпохи! – Олдус смотрел на принца, запрокинув голову, но при этом все равно ухитрялся держать взгляд опущенным. – Но до того, как мы все отправимся во дворец, надо что-то решить насчет этих людей. Положение трудное, но я уверен, ваше высочество что-нибудь придумает, и…

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, капитан Прайд, – перебил принц. – Барс по какой-то причине избрал того, о ком все говорят. Разрушителя. Говорят, на вид он ужасен и исчез с Освальдом в языках пламени, хохоча и дыша огнем.

– Это большое преувеличение и не вполне правда, – прошелестел Олдус.

Генри не понимал, почему он так робеет перед этим парнем. Олдус ведь старше его лет на десять.

– И при этом вы, капитан посланников, на его стороне. Не находите это странным?

– Нет, ваше высочество. – Олдус прокашлялся, будто ему не хватало голоса, чтобы закончить фразу. – Как только вы его увидите, вы сразу все поймете. Юноша благороден, добр, у него золотое сердце. Да, злосчастный дар у него тоже есть, но я понимаю, почему Барс выбрал его. Не знаю, кто еще был бы способен на такое.

– То есть вы считаете, я был бы не способен? – задумчиво протянул принц.

– Нет, я не это имел в виду! – Олдус почему-то испугался и согнулся еще больше. – Нет, ваше высочество, конечно…

Принц спрыгнул с лошади – таким легким движением, что Генри даже позавидовал.

– А теперь послушайте меня, – негромко сказал он. – Меня не волнует, какое там сердце у этого выродка. Единственное сердце, которое меня интересует, это Сердце волшебства. Оно у него, верно? И вы мне поможете его получить.

Генри крепче прижался щекой к дереву. Разговор принимал какое-то нехорошее направление.

– Вы все не так поняли, если бы вы просто выслушали… – опять начал Олдус, но так тихо, что Генри и сам едва разобрал слова.

А принц вдруг засмеялся – сухим, неприятным смехом, и у Генри упало сердце. Он вдруг совершенно ясно понял: этот человек им не поможет.

– Вы забываетесь, капитан Прайд. Я вас позвал сюда не для того, чтобы выслушивать чушь про чудовище, которое вдруг оказалось героем. Так не бывает. – Принц коротко облизнул губы. – А теперь будьте добры, приведите его сюда.

– Зачем? – уронил Олдус, будто разом забыв все вежливые слова.

Принц окатил его таким взглядом, что Генри сжался. Он даже не представлял, насколько злость может изуродовать такое красивое лицо.

– Затем, что я хочу убить его, – отрезал принц. Олдус наконец-то посмотрел ему в глаза, и по его дернувшемуся рту Генри сразу понял: ему не понравилось то, что он увидел. – Сделать то, чего все от меня ждут. Я понимаю, что силой его не выманить, но хитростью… Соврите ему что угодно, но чтобы через пять минут он и Сердце волшебства были здесь. По глазам вижу, вы знаете, где он. А когда я с ним расправлюсь, вы, я и посланники поедем во дворец и отвезем Сердце моему отцу.

– А люди? – еле слышно спросил Олдус.

– Перед отъездом я им скажу, что помощь уже в пути.

– Но никакой помощи не будет, верно?

– Ну конечно нет! Вы что, ребенок? – Принц поморщился. – Пусть делают что хотят. Таких грязных крестьян у нас в королевстве тысячи, мне что, за каждого переживать?

– Но ваше высочество! Они же перебьют друг друга!

– Значит, у нас будет одной проблемой меньше, разве нет? А теперь ведите сюда этого нелюдя. – Принц нетерпеливо махнул рукой. – И если не исполните мое повеление, пеняйте на себя. В моей власти сделать так, чтобы вы потеряли свою должность или даже отправились в Цитадель. А у вас ведь семья.

– Король все знает. Знает, что Генри для нас сделал. Он прочтет мое письмо и…

– Письмо? Вы выдумали все, что там написали, капитан. Посланники подтвердят, что вы, кажется, тронулись умом. Они теперь против вас, не забыли? На вашей стороне никого нет.

Олдус вскинул голову.

– Есть. Агата вам подтвердит, что Генри – не чудовище.

– Агата? – На лице принца проступило растерянное, почти детское выражение. – Агата Джонсон? Дочь покойного хранителя казны? Она жива?

– Да, ваше высочество. – Голос у Олдуса окреп. – Она помогала избранному и расскажет вам, что… Правда, она не может говорить, мы не знаем почему. Но она доступными ей средствами объяснит…

– Она девчонка, – фыркнул принц. – Кто вообще слушает женщин? Тем более немых.

– Постойте! Есть еще юноша по имени Сван. Сын старейшины одной северной деревни. Он, правда, не слишком сообразительный, но он вам объяснит, что Генри…

– И это все? Вы, беглянка и какой-то деревенский олух? Я смотрю, ваш нелюдь набрал себе отличных помощников. Можете идти.

Олдус опустил голову, но не сдвинулся с места, и принц уже открыл рот, чтобы повторить приказ, но вдруг насторожился.

– Он здесь, верно? – протянул он. – Слушает нас.

– Нет, ваше высочество, он не…

Но принц про него будто забыл. Он положил ладонь на рукоять меча, оглядываясь, как охотник, который вышел на след дичи.

– А ну выходи! Я знаю: ты здесь! – Принц вглядывался в лес, но взгляд его скользил мимо места, где лежал Генри: уж что-что, а прятаться тот умел. – Сразимся по-честному, чудовище. Или боишься? Ну, трусливый зверь, выходи! Давай разберемся, кто тут герой.

Генри даже не двинулся – на глупые подначки он не велся. Если бы на месте принца был отец, он приставил бы меч к горлу Олдуса Прайда, и Генри сразу вышел бы и сделал все, что ему скажут. Но принцу это даже в голову не пришло, и Генри холодно подумал: «Не такой уж ты страшный, каким хочешь казаться».

Принц еще с минуту оглядывался, а потом выдохнул и разжал руку на мече.

– Приведите его. В глубине души вы и сами понимаете, что нельзя доверять тому, кто родился ущербным. Вы хоть немного, но боитесь его. И поэтому сделаете то, что я вам сказал. Верно? – Он улыбнулся, и Генри мучительно захотелось врезать кулаком по этому самодовольному лицу.

Олдуса, возможно, такое желание тоже посетило. Еще минуту он смотрел на принца в упор, а потом опустил голову.

– Слушаюсь, ваше высочество, – тихо сказал он.

Принц вытянул вперед руку, и Олдус, опустившись на колено, приложился к ней губами. А потом встал и побрел прочь, сгорбившись, будто собственный позвоночник весил теперь в три раза больше.

Генри двинулся следом. Подождал, пока Олдус, вяло раздвигая перед собой ветки, отойдет подальше, и вырос прямо перед ним. Минуту они стояли, глядя друг на друга, и у Олдуса был такой затравленный, обреченный вид, будто он думал, что Генри сейчас на него бросится.

– Вы слышали, – наконец сказал он, и это был не вопрос.

– Ну так исполняйте. Ведите меня к нему, пусть отхватит мне башку своим мечом. – Генри не собирался злиться, но все равно разозлился.

– Такого вы обо мне мнения? – Олдус бледно усмехнулся и шагнул ближе. – Генри, слушайте меня внимательно. – Он оглянулся. За деревьями вдалеке виднелся ярко-зеленый мундир. Принц ждал. – Это ведь Сердце волшебства у вас в сумке? Не представляю, где вы его прятали до этого, но сейчас не выпускайте из рук. Нам с вами надо идти во дворец и добраться туда раньше его высочества.

– Не выйдет, он верхом. А вас накажут, забыли?

– Что уж теперь, верно? Вас надо спасать любой ценой. Главное – попасть во дворец, а там король нам поможет.

Он сказал это так неуверенно, что до Генри кое-что дошло.

– Вы ведь плохо знаете короля, так?

– Я его видел куда чаще, чем остальные его подданные. Целых три раза. Но обычно предметы из казармы посланников, все, что мы собрали, просто забирают и…

– Олдус, мне неважно, поверит король в мои подвиги или нет. Я не пойду во дворец.

– Что?! А как же почести?

– Наплевать на почести. Мне нельзя во дворец. Нет времени объяснять. – Генри вдруг понял, что заговорил точно как скриплеры, и едва не засмеялся.

Конечно, немного почестей ему бы не помешало, но он еще ночью понял, что люди никогда не будут восхищаться таким, как он, а отец всегда говорил ему, что только дураки дважды оплакивают одну потерю. Пора было действовать дальше. Генри посмотрел туда, где виднелся мундир принца. Потом туда, откуда разносился гомон голосов.

– Они поверили, что он о них позаботится. Он же обещал!

– Ох, Генри, какое же вы бесхитростное создание. То были просто слова. Люди дают обещания, а потом нарушают.

Добро пожаловать в реальную жизнь.

– Что-то мне не нравится такая жизнь, – пробормотал Генри.

Он вдруг понял, что надо делать. Главное – принять решение, а потом уже не так страшно. Он подошел к Олдусу – тот вздрогнул так, будто ждал, что его укусят. Генри вздохнул и вытащил у него из кармана мятый лист бумаги, походную чернильницу и перо. Сел на землю, нацарапал записку, подул на нее, чтобы быстрее высохла, и стащил с плеча Олдуса лук и колчан со стрелами – все посланники по-прежнему носили их с собой.

– Что вы делаете? – растерялся Олдус.

– То, что нужно.

Генри спрятался за большое дерево – отсюда принца было неплохо видно в прореху между ветками. А потом натянул тетиву и прицелился.

– Генри, не надо! Вы же не такой, что вы де… – перепуганно начал Олдус.

Но Генри уже отпустил стрелу. Олдус сдавленно охнул. Генри мрачно улыбнулся: он видел, как принц подскочил, когда стрела врезалась в дерево прямо у него над головой. Принц пугливо огляделся, но, конечно, никого не увидел. И тогда он вытащил стрелу и медленно снял с нее записку. Прочел ее, скомкал и еще минуту стоял, глядя прямо перед собой. А потом сел на коня. Олдус у Генри за плечом, кажется, не дышал, и Генри, крепко взяв его за локоть, потянул за собой.

Принц выехал из рощи туда, где ждали люди, и своим прекрасным звучным голосом, на который Генри больше не собирался покупаться, сказал:

– Народ волшебного королевства! Я готов объявить свою волю.

Все, как по команде, вскочили, и Генри со смутной завистью подумал: «Все-таки совсем неплохо, когда люди готовы слушать каждое твое слово».

– Поднимите руку те, у кого есть золотая монета.

Почти половина людей вскинула руки вверх, опасливо косясь на соседей.

– А теперь разделитесь на четыре равные группы и встаньте передо мной.

Те с готовностью исполнили приказ – кажется, все были рады оказаться в компании таких же богатых счастливчиков, как они сами.

– К востоку отсюда есть две деревни, к северу – еще две. Каждая группа пойдет в своем направлении. Дойдя до деревни, купите себе право на ночлег и пропитание и наймитесь работниками. Монет вам надолго хватит. Я напишу для каждой группы послание о том, что помогать вам – личное распоряжение его высочества. Передадите его старейшинам деревни, они не посмеют вам отказать. Все вы знаете главный закон королевства: каждый за себя. Отныне вы сами отвечаете за свою судьбу.

Счастливчики с монетами переглянулись. Кажется, это показалось им не таким уж плохим решением: так они хотя бы окажутся подальше от невезучих, которым монет не досталось.

– Если этого хочет наследник Сиварда, да будет так, – важно сказал один из стариков.

– Да, – уронил принц с непонятным выражением. – Кажется, именно этого он и хочет.

И все поклонились до земли, глядя на него так, будто увидели чудо. Принц отрывисто кивнул им, достал из сумки, перекинутой через седло коня, бумагу и чернила и быстро нацарапал четыре записки. Пальцы у него подрагивали, и Генри усмехнулся. Очевидно, за то время, пока стрела летела в его сторону, он успел пережить несколько незабываемых секунд.

Группа, состоявшая из тех, кто спал когда-то в Башне загадок, держалась отдельно – Генри сразу узнал их по старинной, полуистлевшей одежде. Но принц, кажется, даже не заметил в их виде ничего странного. Он раздал записки, и люди торопливо отправились в путь, постоянно оглядываясь, будто думали, что остальные сейчас бросятся им вдогонку и отнимут монеты. Остальные, кажется, были не прочь так и сделать, но присутствие принца их явно останавливало. А принц подождал, пока счастливчики отойдут подальше, и обернулся к оставшимся.

– Остальные пойдут со мной в столицу. Путь неблизкий, не меньше двух дней, но на месте я вам помогу найти работу, чтобы добывать пропитание для себя и своих близких.

Люди застучали ладонями, влюбленно глядя на него, и Генри почувствовал новый укол зависти.

– Что вы ему написали? – завороженно спросил Олдус за его плечом.

– Что я – тот, кого он ищет. Нагнал страху, – пожал плечами Генри. – Сказал, пусть поможет людям, и, когда все они будут в безопасности, я отдам ему Сердце волшебства. Дал ему полчаса, чтобы придумать что-нибудь. Он уложился в пять минут. Он ведь не дурак, а? – Генри помолчал. – Я написал кое-что еще, второе условие. Чтобы вас не наказывали. Идите. Скоро будете дома. И присмотрите за Агатой и Сваном.

– А вы? – поперхнулся Олдус.

– Буду держаться поблизости. Следить, как он держит слово. Не ищите меня, ясно? Мне легче одному. Разберусь, – с большей уверенностью, чем чувствовал, сказал Генри.

А потом вспомнил жест скриплера и хлопнул Олдуса по плечу. Кажется, это он запомнил верно: Олдус не отшатнулся, даже не вздрогнул, и на его лице появилось странное выражение, слепленное разом из удивления и стыда. Он открыл рот с таким видом, будто собирался произнести длинную речь, а потом закрыл его обратно, коротко поклонился и ушел не оглядываясь.

Генри следил из укрытия, как Олдус привел к принцу Агату и Свана, который держался у нее за спиной, двумя руками вцепившись ей в локоть.

– Сказать, что ты прекрасно выглядишь, было бы преувеличением, – сказал принц. Агата мрачно приподняла одну бровь, и принц вдруг рассмеялся. Генри даже не думал, что он это умеет. – Но в остальном ты все та же. Я рад, что ты жива.

– Хотите, я вам за нее расскажу про наши приключения? Могу даже в стихах, – прошелестел у нее за спиной Сван, глядя себе под ноги.

– Олдус, проследите за Агатой, чтобы опять не сбежала, – уронил принц, брезгливо глядя на висящую лохмотьями куртку Свана.

А потом развернул коня и поехал прочь. Посланники старались держаться поближе к нему, как выводок птенцов, спешащий за матерью. На Олдуса они посматривали мрачнее некуда, но сказать ничего не решались.

– Ребята, а ну веселее! – бодро крикнула старушка в красном полушубке. – Давайте-ка усладим пением слух нашего драгоценного героя! Раз-два! Когда герой вернется, все будет хорошо! Но сколько ждать придется, не знаем мы еще!

Судя по лицу обернувшегося принца, он бы явно предпочел, чтобы его слух не услаждали. Но что бы он ни хотел сказать по этому поводу, его слова потонули в трех сотнях других голосов.

– Весна придет, мы знаем, зиме сырой взамен! И смирно ожидаем мы этих перемен!

– Эту знаменитую песенку придумали не так давно, так что до песен предков ей далеко, – громко сказал Олдус, прежде чем со всеми затянуть второй куплет. Как будто знал, что Генри его слышит.

Голоса грохотали так, что чуть земля не дрожала. Генри был единственным, кто не знал слов, и на секунду он представил то, чего никогда не будет: что люди поют все это ему. А потом молча затесался в толпу, повыше натянув шарф и прижимая к себе сумку, в которой ровно, успокаивающе билось Сердце – в том же ритме, что его собственное.

* * *

Широкая утоптанная дорога вела на восток – сначала по пустынной равнине, потом – через перелески, которые скоро превратились в настоящую чащу. С каждым часом становилось все холоднее, здесь уже ничто не напоминало о теплых просторах Пропастей. Вскоре стихли и песни, и голоса. Люди брели вперед молча, спотыкаясь о собственные ноги. Иногда то тут, то там начинал плакать ребенок, и другие дети подхватывали плач – как волчата, которые начинают выть, если завыл хоть один.

Под вечер все валились от усталости, даже принц едва не падал со своего тяжело бредущего коня. Наконец, когда скупое, бледное солнце опустилось за лес, принц остановился.

– Привал, – объявил он. – Можете спать до утра. Еды нет, но знайте: я голодаю с вами.

– Какой же он милый, – прошептала какая-то женщина рядом с Генри.

В этом лесу снег еще не сошел до конца, земля была размокшая, влажная, кое-где торчали вялые клочья прошлогодней травы, за которую тут же принялся конь. Люди насобирали веток и попытались развести костры, но, конечно, ничего у них не вышло. Генри какое-то время наблюдал за их беспомощными усилиями, а потом не выдержал, нарвал коры с березы, подошел к ближайшей семье и, забрав у растерянного отца семейства огниво, молча показал им, как разводить костер, если дрова сырые.

Остальные теперь посматривали на единственного обладателя костра довольно угрюмо, но даже не попытались спросить, как он это сделал, так что Генри пришлось самому подойти и под остолбеневшими взглядами развести еще четыре костра, прежде чем люди хоть как-то поняли, что от них требуется.

– Смотри, милая, какой странный парень, – услышал Генри у себя за спиной. – Нет бы развести для себя костер и сидеть спокойно! Так нет, ходит и другим помогает.

– Да и лицо не показывает, – ответил женский голос. – Подозрительно как-то.

Генри, который собирался развести еще один костер, тут же раздумал. Ему ужасно хотелось есть, и тут он вспомнил, что на плече у него до сих пор болтается лук Олдуса Прайда. Стрел, правда, почти не осталось. Генри подобрался к тому месту, где сидели посланники, беспрепятственно стащил три колчана стрел – все равно они, кажется, на охоту не собирались – и отправился в лес.

Здесь была весна, прохладная, ранняя. Кое-где на деревьях уже набухли туго скрученные листья, пласты нерастаявшего снега мокро блестели. На первый взгляд казалось, что в лесу совершенно пусто, но Генри прекрасно знал, что это не так: ночь была еще не поздняя, кто-нибудь да найдется. За следующую пару часов он выследил пять куропаток, но, видимо, последние дни слишком его вымотали, – устал он при этом так, что едва мог идти.

Когда он вернулся к людям, почти все они сидели, хмуро глядя в огонь, – голод им не давал заснуть или страх перед темным лесом, Генри не знал. Он выбрал пять семей, которые выглядели хуже остальных, и, подобравшись к ним из темноты, оставил рядом с ними по куропатке – разговаривать ему не хотелось. Вскоре по лесу разнеслись радостные вопли тех, кто нашел у себя под боком еду. Люди начали ощипывать птиц и жарить их на огне, и вскоре по лесу поплыл запах горячего мяса.

Генри развел костер поодаль от остальных и сел, протянув руки к огню. Он так устал, что даже голода больше не чувствовал, но спать, когда вокруг столько людей, было слишком опасно.

Сквозь спутанные голые ветки он видел, что у костра посланников все уже заснули, – все, кроме принца. Тот ворочался так, будто никогда не спал на земле, потом садился снова, опять пытался лечь – и вздрагивал, когда в лесу начинали подвывать волки. Как будто не знал, что волки не выйдут к огню и сотням людей.

Генри презрительно фыркнул, сунул руки в карманы, пытаясь согреться, – и нащупал книгу Тиса. Вот что поможет ему не спать. Он медленно пролистал ее всю, подолгу разглядывая каждый разноцветный рисунок, и так увлекся, что слишком поздно услышал: кто-то идет.

Он вскинул голову и замер. Принц остановился прямо перед ним, навис сверху, как скала. На секунду Генри показалось, что принц как-то догадался, кто он, но тот заговорил совсем о другом.

– Книга? Дай ее мне. Хочу посмотреть. – Принц протянул ладонь с таким видом, будто Генри обязан тут же положить на нее книгу.

Так, наверное, и надо было сделать, но Генри только крепче сжал книгу.

– Ты ведь знаешь, кто я такой? – сердито спросил принц. – Как ты смеешь не слушаться приказа?

Генри продолжал смотреть на него тем взглядом, которым при встрече с дикими зверями показывал, что он их не боится.

– Да и вообще ты должен встать и поклониться. – Принц сложил руки на груди. – И смотреть не прямо на меня, а вниз.

– Больше ничего не должен? – не выдержал Генри и запоздало пожалел, что открыл рот.

Лицо у принца вытянулось, будто он случайно проглотил живую лягушку.

– Ты плохо знаешь свое место.

«Молчи, – сказал себе Генри. – Не открывай рот». Не помогло.

– Сейчас оно тут. И я на него сел, чтоб побыть одному. С чего мне передумать?

Выражение на лице принца стало почти забавным, и Генри почувствовал мстительное удовольствие.

– Хочешь книгу забрать? – продолжил он. Инстинкт самосохранения уже вопил во весь голос, но Генри его не слушал. – Так попробуй, отними.

Принц завертел головой – видимо, проверял, насколько далеко посланники. Генри мысленно застонал и схватился за голову, но вслух сказал:

– А без помощников не справишься?

Принц открыл рот – да так и не закрыл, словно удивление пересилило даже гнев.

– Ты должен называть меня «ваше высочество», – наконец выдавил он.

– Как скажешь, ваше высочество.

– И на «вы», наглец. – Принц наклонился и стянул с его лица шарф. Генри стерпел. Он был слишком занят тем, что пытался прикусить себе язык. – Кто ты вообще такой?

– Никто, – быстро ответил Генри.

– Вот именно. А теперь дай мне книгу.

Генри не двинулся, и принц, жадно поглядывая на книгу, вдруг поменял выражение лица на покровительственно-добродушное:

– Не спится, а книга всегда помогает скоротать время. Я прочел все книги во дворце, но вдруг у тебя та, которой я не знаю? Мне любопытно.

– Я что, должен на это сказать: «О, ну тогда, пожалуйста, бери»?

Выражение доброты и спокойствия удержалось на лице у принца с трудом.

– Книга – редкий предмет. И откуда она у такого оборванца? Может, ты ее украл. За это можно и в Цитадель отправиться. Но если ты дашь мне ее посмотреть, я не скажу посланникам, – мягко сказал принц, и Генри фыркнул. – Что ты уперся? Ты наверняка даже читать не умеешь! Дай мне книгу.

– Нет.

– А если я тебе дам пять лесных орехов?

– Кто-то говорил, что голодает с нами.

Принц весь пошел красными пятнами.

– Я наследник трона. Я не могу загибаться со всеми грязными… – Он вдруг будто остановил себя, через силу улыбнулся и сунул орехи обратно в карман. – Я тебе приказываю именем короля.

– Не действует.

– Дай, пожалуйста, посмотреть, – с усилием произнес принц. – Я верну.

Генри поднял брови:

– Нет, тоже не работает.

– Ну все, ты напросился. – Принц резко наклонился и дернул книгу к себе.

Генри рывком поднялся на ноги, но книгу не выпустил. Минуту каждый тянул книгу к себе, а потом принц свободной рукой толкнул Генри в грудь с такой силой, что тот отлетел и, потеряв равновесие, растянулся на земле. Принц торжествующе улыбнулся и открыл книгу. Поле боя осталось за ним.

Генри отполз назад и снова прислонился спиной к дереву. До него только сейчас дошло, насколько он ослабел от голода. Если на него нападут, не сможет даже отбиться. Он был так занят этими размышлениями, что не сразу заметил, как у принца изменилось лицо.

Тот смотрел в книгу остановившимся взглядом, медленно переворачивая страницы.

– Где ты ее взял? – ледяным голосом спросил принц.

– Дома, – буркнул Генри.

– Врешь, мерзавец, – отрывисто проговорил принц. – Такая же была у нас с братом в детстве. Вот тут выпадает страница, именно там, где я помню. Мы вечно дрались за эту книгу, я хотел читать, а он картинки разглядывать. – Принц говорил так, будто только что вспомнил что-то давно забытое. – Я был сильнее, но книга вечно доставалась ему, потому что он сразу начинал… Но вот этого там не было.

Принц уставился на последнюю страницу, а потом с неподвижным лицом опустился на колено напротив Генри и ткнул ему в лицо открытую книгу. На внутренней части обложки было криво, небрежно написано:

Глазам не верь, они солгут,

И то, что прежде знал, забудь:

Четыре мастера придут

И пятому проложат путь.

– Ты написал? – чуть не впечатывая книгу ему в нос, спросил принц.

Генри покачал головой. Принц прожег его очередным мрачным взглядом, но как-то вполсилы, будто был слишком занят собственными мыслями.

– Эти стихи – как будто продолжение тех, которые… Ты бывал во дворце? Да нет, не может быть. – Он провел рукой по лбу и встал. – Кто-то из твоих родичей просто с ума сходил по сказке о потерянной короне, вот и выдумал глупый стишок, который ничего не значит. Ладно, мы с этим разберемся.

Он положил книгу себе в карман – и Генри задохнулся от гнева. Надо было драться, отнять книгу, это ведь все, что осталось ему от Тиса, но он вдруг понял, что действительно не может встать, и просто схватил принца за ногу.

– Отдай, – выдавил он, но принц только дернул ногой, и он разжал пальцы.

Генри сгорбился, будто все, что произошло за последние недели, разом навалилось на него. Он держался, он пытался быть сильным, как учил отец, он все сделал, а теперь… Почему-то эта книга была последней каплей. Он чувствовал, что задыхается, будто воздух царапал ему легкие. Все силы уходили на то, чтобы выровнять дыхание, и до него слишком поздно дошло, что щеки стали мокрыми. Генри опустил голову ниже. Он ждал, когда принц уберется, – ничего, тогда он просто умоется снегом, и все пройдет, – но тот по-прежнему стоял рядом. Сейчас начнет насмехаться или ударит его, со слабыми только так и поступают, и Генри зло вытер рукавом глаза, отворачиваясь.

– Серьезно? – вдруг сказал принц каким-то новым голосом. – Эй. Нет. Хватит. Прекрати. Вот, бери.

И перед носом у него появилась книга. Генри неверяще посмотрел на нее, потом быстро вытянул руку и дернул книгу к себе. Он думал, это какой-то хитрый прием, но принц легко разжал пальцы и сел на толстый корень соседнего дерева, будто тоже разом устал.

– Вот так он драку и выигрывал, – уронил он.

У него было странное выражение лица – как будто ему больно, хотя Генри его даже не ударил. Генри открыл рот, но так и не издал ни звука. Он понятия не имел, что положено в таких случаях говорить, – и, конечно, опять все сделает не так, лучше уж не начинать.

– Что это вообще за сказка о потерянной короне? – спросил он, просто чтобы не молчать, и вытер нос. – В книжке такой нет.

Принц уставился на него так, будто Генри сказал глупость.

– Конечно нет. Это ведь было после потери Сердца, когда люди уже разучились писать книги. Только не говори, что не знаешь эту историю. Ты что, с дальнего севера?

– Что за сказка?

– Ну ты и наглый. Наследник трона не обязан ничего рассказывать простому смертному, – надменно сказал принц, потирая руки от холода. – Ладно, слушай. Не знаю, правда это или нет, но говорят, что до Освальда все короли, как один, были великими, щедрыми и добрыми, и народ души в них не чаял. Они были…

– Как вот этот? – Генри ткнул в картинку из книги: человек стоит на балконе дворца, приветственно раскинув руки, а внизу, на площади, море счастливых лиц, разноцветная одежда, и все смеются и хлопают в ладоши.

– Да, точно такой, – кивнул принц, и Генри вдруг совершенно ясно понял: вот это и есть его нормальный голос. – Это король древности, он же в короне.

– Короли что, носили вот эту золотую шапку с дырой целыми днями? – Генри провел пальцем по витому золотому ободу на голове нарисованного человека.

– В сказках говорится, она легкая, как перышко, и всегда холодная. Это творение великих мастеров. Когда она исчезла, люди пытались выковать новую, но куда там. Получалась тяжелая и уродливая, долго ее на голове не продержишь, так что их уже давно не носят.

– А куда делась та?

– Серьезно?

– Не тяни. Рассказывай.

– Ладно. Король Ингвар – тот, что сменил злого Освальда, – после потери Сердца пытался спасти королевство от нищеты. Убедить людей, что даже без даров они на многое способны. А помогал ему в этом Алфорд – добрый волшебник, которого еще называли отцом мастеров. Но после смерти Ингвара на трон взошел его сын, злой и жадный Морган.

Принц говорил, даже не запинаясь, будто каждое слово знал наизусть.

– Морган первым велел королевским посланникам скупать предметы, сделанные даровитыми мастерами прошлого, и накопил столько добра, что перестал спать ночами. Ему все казалось, что люди заберутся к нему и украдут его ценности. И тогда он повелел навсегда закрыть главные ворота, ведущие во дворец, – а раньше через них мог пройти любой желающий.

Принц откинулся спиной на ствол дерева, глядя на черное, без единой звезды небо так, будто видел там что-то другое, что-то из своего воображения.

– Теперь во дворец можно было попасть только через тоннели в крепостной стене, которые днем и ночью стерегла охрана. И тогда волшебник Алфорд рассердился. Он сказал королю: «Ты недостоин править, и я накажу тебя». Щелкнул пальцами, и в ту же секунду корона исчезла с головы короля. И Алфорд вскричал: «Я спрятал ее прямо здесь, в стенах дворца. Найти ее легко, но это под силу лишь тому, у кого сердце истинного государя».

– И как, Морган ее нашел?

– Конечно нет. Но с тех пор все пытались ее отыскать. В легенде ведь не сказано, что корону может надеть только тот, кто уже правит. Тот, у кого сердце короля, надев ее, станет новым законным правителем, основателем династии великих королей будущего. И тогда наступят времена благоденствия.

– А Алфорд никому не помогал искать?

– Его тоже с тех пор никто не видел. Видимо, он так разозлился на людей, что больше не показывался, как ни звали. Да и мастеров, которым он помогал раньше, больше не было.

– Он был волшебником? – задумчиво протянул Генри. – Как Тис?

– Сказочный дед с лечебными кошками? Да, точно. Ну хоть про кого-то ты слышал.

– Значит, Тис и Алфорд точно были знакомы.

– Конечно были. При чем тут это?

Генри мысленно произнес: «Книгу я нашел в кармане халата погибшего Тиса, так что, может, в ней и правда подсказка, как искать эту вашу корону», – но понял, что лучше промолчать.

– Ты говорил, этот стишок похож на какой-то другой, – сказал он вместо этого.

– На одной из стен во дворце есть надпись. Там четыре строчки, очень похожие на эти. – Принц медленно выдохнул. – Иногда я думаю, может, и не было никакой короны.

– Раз Сердце не сказка, значит, и она тоже.

Эти слова, кажется, напомнили принцу о чем-то неприятном. Он резко встал, расправил мундир и оглянулся туда, где спали посланники, – будто боялся, что они застанут его здесь. Но там было тихо, даже костер погас, и принц обернулся к Генри.

– Ты видел его? – отрывисто спросил он. – Разрушителя? – Генри не ответил, и он заговорил снова: – Не сиди тут один, иди ближе к остальным. Наверное, это он рыщет в темноте. Слышишь вой?

– Это волки. Два самца и самка. Просто общаются.

– Он где-то рядом, – не слушая его, сказал принц, и лицо у него опять стало жестким, будто вырубленным из камня. – Посланники говорят, он мог затесаться среди нас, но я не верю. Говорят, у него клыки, и дышит он огнем. Такого бы сразу заметили. – Он сжал руку на мече. – Но будь он хоть непобедимый зверь, однажды я убью его.

– Удачи, – не выдержал Генри, а потом, просто в благодарность за историю, прибавил: – Эй. Я охотник. Я чувствую опасность. Нет никакого чудовища, это просто волки. Они не тронут, если сам не тронешь. Тут безопасно, ты можешь спать.

Принц приоткрыл рот и хотел, судя по лицу, сказать: «Не лезь со своими советами», – но потом развернулся и молча пошел обратно к посланникам. Генри видел, как он вскинулся, когда волки завыли громче, а потом растянулся у тлеющего костра и уснул.

Генри натянул шарф на лицо, сполз ниже по стволу дерева и закрыл глаза. Слова сказки раскачивались у него в голове, как деревья под ветром, – и он сам не заметил, как заснул.

Ему снилась корона. Золотой обод, легкий и прохладный, падает ему прямо в руки, и он надевает его, просто чтобы понять, каково это – всем нравиться. Он раскидывает руки, и все приветствуют его, хлопают в ладоши, все счастливы его видеть, и сквозь сон он вдруг тоже почувствовал себя совершенно счастливым.

Глава 3

Добро пожаловать во дворец

Генри открыл глаза оттого, что свет коснулся лица. Он резко сел, но оказалось, что волноваться нечего. Восход солнца разбудил всех разом: обрушился на промерзший лес, вспыхнул на остатках льда и снега. Люди повсюду зевали, потягивались, даже посланники с утра выглядели безобидными: мирно рвали бересту и собирали ветки. Принц стоял, морщась и поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, будто во сне отлежал шею.

Когда люди отогрелись у костров и голод стал волновать их явно больше, чем холод, принц влез на лошадь и едва не свалился обратно, потирая бока и спину. Но зато речь он произнес кратко и по делу.

– Чем скорее выйдем, тем быстрее дойдем, – севшим голосом сказал он, явно стараясь не зевать.

Пять минут спустя все уже выбрались из леса на дорогу, преданно глядя на изрядно потрепанного принца. Генри вдруг заметил, что мундир у него шикарный, но явно очень старый. Может, во дворце это был особый шик – носить одежду, сделанную даровитыми предками, но после ночевки на земле у мундира предательски отрывался рукав и три пуговицы. Принц так старательно прилаживал плащ, чтобы скрыть это, что Генри фыркнул – какие странные вещи иногда заботят людей!

Несмотря на голод, все шагали бодрее, чем вчера, – то ли оттого, что вышло солнце, то ли потому, что прошел слух: если поторопятся, до дворца доберутся уже к вечеру. Посланники тоже заметно встряхнулись, начали улыбаться; им явно не терпелось попасть домой.

Когда закончился лес, вместе с ним оборвалась и утоптанная тропа – дальше тянулась дорога, выложенная гладкими светлыми камнями. Рядом на столбе был указатель с выцветшей, еле различимой надписью: «Добро пожаловать на королевскую дорогу. До дворца три тысячи шагов». Надпись была встречена одобрительным свистом.

Все менялось на глазах: равнина превращалась в горы, между которыми вдруг проглядывали то озера, то рощи деревьев, усеянных мелкими цветами, но без единого листка. Даже птицы здесь были невиданные – длинноногие, с белыми крыльями и черными носами, они собирались стаями у озер, ловили рыбу и обменивались веселыми криками, похожими на кваканье лягушек.

– Мама, цапля! Как в книжках! – восторженно верещала девочка неподалеку от Генри и тянула мать за юбку. – Можно, я поглажу?

– Вряд ли, детка, – рассеянно ответила мать и повернулась к соседке. – Надо же! Цапля, королевская птица! Я думала, их и на свете не бывает. Теперь-то ясно, что скоро дойдем!

К тому времени, как на дороге появился указатель «Добро пожаловать в столицу», солнце уже начало клониться к закату. После указателя все изменилось снова – вокруг начали попадаться дома.

– Каменные! – завороженно вздыхали повсюду.

– Старинные, – хвастливо пояснил Олдус. Он подал голос, кажется, впервые с тех пор, как они ушли от Пропастей.

Люди вертели головами, провожая восхищенным взглядом каждый дом, но местные жители их хорошего настроения явно не разделяли. Теперь белую дорогу постоянно пересекали другие, узкие, и людей вокруг становилось больше. При виде толпы, идущей в их сторону, глаза у местных становились круглыми, как луна. Вскоре весть о трех сотнях путников, кажется, разнеслась повсюду: двери всех домов вдоль дороги захлопывались у них на глазах, улицы пустели, но Генри чувствовал: из окон на них глядят сотни глаз. Город оказался огромным – бесконечные дома, площади, лавки. Генри уже не надеялся, что все это когда-нибудь закончится, но тут дома расступились, и за ними открылось огромное свободное пространство: так неожиданно, что все сбились с шага.

Дорога выходила на площадь, за которой виднелось озеро с неподвижной черной водой. Справа площадь обрамляли невиданные здания с резными крышами, а слева, насколько хватало глаз, тянулась каменная стена. За ней было видно причудливое здание с десятками башен, а еще выше, на скале, возвышалась статуя человека с протянутыми к небу руками. Все это, наверное, когда-то было красивым – лет триста назад. С тех пор здания обветшали и местами начали рушиться, стена из камней была почему-то обуглена сверху, будто на ней жгли костры. Это было такое несуразное, мрачное и странное место, что люди не знали, что сказать. Повисло неловкое молчание, и Олдус торопливо заговорил, словно его задевало, что никто не восхищается:

– Не правда ли, величественное зрелище? Слева вы видите стену, окружающую дворцовые владения, а над воротами – герб нашего королевства: сердце, корона и пять звезд. А над ними надпись: «Пусть освещают звезды путь дарителей».

Все хмуро посмотрели на огромные, наглухо закрытые ворота. Трое могли бы встать друг другу на плечи и все равно не дотянуться до верха.

– А за стеной можно разглядеть и сам дворец, – не унимался Олдус. – Ну и конечно же особое внимание привлекает древняя статуя Дарителя на вершине скалы, символ нашего королевства.

– Я хочу домой, – тихо сказала девочка рядом с Генри.

– Я все как-то по-другому себе представляла, – прошептала ее мать и, прокашлявшись, громко спросила: – А почему озеро черное?

– Прекрасный вопрос! – бодро ответил Олдус. – Его называют «Мертвое озеро». После потери Сердца в нем, говорят, поселилось чудовище с тысячей зубов, и с тех пор здешнюю воду не тревожат. – Олдус завертел головой и весело прибавил: – Вон то длинное здание – это корпус посланников. Дом, милый дом! А вон там, на другом берегу, Цитадель, где сидят все воры.

На людей это сообщение произвело вовсе не то впечатление, какого ожидал Олдус Прайд. Они поежились – наверное, вспомнили битву за монеты.

Вдоль краев площади были выставлены прилавки, у которых толпились местные, что-то рассматривали, меняли монеты на товары. При виде новоприбывших все они забыли о своих делах, крепче прижали к себе сумки и сбились вместе. Неодобрение их горело, как факел в ночи, – даже Генри чувствовал его издалека.

– Надо успеть до заката, – отрывисто сказал принц.

Он мрачнел с каждым шагом, будто ему не хотелось возвращаться. А Олдус, наоборот, взбодрился. Они начали что-то негромко обсуждать, и Генри подобрался ближе.

– Пусть его величество нас рассудит, – сказал Олдус.

– Я лучше сам все ему расскажу.

– При всем уважении, ваше высочество, я пойду с вами.

Олдус сказал это так, будто его уважение имело предел, и принц бросил на него убийственный взгляд. Но Олдус отступать не собирался. Принц оглядел шатающихся от усталости людей и помрачнел еще больше.

– Ладно, давайте быстрее покончим с этим, – буркнул он, а потом заговорил громче: – Подданные, ждите своей участи здесь! Мы с капитаном Прайдом обо всем доложим его величеству, и он объявит свою волю. Посланники присмотрят за вами. Сохраняйте спокойствие.

Генри с облегчением выдохнул. Его путешествие закончится вот здесь, на этой площади. Он просто дождется, когда король скажет, как именно поможет людям, убедится, что их накормят и дадут крышу над головой, отдаст принцу Сердце, а потом скроется из этого каменного города обратно в лес, куда-нибудь далеко, и будет просто жить. Оставалось, правда, невыполненное обещание помочь Свану найти брата, но сейчас уж точно не до этого. Генри приготовился снова затеряться в толпе, и тут рядом раздался голос:

– Генри! Ты тут! Я так рад! Думал, мы тебя потеряли!

И Сван схватил его в свои медвежьи объятия. Генри так растерялся, что даже не подумал вывернуться. Он подозревал, что должно быть какое-то наказание для тех, кто нарушает слово, но не думал, что оно вот так обрушивается тебе на голову в ту же секунду. Сван тряс его за плечи, повторял, что узнал даже в капюшоне, и сиял при этом так, будто нашел потерянного друга. Генри стало стыдно: он собирался бросить этого увальня, а тот так ему радуется.

Но потом оказалось, что наказанием был не только стыд. Генри почувствовал, что на него легла тень, и поднял голову.

– Как ты его назвал? – тихо спросил принц, свесившись с лошади, и Генри перестал дышать. Он бы уже давно скрылся, но Сван по-прежнему всем своим немалым весом висел у него на шее.

– Генри, – тут же ответил Сван. – Он мой друг. И герой. Мне господин Прайд велел молчать, но я-то знаю, что он изб… – Генри запоздало зажал ему рот, беспомощно уставившись на принца. Тот в ответ смотрел на него, как коршун на мышь. Никто не обращал на них внимания – все галдели, обсуждая дворец и озеро.

– Пойди-ка отсюда, – мягко сказал принц, глядя на Свана. – Вот тебе орехи, грызи.

Сван радостно схватил подачку и умчался смотреть на озеро, напоследок помахав рукой. Генри застыл, будто ноги у него присохли к земле. Он лихорадочно крутил в голове одну и ту же мысль: правы были те, кто говорил, что соратников он себе подобрал хуже некуда. Говорил же Хью, что у Свана мозги, как у десятилетнего. Обычно это было не так уж заметно, особенно когда он стихами говорил, но сейчас…

Принц соскочил с лошади, и Генри дернулся назад, но принц схватил его за воротник.

– Так это ты. – Принц сжал зубы, проглатывая не то злость, не то страх. – Так и знал, что эти болваны преувеличили насчет когтей и зубов. Выглядишь точно как мы, а? Хорошо посмеялся надо мной вчера? Но давай-ка договоримся. Я сделал, что ты просил. Привел людей в город. Отдай мне Сердце прямо сейчас, тихо, не привлекая внимания, и я отпущу тебя.

Генри заколебался. То, что принц умеет быстро соображать, он уже понял, и сейчас его план не казался таким уж плохим. Нельзя попадаться. Надо уходить. Он сделает то, что и собирался, просто чуть раньше. Генри снял с плеча сумку – ему было почти больно расставаться с ней, это биение будто стало частью его самого, – и протянул принцу. Тот оттянул ее край вниз, увидел переплетенные красные кораллы, и лицо у него изменилось. Он выглядел так, будто увидел чудо, и Генри решил, что это отличный момент, чтобы скрыться.

Он успел пройти три шага. А потом принц громко, ясно, так, что услышали все вокруг, крикнул:

– Вот он! Разрушитель, приспешник Освальда! Хватайте его! Он укрывался среди нас, как волк среди овец, но теперь разоблачен!

Любовь принца к пышным выступлениям дала Генри несколько секунд, он бросился прочь, но сбежать в толпе не так просто, и скоро кто-то прыгнул ему на спину, сбивая с ног.

На этот раз посланники учли все прошлые ошибки: сразу выкрутили ему руки назад и связали шарфом. Генри брыкался так, что почти смог освободиться, но тут кто-то ударил его кулаком по лицу, и Генри завалился назад, сам не веря, что мог так попасться. Похоже, за время похода он ослабел сильнее, чем думал.

Дальнейшее Генри слышал плохо – слишком звенело в ушах. По толпе летели знакомые злобные крики, принц громко обещал, что разрушитель скоро увидит быстроту и мощь королевского правосудия, а Олдус повторял, что Генри не виноват и король во всем разберется, как только они все дойдут до дворца.

До этой секунды Генри боялся не то чтобы в полную силу – так, еще одна передряга, из которой он как-нибудь выберется, – но тут его будто окатило ледяной водой.

– Нет! – крикнул он так, что чуть голос не сорвал. – Мне нельзя во дворец!

Генри надеялся, что Олдус поймет и остановит все это, но тут посланникам, кажется, надоело слушать крики, и они заткнули Генри рот его же шарфом.

К тому времени, как Генри дотащили до обугленной стены, он исчерпал все приемы драки без рук и просто обвис, делая вид, что потерял сознание. Теперь посланникам нужно было кучу сил тратить на то, чтобы он не упал на землю. Генри надеялся, что их это вымотает, и тогда он, собрав все силы, попробует еще раз.

Поодаль от высоченных ворот в стене была деревянная дверь с зарешеченным окошком. Принц постучал. Из-за двери не раздалось ни звука, принц заколотил в нее с удвоенной силой, будто хотел сорвать зло на куске дерева, – и наконец окошко приоткрылось.

– Никаких поставок сегодня не ожидается, кого там принесло! – проворчали за дверью. – Вечер близко! Кто там?

– Тот, кого вы три дня искали. – Принц шагнул ближе к двери. – Я здесь, цел и невредим. И с прекрасными вестями для отца.

– Ваше высочество! – испуганно пробормотали за дверью. – А почему вы снаружи, а не внутри?

Лицо у принца вытянулось.

– Меня что, никто не искал? Так, давайте вы сначала откроете, а потом обсудим вашу преступную халатность, – проговорил он, нетерпеливо барабаня пальцами по двери.

Наступление быстрого и мощного правосудия несколько затягивалось, и Генри решил: пора.

Он рванулся, пытаясь освободиться, но посланники явно решили с ним не церемониться и ударили в живот. Теперь голос человека за дверью доносился до него будто из-под земли.

– В списке дел на день у меня нет такого приказа – пропустить ваше высочество. Мне надо спросить капитана второй дворцовой охраны, своего начальника. Как доложить?

– Принц с победой над врагом, с Сердцем волшебства и с плененным разрушителем, – дрожащим от злости голосом сказал принц. – Этого достаточно?

За дверью повисло молчание.

– У меня указаний на такой случай нет. Пойду спрошу.

– Стойте! – Принц запустил руку в карман, вытащил золотую монету и просунул между прутьями решетки. – Со мной будут еще пятеро, не обращайте на них внимания.

– Добро пожаловать во дворец, – быстро сказал охранник и посторонился, открывая дверь. Генри втолкнули внутрь, и шум площади остался позади.

За дверью была широкая арка глубиной шагов в десять – до этого Генри даже представить не мог, какая толстая стена у замка.

– Вы что, играли в «Слопай меня, великан»? – раздраженно спросил у кого-то принц.

– Никак нет, – нестройно ответили несколько голосов.

– А что это торчит из-под списка приказов, не фишки, случайно? – Принц сердито поворошил что-то на столе и повел за собой коня.

– Сейчас королевскую лестницу увидим, – тихо сказал один из посланников другому.

Генри понял, что, помимо него и двоих, держащих его за плечи, в дверь прошли только Олдус, принц и Агата, но сил на новую атаку у него не было.

За страшными стенами, как ни странно, была красота: сад с незнакомыми деревьями, а посреди него – широкая лестница из белого камня. Генри думал, что, если вообще не будет передвигать ногами, посланникам быстро надоест тащить его по лестнице. Но они так рвались наверх, что Генри за собой утянули в два счета и остановились только шестьдесят две белоснежные ступени спустя.

– Вот он, дворец, – благоговейно сказал один. – Красота-то какая. Повидал его, и помирать можно.

Генри вяло поднял голову. Огромное здание из светлого камня казалось легким, будто вырезанным из бумаги: со всеми башнями и колоннами, завитушками и фигурами странных зверей на крыше. Два стражника сидели по обе стороны двери и дремали, повесив голову на грудь. Принц ткнул одного ногой, и оба сразу вскочили, схватившись за мечи.

– Открывайте двери, – велел принц.

– Ваше высочество? – пробормотал один. – А почему вы снаружи? И кто это с вами? В списке дел у нас ничего такого нет, да и закат скоро.

– Забудьте про список! – рявкнул принц. – Вот это Сердце волшебства, ясно вам?

Они посмотрели на сумку у него в руках, глупо моргая.

– Мне надо спросить начальника первой охраны, – неуверенно сказал один.

Принц вздохнул. За следующую минуту еще две монеты перекочевали от него к стражникам, двери распахнулись, а изнутри пахнуло чем-то старым: не то пылью, не то сухими цветами.

– Самый счастливый день в моей жизни, – прошептал один посланник другому.

Генри с ними точно не согласился бы. Створки двери упирались в обитый блестящим красноватым металлом порог, и Генри понял, что именно про него и говорил отец: «Как только переступишь его – будущее наступит, что бы ты ни делал». Он замычал, упираясь, но посланники просто втащили его за собой, как мешок с камнями.

И его нога пересекла порог. Генри всем телом почувствовал, как захлопнулись у него за спиной двери, – тяжелый одинокий звук, – а потом наступившую тишину прорезал мягкий голос:

– Добро пожаловать во дворец, господа!

Перед ними стоял человек в самой нелепой одежде, какую Генри приходилось видеть: короткие пышные штаны, под ними – еще одни, но только облегающие, ярко-желтые и перевязанные лентами, сверху – что-то вроде куртки с вышивкой и кружевным воротником, на шее – золотые цепочки, на ногах – туфли с бантами. Если бы он в таком виде вышел на охоту, его бы задрал первый же хищник, потому что ни бежать, ни стрелять он бы точно не смог.

Человек поклонился, разведя руки в стороны и поглядывая на принца блестящими, как у воробья, глазами:

– Ваше высочество! Какое счастье вас видеть! А это кто у нас? Неужто Агата? Ах, милое дитя, вы живы! Какая услада для глаз! Приветствую и вас, господа посланники! Уверен, вас не разочарует великолепие…

– Достаточно, Уилфред, – перебил принц. – Отведите нас к отцу.

– Я вижу, что вы и ваши друзья устали с дороги, и закат близко. Его величеству нездоровится, да и не стоит ему так волноваться на ночь глядя, и…

– Дело не терпит отлагательств. – Принц обогнул его и пошел вперед по коридору.

Уилфред застыл с таким потрясенным лицом, будто на глазах у него произошло что-то ужасное.

– Ваше высочество! Приличия требуют, чтобы вы… Господа, вы достойны лучшего приема!

Уилфред шел спиной вперед, постоянно кланяясь, Олдус и посланники кланялись в ответ, так что Генри дергало то вперед, то назад. Вырваться он больше не пытался и по сторонам тоже не смотрел. Какая теперь разница, что он увидит? Его протащили по нескольким коридорам и лестницам, а потом все остановились перед большими золотистыми дверями, по обе стороны которых стояли два стражника, – те при виде гостей вытаращили глаза, как стрекозы.

– Позвольте хотя бы провести церемонию входа в тронный зал! – взмолился Уилфред, но принц уже рванул створки на себя.

– Отец! – громко сказал он. – Прими меня с победой!

Уилфред закрыл лицо ладонью.

– Катастрофа, – прошептал он и поклонился так глубоко, что едва не уткнулся лицом в пол.

Зал, в котором они оказались, выглядел роскошно, но мебели тут не было никакой, кроме кресла, в котором, держа голову так, словно она сейчас отвалится, полулежал человек. За его спиной, вытянувшись, будто к спине у них привязаны жерди, замерли двое с мечами и в золотых куртках, а в нескольких шагах от кресла стояла светловолосая женщина с каким-то списком в руках. Посланники упали на колени, продолжая держать Генри, отчего он повалился носом в пол. Потом раздались гулкие, торопливые шаги принца и его голос:

– Вот Сердце волшебства. – Голос принца вздрагивал от какого-то непонятного, но сильного чувства. – Оно возвращается домой. Освальд побежден, разрушитель в плену. Я все сделал.

Значит, этот человек и есть король? Генри представлял, что для людей он – как вожак стаи у волков. А этот выглядел измученным и вялым, какой из него вожак? Кое-как поднявшись вместе с посланниками, он увидел, что принц стоит перед креслом на одном колене, держа ларец на вытянутых руках. И Генри с тоской понял: ларец сияет еще бледнее, чем прежде.

Человек в кресле прижал пальцы к виску, будто у него болела голова. Потом с усилием сел прямо, поставил ларец себе на колени и попытался открыть. Но крышка не подалась, и Генри выдохнул с облегчением. Хоть одна хорошая новость за день. Похоже, теперь открыть его может только он сам.

– Да, ларец определенно старинный, – морщась на каждом слове, произнес король. Он говорил так тихо, что Генри едва его слышал. – Но с чего ты взял, что там Сердце волшебства?

Принц замер, не зная, что сказать. Такой вопрос, кажется, ему в голову не приходил. От Олдуса и посланников объяснений тоже ждать не стоило – при виде короля они впали в какой-то ступор. Агата держалась позади, глядя в пол и чуть приподняв края платья, и на ее лице было написано мучительное желание слиться со стеной.

– Будьте любезны, Уилфред, отнесите эту вещь ко мне в покои. Хранитель казны заберет ее оттуда и сложит к другим ценностям, – глядя прямо перед собой, сказал король.

Уилфред, кланяясь на каждом шагу, подошел, взял ларец и начал пятиться назад. Принц так и замер на одном колене, как будто забыл встать, и король, с усилием повернув голову, посмотрел на него тяжелым, расслабленным взглядом.

– Тебя не было за завтраком, – с таким видом, будто вспомнил что-то неподъемно трудное, сказал он.

– Да, несколько дней. Кстати, я еще принес старинные золотые монеты. – Принц вытащил из кармана мешочек и положил отцу на колени.

– Хорошо, – уронил король, глядя поверх его головы. – Уилфред, вернитесь, заберите и монеты тоже. А мне пора прилечь.

– И все? – пробормотал принц.

Генри первый раз видел его таким растерянным.

Король тяжело поднялся, шатнулся назад – двое в золотых куртках тут же поддержали его, но он отвел их руки и нетвердо пошел к двери. А потом заметил Генри – и остановился.

– А это кто такой? Зачем его сюда привели?

Принц вскочил и громко, так что король снова поморщился, объявил:

– Он и есть разрушитель! Он может уничтожать руками. Как в сказке. Я его нашел. Я его поймал!

– Вот этот? – Король с видимым трудом покачал головой. – Так и знал, что все это просто слухи. Когда мне впервые доложили о появлении разрушителя, я был, признаться, напуган. Отправил за ним посланников. Но, судя по вашему виду, господа, вы просто хорошо повеселились, а теперь пытаетесь свалить все на волшебство.

И от этих слов Олдус наконец пришел в себя.

– Ваше величество, вы же читали мое письмо! – отчаянно крикнул он.

– Какое письмо? – устало спросил король. – Я ничего не получал. Вы просто исчезли со всем отрядом и даже не посылали отчеты – я узнавал у Уилфреда.

Олдус приоткрыл рот и не закрыл обратно. Ничего подобного он не ожидал.

– Когда Сердце вернется, все сразу изменится, правда? – Король заговорил чуть громче, и на секунду Генри будто увидел: он не всегда был такой развалиной. – Все станет удивительным и новым. Но пока что-то не заметно. И вот этот ларец – Сердце волшебства? Этот мальчик – разрушитель? Мой сын – новый Сивард? Тогда Барс, полагаю, выглядит как домашняя кошка.

– Это не ваш сын новый Сивард, а он. – Олдус ткнул в Генри, и король бледно улыбнулся.

– Ничем не лучше, господин Прайд. Я не возлагаю на своего сына больших надежд, но все же полагаю, что Барс выбрал бы человека его происхождения. А теперь прошу меня простить. Наступает ночь, а в нашем замке это не лучшее время.

– Стой, отец! – крикнул принц, и Генри подумал: почему они не могут говорить тихо? Видно же, что королю больно от громких голосов.

Но в следующую секунду все мысли о короле вылетели у него из головы, потому что принц вытащил из кармана монету и встал перед Генри.

– Отпустите одну его руку и снимите перчатку, пусть прикоснется. Пусть все увидят, что будет.

– Может, не надо? – еле слышно выдавил один из посланников. – Мы в Башне загадок видели, как он это делает. Жуткое зрелище.

– Исполняйте! – рявкнул принц.

Генри опустил голову. Конечно, монета превратится в пепел, он-то знал это лучше всех. Посланники уже начали развязывать ему руки, и тут раздался женский голос:

– Подождите, господа.

Светловолосая женщина, которая до этого молча следила за разговором, с поклоном подошла к королю.

– Ваше величество, позвольте мне сказать. Вы правы, разрушитель в сказке – само зло и на этого бедняка точно не похож. Но если весть все же правдива, то юноша смертельно опасен, и нельзя дать ему снять перчатки так близко к вашему величеству. Разрешите, я проверю сама за закрытой дверью.

– Вы, как всегда, голос мудрости, Ингрид, – сказал король. Было видно, что он уже устал стоять. – Делайте, как считаете нужным.

– Проверяйте тут! – рявкнул принц, но Ингрид посмотрела на него так, что он замолчал.

– Ваше высочество мне не доверяет? Господа посланники, доведите юношу до двери в столовую.

Генри куда-то потащили, потом втолкнули в пустую комнату, и дверь захлопнулась. Он почувствовал, что руки ему развязали и веревка упала на пол.

– Снимите перчатки, – приказала Ингрид.

Генри снял и хмуро посмотрел на свои руки. На вид такие же, как у всех, – а сколько же от них неприятностей. Тут Ингрид взяла со стола какую-то золотую штуку и встала прямо перед ним. Лицо у нее было высокомерное, а глаза яркие, внимательные, окруженные тонкими морщинками.

– Скажите честно: если вы тронете подсвечник, он сгорит?

Генри кивнул, глядя в сторону. Ингрид минуту постояла, размышляя. Испуганной она не выглядела, и Генри в который раз подумал, что люди зря недооценивают женщин.

– Надевайте перчатки и идите за мной, – решительно сказала она и распахнула двери.

* * *

Все стояли на тех же местах, где их оставили, только король снова опустился в кресло. Уилфред уже вернулся и чуть ли не подпрыгивал на месте, явно разрываясь между осуждением и любопытством.

– Ваше величество, – Ингрид подошла к королю и присела, держа края платья, – нет никакого дара, у господ посланников и у вашего сына просто разыгралось воображение. Но я понимаю, откуда взялся этот слух. Руки у юноши изуродованы какой-то болезнью, покрыты шрамами и сыпью, поэтому он не снимает перчатки. Боюсь, это может оказаться заразно, так что лучше не смотрите, – и она брезгливо вытерла руки платком.

Генри растерянно посмотрел на посланников, но, судя по лицам, они не лучше его понимали, что происходит.

– Так и думал, – король слабо улыбнулся. – Не бывает никаких волшебников, бессмертных злодеев и жутких даров, верно? Предки умели делать красивые вещи, мы это умение утратили, и тут вряд ли что-то изменишь. Так, а там-то кто шумит?

За окнами и правда с каждой минутой нарастал гул голосов. Очевидно, все, кого оставили на площади, изнывали от нетерпения, ожидая решения короля, и хотели напомнить о своем присутствии.

– Это люди, дома которых сжег Освальд. Триста человек. Они вам могут подтвердить, что Освальд – не выдумка, – заявил Олдус, кланяясь и одновременно втягивая голову в плечи. Он, кажется, сам был в ужасе от собственной смелости, но молчать не мог.

– Где-то по неосторожности случился пожар, а потом ветер разнес его по окрестностям, – рассеянно ответил король. – Это прискорбно, но зачем их всех сюда привели? Уверен, это была глупая выдумка моего сына. – У принца вытянулось лицо, и Генри улыбнулся. Он ничего не мог поделать со злорадным удовольствием, которое чувствовал каждый раз, когда принцу доставалось. – Делать нечего, придется отправить их в мастерские. Уилфред, распорядитесь. Там у них хотя бы будет кров и еда.

Что такое мастерские, Генри не знал, но по лицу Олдуса сразу понял: ничего хорошего.

– Ваше величество, там даже мужчины ослаблены дорогой, что уж говорить о стариках, детях и женщинах! – пробормотал Олдус.

– Если вы предложите лучшее решение, буду благодарен.

Повисло тягостное молчание. Лучшего решения ни у кого не нашлось. Тогда король поднялся с кресла, едва держась на ногах.

– Господа посланники могут вернуться к семьям. Даю три дня на отдых, а потом – обычные поездки за предметами, все по расписанию. Юношу выведите из дворца и пусть идет на все четыре стороны. Не сажать же мне его в Цитадель за то, что он такой грязный. А теперь, полагаю, разговор окончен. Всем спокойной ночи.

– Но, ваше величество… – начал Олдус.

Король утомленно приподнял руку.

– Если вам надоела ваша должность, так и скажите. Если нет, возвращайтесь к работе.

Олдус беспомощно оглянулся на посланников, но те уже с готовностью кивали и пятились к двери, таща Генри за собой. Кажется, при мысли о том, что все станет как раньше, они чувствовали только облегчение.

И Генри понял: это все. Конец. Сердце погаснет среди всякого хлама в казне, первых мастеров отправят в какое-то ужасное место. И Освальд победит. Генри пока не понимал как, но это точно случится. А его самого ждет смерть, куда бы он теперь ни пошел, как и обещал отец. Последние отблески солнца таяли на разноцветных стенах, блекло подсвечивали нарисованные там цветы, фигуры животных, странных существ, надпись и…

Стоп. Надпись. Выцветшими, угловатыми буквами на одной из стен было выведено:

За дверью ждет тебя ответ,

Коль ты найти его готов,

Ведь у дворца секретов нет

От настоящих мастеров.

Король уже вышел, посланники все настойчивее тянули Генри к двери, но он не двигался. Так вот что напомнили принцу стихи из книги Тиса. И Генри понял, что надо делать. Даже если это последнее, что он сделает, даже если ничего не получится, – это лучше, чем ничего. Отец сам говорил: не давай воли страху и никогда, никогда не сдавайся.

Генри врезал локтями в живот обоим посланникам – те уже привыкли, что он не сопротивляется, и сейчас от неожиданности завалились на пол. А Генри вытащил изо рта шарф, догнал короля и встал перед ним.

– Корона, – произнес он, глядя в мутные от боли глаза короля. Он старался говорить тихо, чтобы не делать ему еще хуже. – Потерянная корона истинных королей. Она вам нужна?

К нему уже бросились двое в золотых куртках, Генри дал им в нос – слегка, просто чтобы не мешали, – и договорил:

– Я могу ее найти. Я отлично ищу потерянное.

– Это просто сказка. – Король не испугался, и Генри не мог понять – то ли он храбрее, чем кажется, то ли у него и на страх уже не хватает сил. – А даже если нет, ее больше двухсот лет не могли найти.

– Вы – может быть. Но тогда тут не было меня.

– Какой наглец! – ахнул Уилфред, но с места предпочел не двигаться.

– И почему вы думаете, что можете? – поинтересовался король.

– Потому что это я нашел Сердце, и мне все равно, верите вы или нет. Дайте мне одну неделю, и я найду ее.

– Зачем мне соглашаться? – Король не сердился, ему будто и правда было любопытно. – В легенде сказано: тот, кто наденет корону, станет великим королем. Даже если вдруг случится чудо и вы ее найдете, зачем вам ее отдавать? Каждый хочет надеть ее на себя.

– Я – нет, – сказал Генри, и король наконец посмотрел ему в глаза, а не куда-то в пустоту. – Дайте неделю и потом делайте со мной что хотите. Я просто хочу, чтобы вы стали таким королем, который всем поможет.

Уилфред со стоном закрыл лицо руками.

– Окончательная катастрофа, – тихо сказал он.

А король вдруг засмеялся, одной рукой схватившись за голову, будто боялся, что она отвалится. Этот звук был таким неожиданным, что все вздрогнули.

– Вы храбрец. Хуже мне уже не будет, верно? – спросил он, глядя на Генри без всякой злости. – Хорошо. Если правда найдете, просите любые сокровища. Но если не сможете, я вас накажу за наглость. Согласны?

– Да. Мне терять нечего.

– Отец, – принц оттер Генри в сторону, – я берусь найти ее быстрее, чем он. Тогда ты будешь мной доволен?

С минуту король переводил взгляд с одного на другого, будто что-то вспоминал, а потом еле заметно кивнул.

– Да будет так. Сейчас десятый вечер от Зимнего дня. Если один из вас найдет ее до заката семнадцатого вечера, я щедро его награжу. Уилфред, распорядитесь, чтобы нашего смелого гостя привели в порядок.

– На неделю оставить его тут? – начал Уилфред с таким лицом, будто у него на глазах рушилась крыша. – Но, сэр, а вдруг он вор?

– А вы не спускайте с него глаз. И усильте охрану на всех выходах, – сказал король и ушел. За ним, потирая носы, спешили двое в золотых куртках.

Принц посмотрел на Генри так, будто жалел, что не имеет способности убивать взглядом, а потом развернулся и пошел в другую сторону.

– Господа посланники, я провожу вас к дверям, – слабым голосом сказал Уилфред.

Двое посланников, которые теперь старались к Генри даже близко не подходить, бросились за Уилфредом. Олдус показал Генри большой палец, хотя, что значит этот жест, Генри так и не понял, и пошел за ними.

– Агата, я сердечно рада вас видеть, но надеюсь, что к завтраку вы приведете себя в порядок, – невозмутимо сказала Ингрид. – Уверена, вы не забыли дорогу к своим покоям. Идите, обрадуйте свою матушку, а я пока устрою молодого человека на ночлег.

Агата поклонилась, вздохнула и с мученическим видом свернула в соседний коридор, на прощание коротко мигнув одним глазом, что Генри решил принять за знак дружбы и одобрения.

– Прошу за мной, – сказала Ингрид, тревожно оглядывая потемневший коридор.

Какое-то время Генри молча шагал, глядя в ее прямую спину, а потом все-таки решился спросить:

– Вы же поняли, кто я. Зачем помогли?

– Боюсь, что человек с такими скромными представлениями о приличиях желает услышать не вежливый, а честный ответ. – Ингрид коротко обернулась. – Его высочество сбежал, не сказав никому ни слова. Я приложила все усилия, чтобы его величество этого не заметил, ему вредно волноваться. Я надеялась, что Эдвард вернется прежде, чем его пропажа обнаружится. Так и вышло. Но он поступил не как хороший сын. Мне показалось, что некоторое охлаждение самолюбия ему не повредит. Я, признаюсь, не предполагала, что мы еще неделю будем наслаждаться вашей компанией.

– Я никому ничего плохого не сделаю, – сказал Генри.

– Поверю вам на слово. – Она открыла перед ним какую-то дверь. – Простите, комната для гостей давно не использовалась, но для дальнейших приготовлений нет времени, солнце сейчас сядет.

– А почему все тут так боятся темноты?

– К утру вы и сами поймете.

Ингрид торопливо захлопнула дверь, по коридору простучали ее шаги, и все стихло.

Генри огляделся. Комната была полна всякого причудливого хлама, которым люди так любят набивать свои жилища. Генри сел на край пыльной кровати, и та скрипнула так, будто сейчас развалится.

Сумерки проглатывали свет с каждой минутой, и вскоре стало совсем темно. Генри растянулся на кровати и приготовился уже как следует поспать, но тут же открыл глаза.

В комнате кто-то был, он каждой клеткой тела чувствовал присутствие – враждебное, тяжелое. Генри был уверен, что незаметно к нему не подберешься, но все равно оглядел каждый угол. Никого. Он снова опустился спиной на покрывало, подняв очередное облако пыли, чихнул и сам вздрогнул от того, как этот звук распорол тишину.

Глаза он закрывать не стал, но ощущение никуда не ушло. Тогда он встал, заглянул под кровать, в шкаф, за длинные полотнища ткани на окнах: вдруг кто-то прячется там? Но под кроватью он нашел только новые слои пыли, а в шкафу – какую-то древнюю одежду.

Он проверил свои карманы, но оружия, увы, не было. Зато нашлась карта королевства, книга Тиса, шкатулка секретов Сиварда и ключ от всех дверей. Все это было сейчас совершенно бесполезно, и Генри рассовал свои находки обратно. У него появилось странное чувство, будто стены придвигаются к нему все ближе, и он бы уже не удивился, если бы так и было, но проверить не мог – тьма вокруг стояла непроглядная, она проглатывала расстояния, не давала оценить их точно. И в этой тьме будто притаился дикий зверь – совершенно бесшумный и совершенно невидимый.

Следующие полчаса Генри сидел, забившись в угол кровати. Он ждал любых ужасов, но почему-то больше всего пугала мысль, что до рассвета еще много часов и каждый из них он проведет в этой комнате. Он вскочил, дернул на себя ставни и рухнул животом на подоконник, жадно хватая ртом холодный ночной воздух.

«Зло живет во дворце давно, – говорил Пал. – И будет становиться только сильнее».

– Ничего ты мне не сделаешь, ясно? Не сегодня, – пробормотал Генри, вглядываясь в темную комнату. – Я не боюсь. Отец предсказал, что, прежде чем я умру, меня посадят в клетку, а Сердце будет потеряно. Такие вот у меня планы на будущее.

Он с ногами забрался на подоконник и поглядел вниз. Было совершенно непонятно, далеко ли он будет лететь, если упадет, но Генри сказал себе, что в предсказании отца есть и свои плюсы. Например, он точно умрет не оттого, что сломает себе шею. Его убьет тот, кому он доверяет.

Генри сжал зубы. Ничего, кое-что он еще успеет. Например, найти корону. И если сказки – правда, то у остальных тогда все станет хорошо.

– Что ж я натворил, – пробормотал Генри, безнадежно глядя в черное небо за окном.

А потом удобнее устроился на подоконнике – и сразу заснул.

Глава 4

Королевское утро

Генри проснулся оттого, что его осторожно тыкали чем-то в ребра. Он вскинулся и едва не упал: подоконник был широкий, но точно не предназначен для сна. Об этом же явно думал человек, стоявший в трех шагах от него. В руке он держал кочергу, которой и упирался сейчас Генри в бок. Несмотря на подозрительный взгляд, Генри он сразу понравился. После всех пышно разодетых личностей этот наконец-то выглядел нормально: он был в черных штанах и серой рубахе.

– Вставайте, что ли, – проворчал человек, увидев, что Генри открыл глаза. – Нашли место! Кровать вон какая роскошная, а он где!

Сейчас, под веселыми лучами утреннего солнца, комната казалась совершенно мирной. Генри даже понять не мог, чего так испугался вчера. Он опустил ноги на пол, собираясь уже надеть сапоги, и понял, что сапог нет.

– Я их сжег, – сообщил мрачный человек. Генри хотел возмутиться, но не нашел в себе сил. – Раздевайтесь, остальное тоже сожгу. Господин Уилфред велел выдать вам наряд, как у придворных.

Он кивнул на стол, и Генри с тоской увидел стопку разноцветных пыльных вещей, из которой то тут, то там торчали кружева, позументы и пряжки.

– Не надо, – быстро сказал он. – А можно мне такую одежду, как у тебя?

Ему показалось, что глаза его собеседника сейчас вылетят из глазниц – так он их вытаращил.

– Наряд слуги? Вам предлагают разноцветный наряд знати, а вы хотите нашу жалкую черно-серую одежку?

– Хотите, берите себе эту, а мне дайте вашу, – предложил Генри, и незнакомец с грохотом бросил кочергу на пол.

– Вы – не настоящий гость, – хмуро сообщил он. – Я это сразу понял, как вас увидел. Другим вы, может, и задурили голову – иначе как такого сюда впустили, – но со мной этот номер не пройдет, так и знайте!

Почему он так сердится, Генри не понимал, но тут он вспомнил, что не выполнил одно правило людей, которому научил его когда-то Джетт.

– Я Генри. – Он вытянул вперед правую руку. – А тебя как зовут?

– Вот про это я и говорю! У слуг не спрашивают имен, это каждый знает! И никто не жмет нам руки, это неприлично!

Генри быстро убрал ладонь. Он никогда не поймет, как у людей все устроено. Из каждого правила есть куча исключений – как они не путаются?

А сердитый человек вдруг медленно выдохнул, будто из него выпустили весь воздух, и лицо его немного смягчилось.

– Но если уж вам интересно, я Карл. Благородное имя, происходит от слова «король». Моя покойная матушка когда-то твердила, что меня ждет особая судьба, а мне вот чем приходится заниматься!

Он сердито дернул головой, будто отгоняя воспоминания. Лицо его, мягкое и круглое, будто наспех вылепили из глины, а потом, когда она застыла, прочертили резкие линии – длинные складки вдоль лба, в углах губ и глаз. Складки придавали этому мясистому лицу самое суровое выражение, какое Генри только доводилось видеть. А сверху торчали совершенно белые волосы. Не седые – белые, как маргаритки.

– Никогда такие волосы не видел, – сказал Генри, просто чтобы не молчать. Он ожидал новую порцию ругани, но лицо Карла внезапно засияло сдержанным, мрачным удовольствием.

– Светлые волосы – признак высокого происхождения. Мне повезло, я с такими родился. Может, капля благородной крови и во мне есть.

Карл выпятил грудь и важно оперся на стол, но тут же отдернул руку и уставился на оставшуюся на ней пыль. Какое-то время он задумчиво рассматривал ее, а потом, с лицом человека, принявшего важное решение, вытер ладонь о рубашку.

– Уборкой вас беспокоить не буду. Пыль – она вечно назад возвращается. А вы к нам, если не ошибаюсь, все равно ненадолго, – произнес Карл чуть более благосклонно, чем раньше, а потом сказал слово, которого Генри не знал: – Ванна готова.

Генри надеялся, что это какая-то еда, и, когда Карл подошел к небольшой двери в углу комнаты, с готовностью последовал за ним. За дверью оказалась комната, выложенная разными видами гладкого камня. Посередине стояла жестяная чаша, похожая на котелок, только длинный и такой огромный, что человек мог бы забраться в него целиком. Чаша стояла на выгнутых ножках, сделанных в виде лап какого-то зверя, а под ней, в аккуратном каменном очаге, горел огонь. Генри вытаращил глаза. Его что, сварить собрались?

Он схватил со стола тяжелую штуку, которую Ингрид вчера назвала подсвечником, и уставился на Карла с самым зверским видом, на какой был способен. Но того было не так просто напугать – угрюмое лицо он и сам умел делать. Так что Карл только приподнял брови, сел на корточки и погасил огонь. Генри перевел дыхание. Может, все не так страшно. Они с отцом зимой грели в котелке воду для питья, только еще лимонник в нее бросали. Генри подошел, зачерпнул из чаши и отпил. Обычная горячая вода. Ну, отлично. Он отпил еще, потом увидел рядом с этим странным котелком два непонятных кубика: один бледно-желтый, другой зеленый. Мало ли какая у них тут еда. Он лизнул зеленый и поморщился. Горький. Второй оказался не лучше. Но надо было сказать что-то вежливое, и он обернулся к Карлу:

– А можно мне что-нибудь другое? Орехи или яблоко. Хотя мясо было бы лучше всего. Но за воду спасибо, только можно было и поменьше, я все это не выпью.

Карл прислонился к двери, будто ему отказали ноги.

– Лопни мои глаза, – слабым голосом проговорил он. – Я слышал, что за стенами дворца не жизнь, а кошмар, но только сейчас понял какой. Чем же вы там у себя мылись?

– Золой, – объяснил Генри, и до него вдруг дошло. – Это что, целая комната для мытья? – медленно спросил он. Карл прикрыл глаза рукой. – А зачем горячая вода? Сейчас еще зима, на улице полно снега, я им каждое утро обтирался, а летом просто прыгаешь в реку и…

– Все, я больше не вынесу. Всему есть предел, – загробным голосом сообщил Карл и с силой бросил на табурет стопку одежды, которую держал в руках. – Да как вас сюда пустили? Я личный слуга его величества, а вы, вы просто… – Он захлебнулся воздухом, лицо у него покраснело, как закатное небо. – Стены нас охраняют от дикарей вроде вас, иначе вы бы все разграбили! Имейте в виду, я пересчитаю все расчески, все куски мыла, я пересчитаю даже поленья в очаге! – Карл перевел дыхание. – Завтрак через полчаса. Если я понадоблюсь, звоните в этот звонок. Хотя, знаете, лучше не стоит. – И с этими словами Карл развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь так, что стены содрогнулись.

Генри затравленным взглядом оглядел комнату. На полках были расставлены бесконечные щетки, флаконы, склянки и уж совсем непонятные предметы, а на стене висело большое пыльное стекло. Он осторожно протер рукавом пыль – и отпрянул, вдруг увидев себя, а за своей спиной всю комнату. Стекло отражало, как вода в реке, только гораздо лучше. Олдус говорил, что во дворце полно волшебных предметов, но вот этот был просто невероятным. Следующие пять минут Генри провел, заглядывая в волшебное стекло под разным углом. Потом вернулся к большой лохани, разделся, с сомнением залез в нее – и чуть не застонал от удовольствия. Какая же это потрясающая идея – мыться горячей водой. Ему такое никогда и в голову не приходило.

Он позволил рукам полежать в воде – хоть ее они не уничтожали, и на том спасибо, – а потом нехотя натянул перчатки и взял тот брикет, который так бесславно пытался съесть. Карл говорил, это что-то для мытья. Генри покрутил его в руках, понюхал – пахло хвоей – и провел им по плечу. На коже осталась пена, и Генри едва не присвистнул. Чего только люди не выдумали! Он натерся этим брикетом с головой, а потом залез обратно в воду. Утро начиналось неплохо: солнце блестело на всех стекляшках в комнате, за окном колыхались деревья. Генри лежал и смотрел на них, пока вода не остыла совсем. Потом вылез и хотел уже натянуть свою старую одежду, но она выглядела такой грязной кучей лохмотьев, что Генри скрепя сердце оставил ее лежать на полу. Только халат Тиса бережно сложил и спрятал под кроватью в спальне. А потом нехотя взялся за одежду, которую оставил ему Карл.

С надеванием штанов и рубашки он кое-как справился, хотя на застегивание всех пуговиц пришлось потратить кучу времени. Но куртка была такого странного покроя, что он никак не мог понять, как ее вообще надевают. Обувь была не лучше: вместо его разбитых, но удобных сапог, которые сейчас покоились где-то среди золы, ему достались смешные ботинки с бантами и на выгнутом каблуке. Генри вдел в них ноги и осторожно сделал шаг. О том, чтобы в такой обуви охотиться, и думать было нечего.

Тут за стеной раздались осторожные шаги. Генри метнулся было к двери, чтобы посмотреть, кто там, но сразу оступился, запнулся за второй ботинок и рухнул на пол.

– Вы в порядке? Могу я зайти? – спросил учтивый голос, в котором Генри немедленно опознал Уилфреда.

– Да-да, все отлично, – быстро сказал Генри, вскочил с пола и непринужденно встал, прислонившись к стене, чтобы не пошатываться в этих жутких ботинках.

– Я решил сам проверить, все ли у вас хорошо. – Уилфред приоткрыл дверь и поклонился. Генри не двинулся, он боялся отпустить стену. – А, Карл уже сбежал? Прошу, простите его. Остальных я не стал присылать, они еще хуже. Слуги есть слуги, чего еще от них ждать? Но знайте: вы – наш гость, а законы гостеприимства священны. Пока вы здесь, чувствуйте себя как дома.

Всю эту речь он произнес не разгибаясь, а потом выпрямился, всплеснул руками и воскликнул:

– Да вы прекрасно выглядите! Разрешите помочь вам с камзолом.

И прежде чем Генри успел сказать хоть слово, Уилфред подскочил к нему и ловко застегнул все пуговицы на этой странной одежке.

– А без нее нельзя? Жарко, – сказал Генри, цепляясь за стену. Без нее он тут же терял равновесие.

– В одной рубашке ходят только слуги, а король велел принимать вас как равного нам – тогда никто не будет чинить вам препятствий в поисках.

– Дайте хоть другие ботинки. В этих неудобно.

– Ну конечно, в них неудобно! Этим и отличается костюм знатного человека. Удобную обувь носят только слуги. А нам она зачем? Делать хоть какую-то работу своими руками – дурной тон. Пойдемте же, я вас провожу на завтрак.

При слове «завтрак» Генри оживился. Туда он готов был ковылять даже на этих колодах. Он уже шагнул к двери, но Уилфред перегородил ему путь.

– Постойте, – задумчиво протянул он, разглядывая Генри с головы до ног. – Лиловый и зеленый. Странное сочетание и вам совсем не идет. Давайте посмотрим, что тут еще найдется. – Он вышел в спальню и распахнул шкаф. – Может быть, красное с черным?

– Отлично, – быстро сказал Генри, но Уилфред, натянув на него еще одну куртку, недовольно покачал головой:

– Нет-нет, совсем не то! Вот, попробуйте еще это. Нет, плохо. Вот, я знаю! Жилет цвета бледного золота и синий камзол. То, что нужно! – Генри уже потянулся к тряпкам, которые держал Уилфред, но тот отвел руку. – Подождите. Для начала надо привести в порядок вашу прическу.

– Слушайте, да какая разница, как я выгляжу? Корону искать это мне не поможет.

– Это еще неизвестно. Садитесь. – Уилфред взял с полочки в комнате для мытья два связанных между собой лезвия, и Генри отпрянул. Ни за что он не даст человеку подойти к нему близко с такой опасной штукой.

– Вы правы, я кое-что забыл, – кивнул Уилфред. – Давайте для начала подержим ваши волосы в настое ромашки.

– Это еще зачем?

– Для золотистого блеска. Светлые волосы считаются признаком знатности, поэтому все в замке издавна стараются усовершенствовать то, что дала им природа. Крайнюю степень этого стремления вы видели у Карла. Он с детства держит волосы в ромашке не меньше получаса в день. Но если хотите знать мое мнение, вы и так обладаете прекрасным цветом волос. – Он взял одну прядь и потер двумя пальцами. – Теперь, без грязи, я узнаю в нем пепельно-русый. Так что давайте сразу перейдем к стрижке. – Уилфред щелкнул связанными лезвиями прямо рядом с его головой, и Генри подскочил.

– Попробуете меня убить, я успею выхватить эту штуку и воткнуть в вас, – предупредил он.

Уилфред задумчиво кивнул, разглядывая его волосы. То же выражение лица было у Олдуса, когда тот записывал свою историю: как будто все вокруг перестало существовать. Следующие пять минут Генри покорно слушал щелканье лезвий, но потом терпение у него подошло к концу.

– Зачем так долго? Я их всегда просто ножом отрезал, раз – и все.

– Да-да, это заметно, – рассеянно уронил Уилфред, продолжая крутиться вокруг него и отстригая прядь то там, то здесь.

Генри уже потерял надежду, что это когда-нибудь закончится, когда Уилфред издал победный возглас и отошел на пару шагов.

– Готово! Так, надевайте жилет и камзол. А теперь взгляните-ка на себя.

Они подошли к отражающему стеклу, и Генри заглянул в него.

– Ну как? – торжественно спросил Уилфред.

– Вроде нормально. А что вы там говорили про завтрак?

– Нормально?! – воскликнул Уилфред. – Да это великолепно! Вас привести в порядок – вы просто красавец, и… – Уилфред вдруг внимательнее заглянул в стекло. На этот раз он смотрел на себя. – Хм. Красный и желтый совсем не подходят друг к другу. Как я раньше не замечал? – Он торопливо вернулся к шкафу и распахнул его. – Думаю, серый и оранжевый пойдут мне куда больше. А может быть…

Генри понял, что это надолго, и тихо начал отступать к двери. Уилфред продолжал бормотать, прикладывая к себе то одну, то другую куртку, и Генри беспрепятственно выскользнул из комнаты. Как-нибудь сам найдет, где тут можно поесть.

Он зашагал по коридору, стараясь делать шаги поменьше: путем проб и ошибок он выяснил, что так хотя бы не спотыкается. Генри старался идти тем же путем, каким вчера вела его Ингрид, но то ли он по дороге слишком засматривался на причудливые потолки и стены, то ли в темноте все казалось другим. Скоро он оказался в пустом зале со стенами из гладкого зеленого камня. Ничего такого они вчера не проходили, и он пошел обратно: наверное, где-то ошибся поворотом.

Генри был уверен, что не сворачивал с дороги, но вместо двери своей комнаты уперся в стеклянную стену, за которой был залитый солнцем сад. Он застонал и побрел назад. Как он найдет тут корону, если даже еду не может найти?

Через полчаса торопливой прогулки по местам одно страннее другого Генри наконец понял: одни и те же коридоры каждый раз выводят в разное место. За последние две недели он насмотрелся такого, что это даже не показалось ему странным. Он остановился посреди комнаты, устланной чем-то, похожим на ненастоящую траву, и зажмурился. Что, если здесь, как в доме Тиса, главное – просто знать, куда хочешь попасть?

– Хочу на завтрак, – тихо сказал он и с закрытыми глазами шагнул вперед.

Он шел, вытянув перед собой руки, чтобы ни во что не врезаться, свернул куда-то раз, другой, а потом его ладонь уткнулась во что-то похожее на человека. Генри открыл глаза. Он оказался перед незнакомыми дверьми, а по бокам их стояли вчерашние два парня в золотых куртках, одному из которых Генри и упирался сейчас ладонью в грудь. Оба смотрели на него вытаращенными глазами. Они тоже помнили, как он вчера им врезал, чтобы не мешали разговаривать с королем. Потом один так же молча попятился и открыл перед ним дверь. Из комнаты сразу вырвались голоса и запах жареного хлеба.

Надо пробраться внутрь, схватить какую-нибудь еду и сбежать на поиски короны. Никто и внимания не обратит. Утешая себя этой мыслью, Генри шагнул в комнату и замер.

Он сразу понял, что его план провалился. Там было человек сорок – и все они повернули головы к нему.

* * *

От неожиданности Генри хотел уже развернуться и поискать еду где-нибудь еще, но тут из-за длинного стола поднялся Уилфред. За то время, пока Генри блуждал по замку, он успел не только переодеться в какой-то невероятный малиново-голубой камзол, но и добраться сюда.

– Дамы и господа, а вот и наш гость! – Уилфред повернулся вокруг своей оси, будто хотел, чтобы все оценили его наряд, и благодушно уставился на Генри. – Его величество просил отнестись к нему с расположением, но не расспрашивать, откуда и для чего он прибыл, ибо это – государственная тайна.

Генри, который так и замер, прижавшись спиной к двери, подумал, что король неплохо придумал: сам он понятия не имел, как объяснял бы этим людям свое появление. Впрочем, они выглядели дружелюбно, оружия у них вроде не было, кроме ножей на столе, и Генри решился обвести взглядом комнату.

Стены тут были невиданные, покрытые плитами синего камня, окна – во всю высоту стены. С потолка свисало какое-то стеклянное украшение, огромное, как сугроб, и люди сидели прямо под ним, будто не боялись, что оно упадет им на голову. Солнце, отражаясь от этой штуки, дробилось на такие яркие цвета, что Генри какое-то время стоял, запрокинув голову и глядя на то, как свет перетекает с одной стекляшки на другую. Это было так красиво, что он забыл даже о голоде. Такую же штуку он видел в тронном зале, но тогда ему было не до того, чтобы любоваться.

– К сведению нашего гостя, это называется люстра, – сказал низкий голос, и Генри сразу узнал принца. – Традиционное украшение предков, они вешали их в каждой комнате. Мы думаем, с их помощью они отгоняли злых духов.

Генри перевел взгляд на него. Принц сидел в начале стола и натянуто улыбался. Отвечать ему тем же Генри не стал, он еще помнил, как принц забрал Сердце волшебства, а потом натравил на него посланников. Генри оглядел остальных – все смотрели на него с точно таким же выражением лица, будто улыбка у них была одна на всех.

Люди в этой комнате были невиданные: в ярких нарядах, чисто вымытые, даже волосы блестели. Только лица у всех были такие бледные, будто они никогда не выходили на солнце. Перед ними стояли тарелки, чашки и какая-то уж совсем невероятная посуда, и мысли Генри по кругу вернулись обратно к еде.

Одно из свободных мест было как раз между принцем и Уилфредом. Генри сел туда, отодвинув тяжелый стул с таким трудом, что ножки проскребли по полу, – и по залу пронесся потрясенный вздох.

– Вы, конечно, желанный гость, но это место короля, – пролепетал Уилфред. – Просто он по слабости здоровья иногда ест у себя в комнате.

– Ясно, – кивнул Генри и пересел на место с другой стороны от Уилфреда.

Теперь по другую руку от него оказалась пышная женщина в красном платье с таким вырезом на груди, что Генри удивленно заглянул в него. И сразу понял, что делать этого не стоило, – женщина издала возмущенный звук и отодвинулась.

– А вы все, кстати, кто? – спросил Генри, но люди, судя по лицам, еще не отошли от истории со стулом короля и ничего ему не ответили: они переговаривались между собой.

Голоса жужжали ровно и тихо, как пчелиный улей зимой, за ножи никто не схватился, и Генри перевел дыхание – вроде обойдется без драки.

– Это придворные, – ответил принц таким голосом, будто хотел их обидеть. – У большинства из них есть какая-нибудь мелкая должность, но главная их задача – развлекать моего отца. Правда, последние лет десять у них это не очень получается. Интересно почему?

– Ваше высочество! – Уилфред укоризненно покачал головой, словно принц сказал что-то ужасное.

Генри их уже не слушал: он, вытянув шею, разглядывал, что лежит на тарелках. Лежало там, к сожалению, немного, а люди и вообще будто не помнили, для чего здесь собрались: только изредка кто-нибудь отправлял в рот крошечный кусок, насадив его на железную палочку с четырьмя зубьями. Женщина в красном таким способом ухитрялась есть даже яблоко: уныло распиливала его ножом, а потом без аппетита жевала.

– Его можно и просто так съесть, – не выдержал Генри. – Хотите, покажу?

Он втайне надеялся, что она даст ему кусок и он покажет ей, как отлично его можно проглотить без всякого ножа, но женщина только вытаращила глаза и отодвинулась еще дальше.

Генри вздохнул. Он понятия не имел, как все эти люди добыли себе еду и как уговорить их поделиться. Но тут произошло нечто великолепное. Рядом с ним бесшумно вырос человек в золотой куртке, а в руках у него было большое блюдо с жареными птичьими лапами.

– Могу я предложить вам куриную ножку? – прошелестел он, и Генри чуть не подавился слюной. Наконец-то.

Он взял блюдо, поставил перед собой и на ближайшее время оглох и ослеп, хватая одну лапу за другой и обгладывая мясо. Покончив с четвертой и выплюнув мелкие кости, Генри вдруг понял, что вокруг как-то подозрительно тихо, и поднял голову. Все смотрели на него. Уилфред прижимал ладонь к сердцу с таким видом, будто ему сообщили, что погиб кто-то из его родичей.

– Фто? – с набитым ртом спросил Генри. – Ферьезно, прошто шказыте, фто флусилось.

– Не сочтите за оскорбление, – слабым голосом начал Уилфред, – но вам надо кое-чему поучиться. Я… я, пожалуй, начну издалека. Во-первых, с людьми надо здороваться. Кланяться им. Спрашивать, как дела.

– Ваша милость желает чего-нибудь еще? – Человек в золотой куртке, который замер неподалеку, опять нагнулся к Генри.

– А что-то еще есть? – не поверил Генри.

– Э. Да. Конечно, ваша милость. – Тот был явно смущен.

– А вам еды хватит? – на всякий случай уточнил Генри. – На вид тут все голодные.

– Полагаю, всем хватит, – затравленно озираясь, ответил человек в золотом. Остальные следили за ними, затаив дыхание.

– Ну так несите сюда. Да, Уилфред, что вы там говорили? – Руки были жирные, и Генри поискал взглядом, обо что бы их вытереть.

– Только не о камзол! – вскрикнул Уилфред. Прямые команды Генри понимал быстро и сразу замер. – Вот это салфетка! – Уилфред сунул ему в руки кусок вышитой ткани и перевел дыхание. – Простите. Вы не хотите снять перчатки?

– Вы тоже не хотите, чтобы я снял перчатки, – быстро ответил Генри. – Они как раз сделаны для… для таких, как я. В них грязь не впитывается. Вот, посмотрите! – Генри вытер руки салфеткой, раз уж Уилфред так хочет, и показал ему.

– Прелестно, – неуверенно протянул Уилфред и собирался сказать что-то еще, но тут Генри увидел, что вернулся человек в золотом, держа нагруженный поднос.

– Доброе утро, как поживаете, – скороговоркой выдохнул Генри, встал, поклонился, забрал у него поднос и поставил перед собой.

– К слугам все, что я сказал, не относится, – начал Уилфред, но правил для одного дня становилось слишком много, и Генри перестал запоминать.

Он два дня не ел, так что сейчас время зря тратить не собирался. Он положил яичницу на хлеб и откусил, держа двумя руками: мало ли, вдруг решат отнять. Потом взял второй ломоть хлеба, вытряхнул на него из банки с надписью «Джем» что-то сладкое и лиловое, по вкусу похожее на сливы, с наслаждением прожевал пару кусков и только собирался прикончить остаток, когда услышал со стороны женщины в красном сдавленный стон ужаса.

Генри посмотрел на ее тарелку. Перед ней лежало все то же яблоко, и ему стало стыдно.

– Хотите? – сказал он, протягивая ей свой ломоть хлеба с дрожащей горкой джема. – Я всего пару раз откусил, тут еще много.

Лицо женщины по цвету разом стало, как ее платье. Вокруг засмеялись – тихо, многоголосо, смех пронесся по залу, как легкий ветер.

– Господа, не смотрите так на нашего гостя, – добрым голосом сказал принц. – Еще каких-то пара буханок хлеба, сырная голова, тушка кролика и мешок яблок, и он будет готов к беседе.

– Мешок – это слишком, – покачал головой Генри. – Но кролика несите. А что такое сырная голова?

На этот раз засмеялись громче, и Генри вздохнул. Наверное, он опять что-то сделал не так. Он отправил в рот остаток хлеба – и тут его взгляд упал на предмет, который лежал перед ним.

Генри нахмурился. Иногда он внезапно вспоминал слова, которых не знал, которым отец его не учил. Они просто всплывали в голове, он не знал откуда, – как будто он давным-давно видел картинки, которых теперь не мог вспомнить.

Он медленно взял палочку с четырьмя зубцами. У них с отцом таких не было – только ложки из дерева и ножи, но это…

– Это вилка, – выдохнул он. – Это называется вилка.

Уилфред прикрыл глаза, будто у него заболела голова.

– Правда? – заинтересованно спросил принц.

– Да. Я как будто уже видел такую где-то. – Генри поднес ее ближе к глазам, но воспоминание ускользало.

– Продолжай, – с чувством сказал принц, и Генри пошарил взглядом по столу: вдруг другие слова тоже вспомнит. Но ничего не получалось.

Он взял какую-то штуку, похожую на большую железную клешню, повертел ее в руках – ничего.

– Это какое-то оружие? – спросил он.

– Да, – кивнул принц. – Обычно этой штукой зажимают ухо гостей, которые плохо себя ведут, и выкручивают, пока оно не оторвется.

– Ясно, – кивнул Генри и отодвинулся чуть дальше. Он надеялся, что был не таким гостем.

– Это щипцы для сахара, – убитым голосом сказал Уилфред.

Генри уже открыл рот, чтобы спросить про остальные предметы на столе, но тут дверь открылась. Вошел еще один человек в золотой куртке, и все тут же повернули головы к нему.

– Начинается! – Уилфред взволнованно схватил Генри за руку, будто разом забыв все его оплошности.

– Дамы и господа, – важно сказал человек в золоте, – встречайте: юные дамы!

– Девушки приходят на завтрак отдельно, – не отводя взгляда от двери, с жаром зашептал Уилфред. – Это традиция. Так они могут показать женихам свою красоту, туфли и наряды. Самая везучая из них, самая грациозная и изящная, станет женой принца, а остальных выберут молодые люди, которых вы можете видеть вот на том конце стола. – Уилфред кивнул на пестро разодетых ребят бледного вида. – Все уверены, что сегодня будет что-то особенное. Принца несколько дней не было, и теперь все юные дамы мечтают его впечатлить.

Принц со скучающим видом подпер рукой щеку. В зал вошла первая девушка, и брови у Генри поползли вверх. Платье у нее было с пышной неудобной юбкой, плечи голые и явно замерзшие, волосы скручены в тугой узел, а талия перетянута чем-то так, будто девушку хотели задушить, но промахнулись мимо шеи. Но хуже всего была обувь: дурацкие туфли вроде тех, в которых были Генри и все остальные в зале, но только на каблуках невероятной высоты. Перед лицом бедняга держала какую-то непонятную штуку: две деревянные планки, между которыми была натянута ткань.

– Это веер, – взбудораженно прошептал Уилфред. – Незамужние девушки всегда с ним ходят. Неприлично показывать рот, когда говоришь или ешь. Впрочем, и того и другого они стараются делать поменьше, а то никто не возьмет замуж.

– С ума сойти. – Генри с облегчением выдохнул: девушка сделала несколько шагов и все-таки не упала.

– Прелестно, правда? После потери Сердца это развлечение придумали, чтобы во дворце было не так скучно. Именно на этих утренних выходах король когда-то выбрал королеву, мой покойный друг, хранитель казны, – эту вредную растолстевшую Эмму, а я – мою дорогую жену.

И он кивнул на Ингрид, которая сидела наискосок от него. Генри только сейчас ее заметил. Она застыла, вытянув шею и не отрывая взгляда от двери, и Уилфред, перегнувшись через стол, успокаивающе похлопал ее по руке.

– Не волнуйся, она справится. Она у нас лучшая.

– Как же, – тихо сказала женщина в красном на ухо маленькой старушке, сидевшей через пустой стул от нее. – Раз уж моя соизволила явиться домой, она покажет этой сухой рыбине и ее костлявой дочке, кто тут главная красавица. Она, правда, вдолбила себе в голову, что не может говорить, а я думаю: ну и ладно, для невесты это же лучше всего!

Генри сглотнул. Только сейчас, приглядевшись, он понял, с кем сидел рядом: черты лица Агаты будто проступали в глубине пухлого, расплывчатого лица женщины в красном. Но, судя по взглядам, которые мать Агаты бросала на него, вряд ли стоило ждать, что они подружатся.

А девушки все продолжали заходить – появление каждой сопровождал всплеск интереса и бурные обсуждения платья, походки и высоты каблуков. Генри этих бедняг отличил бы друг от друга разве что по цвету платья. Девушки тихо садились к своим родичам и вяло накалывали на вилки кусочки еды, которыми и зайца не накормишь, а потом ловко подсовывали их под веер.

С пятой девушкой случилось то, чего Генри с ужасом ждал. В середине пути она опасно пошатнулась, нога у нее вылетела из туфли, и девушка, потеряв равновесие, едва не растянулась на полу. Какая-то женщина – очевидно, ее мать – с досадой стукнула ладонью по столу. Девушка кое-как выпрямилась и побрела к своему месту, подталкивая туфлю голой ногой. В таком платье она никак не могла за ней нагнуться, она и дышала-то еле-еле. По тому, как девушка ставила ногу, сразу было видно, что она ее сильно потянула, но никто не помог ей идти, все были заняты обсуждением ее промаха.

– Она же… она себе чуть шею не сломала! – пролепетал Генри.

– О да, кости ломали уже несколько раз на моей памяти! Вот неуклюжая корова, выбыла не меньше чем на неделю! – счастливым голосом сказал Уилфред. Генри только сейчас заметил, что он черкает что-то в записной книжке. – Отмечаю все удачные выступления. Бедной Фрезии жирный минус. Теперь старый Йонас должен мне три монеты – он на нее ставил.

– Почему ей никто не поможет? Ей же больно! – пробормотал Генри.

Девушка уныло дохромала до стола. Мать ждала ее с видом коршуна, выследившего барана.

– О, милый мой, это жизнь. Каждый сам за себя. – Уилфред хотел сказать что-то еще, но тут вошла девушка в синем платье, и женщина в красном задергалась от волнения.

– Вот она, моя детка! Ну, пусть покажет, чему научилась в большом мире!

Агату Генри узнал с трудом. Из-за белого веера он видел только верхнюю половину ее лица, но даже по глазам было ясно: это неудобное платье, ужасные туфли, тугая прическа и бессмысленный веер вызывают у нее отвращение, равно как и все собравшиеся.

– Посмуглела, но хоть не поправилась, – тоном знатока заметил Уилфред. – Но волосы у нее всегда были слишком темные. То ли дело моя – к счастью, лицом пошла не в меня!

– Не подведи мать, – угрожающе выдохнула женщина в красном, но Агата ее не слышала.

Какое-то время она стояла в дверях, а потом со щелчком сложила веер и зашагала к столу, как мрачный охотник по заснеженному лесу. Женщина в красном скрипнула зубами и, как только Агата упала на стул рядом с ней, зашипела:

– Ах ты, позорище. Лучше бы и не возвращалась. Я тебе что, зря полночи объясняла, в каком мы положении? Твой отец умер, да еще так не вовремя, а ты…

Агата потянулась к блюду с остатками курицы, которое все еще стояло перед Генри, воткнула вилку в нетронутую ногу и принялась засовывать в рот куски. По залу пронесся такой стон ужаса, что появление следующей девушки прошло незамеченным.

– Как она может! Ест без веера! – выдохнул побелевший Уилфред. Кажется, его любовь к традициям пережила слишком много потрясений за одно утро.

Агата поверх курицы мрачно улыбнулась Генри, вгрызаясь в мясо, и Генри сразу стало как-то легче. Хорошо, что Агата не изменилась. И тут он понял, что не он один об этом думает: принц с непроницаемым лицом смотрел на нее, и Генри вдруг увидел у него в углах губ улыбку. Не фальшивую, а настоящую, как будто он встретил друга, которого уже не думал увидеть.

Впрочем, больше никто в зале их хорошего настроения не разделял. Женщина в красном тщетно пыталась закрыть Агату веером, а потом схватила ее за руку и рывком подняла на ноги.

– Простите, нам пора. Моей дочери нездоровится, – быстро сказала она.

Агата до последнего цеплялась за вилку, но мать тащила ее прочь с таким напором, что доесть ей так и не удалось. В дверях они чуть не сбили новую девушку, та покачнулась, но устояла, все зашумели сильнее, и Уилфред пихнул Генри в бок:

– Это она, наша детка! Уверен, свадьба состоится еще до лета! Половина наших поставили на нее деньги! Она прекрасна, правда? Какая стать, какие золотые волосы! Мать будущих королей!

Генри, все еще думая, как Агата теперь продержится без еды, мельком взглянул на дочь Уилфреда и сразу понял, почему тот ею так гордится. Если в этом замке красивыми считались замученные, изможденные и светловолосые, то эта далеко обходила всех – руки у нее были, как ветки у скриплеров, а волосы – как золото. Сосредоточенный взгляд поверх веера из черных перьев был устремлен в никуда, а туфли…

– Ох, Ингрид, – восторженно простонал Уилфред. – Да в этих туфлях же никто, кроме твоей матери, не мог ходить! А она была и вообще, по-моему, не человек, а… волшебница. – Кажется, он хотел сказать что-то другое, но в конце поправился.

– Она сможет. Мы тренировались, – отрезала Ингрид.

Девушка неспешно пошла к столу, держа одной рукой край белого платья, чтобы все оценили туфли, созданные для того, чтобы ломать людям ноги. Принц закрыл лицо рукой. Ему, кажется, тоже было страшно. Но девушка дошла почти до самого стола, и Уилфред уже разжал кулаки, а Ингрид перевела дух, когда один из носков туфли зацепился за второй, и девушка полетела на пол.

Генри представил себе хруст костей и метнулся вперед прежде, чем успел подумать. Он, бывало, уворачивался от стрел, летевших прямо в него. Поймать одну девчонку было не так уж сложно.

Он поставил ее прямо, подобрал отлетевшую в сторону туфлю и вдел обратно ее ногу – вроде бы не пострадавшую. Все произошло так быстро, что никто даже в себя не успел прийти. В ушах у девушки, видимо, тоже стоял несостоявшийся хруст костей, и Генри крепче сжал ее ногу, чтобы подбодрить. Его ладонь обхватила ее лодыжку целиком, и почему-то от этого он вздрогнул.

– Ну ты даешь. – Он даже через перчатку чувствовал, что нога у нее ледяная и мышцы дрожат от напряжения. – В таких любой бы упал.

У нее были темно-серые глаза и темные брови, а волосы золотые, и Генри невпопад подумал: настой ромашки. Веер она не опустила, вцепилась в него со всей силы, и он так и не увидел ее лица. Только глаза, в которых из-под испуга начало проступать что-то другое: будто она молча пыталась сказать ему спасибо.

Они оба неловко замерли, и пару секунд вокруг была полная тишина, – Генри так и сидел, сжимая ее ногу. А потом все зашумели, девушка моргнула и будто очнулась. Она убрала ногу и, так и не сказав ни слова, мелко пошла прочь.

Генри встал. Он сразу понял: в чаше терпения местных жителей это была последняя капля. Все смотрели на него так, словно он посреди завтрака начал ломать мебель.

– Какое оскорбление! Он ей помог, а она приняла помощь! – прошептал кто-то.

Девушка хотела тихо сесть в конце стола, но Ингрид, сурово качнув головой, указала ей на стул рядом с собой. Девушка подошла, и Генри услышал, как Ингрид, почти не разжимая губ, пробормотала:

– Я с тобой еще поговорю. Мы так близко к победе, а ты все портишь. Как ты могла позволить ему тронуть тебя!

Девушка смотрела в стол, подняв веер так, что Генри теперь не видел ничего, кроме ее лба. И он повернулся к Уилфреду.

– Простите. Я хотел помочь.

– Какой позор! – выкрикнул Уилфред, а потом шепотом прибавил: – Примите мою сердечную благодарность. У меня чуть сердце не остановилось, думал, моя девочка все ноги себе переломает. Ну, ничего. Я со вчерашнего дня почему-то чувствую в себе удивительную тягу к нарядам. Проснулся сегодня оттого, что мне снилось, будто я шью. Своими руками, представляете! Я ей такой наряд сделаю, что все ахнут. Клянусь, она станет принцессой! У нас с Ингрид это мечта всей жизни. – Он выпрямился и, пугливо поглядывая на жену, громко повторил: – Позор, позор!

И тут принц, который тяжелым взглядом следил за всем этим, нагнулся к Генри и отрывисто сказал:

– Ладно, хватит глупостей, перейдем к делу. Мне все равно, как ты будешь искать корону. Но если бы мне вдруг стало хоть немного интересно, я бы понятия не имел, как ты собираешься это делать.

– Ты всегда тратишь так много слов, чтобы задать простой вопрос? – огрызнулся Генри. Он ненадолго забыл про корону, а теперь все это опять на него навалилось, и он вдруг понял, что и сам не знает, где искать. Особенно теперь, когда понял, какое большое и странное место этот дворец. – Буду слушать чутье.

– Чутье выдумали те, кто не умеет думать. Удачи, – фыркнул принц. – Я, кстати, составил план. Со списком из сорока трех пунктов.

– Удачи. Списки выдумали те, кто не соображает без них, – пожал плечами Генри, не без удовольствия глядя, как у принца вытянулось лицо.

Генри еще раз оглядел зал. Все продолжали злорадствовать насчет девушек, без аппетита распиливать свою еду и украдкой поглядывать на него. Он вспомнил, как весело было у бездомных во время праздника, и понял, что эти, кажется, веселиться не умеют. Генри уже наелся, и ему не терпелось приступить к поискам; он будто спиной чувствовал, как утекает время.

– Долго еще тут сидеть? – спросил он Уилфреда.

– По правилам, еще не меньше часа, чтобы успеть обсудить все новости. Вы куда? Неприлично вставать из-за стола, когда старшие еще едят!

– У вас тут слишком много правил, а мне пора заняться делом.

Генри поднялся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Взгляды упирались ему в спину, как ножи, и он со стуком захлопнул за собой дверь. Двое в золотых куртках попятились – желание вставать у него на пути покинуло их еще вчера. Генри отошел подальше и для начала попробовал самый легкий способ поиска короны.

– Хочу попасть туда, где она спрятана. Выведи меня, – приказал он.

Свернул в первый попавшийся коридор – и через пять минут оказался на том же самом месте. Дворец не желал ему такой простой победы. И Генри зашагал вперед, уходя все дальше в переплетение коридоров. Вокруг было столько красивого и странного, что первое время он останавливался на каждом шагу, но потом перестал. Ему казалось, что голос отца подгоняет его, шепчет на ухо: «У тебя так мало времени, ты ведь не знаешь, когда начнет сбываться мое предсказание. Может быть, через три дня, а может, за следующим поворотом коридора». Генри пытался его не слушать, повторял себе, что справится, что он наследник Сиварда, что, если нашел Сердце, найдет и корону. Но дворец казался бесконечным, заброшенным. Генри бродил по нему несколько часов и ни разу не слышал шагов или голоса, будто дворец нарочно выводил его в самые пустынные свои углы. И не было вокруг ничего, похожего на подсказку.

«За дверью ждет тебя ответ, коль ты найти его готов». Да тут сотни дверей! Генри сжал кулаки. Он хвастался принцу, что чутье его выведет, но чутье молчало. Этот бессмысленный поход так его вымотал, что он едва держался на ногах и, в конце концов выбившись из сил, остановился в галерее, вдоль стен которой белели статуи. Правда, хватило их почему-то только на половину зала, дальше вместо них на стенах шли деревянные таблички с именами.

Генри стоял рядом с последней статуей, у которой, единственной из всех, почему-то не было головы. Он мельком глянул на имя, выбитое у каменного подножия, и вздрогнул: «Освальд». Так вот что это за фигуры. Древние правители королевства.

– Ты хочешь снова стать королем. Я точно знаю, – тихо сказал он, глядя туда, где у статуи раньше было лицо. От встречи с отцом, пусть даже каменным и безголовым, Генри стало так тяжело, будто его что-то душило. – Но как ты это сделаешь?

Его отец был последним перед тем, как Сердце исчезло, а потом никто уже не умел делать такие красивые каменные фигуры. Люди могли только коряво писать имена умерших королей на табличках. Раз Сердце вернулось, люди снова всему научатся, но когда? И что для этого надо сделать? А вдруг Сердце погаснет раньше? Генри запустил обе руки в волосы и постоял, согнувшись, посреди галереи. Ему казалось, что все эти древние каменные лица смотрят прямо на него, мрачно и насмешливо, будто говорят ему: «Какой из тебя герой! Ты ничего не можешь. Один раз тебе повезло, Барс помог тебе, но большего ты не заслужил, выскочка, тебе нечего тут делать».

И Генри бросился прочь не оглядываясь, будто каменные короли правда могли видеть его жалкое бегство. Он толкнул плечом узкую дверь в конце галереи, и она вдруг подалась. Он вылетел в сад и опустился на порог. Солнце ударило в глаза, и он уперся лбом в колени. Каким надо быть болваном, чтобы решить, что найти корону будет просто только из-за того, что он наследник Сиварда. До него вдруг дошло то, что вчера в приступе безумной, самодовольной решимости он упустил из виду: он никогда не нашел бы Сердце, если бы все вокруг ему не помогали. Один он никогда не ушел бы так далеко. И он произнес то, чего никогда не сказал бы две недели назад, то, чему никогда не учил его отец. Отец, который повторял ему: «Каждый сам за себя».

– Помоги мне, – пробормотал он, уже сам не зная, к кому обращается: к дворцу, к Барсу, к своим друзьям, к Тису, который умер и стал частью всего. Это ведь, в конце концов, волшебное королевство, кто-то же должен его слышать. – Я не могу сделать это один. Мне нужна помощь.

Он еще договаривал последнее слово, а в саду уже захрустели ветки, и чья-то фигура мелькнула среди деревьев. Кто-то торопливо пробирался через заросли, и Генри вскочил. На секунду ему показалось, что он сейчас поймет что-то очень важное, что-то из стихотворения, нацарапанного в книге Тиса, но шаги удалялись, и Генри, ни о чем больше не думая, бросился вдогонку.

Глава 5

Город мастеров

Человек в темном плаще с капюшоном мчался через сад, с таким свистом и треском отводя с дороги ветки, что не замечал погони. Обгоревшая крепостная стена неуклонно приближалась, вот только ничего похожего на ворота тут не было – беглец несся прямо в глухую стену. В последнее время Генри всякого насмотрелся и приготовился к тому, что человек сейчас пролетит сквозь нее, а он так и не узнает, кто это был. Но беглец вдруг упал на колени и лихорадочно начал выдергивать сухие прошлогодние стебли, растущие под стеной. Капюшон упал с его головы, и Генри замер.

– Агата?

Та подскочила и уставилась на него. Она была еще с гладкой утренней прической, но от остального – удобного платья, башмаков и большой сумки – ее придворные друзья пришли бы в ужас.

– А ты… – Общение никогда не было его сильной стороной, но сейчас Генри постарался. – Эти ваши утренние развлечения – тот еще ужас, но… Не убегай опять. Куда ты пойдешь? Твоя лавка сгорела, и… Ну… Тут хоть есть где спать и еды вроде хватает. Не беги, ладно? Мы же друзья, и я хочу…

Агата вдруг рассмеялась, подскочила к нему и обняла. Генри так растерялся, что замер, не зная, куда девать руки, – а Агата тем временем отстранилась, зачерпнула снега и вывела на темной от времени стене три влажные, осыпающиеся буквы: «д», «а», «р». Ее лицо сияло так, будто Агата вопила бы сейчас от восторга, если бы не была немой.

– Ты нашла свой дар, – выдохнул Генри.

Она улыбнулась во весь рот и продолжила вырывать стебли. Оказалось, они закрывают тесный проход у самой земли: кто-то вынул камни на всю глубину стены. Все с той же широкой ухмылкой Агата подобрала с земли ветку и торопливо вывела на тающем снегу: «Идем. Будешь говорить».

– Я? Агата, стой! Может, ты не заметила, но с этим у меня так себе, – начал Генри.

Но к тому времени, как он договорил, Агата уже наполовину исчезла в проломе, протискиваясь между камней ловко, как ящерица.

Генри обернулся – дворец со своими бесчисленными башнями нависал над ними, как белоснежная гора. Помощь нужна была ему самому, и чем скорее, тем лучше. Но раньше он даже не думал, что это так приятно: когда твой друг не сомневается, что ты поможешь ему, если он попросит. И он полез вслед за Агатой.

* * *

На другой стороне его встретил все тот же скользкий прошлогодний бурелом. Когда Генри с трудом протиснулся наружу, Агата приладила на место растения, которые они потревожили, – теперь разлом был почти незаметен и отсюда.

– Так вот как ты сбежала из дворца в прошлый раз, – сказал Генри, отряхивая одежду, но Агата уже не слушала.

Она решительно шла вперед, отводя ветки с дороги, и Генри послушно зашагал следом, как шел когда-то за отцом на охоте. Он знал, что бывают моменты, когда вопросов лучше не задавать.

Скоро они вышли на пустынную дорогу, тянувшуюся вдоль Мертвого озера. Прямо перед ними тянулась черная неподвижная вода, далеко справа теснились здания главной площади, дорога налево уводила в лес. Агата посмотрела влево так, будто ей хотелось пойти туда, а потом со вздохом свернула вправо.

Четверть часа спустя они шли мимо наглухо закрытых главных ворот дворца, мимо двери, через которую Генри силой протащили накануне, и скоро он понял, куда Агата направляется: к длинному зданию на главной площади. Генри вспомнил, что про него говорил Олдус, и сердце у него сползло куда-то в живот.

– Агата, стой. Это же корпус посланников. Мне нельзя туда, – забормотал он.

Но Агата, достав из сумки веер, со щелчком открыла его перед лицом, поправила Генри воротник и подняла вверх большой палец. Этот жест Генри видел второй раз и теперь окончательно понял: это знак одобрения.

– Да при чем здесь одежда? – Он выдавил короткий смешок. – Они меня сцапают, я и трех шагов пройти не успею!

Агата презрительно хмыкнула, заставила его согнуть одну руку, положила ему на локоть свою ладонь и пошла вперед с таким гордым видом, что Генри оставалось только втянуть голову в плечи и тащиться за ней.

Внутри здания было просторно, как в королевском дворце, только без всякого золота. Повсюду сновали посланники в мундирах, женщины – к счастью, без каблуков – и слуги в черно-серой одежде. Генри тут же увидел троих знакомых посланников, они о чем-то спорили, прислонившись к стене коридора. Генри развернулся было назад, но Агата с каменным лицом взяла его за подбородок, подняла его выше и сама с такой же вскинутой головой двинулась вперед.

То, что произошло дальше, было совершенно невероятным. Посланники, с которыми и он, и Агата столько времени провели рядом, скользнули по ним взглядом, коротко поклонились и вернулись к разговору. Агата вертела головой, высматривая кого-то, а Генри просто шагал, потрясенный мыслью о том, как, оказывается, просто обмануть людей. Он поглядел на себя с Агатой будто со стороны: парочка каких-то местных богачей, чистые, причесанные. Посланники не узнали в них грязных оборванцев, которых видели столько раз. Агата взглянула на его растерянное лицо и ухмыльнулась, а потом вытащила его на задний двор и издала радостный звук, будто нашла то, что искала.

Во дворе сушилось белье, тянулась пара грядок с зеленью, а в центре стояли несколько столов и скамеек. Проследив за взглядом Агаты, Генри увидел Олдуса Прайда в расстегнутом мундире и с лицом человека, не спавшего всю ночь. Перед ним на столе лежала пачка исписанной бумаги, несколько скомканных листов валялись на земле, а Олдус сидел, запустив руку в свои пышные кудри, с выражением глубокого отчаяния. Агата решительно уселась напротив него, Генри упал рядом, и Олдус скользнул по ним пустым взглядом.

– Господа, если вы хотите продать ценности, обратитесь в комнату номер шесть, – уронил он и вернулся к своим записям, но тут Агата пнула его под столом.

Олдус подскочил, взглянул на них еще раз – и рот у него приоткрылся.

– Агата! А кто это с ва… – Брови у Олдуса поползли куда-то под кудрявую челку. – Зуб ядовитого паурага мне в глотку! Генри?! Да вы просто… – он помотал головой, будто пытался унять звон в ушах, – вы…

Агата со значением покивала и подняла вверх два больших пальца. А потом взяла у Олдуса из рук перо, окунула в чернильницу и нацарапала на ближайшем листе бумаги: «Письмо. Куда оно делось?»

– Мое письмо? Уж конечно, сороки потеряли по дороге, – убитым голосом проговорил Олдус. – Скриплеры ведь достали не почтовых сорок, а обычных, лесных. Вот что бывает, когда дело доверяют непрофессионалам.

Агата яростно затрясла головой и опять начала скрести по бумаге: «Скриплеры их попросили. Сороки точно донесли. Думаю, оно пропало здесь».

– Да какая теперь разница, – вздохнул Олдус. – Я пытаюсь восстановить записки по памяти, но слова не те. Не могу. А там, в Пропастях, меня как будто… как сказать… что-то наполняло. Что-то большее, чем я, понимаете?

Агата кивнула, и Генри, глядя на них обоих, с непонятным, будто щекочущим ребра изнутри чувством понял: у них обоих есть дар, они не зря прошли с ним через все ужасы. Вот только, судя по лицу Олдуса, мало найти дар, надо еще уметь им пользоваться, а получается это не сразу. И Генри похлопал его по руке: он уже выучил, что это жест ободрения.

– Благодарю вас, друг мой, – рассеянно кивнул Олдус. – А с поисками короны вы неплохо придумали. Я всегда думал, что это просто красивая легенда, но вы же избранный. Вы знаете, что делаете. Удачи.

И он уткнулся в свои записи с таким видом, что сразу было ясно: на продолжение беседы рассчитывать нечего. Агата со вздохом встала и потянула Генри за собой. Олдус, кажется, даже не заметил, что они ушли. Он нервно стучал пером по бумаге и бормотал: «Нет, я им докажу, что я все это не выдумал! Это будет лучшая сказка новых времен! Как лучше сказать: „Он мчался вниз по склону“ или просто „Он бежал вниз“? Нет, нет, все плохо, нет у меня никакого дара, я бездарь!» – И он уронил голову на стол так, будто пытался побольнее удариться лбом.

Агата втащила Генри обратно в здание, промчалась на второй этаж и остановилась перед дверью с надписью: «Почтовая служба». В этой комнате было много бумаги и много птиц: голуби и сороки на жердочках нетерпеливо переминались с лапы на лапу, маленький лысый человечек привязывал к их лапам какие-то послания, а потом по очереди выпускал в открытое окно. Тут в комнату, едва не столкнувшись с голубем, влетела встопорщенная сорока, и человек, бросив свое занятие, поймал ее и отвязал от лапы записку.

– «Посланников срочно, кража пирогов из булочной. Олтенборо, восток», – прочел он вслух. – Хм. Господа посланники вернулись вчера непонятно какие, Олтенборо в двадцати милях отсюда, так что… – Он скомкал записку, но потом вдруг расправил. – Нет. Этак по всему королевству пироги разворуют. Надо отправлять. – Он встал из-за стола и собирался уже куда-то пойти, но Агата перегородила ему дорогу.

– Чем могу помочь, благородные господа? – Человечек поклонился так, что едва разогнулся обратно.

Агата выразительно посмотрела на Генри, и он понял, чего она хочет.

– Быстро ответьте на один вопрос, – выпалил Генри, но тут Агата протестующе замотала головой, и он вспомнил, чему учил его Уилфред. – Э… доброе утро.

– Доброе, ваша милость, – с опаской сказал человечек.

– Как у вас дела? У меня хорошо, – поглядывая на Агату, неуверенно продолжил Генри. Та одобрительно кивала.

– Спасибо, все в порядке. Могу ли я что-то для вас сделать?

– У нас есть один вопрос. Недавно сюда пришли семь писем, которые принесли семь лесных сорок. Э… Удивительное дело, правда?

Человечек молчал, и на лице у него медленно проступал смертельный ужас.

– Я знаю, что оно сюда дошло, и если вы мне не скажете… – Пальцы Агаты сильнее вдавились ему в локоть, и Генри поправился: – Если вы просто расскажете, что случилось с тем письмом, у вас не будет никаких неприятностей. Обещаю.

Слова вылетали изо рта легко – Генри просто представлял, что бы на его месте сказал принц. Человечек затравленно огляделся, но рядом никого не было, и он тихо пробормотал:

– Я ни в чем не виноват.

– Я знаю. Вы хороший человек. Мы ваши друзья. Просто скажите правду, ладно?

Успокаивающий голос, кажется, удался ему неплохо. Человечек вздохнул и шепотом, будто через силу, начал:

– У нас еще никогда письма не пропадали. Днем тут повсюду посланники снуют, а на ночь все надежно запирается. Да и кому такая фантазия в голову придет – красть письма! А позавчера вечером я эти семь писем получил. На них подпись господина Прайда была, и я хотел их тут же в королевский дворец передать. Как раз закрывал за собой дверь, и тут… Вы не поверите, но я чистую правду говорю. Ко мне кто-то подошел сзади и приставил нож к шее. Вот. – Он оттянул вниз воротник. На морщинистой шее и правда краснела длинная воспаленная царапина. – И человек этот говорит: «Не поворачивайся. Дай мне письмо, или я тебя убью».

– Мужчина или женщина? – нетерпеливо спросил Генри.

– Да не знаю я! – плаксиво выдавил человечек. – Голос глухой и тихий совсем, будто у человека рот шарфом завязан. Я и растерялся. У меня эта пачка бумаги под мышкой была, он ее вытянул и толкнул меня вперед, так что я на пол упал. А пока поднимался, его уже и след простыл! Я и не сказал никому. Не погубите, господин, у меня дети!

Он вдруг рухнул на колени и схватил Генри за ногу. Генри уже приготовился драться – он решил, что это такой прием боя, – но человечек просто уткнулся в его ботинок лицом и так замер. Генри беспомощно глянул на Агату. Та лихорадочно о чем-то думала и на помощь ему приходить не собиралась.

– Мы никому не скажем, работайте дальше. – Генри попятился. Хватка на его ноге ослабла, и он успел отступить до самой двери, но тут вспомнил кое-что и вернулся. – Спасибо, вы нам очень помогли. – И он поклонился человечку, который, кряхтя, вставал на ноги.

Тот ошалело посмотрел на него, но Генри не успел разобраться, что опять сделал не так, – Агата уже вытолкала его за дверь.

– Письмо украли, – пробормотал Генри, когда они вышли на улицу. – Кто-то знал, когда оно придет. Но откуда? И зачем его брать? Кто-то не хотел, чтобы король узнал про наш поход. Почему? Агата, я не понимаю!

Она почему-то не выглядела удивленной, и Генри встал у нее на пути. Ему хотелось все это обсудить, но тут Агата зашарила в своей сумке – оказалось, та набита какими-то дробно звякнувшими склянками, – вытащила со дна лист бумаги, мелко исписанный с двух сторон, и протянула ему. Он начал было читать, но она двумя руками сжала его руку с письмом.

– Не сейчас? – понял он.

Агата кивнула и повела его дальше вдоль озера, не во дворец, а в другую сторону. И Генри, щурясь от света, убрал записку в карман. Потом обо всем подумает.

День был отличный – солнце сияло, как летом, ручьи прокладывали себе путь в рыхлом снегу и с веселым журчанием катились в озеро, но там сразу застывали, будто превращались в черный камень. Озеро выглядело совершенно неподвижным, и Генри, не выдержав, опустился на колени, тронул пальцем воду. Она потянулась за его рукой, как слизь, и он, отпрянув, заспешил за Агатой – та уже ушла далеко вперед, едва не срываясь на бег.

Скоро он понял, куда они направляются: впереди раскинулся большой квартал старинных, просевших зданий, между которыми расходились широкие улицы. Несмотря на облупившуюся краску, разболтанные ставни и перекошенные двери, сразу было видно: выстроили все эти дома еще до потери Сердца, и даже возраст не отнял у них красоту. Генри прошел под аркой с потемневшей от времени надписью «Квартал мастеров», и до него дошло, что это за место.

– Мастерские, – выдохнул он.

Здесь было шумно, люди толкались на порогах домов, входили и выходили, таскали куда-то доски, камни и ведра с водой. То тут, то там попадались запряженные лошадьми телеги, на которые что-то нагружали. Здесь работали сотни людей, но Генри сразу увидел среди них знакомые лица: один из силачей Пенгривилла бросал на телегу мотки веревки размером со свою голову, старушка в красном, пошатываясь и растирая руками глаза, вышла из здания под названием «Вышивальная». У каждого дома было свое название. В здании под названием «Мельница» – самом странном из всех, с неподвижными, поросшими мхом лопастями – люди толкли в ступах зерно. В «Кузнице» было одуряюще жарко, и десяток мужчин били молотками по раскаленным кускам железа. На «Лесопилке» люди, кряхтя и задыхаясь, пилили куски дерева, один сидел на пороге с окровавленной рукой. В украшенном разноцветными узорами доме с полустертым названием «Швейная» множество женщин сидели, сгорбившись над кусками полотна, и тыкали в них иголкой.

«Красильня», «Бочары и тележники», «Стеклодувы», «Монетный двор», «Выделка шкур», «Игрушки». Квартал тянулся вдаль, насколько хватало глаз, и Генри вспомнил, где видел это место раньше. На картинке из книги Тиса, в сказке под названием «Хитрый мастер и два великана» – только там все здания были новые, а люди между ними гуляли ярко одетые и с веселыми лицами. Сейчас над этим местом будто висела туча такого несчастья и злости, что Генри содрогнулся. Отовсюду неслись сердитые крики, на улицу то и дело выскакивали люди с обожженными руками, отбитыми пальцами, повсюду сновали мужчины в мундирах, похожих на форму посланников, только оранжевых, а не зеленых, и покрикивали:

– Давайте, шевелитесь! До обеда еще три часа, потом полчаса отдохнете! Не спать!

Генри сразу различал тех, кто пришел в город вместе с ним, по ободранной одежде и грязным лицам. Старичок с желтой бородой, который в Пропастях выступал перед собранием старейшин, с перекошенным лицом шаркал куда-то в своих разодранных башмаках, прижимая к груди небольшой бочонок гвоздей. Генри, наверное, слишком пристально на него смотрел – старик повернул к нему голову, не заметил усатого верзилу, который тащил на плече мешок едва ли не больше себя, и налетел на него.

– Куда прешь, новенький! – рявкнул верзила. – Понабрали неизвестно кого, только под ногами путаетесь!

Старичок от столкновения упал на землю, рассыпал гвозди и теперь пытался их собрать. У него был такой жалкий вид, что Генри опустился на колени и начал подбирать гвозди вместе с ним. К счастью, улицы здесь были выложены крепкими каменными плитами, грязи почти не было, и он ловко побросал раскатившиеся гвозди обратно в бочонок.

– Благодарю, господин, – пролепетал старичок, разглядывая налипшие Генри на колени ветки и пыль так, будто это его потрясло до глубины души. – Мне вам нечем отплатить за услугу, я…

И тут к ним подбежал человек в оранжевом мундире.

– Господин! – ахнул он и почему-то кинулся поднимать с земли Генри, а не старика. – Вам нельзя сюда, здесь же грязно! Ой, да вы еще и с дамой!

Старик кое-как поднялся и заспешил дальше, пугливо оглядываясь на них. Агата стиснула руку Генри, как железными клещами, будто хотела сказать: «Что ты делаешь? Ни с кем не связывайся, пошли!» Но Генри не двинулся.

– Что они все тут делают? – спросил он. Агата тянула его прочь, но он не обращал внимания.

– Прошу вас, господин, покиньте квартал!

– А я вам приказываю отвечать! – Генри сам вздрогнул от своего голоса, и на человека в оранжевом тоже подействовало.

– Работают. Это ведь тут все вещи делаются, – запинаясь, начал охранник. – Это место еще предками выстроено. Говорят, в давние времена один мастер мог добровольно ту работу сделать, что сейчас и десять неумех не потянут. А теперь каждое ремесло по наследству передается. Мне вот надоело за этими лоботрясами следить, да у меня все предки от самой потери Сердца надзирателями работали, что тут сделаешь. – Он вдруг захлопнул рот, будто испугался, что сказал слишком много, и поклонился. – Тут почти все городские работают, а вчера каких-то бездомных целую толпу пригнали. Спать им тут разрешили, покормили, а у них все из рук валится еще хуже, чем у остальных. Король передал, чтобы им, если месяц продержатся, начали платить деньгами, как городским. Да только не продержатся они, если хотите мое мнение. Перемрут. У нас и так тут увечий полно, а сегодня с утра.… Ну и денек! Они все деревенские, не привыкли к такой жизни. У них младенцы, женщины, старики, а деть их некуда, кто им помогать будет? Каждый сам за себя, так уж мир устроен.

– А я слышал, Сердце волшебства нашли и дары вернулись, – выдавил Генри. Ему казалось, он сейчас оглохнет от шума и ругани, несущейся отовсюду. В голоса взрослых то тут, то там врывались детские: мальчики таскали ведра воды и вязанки дров.

Охранник вздохнул и, вытянув шею, посмотрел на круглый диск с числами от одного до двенадцати, висевший на башне.

– До конца рабочего дня еще шесть часов. Дождаться не могу. Шли бы вы отсюда, господин, нечего вам тут делать. Так, а ну стой! Кто так стекло переносит, у тебя откуда руки растут?

Последнее относилось к парню, который тащил по улице огромный лист стекла, опасно пошатываясь под его тяжестью. Парень бросил на охранника такой взгляд, будто мечтал вцепиться ему в глотку, но перехватил стекло так, как тот показал, и понес дальше. Агата, которая во время речи охранника изо всех сил сжимала руку Генри, потащила его дальше.

Генри казалось, что ему пережали горло и воздух не проходит внутрь. Каким же идиотом он был, когда думал, что достаточно найти Сердце, чтобы все сразу изменилось.

– Его отец – пекарь, – вспомнил Генри, с трудом сглатывая. Он прекрасно понимал, кого они ищут. – Тут есть место, где они работают?

Он оказался прав: Свана они нашли в длинном здании под названием «Пекарня». Пахло вкусно, но, судя по лицам тех, кто здесь работал, их это уже давно не радовало. Одни месили тесто в чанах, другие мяли его руками на досках, третьи вталкивали в печи огромные противни. Жара тут стояла такая, что у Генри сразу взмокла шея. Он окликнул Свана, который вытаскивал хлеб из печи чем-то вроде плоской лопаты. Тот обернулся и бессмысленно уставился на него. Высокий мужчина с гневным окриком выхватил у Свана лопату, отпихнул его от печи, Агата изо всех сил замахала рукой, – и на лице у Свана проступило узнавание. Генри думал, тот засияет от радости, но он вышел к ним на крыльцо опасливо, как зверь, которого пытаются приманить.

– Какие вы роскошные, – выдохнул Сван, прислонившись к стене.

Его лицо лоснилось от пота, на шее вздулись вены, и вид был такой измученный, что Генри захотелось схватить его за плечи и трясти, пока вместо этого жалкого существа не появится обычный беззаботный Сван. Агата, торопливо выудив из сумки несколько листов бумаги и две угольные палочки, протянула их Свану. Тот взглянул на них так, будто не мог вспомнить, что это.

– Думаю, это тебе для стихов, – сказал Генри, встретившись взглядом с Агатой. Он ждал, что Сван обрадуется, но тот только пожал плечами.

– Нет у меня никакого дара к стихам. Да и вообще какая разница, есть он или нет! – Последнюю фразу он вдруг выкрикнул так, что Генри подскочил. – Они все… они говорят, что нет никаких даров. И Сердца нет, и волшебства. Что нам просто привиделось это все, а теперь мы будем тут работать, пока не помрем. – У него затряслись губы. – Вы… вы не поймете. У вас-то все хорошо!

Агата упрямо пыталась вручить ему бумагу, и Сван отпихнул ее руку с такой силой, что листы разлетелись по улице.

– Вы нас всех бросили! – Сван обхватил себя за плечи, будто ему стало холодно. – Даже не попрощались, а теперь…

– Да, меня всего лишь тащили со связанными руками, как же я мог не попрощаться! – перебил Генри. – И кстати, не помнишь, из-за кого меня схватили?

– Ага, и посмотри теперь на себя! Ты все равно выиграл! Ты всегда выигрываешь! – Голос у Свана затрясся сильнее. – Ты же у нас избранный, а я просто… просто… – Он еще минуту глядел на них обоих, задыхаясь, а потом развернулся и ушел обратно в пекарню.

Генри шагнул было вслед за ним, его трясло от злости, от желания все объяснить, помириться и чтобы все стало хорошо, но Агата его остановила. Он вгляделся в ее разом помрачневшее лицо и понял, что она хочет сказать.

– Надо было как-то не так с ним говорить, – тяжело уронил он. – А сейчас, что бы я ни сказал, это все только испортит.

Агата с несчастным видом кивнула, глядя на рассыпанную бумагу. Генри сел на крыльцо, бездумно глядя на чумазого мальчика лет четырех, который играл у крыльца. Четверть часа назад он был уверен, что красивый наряд будет теперь решать все проблемы, а Сван из-за него и разозлился, будто Генри сразу превратился в чужака. Как же у людей все сложно устроено.

Мальчик подобрал один из листов бумаги, деловито сложил что-то похожее на птицу и посадил ее на крышу дома, построенного из грязи. Генри присмотрелся – и медленно выдохнул. Ему показалось, что солнце начало светить ярче.

Это был не просто дом из грязи. Он не растекался, не разваливался, потому что мальчик не лепил глинистую землю как попало, а обмазывал ею перекрытия из плотно прилегающих палочек. Все это стояло на основании из камней, крыша из соломы была ровно уложена, в доме были аккуратные окна и двери. Это жалкое сооружение, построенное из мусора, какой валялся на улице, стояло гордо и прочно.

Генри медленно протянул руку и положил на плечо мальчика. Он видел, что люди делают так, если хотят кого-то поддержать. Секунду он думал, что мальчик отпрянет, но тот повернулся к нему, улыбаясь во весь рот. И Генри узнал его: тот самый ребенок, который когда-то дал ему носовой платок на вершине холма.

– Привет, мастер, – тихо сказал Генри.

Мальчик дружелюбно боднул лбом его колено, – и тут страж в оранжевом мундире, с руганью мчавшийся по улице, наступил на домик и раздавил его сапогом. Генри вздрогнул. Он думал, мальчик заплачет, но тот только кивнул и всмотрелся в кучу сплющенного мусора так, будто видел сквозь нее. Так же как Олдус смотрел на бумагу. Как Уилфред – на разноцветные камзолы. А потом поворошил все эти камни и палочки и начал строить снова.

Когда-то, в Доме всех вещей, Джетт сказал: «Поверить не могу, что у древних мастеров было столько всего. Как они не боялись разбить или испортить все эти шикарные штуки?» А он сам ответил: «Они всегда могли сделать новые».

Генри долго смотрел на склоненную шею мальчика, такую худую, что на ней торчали все позвонки. На этот раз он строил что-то другое, вроде витой башни. Генри не сомневался, что она не упадет.

– Я все исправлю. Все будет в порядке, – сказал он, и мальчик кивнул, словно и так в этом ни секунды не сомневался.

И тогда Генри поднялся и, не оглядываясь, пошел вниз по улице. Теперь Агата едва поспевала за ним, а не наоборот. Генри душило ощущение, что время сошло с ума, бежит быстрее, чем надо, – посмотрев на солнце, он понял, что уже далеко за полдень. Времени на то, чтобы все исправить, оставалось меньше и меньше.

Они молча прошли обратно весь путь вдоль озера, до места, где вылезли из пролома в крепостной стене. Там Агата остановилась и показала Генри на дорогу влево, уводящую в лес.

«Я иду туда, – жестами показала она. – А ты идешь искать корону».

– Зачем тебе в лес? – спросил Генри, но Агата уже шагала туда походкой человека, который точно знает, что делает.

Генри смотрел ей вслед, пока она не исчезла за частоколом лип и кленов. А потом, развернувшись спиной к черному озеру, полез в заросли, нашел ход в стене и протиснулся обратно в дворцовый сад. Ему не терпелось вернуться к поискам, но тут он вспомнил про письмо Агаты, и любопытство победило спешку. Генри сел на поваленное дерево, развернул мелко исписанный лист и начал читать.

Дорогой Генри, я бы так хотела сказать все словами, но на это рассчитывать нечего. Знал бы ты, как мучительно все время молчать! Впрочем, о мучениях ты знаешь куда больше меня, так что перейду сразу к делу.

О короне я ничего не знаю, но мой отец всегда верил, что она существует. И я не сомневаюсь: если хоть кто-то на свете может ее найти, то это ты. Все, что я могу, – это рассказать о нескольких вещах, которые ты должен знать.

Во-первых, о тенях во дворце. Уверена, ты провел здесь жутковатую ночку, но сами по себе они не опасны, – говорят, тьма поселилась здесь после потери Сердца. Правда, в последние десять лет она становится все сильнее. Это началось после одного несчастья, о котором тебе знать не обязательно, к потерянной короне оно отношения не имеет. Словом, если тебе покажется, что тьма живая, что она хочет тебя схватить, просто не обращай внимания и иди вперед. Я всегда так и делала.

Во-вторых, мне надо рассказать о смерти моего отца. Если ты кого-то спросишь, все тебе скажут, что он умер от сердечного приступа, но это ложь: его нашли с проломленной головой.

Начну с начала: он был хранителем казны, и год назад оттуда пропало множество волшебных предметов – едва ли не половина. Отец рассказал об этом только королю и мне: я всегда помогала ему в делах, он брал меня в казну, рассказывал про старинные предметы, и… Ладно, нет времени на то, чтобы вспоминать хорошие дни.

Король запретил отцу говорить о краже. Ты его сам видел, он из тех, кто думает, что, если закрыть глаза, неприятности исчезнут сами собой. Но отец все равно искал преступника и однажды вернулся домой сам не свой. Он не сказал мне, что видел или слышал, – сказал только, что нашел вора и служит он королю Освальду. Папа всегда верил, что Освальд – не сказка, что однажды он вернется. Так и вышло.

И знаешь, что хуже всего? Я сразу поняла, что вор – кто-то, кого мы хорошо знаем. У отца было такое лицо, будто он поверить не мог своей догадке. Он сказал мне, что должен сделать кое-что, чтобы проверить. Убедиться, что не ошибается.

А на следующее утро Карл нашел его с разбитой головой в одном из дворцовых коридоров. Карл сразу доложил королю, и тот – конечно же – велел держать это в тайне. Знали только Карл, мама и я. Отца в тот же день похоронили в закрытом гробу, а остальным объявили, что он скончался от сердечного приступа. Но это неправда, Генри. Тот, кого он вычислил, убил его.

Я уверена: письмо Олдуса дошло до столицы, скриплеры его бы не обманули. Но кто-то совсем не хочет, чтобы король пришел в себя и поверил, что дары вернулись и королевство можно спасти. Письмо украл тот, кто убил моего отца. Тот, кто ограбил казну и отдал Освальду предметы, чтобы переплавить их в мерзкий напиток подчинения. Ты же знаешь, как Освальд умеет обещать! И кто-то из тех, кого я знаю всю жизнь, продался ему.

И ты должен кое-что знать обо мне: год назад я совершила ошибку. Надо было искать правду тайком, быть хитрее, но я никогда не умела держать язык за зубами. На ужине после похорон отца я была сама не своя. Кричала всем, что их обманывают, что отца убили, а король ничего не хочет с этим делать. Все решили, что я сошла с ума. Мать, страшно ругаясь, увела меня в комнату и велела лечь спать. Она даже тогда думала только об этих проклятущих приличиях!

Я заснула, а когда проснулась наутро, не могла говорить. Язык больше не двигался, будто окаменел. А на подушке рядом со мной лежала записка, в ней говорилось, что на мне заклятие немоты и спадет оно, только если я… Неважно. Там было условие, которое я не могу выполнить, лучше буду молчать до конца жизни.

Никто уже сотни лет не умеет накладывать заклятия, да и раньше мало кто мог. Но в тех предметах, которые Освальд и его помощник стащили из казны, чего только не было: кто знает, вдруг там оказался предмет, дающий такую силу? И я сбежала. Испугалась. Здесь никто не слушает женщин. Если бы я попыталась объяснить про заклятие, меня бы просто заперли, как безумную.

Я думала, что никогда сюда не вернусь, но, как видишь, мы здесь. За этот год никто не сбежал из дворца, не исчез. А значит, тот, кто убил отца, все еще среди нас и все еще нужен Освальду.

Все это я рассказываю, чтобы ты знал: никому здесь нельзя верить. Готова спорить на что угодно: Освальду тоже нужна корона, и он пойдет на все, чтобы взять ее первым. Береги себя, Генри. Это злое место, счастливых и добрых здесь давно уже нет.

Письмо закончилось, а Генри все не мог отвести глаз от этого мятого листка. Ему казалось, что у него заледенел позвоночник. Он бы, наверное, долго еще так сидел, но поднял голову, и до него дошло, что, пока он читал, вокруг кое-что изменилось.

Генри готов был поспорить на что угодно: когда он садился на поваленное дерево, земля вокруг была такой, как и надо в конце зимы, – подтаявший лед, а под ним слой разбухших, уже почти неузнаваемых прошлогодних листьев. Но сейчас на этой самой ледяной земле росли подснежники.

Он потянул воротник рубашки. Для одного дня все это было определенно слишком. Генри зажмурился, потер глаза – цветы не исчезли. Наоборот, белый колокольчик подснежника раскрылся с тихим чмокающим звуком прямо у него на глазах, будто какая-то сила тянула в стороны его лепестки. Мертвый, замерзший ствол, на котором сидел Генри, за это время оплели стебли голубых цветов, похожих на крошечные звезды. Генри вскочил. Ему хотелось сбежать от этих цветов как можно дальше; у него было чувство, что сейчас они оплетут ему ноги, повалят на землю и затянут под нее. Но тут он различил вдалеке слабый звук, и, прежде чем успел убедить себя, что безумные цветы – точно не его дело, ноги уже повели его в ту сторону.

Чем ближе он подкрадывался, тем больше понимал, что подснежники – это еще цветочки по сравнению со всем остальным. Растений с каждым шагом становилось все больше, лед на земле корежило изнутри, из-под него вылезала трава, ростки цветов, ползучие стебли, которые немедленно начинали оплетать деревья. Воздух пах не снегом, а зеленью, пыльцой и древесным соком. А звук все приближался – надрывный, захлебывающийся. Сначала Генри принял его за голос птицы, но скоро понял: это рыдания. Кто-то плакал с такой силой, что казалось, будто он сейчас подавится воздухом насмерть. А вскоре Генри различил впереди и того, кто издавал все эти звуки.

На поляне в окружении пышно-зеленых деревьев и цветов всевозможных оттенков сидела девушка в белом платье. Точнее, недавно оно было белым, а теперь его покрывали потеки грязи. Перчатки и туфли, которые валялись рядом, выглядели не лучше. Волосы у девушки растрепались, под ногтями была черная кайма, лица Генри не видел – она прижимала к нему ладони. Генри бесшумно переместился за дерево. Он понятия не имел, что делать.

И тут девушка уронила руки на колени. От слез ее лицо опухло так, словно ее укусила пчела, но Генри все равно узнал: это была дочь Ингрид и Уилфреда. Девушка, потерявшая туфлю.

Сам Генри не решился бы вылезти из-за дерева. Вряд ли она хочет, чтобы ее беспокоили, наверняка у людей слезы – очень личное дело. Но он, увы, забыл про свой золотой жилет. Первый же луч солнца отразился от него так, что Генри чуть за голову не схватился. Ни один охотник в таком виде из дома бы не вышел. Это все равно что весь лес оповестить: хей, а вот и я!

Девушка молниеносным движением вскочила, сунула ноги в туфли, натянула перчатки, одной рукой закрутила и подоткнула волосы, а второй схватила веер и раскрыла перед лицом. Все это она проделала с такой завидной скоростью, что вполне могла бы голыми руками ловить лососей. Генри спрятался обратно за дерево, но было уже поздно, и он осторожно выглянул.

– У меня нет оружия, – сказал Генри, потому что больше ему ничего в голову не пришло.

– Простите. Ухожу, – прошелестела девушка и начала боком продвигаться к краю поляны, с каждым шагом все выше поднимая веер.

– Это… – Генри прокашлялся. Он знал, что его вопрос прозвучит страннее некуда. – Это ты вырастила… ну… цветы?

– Нет. – Она говорила так тихо, что в этом шепоте Генри с трудом различал слова.

Она продолжала мелко переступать ногами в своих ужасных туфлях, но на земле теперь, явно не без ее участия, было такое переплетение стеблей, что через несколько шагов она оступилась и села на землю. Веер она уже почти положила себе на голову, будто надеялась, что он превратится в шалаш, где можно скрыться и пересидеть, пока все не закончится.

Когда нависаешь над кем-то, выглядишь угрожающе, и Генри сел на землю. Он уже все понял. Кажется, сегодня и правда особенный день.

– Поздравляю. У тебя отличный дар.

– Я… Я просто гуляла, – раздалось из-за веера. – Цветы уже тут были. В этом году просто… очень ранняя весна.

– У тебя вокруг ноги оплетается уже третий стебель, – сказал Генри. – И у меня, кстати, тоже. Можешь их остановить?

Ответа не последовало. Девушка, наверное, надеялась, что все как-то само утрясется, и Генри понял, что пора брать дело в свои руки. Он спихнул с ног вьюнок, подошел и осторожно отвел веер вниз.

– Брось, я тебя уже видел. Послушай меня, ладно? Я… нет, не я, у меня есть один друг, у которого тоже есть дар. И он мне сказал, что надо просто уметь держать себя в руках. Любой дар можно контролировать, надо только понять, как он работает.

Девушка во все глаза смотрела на него, смотрела так, будто не могла поверить в то, что он правда с ней разговаривает. Слезы ползли по ее лицу, заливались в рот, но она будто не замечала.

– Чего ты плачешь-то? – спросил Генри. – Ты же, наверное, и что-то съедобное можешь вырастить. Яблоки там или орехи. Может, даже два урожая за год. Это надо проверить.

Девушка издала невнятный звук. Генри с трудом понял, что это, видимо, смех.

– Если это хороший дар, какой же тогда плохой, – хрипло выдавила она, и Генри изобразил на лице что-то вроде улыбки. Ей не стоило знать, каким может быть плохой. – Сердце, что, правда нашли?

Генри кивнул. Ему казалось, эта новость должна вызывать у людей радость, но девушка застонала и согнулась так, будто ей сломали позвоночник.

– Мне конец, – выдохнула она. – Я думала… думала, это какая-то болезнь. А она не пройдет, да? Позавчера началось, почти все цветы у меня в комнате разрослись, как никогда в жизни. Я их в окно выбросила, но сегодня после завтрака, после того, как… Я вышла в сад, и вот, они везде. – Теперь она выталкивала слова так, будто не могла остановиться. – Мама меня наверняка ищет. Мне нельзя выходить одной.

– От чего-то они ведь растут сильнее, так? – спросил Генри, и на щеках у нее вдруг проступил румянец, хотя на таком красном от слез лице это казалось невозможным.

– Когда я что-то чувствую. Сильнее, чем обычно, – пробормотала она, затравленно глядя на него. – Грусть, или страх, или.… Неважно. Я даже не могу вернуться домой! Мама увидит. И те, кого по дороге встречу. Позор. Мама спросит про платье. Про туфли. Про всю эту грязь! Девушка должна всегда быть грациозной и сдержанной, а не…

Она опять зарыдала, попытавшись накрыться веером, но Генри его крепко держал. На деревьях громко начали лопаться почки, которые еще не раскрылись.

– Хочешь, я тебе помогу добраться домой так, чтоб никто не заметил? Можем влезть в окно, – предложил Генри, вспомнив, как они с Джеттом когда-то пролезли на постоялый двор. – А потом ты успокоишься, и мы вместе подумаем, что делать.

Девушка перестала плакать, выдохнула – и все вокруг замерло: все цветы, все деревья. А потом ей будто пришла в голову какая-то мысль, и она сняла с шеи нитку блестящих камней и протянула Генри.

– Этого достаточно?

– Оставь себе. Что мне ими, орехи колоть? – Он отвел ее руку. – Не надо. Я помогу, как говорят скриплеры, совершенно без всякой платы.

– Скриплеры не разговаривают, – пролепетала она. – Я слышала, это просто вредители.

– Ты еще много чего узнаешь. Пойдем.

Он выпутал туфли из травы, поставил ее на ноги и протянул ей согнутую руку – спасибо Агате, что подсказала этот прием. Девушка заколебалась, а потом решительно вытерла лицо, шагнула к нему и обхватила его локоть обеими руками.

– Знаешь, а ты не размазня, – сказал Генри, повернувшись к ней. – Ты сильная. Все будет нормально. Все с ума от счастья сойдут, когда увидят, что ты можешь.

Она бледно усмехнулась, и Генри почувствовал что-то непонятное: желание, чтобы разговор продолжался как можно дольше.

– Это вы еще много чего узнаете, – сказала она. – Пойдемте, нам сюда.

* * *

Едва увидев стену дворца, к которой они подошли, Генри сообразил: ничего не выйдет. Окно было куда выше, чем он предполагал.

– Мне конец, – подытожила девушка, затравленно глядя вверх.

Отец всю жизнь учил Генри, что безвыходных положений не бывает, и он внимательно осмотрел стену: гладкая, зацепиться не за что, но плющ кое-где уже выпустил ростки. Еще совсем тонкие, с первыми скрученными листками, они крепко цеплялись за стену у самой земли.

– Можешь вырастить плющ так, чтобы он доходил до твоего окна? – деловито спросил Генри.

Девушка посмотрела на него так, будто он предлагал ей встать на голову.

– Я не могу вырастить один цветок. Они просто… или все разом, или ничего.

– В любом деле главное – тренировка, – отчеканил Генри. Советы отца пригождались ему чаще, чем хотелось бы.

Девушка нерешительно стянула перчатки, сжала в горсть тонкие стебли – и ничего не произошло.

– Не могу.

– Скажи это тем цветам в саду, – фыркнул Генри.

– Попробую заплакать. Это точно работает.

– Тогда все зацветет. Кто-нибудь из твоих родичей выглянет в окно и очень удивится.

– Сейчас, я попытаюсь, мне надо сосредоточиться. Подождите, ладно?

Генри кивнул и сел, прислонившись к стене. Она, поколебавшись, опустилась рядом, почему-то изо всех сил стараясь на него не смотреть.

– Какое прекрасное утро. – Она прикрыла глаза, будто спрашивала себя, что она вообще говорит и зачем, но остановиться не могла. – А вот смотрите, какой прекрасный голубь. Такой белый и… и красивый. Как на картинках.

Голубь и правда сидел на ветке прямо рядом с ними и курлыкал, встопорщив перья.

– Да, довольно толстый, – оценивающе сказал Генри. – Я бы его одним выстрелом уложил, но мне нечем, извини.

– Стрелять в голубя? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

– Ага, он жирный. Мяса много. Я бы его тебе целиком отдал.

Она прижала руку к горлу, будто ей стало плохо, хотя, что плохого может быть в том, чтобы съесть свеженького голубя, он так и не понял. Девушка была такая худая, что на скулах проступали кости, и Генри вдруг захотелось увидеть, как она ест без своего дурацкого веера. Мысли были какие-то странные, и, чтобы выбросить их из головы, он спросил:

– Как тебя зовут? Я Генри.

– Роза, – уронила она.

Пару секунд Генри ждал, пока она скажет, что пошутила, но постепенно до него дошло: кажется, нет.

И тогда он рассмеялся. До этого он даже не понимал, как люди издают эти дробные, веселые звуки. Когда он пробовал, у него ничего не выходило, а сейчас взяло и получилось само. Девушка подозрительно посмотрела на него, а потом тоже коротко, неуверенно засмеялась, и он вдруг почувствовал себя еще лучше, будто в легких стало больше воздуха. Генри протянул ей правую руку со сжатыми пальцами, – Джетт когда-то говорил ему, что люди так делают, когда знакомятся, – но Роза покачала головой.

– Это знак равенства, он только для мужчин. Женщинам и членам королевской семьи обычно целуют руку. Но это не обязательно, – быстро прибавила она и спрятала руки за спину.

Сколько же правил у людей! Генри вдруг пронзило острое сожаление: судя по предсказанию отца, он не успеет изучить даже половину из них, прежде чем… Лучше уж начнет сейчас, тянуть нечего. Так что он взял руку Розы и приложился к ней губами. Почему-то от прикосновения к голой коже у него волосы на загривке встали дыбом.

– Мама, – выдохнула Роза и, будто пытаясь не упасть, схватилась второй рукой за плющ.

Тот пополз наверх. Генри с трудом выпрямился и посмотрел на стену.

– Ты уже можешь остановиться. – Он понял, что все еще держит ее за руку, и выпустил.

– Я не знаю как, – тихо сказала Роза.

Плющ уже давно перерос второй этаж и приближался к крыше.

– Так, мы должны лезть, – засуетился Генри. – Я первый. Проверю. Вон то окно? Дай мне туфли, в них ты точно не заберешься.

Она без вопросов отдала ему туфли, он взял их одной рукой и полез наверх. Это было проще некуда – плющ держался крепко. Генри толкнул створку окна и огляделся. Комната была пуста, и он бесшумно спрыгнул на пол.

– Вперед! – скомандовал он, перевесившись через подоконник.

– Девушкам нельзя лазить по стенам. – Она сжала губы. Ей явно было не по себе.

– Самки любого животного лазают ничуть не хуже самцов, – пожал плечами Генри.

Кажется, ее это не убедило, но она все-таки поставила босую ногу на переплетение стеблей и неуверенно схватилась за плющ.

Для человека, затянутого в самую неудобную одежду на свете, она поднялась вполне сносно, но, добравшись до подоконника, повисла, явно не зная, как через него перебраться. Генри втянул ее внутрь, но плющ тут же полез за ней. Генри попытался выпихнуть его наружу и захлопнуть окно. Роза тем временем подбежала к отражающему стеклу, которое висело на стене, и издала сдавленный вопль ужаса.

– Кошмар какой, – простонала она, вымыла лицо холодной водой из серебристой лохани, раскрыла веер, опять уткнулась в него и замерла, будто ни шагу больше не собиралась ступить.

Генри огляделся. Все стены были увешаны большими картинками, похожими на те, что он видел в книге сказок, – старинные, с яркими красками и счастливыми людьми. Только на этих было каждый раз примерно одно и то же: девушка в длинном платье (иногда в башне) и парень в наряде вроде того, что он видел у принца (иногда на коне и с мечом). На некоторых он стоял на одном колене перед ней (иногда с цветком в руке), иногда они держались за руки, а на паре картин прикасались губами друг к другу.

И Генри вспомнил: вот так же делали парень с девушкой на празднике.

– Так это не для развития дыхания, – пробормотал он. – Они делают это, просто потому что…

Роза вдруг выросла перед ним, заслоняя картинку спиной.

– Даже не знаю, кто их здесь развесил, – слабым голосом сказала она и попыталась закрыть собой и соседние тоже. – Они… они уже тут висели. Это не я.

– Просто потому что это приятно, – закончил Генри. – Как звери трутся носами. Я понял.

Он хотел как следует это обдумать, но не успел. За дверью раздались шаги, и голос Ингрид строго сказал:

– Роза, что ты притихла? Я же велела тренироваться в бабушкиных туфлях, чтобы ты не падала, как хромая косуля!

– Да-да, я уже! – тонким голосом выдавила она, сунула ноги в знакомые Генри туфли-убийцы, деловито простучала в них по комнате, вытащила из шкафа, набитого платьями, что-то воздушное и лиловое, и забегала дальше.

– Если ты отлыниваешь, лучше иди сюда, будем музицировать, – сурово продолжала Ингрид. – Теперь нам придется потрудиться, чтобы принц забыл твой просчет.

– Да-да, я иду, еще минутку, – все тем же неестественным голосом крикнула Роза, подбежала к Генри и зашептала: – Вам надо идти. Спасибо. Вы мне жизнь спасли. Вы…

На столе треснул горшок, и пестрый цветок в нем мгновенно вырос раза в три. Роза яростно вырвала его и швырнула в окно.

– Роза, да что ты там делаешь! – Ингрид подергала дверь, но та была заперта.

– Я? Я подпиливаю ногти! Уже почти! – Роза подпихнула Генри к окну, и он уже вылез, уцепившись за плющ, но подтянулся обратно.

– Ты просто не думай ни о чем таком, что тебя заставляет волноваться. Дыши глубже, ясно? Все будет хорошо.

Волосы у нее опять распустились и теперь едва не касались его лица. Генри улыбнулся шире и полез вниз. Приземлившись, он задрал голову. Роза смотрела на него, свесившись из окна.

– У тебя точно такая картинка висит, – вспомнил он. Там человек в доспехах стоял под стеной, а девушка из окна бросала ему цветок, но уж чего-чего, а цветов ему на сегодня хватило.

– Правда? О, я даже не замечала, – пробормотала Роза и тут же исчезла. Слух у Генри был отличный, и он различил за подоконником стон: «Странника ради, ну почему я веду себя, как дура!»

Он тихо засмеялся и пошел прочь.

Глава 6

Кошки и волшебники

Обойдя дворец, Генри вышел к подножию каменной лестницы, по которой его волоком тащили вчера вечером. На этот раз он взлетел по ней добровольно и бегом. У дверей сидели охранники, которые от его топота очнулись от дремы и вскочили. Генри выпрямил спину и вдохновенно начал:

– Добрый день. Пропустите. Король поручил мне важное дело – вы же не хотите мешать?

И пока они размышляли над ответом, он влетел внутрь и помчался по коридору. У него в голове будто развязались какие-то узлы, мысли текли ровно, страх исчез. Он чувствовал незнакомую радость, которая не давала ему ни секунды стоять на месте. Он даже не успел сосредоточиться на том, что хочет попасть в тронный зал, а дворец уже сам вывел его туда, будто прочел мысли. Перед высокими дверями стояли два незнакомых крепыша в золотых куртках, и Генри решительно пошел к ним.

– Добрый день. Мне надо попасть внутрь. Можно? – выпалил он.

– Туда нельзя. Сейчас там никого нет, приемные часы короля начинаются только через двадцать минут, – проворчал один, с любопытством глядя на него. – Ваша милость, простите, а… вы и есть тот самый гость?

– Да. – Генри шагнул ближе. – А хотите, расскажу, зачем я здесь? – Охранники жадно закивали. – Вы ведь слышали, что вокруг творятся странные дела? И стало известно, что потерянную корону скоро найдут.

– Откуда? – шепотом спросил один.

– Это секрет, но поиск король поручил мне. И я найду ее, увидите. Так что король не будет против, если я поищу в этом зале, верно? А вы можете за мной следить. – Генри поклонился. – Мне очень нужна ваша помощь. Пожалуйста.

Эти слова произвели на них такое впечатление, что Генри даже удивился. Глаза у охранников расширились, и они разом посторонились, открывая перед ним двери.

– Спасибо, – кивнул Генри. – Большое спасибо.

Он вошел в пустой зал и, сделав по нему несколько гулких, отдающихся от стен шагов, услышал, как один охранник прошептал второму:

– Одет, как господин, а попросил нас, как равных! Слышал когда-нибудь такое? Ну и дела творятся!

Генри остановился прямо под надписью, которую заметил вчера. Она была такая выцветшая, что даже непонятно было, чем она сделана.

За дверью ждет тебя ответ,

Коль ты найти его готов,

Ведь у дворца секретов нет

От настоящих мастеров.

На стене под надписью был нарисован королевский дворец, а вокруг город, леса, ущелья. Присмотревшись, Генри понял: все здесь было на тех же местах, что и на самом деле, – и квартал мастеров, и площадь, и Мертвое озеро. Правда, на этой картине оно вовсе не казалось мертвым: вода была ярко-синей, на ней кое-где сидели птицы, а у самого берега прямо в воде росли незнакомые розовые цветы, похожие на чашки с блюдцами. Ну конечно, Олдус же говорил, что чудовище поселилось здесь после потери Сердца, а стена была уж точно расписана задолго до того. В том, что рисунок создан древним мастером, сомневаться не приходилось: каждая башня, каждая дверь и статуя были прорисованы так, что казалось, будто двери можно толкнуть пальцем, и они откроются.

Надпись висела прямо над крышей дворца, на синем небе в мелких курчавых облаках, и Генри пришла в голову безумная идея. «За дверью ждет тебя ответ» – а что, если дверь прямо здесь? Он пошел вдоль рисунка, не отнимая рук от стены, пытаясь нащупать край створки или дверную петлю, – но стена была гладкая, как яичная скорлупа.

Генри еще раз вгляделся в нарисованный дворец: а вдруг подсказка где-то там? На секунду ему показалось, что с рисунком что-то не так, но мысль тронула край сознания и растворилась без следа. Генри от досады чуть не треснул по стене кулаком, но вот это уж точно было бесполезно, и он пошел к выходу. Все это время он спиной чувствовал взгляды охранников – но теперь они смотрели прямо перед собой, делая вид, что им совершенно неинтересно.

– Спасибо, вы мне очень помогли. – Генри через силу улыбнулся им, он правда был благодарен, и они как-то несмело, кривовато улыбнулись в ответ.

Генри отошел от них подальше, свернул в другой коридор и прислонился к стене. Его единственная хорошая идея закончилась ничем, ноги в этих жутких ботинках устали так, будто он целый день бегал по лесу. Но что, если… Генри вдохнул глубже. Он понял, кто может ему помочь.

– Хочу оказаться там, где принц, – твердо сказал он и глаза на этот раз закрывать не стал, просто пошел наугад, куда вели ноги.

Идти пришлось долго, и он уже решил, что в этот раз не сработает, но тут услышал скрип двери. Генри аккуратно заглянул за поворот и увидел принца: тот выходил из какой-то комнаты. Лицо у него было мрачнее тучи, и внутренний голос сказал Генри, что разговаривать с ним сейчас не стоит. Но ждать не было времени, и Генри вышел из укрытия.

– Не возражаешь, если я тут тоже погляжу? – выпалил он.

Принц повернулся к нему – и до Генри очень быстро дошло, что его дружелюбный вид за завтраком ничего не стоил. Наверное, так уж здесь положено: притворяться, когда тебя видят другие. Но Генри отступать не собирался. Краем глаза он увидел, что внутри ничего особенного: шкафы, кровать, стол, все покрыто пылью, но то, как принц воровато потянулся закрыть за собой дверь, сразу подсказало: это вовсе не его комната.

– Ты ищешь корону, я тоже, – сказал Генри. – Может, попробуем вместе?

– Иди отсюда, дикарь, – отрезал принц, пытаясь взглядом вбить его в стену.

– А то что? – бросил Генри, мысленно ругая себя на чем свет стоит.

Он собирался говорить вежливо, он уже понял, что это отлично действует, но, увидев принца, сразу вспомнил, как тот его подставил на площади, и не смог сдержаться.

– Король разрешил мне искать где угодно, так почему не здесь? Раз ты так уперся, там что-то наверняка есть. Какая-то подсказка, так?

Принц угрожающе сжал зубы. Несмотря на все свои старания, он выглядел скорее испуганным, чем злым, и спиной прижимал дверь, будто там действительно было что-то ценное. Минуту они толкались у двери, тяжело дыша: Генри пытался ее открыть, а принц запереть. Победа все-таки осталась за принцем – он был тяжелее и ухитрился-таки, держа дверь плечом, повернуть в замке ключ, а потом сразу шагнул назад и криво усмехнулся, приподняв ключ над головой.

– Ну и глупо было поверить, что ты и есть разрушитель. Он-то наверняка мощный малый, а не такой сопляк, как ты.

По глазам принца Генри видел, что тот тоже уговаривает себя не нарываться и у него тоже ничего не получается.

– Я не буду с тобой драться, – без большой уверенности сказал Генри.

– Ох, какое счастье, а то я так испугался. – Принц покачал ключом у него перед носом.

Генри слишком хотелось проверить, что спрятано в комнате, – он дернул рукой вперед, но принц оказался не таким уж неповоротливым. Он увернулся, Генри снова попытался схватить ключ, принц толкнул его в грудь, и Генри сам не понял, как так вышло, но минуту спустя они уже катались по полу, пыхтя и стараясь ткнуть друг другу кулаком то в лицо, то в живот. Генри чувствовал странный азарт: впервые он дрался не за свою жизнь, дрался, зная, что никто никого не убьет, да еще с неожиданно достойным противником. Но скоро Генри заметил странную вещь: каждый раз, когда удар принца все-таки достигал цели, тот морщился одновременно с Генри. Он явно пытался этого не показывать, но Генри все равно замечал короткий, неконтролируемый спазм мышц на его лице. И Генри сразу понял, как выиграть битву за ключ.

Он нарочно пропустил незатейливый, прямой и очевидный удар в ребра. Больно было по-настоящему, но Генри был к этому готов, а принц – нет. У него дернулась губа, на секунду он ослабил хватку, и Генри, выкрутив ему руку, схватил ключ.

Генри с трудом поднялся на ноги, торжествующе сжав ключ в поднятой руке. Принц рванулся было следом, но охнул и остался на полу, исподлобья глядя на Генри. Он уже понял, что проиграл.

– Ты должен был мне поддаться, – мелко, поверхностно дыша, выдохнул принц. – Я наследник престола.

– Посмотрим-ка, что там, – перебил Генри. Ухмылка против воли растягивала ему рот.

Генри уже поднес ключ к замочной скважине – но тут взглянул на принца и остановился. У него было такое пустое, незаинтересованное лицо, будто все силы уходили на то, чтобы не менять выражение, не показывать страх. И Генри вдруг понял: это не из-за драки. Из-за ключа.

– Что это за место? – спросил он, глядя на простую деревянную дверь.

– Короны тут точно нет, – устало выдавил принц, держась за бок. – Думаешь, я бы не обыскал место, от которого у меня есть ключи? Проверяй, мне-то что.

Генри опустил руку. Злость, которая жгла его изнутри минуту назад, исчезла. Он ведь уже выиграл, показал, что он сильнее. Принц прав: если бы корона была там, он бы сейчас тут не сидел. И Генри бросил ему ключ. Принц инстинктивно поймал и уставился себе на ладонь так, будто не верил глазам. Генри сделал пару шагов и опустился на пол, прислонившись к стене. Да уж, неплохо они друг друга помяли. Хуже всего был финальный удар по ребрам, и Генри заметил, что принц держится за то же самое место.

– У тебя дар чувствовать боль других, – проговорил Генри, стараясь не морщиться. – Да уж, для драки – хуже не придумать.

Принц вздрогнул так, что у него зубы стукнули.

– Что за ерунда, – процедил он.

Генри внимательно ощупал бок, прикусив губу, чтобы не застонать от боли. Принц тоже заметно побледнел.

– Ну и кулаки у тебя, – проскрипел Генри. От неловкого движения в боку дернуло такой болью, что оба вздрогнули. – Отлично поискали корону. У нас теперь трещина в ребре.

– У тебя трещина в ребре, – уточнил принц.

– Может, пропустим эту часть? На лицо свое посмотри. Досталось мне, а в обморок сейчас грохнешься ты.

Принц метнул на него лучший из своих угрожающих взглядов, который был несколько испорчен тем, что он и правда, кажется, едва держался, чтобы не лечь на пол во весь рост. Сейчас лечебные кошки Тиса пришлись бы очень кстати, но надеяться на то, что они действуют без своего хозяина-волшебника, было нечего. Наверняка превратились в обычных зверей.

– Как там твои сорок три пункта? – спросил Генри.

Принц долго молчал, следя за Генри тяжелым взглядом, как за зверем.

– Все проверил, – наконец сказал он. – Ничего нет. Да я и до этого там сто раз искал.

– Мое предложение искать вместе все еще в силе.

– До тебя что, правда не доходит, что суть в том, кто из нас победит? – поинтересовался принц, с трудом ворочая языком.

– Это до тебя не доходит. Суть в том, чтобы найти корону. В том, чтобы твой отец стал хорошим королем, поверил, что дары вернулись, и помог тем, кто в мастерских. Сделал бы так, чтобы у всех все было хорошо.

Принц уставился на него так, словно Генри вместо человеческого языка внезапно перешел на птичий.

– Кто ее находит, тот и надевает. Только не говори, что серьезно собрался отдать корону моему папаше.

Но Генри не ответил. Он завороженно глядел в конец коридора, откуда к ним неспешной рысцой приближались шесть кошек Тиса.

На секунду ему показалось, что головой он тоже ударился, но тут принц выдохнул:

– Что эти твари тут делают? В замке нет никаких кошек.

Те разом повернули головы и укоризненно глянули на него, а затем подошли к Генри. Одна запрыгнула ему на живот, остальные устроились на груди, плече и коленях – поверх синяков, он сразу это понял. Шестая кошка прижалась круглой головой к его щеке.

– Привет, – тихо сказал Генри и погладил пальцем ту кошку, что жалась лбом к его лицу. – Как вы оттуда выбрались?

Кошка покосилась на него так, будто не собиралась тратить время на то, чтобы отвечать на бесполезные вопросы. И Генри внезапно вспомнил, что говорил про них Тис: «Они дальние родичи Барса, малая часть его магии есть и в них».

– Твои? – выплюнул принц, с опаской глядя на кошек. – Как ты ухитрился протащить их в замок?

Генри и не думал отвечать: там, где кошки касались его, разливалось тепло, боль съеживалась, уходила. Когда все прошло, кошки спрыгнули с него и явно собирались скрыться.

– Эй! – позвал Генри. – Его тоже вылечите, это же я его побил.

Кошки сбились вместе, всем своим видом показывая, что им не прикажешь, но потом одна все-таки нехотя подошла к принцу и с надутым видом улеглась ему на ребра. Принц замер. В глазах у него появилось что-то похожее на ужас.

Пару минут спустя кошка спрыгнула с него, сердито дернула хвостом, уселась поодаль и начала облизывать лапу. Принц схватился за бок.

– Это же… Это кошки Тиса! Как в сказках. Лечебные кошки Тиса. Они просто взяли и пришли! – Тут на лице у него проступила какая-то догадка. – Так ты и правда избранный?

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал Генри.

Принц действительно выглядел так, будто до него это только что дошло, и Генри оставил его в покое, взял ближайшую кошку и поднес к лицу.

– Тис говорил, волшебники не умирают, – глядя ей в глаза, начал он. – Получается, Алфорд, который спрятал корону, жив, да?

Кошка не ответила. Она спокойно висела, перебирая задними лапами воздух.

– А вы ведь наверняка и с ним тоже знакомы. Сейчас волшебство проснулось, а он так и не появился. Значит, не может или не хочет, – пробормотал Генри и перехватил кошку крепче. – Вы знаете, где Алфорд?

Всерьез спрашивать такое у кошки было довольно глупо, но та вдруг вывернулась, спрыгнула на пол и с независимым видом побрела куда-то в глубь коридора. Остальные сразу потянулись следом.

– Мы что, за ней пойдем? Да пусть она хоть десять раз лечебная, откуда ей знать, где… – начал принц, и Генри развернулся к нему:

– Если хочешь – пошли со мной. Не хочешь – отвали.

Кошки уже ушли довольно далеко, и Генри поспешил за ними. Сзади он услышал тяжелый вздох, а потом шаги.

* * *

Они долго кружили по замку – на этот раз, как ни странно, по обжитой его части. Генри слышал то тут, то там шаги и голоса, но кошки каждый раз вовремя сворачивали, и они так никого и не встретили. А когда Генри уже думал, что его ноги в ботинках с бантами сейчас просто отвалятся, кошки уселись в ряд перед небольшой дверью с надписью: «Библиотека».

– Странное слово, – нахмурился Генри. – Слышал такое когда-нибудь?

– Нет. Понятия не имею, что тут, – серьезно ответил принц. – Предлагаю вернуться завтра. Скоро обед, нам пора.

– Я не уйду. Мне надо открыть эту дверь. – Генри толкнул ее, но она, конечно, не подалась.

– Книги никуда до завтра не сбегут, пошли.

Генри вскинул голову и медленно повернулся к нему.

– Ты же говорил, что прочел все книги во дворце. И не знаешь, как открыть дверь? – И, даже не договорив до конца, Генри понял. – Ты просто хотел вернуться сюда вечером и поискать сам.

Принц не ответил, но Генри уже сообразил, что делать: заговорил теми словами, какие здесь все понимали.

– Услуга за услугу: мои кошки показали тебе дверь, а ты за это ее нам откроешь.

Принц нехотя кивнул, будто такая постановка вопроса разом меняла дело. Он оттеснил Генри от двери и громко сказал:

– «Дубовый народец, или Приключения подкидыша», страница пятьдесят. «Когда солнце взошло в девятый раз за один день, Ульрих понял: в мире вокруг него что-то изменилось».

Дверь со скрипом открылась, и кошки тут же юркнули внутрь.

– Это вместо ключа? – растерялся Генри.

– Разные двери в замке открываются по-разному. Этой надо сказать строчку одной из библиотечных книг, и повторяться нельзя, – ровным голосом сказал принц.

Генри вошел и замер. Просторный зал был весь уставлен огромными шкафами с книгами, между окон в глиняных ведрах росли небольшие деревья. Стены здесь были вылеплены в виде плотно стоящих раскидистых дубов – Генри даже представить не мог, как предки ухитрились такое сделать. Белоснежные корни прижимали к полу ковер, на стволах были развешаны знакомые Генри изогнутые стеклянные трубки, – такие же висели во всех коридорах дворца, – а выше раскидистые ветви путались между собой, оплетали потолок.

– Может, ты уже закроешь рот и скажешь, куда делись кошки? – нетерпеливо проговорил принц.

– Когда ты говорил, что прочел все книги в замке, я думал, их штук пять. Или шесть, – пробормотал Генри, озираясь.

Он уже думал, что кошки просто взяли и исчезли, но через пару минут поисков все шесть обнаружились на самом дальнем подоконнике. Они разлеглись, положив головы друг другу на бока и сонно глядя в окно. В этом углу было ощутимо теплее, словно воздух грела невидимая печь. Генри выглянул в окно. Библиотека, кажется, располагалась в довольно высокой башне – отсюда видно было все Мертвое озеро, и Генри первый раз понял, какое же оно большое.

– Ясно, почему они нас сюда привели, – заметил принц откуда-то из-за шкафов с книгами. – Портреты. Чуть про них не забыл.

И Генри подошел к нему. На одной из стен висели четыре огромные доски, и на каждой был в полный рост изображен человек. Одну из фигур Генри узнал сразу: седой старик в длинной синей одежке одной рукой прижимал к себе кошку, а на ладони второй руки у него лежала горсть конфет. Над его головой была надпись: «Тис. Доброта спасает». Принц стоял, уставившись на изображения пяти кошек у его ног. Точно таких же, какие сейчас лежали на подоконнике. Генри решил, что надо дать ему время это осмыслить, а сам пошел к следующему портрету – сейчас он его интересовал куда больше.

На нем был изображен молодой человек с голубыми глазами и широкой улыбкой. Он стоял прямо на воздухе, не касаясь босыми ногами земли, а в обеих руках держал королевский дворец – небольшой, но, как и на рисунке в тронном зале, удивительно похожий на настоящий. Надпись над его головой гласила: «Алфорд. Воображение – лучший друг мастеров».

Генри долго рассматривал дворец в его руках. Это изображение беспокоило его, будто какой-то детали не хватало или, наоборот, была лишняя, но, сколько он ни вглядывался, не мог понять, в чем дело. В конце концов он перешел к третьему портрету: вдруг там увидит что-то ценное?

На нем была женщина с длинными каштановыми волосами, в руке она держала стекло в серебряной рамке. Женщина смотрела в него так, словно хотела увидеть свое отражение, но вместо нее там отражалась расплывчатая серая фигура без лица. «Джоанна. Не верь глазам своим», – сообщала подпись.

– Тис лечил кошками и веселил детей. Алфорд помогал мастерам. А эта что делала? – спросил Генри.

Он думал, что принц опять заупрямится, но тот ответил:

– Джоанна в сказках вечно кого-нибудь превращала. То уродину в красавицу, то принца в чудовище. Развлекалась тем, что накладывала на людей всякие заклятия и смотрела, как они из этого выпутаются. Веселая была девушка, судя по всему.

Как всегда, когда принц начинал что-нибудь рассказывать, его голос становился мягким, успокаивающим – хоть целый день слушай.

– А про него что знаешь? – Генри кивнул на четвертый портрет.

На нем было написано: «Странник. В пути ты обретаешь перемены». У этого волшебника, единственного из всех, в руках ничего не было, он прятал их за спиной, а капюшон длинной одежки был надвинут так низко, что не разглядишь лица.

– Странник – самый загадочный из всех, – начал принц, задрав голову. – Никто не знает, что именно он умеет делать. Говорили только, что он вечно скитался по королевству, потому его и прозвали Странником.

Эти сведения в поисках короны уж точно ничем не могли помочь, но Генри слушал развесив уши.

– Говорят, волшебников Барс создал еще на заре времен, чтобы они помогали людям, которыми он населил королевство, – продолжал принц. – В одной книге я еще читал интересную теорию, что четыре волшебника – это символы стихий. Тис – земля, крепкая и надежная, Алфорд – воздух, невесомый и невидимый. Джоанна – изменчивая вода, а Странник – таинственный огонь.

Генри сделал несколько шагов назад, посмотрел на все портреты разом и заметил кое-что еще.

– О чем задумался? – добродушно спросил принц. – Поделись, раз мы теперь соратники.

Генри заколебался.

– Да ладно тебе, – прибавил принц. – Ты же сам хотел, чтобы мы были командой. Так будет легче, ты прав. Рассказывай.

– Во-первых, отойди подальше и посмотри на все картины разом, – задумчиво начал Генри. Он все еще был не уверен, что это хорошая идея. – Ничего не кажется странным?

– Портрет Тиса, – выдохнул принц. – Он как будто… тусклый. На остальных краски ярче.

– Потому что Тис умер несколько дней назад.

– Что? – Принц коротко, нервно хохотнул. – Волшебники не умирают! И что с ним случилось, конфетой подавился?

– Освальд убил его. И раз после смерти Тиса портрет потускнел, значит, остальные точно живы, понимаешь? Во-вторых, надпись на портрете Джоанны: «Не верь глазам». Стихотворение из книги Тиса начинается так: «Глазам не верь, они солгут». Не уверен, что это поможет, но все-таки. И третье, главное. Дворец в руках Алфорда, дворец на стене тронного зала – с ними что-то не так. Я просто никак не могу понять что. В замке есть еще такие нарисованные дворцы?

Принц медленно кивнул, глядя на портрет Алфорда.

– Когда увижу третий, наверняка пойму, в чем дело, – договорил Генри. – Пошли, тут делать больше нечего. Кошки сюда привели просто потому, что здесь хранится этот портрет.

Но принц не двинулся с места.

– Любишь читать? – вдруг спросил он.

– Не знаю, – покачал головой Генри. – У нас с отцом было две книги, «Лук и стрелы своими руками» и «Звери северных лесов». Он по ним меня читать учил. Но вроде… наверное, люблю.

– Вот и чудесно. Тут тысячи книг. Уверен, ты неплохо проведешь время, – мягко сказал принц.

И с этими словами он бросился к двери.

Секунду Генри растерянно стоял на месте, а потом рванулся следом. Принц бежал неплохо, но он не учел одного: Генри провел всю свою жизнь, убегая от людей и догоняя животных. Отец учил его быть не просто быстрым. Быстрым как ветер.

Генри впечатал принца в стену с такой силой, что, кажется, вздрогнули все соседние шкафы. Он чувствовал чистую, бешеную ярость. И тогда, на площади, и сейчас он купился на слова этого лживого типа, как ребенок. Почему-то это его обидело так, что он едва мог дышать.

– Можешь хоть стену мной пробить, – с вызовом прохрипел принц. Лицо у него перекосилось от ненависти. – Ты просто выскочка. Неграмотный самодовольный звереныш. Жаль, что ты не сдох в своей грязной норе.

Генри резко выкрутил воротник у принца на шее.

– Завидуешь, что Барс не тебя выбрал, а? – процедил он. – Да на что ты ему сдался! Помнишь, как ты в лесу от воя волков трясся? Ты просто слабак. Жалкий трус, который всю жизнь из дома нос не высовывал. Не надо меня злить, а то я тебя…

Принц яростно дернулся, и Генри крепче сжал руку у него на шее.

Он даже не сразу понял, что произошло. В воздухе что-то лопнуло, словно разбили разом сотни стекол, принц издал невнятный звук, и комната погрузилась во тьму. На секунду Генри показалось, что просто выключили свет. Потом он понял, что сейчас день.

Генри выпустил перекрученный воротник принца и бросился к окну. На улице по-прежнему был день, но со стороны дворца на город будто ползло облако темноты, Генри видел на земле его тень, видел, как оно накрывает озеро, площадь, квартал мастеров.

– Чтоб ты провалился, – выдавил у него за плечом принц. – Что ты натворил?

– Я? – не поверил Генри. – Это ты сделал! При чем тут я?

Он сразу почувствовал: это не просто тьма. Как и тогда, ночью, она была живой, будто в ней притаился зверь. Генри сглотнул. Белые стены теперь сияли, как кости.

– Пока ты тут не появился, все было в порядке, – яростно прошептал принц. От страха голос у него вздрагивал.

– В порядке? – прошипел Генри. – Ничего себе в порядке!

Он на ощупь двинулся туда, где недавно лежали кошки. Их там больше не было. Генри прошелся по залу, не отнимая рук от шкафов, чтобы ни во что не врезаться, и все надеялся увидеть горящие в темноте глаза, но кошки пропали.

Когда Генри вернулся к принцу, выяснилось, что тот за это время и шагу не сделал: жался спиной к стене и таращился в темноту, будто не собирался двигаться с места, пока все не наладится. Генри раздраженно подумал, что во дворце всех как будто с детства этому учат: если произошло что-то плохое, стой и ничего не делай. Как зверьки, которые прикидываются мертвыми, чтобы обмануть хищника.

Но его самого отец учил не этому. Он говорил: «Если на тебя несется разъяренный лось, худшее, что можно сделать, – замереть на месте. Меняйся сам, когда вокруг тебя что-то меняется. Приспосабливайся». Может, именно это и делало отца непобедимым. Вот только Генри не собирался дать ему выиграть в этот раз.

– Слушай, – заговорил он, и принц подскочил так, будто успел забыть, что он тут не один. – Куда ты собирался идти? Где третий нарисованный дворец?

Принц бессмысленно уставился на него.

– Тебя вот это сейчас волнует? – пробормотал он так тихо, будто боялся потревожить темноту.

– Именно это. – Генри встал прямо перед ним. – Успокойся. Пока что ничего ужасного не происходит.

– А, ну сообщи мне, когда случится что-то действительно жуткое, – отрывисто проговорил принц. Генри продолжал сверлить его взглядом, и он нехотя закончил: – Третий рисунок на стене казны. Других, насколько я знаю, нет. Доволен?

– Вполне, – кивнул Генри. – И как туда попасть?

– Никак. Я там не был уже десять лет. Думал, придумаю что-нибудь по дороге. Дверь открывается только хранителю казны, назначенному королем. А после того, как предыдущего… после того, как предыдущий умер от сердечного приступа, отец назначил нового. И не сказал никому, кто это.

Генри постоял, пытаясь осмыслить, насколько только что усложнилась его задача.

– Никто, кроме короля, не знает, кто новый хранитель, – повторил он. – Стой, а кто забирает у посланников старинные предметы, которые они купили для казны?

– Уилфред. Он же управляющий, у него часто бывают дела в городе. Заодно и к посланникам заходит. Уилфред относит предметы королю, тот их изучает, а ночью хранитель забирает их из его покоев в казну.

– Стой. – Генри потряс головой. Он запутался. – Я думал, ночью тут никто из комнаты носа не высовывает.

– Именно поэтому никто и не знает, кто хранитель, – нетерпеливо пояснил принц. Лицо у него было, как белая маска с темными провалами глаз. – Я сам уже голову сломал, где король взял такого бесстрашного типа, который не боится выходить ночью.

– А ты пробовал попросить дворец вывести тебя к хранителю казны?

– Я что, похож на идиота? Конечно да! Не работает.

Генри выглянул в окно. Теперь, когда глаза привыкли, он понял, что тьма не такая уж непроглядная – просто серые сумерки, будто что-то высосало из воздуха весь свет.

– Нам нужен план, – задумчиво протянул он.

– Да что ты говоришь.

– А если я просто спрошу у твоего отца, кто хранитель? Объясню, как важно посмотреть на третий рисунок?

– Поверить не могу. Только что случилось что-то вроде конца света во всех смыслах слова. А мы торчим тут и ведем светские беседы.

– На вопрос ответь.

– Король упрямый, ничего он тебе не скажет.

– А тебе?

– Мне – тем более.

– Ты называешь его «король».

– И что?

– Он твой отец.

– Ты вечно свой нос в чужие дела суешь или это мне так повезло? – процедил принц.

Генри не хотелось в этом признаваться, но между тем, чтобы оказаться в этой серой тьме одному, и тем, чтобы ругаться в ней с принцем, он предпочитал второе. Он сосредоточился – и минуту спустя уже точно знал, что делать. Отец учил его думать быстро. Генри мог бы просто развернуться и идти исполнять свой план, но вместо этого объявил:

– Я знаю, как нам попасть в казну прямо сегодня.

– Нам?

– Если хочешь бродить в темноте один, без огня и оружия, сделай мне одолжение, проваливай, – отрезал Генри и шагнул назад, освобождая принцу путь.

Какое-то время тот угрюмо смотрел на него, а потом наклонил голову и сказал:

– Я весь внимание.

Когда Генри договорил, принц насупился. Он пытался изобразить, что вовсе не впечатлен, и Генри стало смешно.

– Полная дикость, – наконец уронил принц и аккуратно расправил воротник, который после встречи с кулаком Генри топорщился, как шейные перья у совы. – Такое мог придумать только звереныш из леса.

– У меня вообще-то имя есть, – огрызнулся Генри и вдруг понял, что в его знаниях об этом самодовольном индюке чего-то не хватает. – А у тебя, кстати?

– Для тебя – ваше высочество.

– Представь, что мы идем по коридору вот в этой темноте, и я вижу, что на тебя сейчас прыгнет какая-то невиданная мерзкая тварь, – мстительно начал Генри. – Пока я крикну «ваше высочество», тебя уже съедят.

Кажется, шутить у него пока не очень получалось: принц побледнел.

– Эдвард, – выдохнул он, а потом важно прибавил: – Это имя значит «благословенный защитник».

– Поздравляю. А что, имена что-то значат? И мое тоже?

Принц нахмурился, будто эти сведения он предпочел бы оставить при себе.

– Да. «Правитель», – нехотя сообщил он, оттолкнулся от стены и первым пошел в темноту.

Глава 7

Хранитель казны

Агата в своем письме сказала: «Это просто темнота. Иди и не бойся». Генри повторял про себя эти слова, пока они шли к его комнате. Легко было казаться храбрецом в библиотеке, где есть окна, но здесь, в непроглядной тьме, сердце уходило в пятки. Хуже всего было даже не отсутствие света, а то, что Генри не мог отделаться от мерзкого ощущения: они с принцем не одни, кто-то крадется за ними шаг в шаг, – но, сколько он ни оглядывался, никого не увидел. Принц рядом быстро, хрипло дышал и не говорил больше ни слова – кажется, сосредоточился на том, чтобы передвигать ногами.

Генри думал, что все в замке сейчас бегают и паникуют, но повсюду застыла тишина. Слышно было только, как воет ветер, и Генри изо всех сил гнал от себя мысль, что ветру тут взяться неоткуда, потому что в коридорах нет окон.

Когда он нащупал ладонью знакомую дверь своей комнаты, от облегчения его чуть не затрясло. Они ввалились внутрь, принц сполз на пол и молча следил, как Генри забрался под кровать, вытащил оттуда халат Тиса и, порывшись в его карманах, извлек шкатулку секретов Сиварда. Генри бросил шкатулку принцу на колени, и тот сразу попытался ее открыть – но, к облегчению Генри, ничего не вышло. Он не был уверен, что принцу поднимут боевой дух записки Сиварда и его мрачная тайна.

В открытое окно падал серый, тусклый свет, как в библиотеке, и оттого еще труднее было заставить себя опять выйти в темноту. Генри даже помечтал, как хорошо было бы сейчас развести огонь, но, поскольку в комнате не было даже дров, он решительно открыл дверь.

– Ты знаешь, что внутри? – спросил принц, прижимая к себе шкатулку. Генри так и подмывало сказать «Знаю, но тебе не скажу», но это было как-то мелко, и он просто покачал головой.

До покоев короля принц довел его быстро – шкатулка его заметно приободрила, и теперь они шагали слаженно, четко. Им удавалось даже ловко огибать углы коридоров, не встречаясь с ними головой или плечом, как вначале. Когда впереди замаячила внушительная золотая дверь, принц облизнул губы и сказал:

– Говорить буду я.

Генри кивнул – против этого он точно не возражал, – и принц постучал.

– Это я, – сообщил он в перерывах между ударами. – Мне нужно поговорить.

За дверью было тихо, и Генри собрался уже сам треснуть по ней как следует, – вдруг король просто не слышал? – но тут принц перехватил его руку и договорил:

– Это насчет волшебных предметов. Я кое-что тебе принес.

– Тогда заходи, – тут же ответили за дверью, и она бесшумно распахнулась.

– Ух ты, – не выдержал Генри. Комната была просто огромная, и чего в ней только не было! Он даже не сразу разглядел, что у ярко полыхающего камина сидит человек: сгорбленный и бледный, он будто сливался с креслом.

– Рано сегодня стемнело, правда? Какие тучи! Наверное, будет гроза, – с отсутствующим видом сказал король, переводя взгляд на принца так медленно, будто это стоило ему серьезных усилий.

– Это не тучи, это какое-то волшебство. Скриплеры сказали, оно проснулось вместе с Сердцем, причем не только доброе, так что… – начал Генри, но тут ботинок принца врезался ему в лодыжку, и он замолчал.

– А, и вы здесь, молодой человек. – Король все так же неспешно повернул голову к нему. – Как продвигаются поиски короны?

Он спросил так, будто это просто шутка, и Генри впервые подумал: если король не верит в волшебство, зачем разрешил ему остаться во дворце? Но тут принц подошел к отцу, опустился на колено и, глядя ему куда-то в плечо, заговорил:

– Я принес еще одно сокровище, которое раздобыл в своем походе. Это шкатулка, принадлежавшая Сиварду. Мне доподлинно это известно.

Король взял шкатулку. Генри заметил, что рука у него трясется.

– Это, несомненно, старинный предмет, – еле слышно проговорил король, поднеся шкатулку близко к глазам. – Но он сломан, не открывается.

– Он откроется в свое время, – уверенно сообщил принц, и Генри в который раз подивился его способности врать не моргнув глазом. – Но это еще не все. В одной из книг нашей библиотеки я когда-то прочел интересную легенду. Если положить рядом с Сердцем волшебства предмет, принадлежавший Сиварду, Сердце загорится так ярко, что осветит все на мили вокруг. Сердце ведь уже в казне, верно? Я пришел попросить тебя срочно отдать этот предмет в казну, и тогда тьма, что пала на дворец, рассеется. Если, конечно, легенда правдива.

Говорил он так убедительно, что Генри сам бы поверил, если б не знал, что все это – полная чушь, которую он лично и выдумал.

– Хотелось бы надеяться, – уронил король, глядя в огонь. – Я попрошу хранителя казны забрать шкатулку как можно скорее. Ты можешь быть свободен.

Принц поднялся и зашагал к двери. По дороге он взглянул на Генри так удивленно, будто и сам не верил, что получилось.

Но расчет Генри оказался верным: во-первых, в королевстве, где все представления о жизни основаны на легендах, можно заставить людей поверить в любую ерунду, если она звучит достаточно сказочно. Во-вторых, принц читал кучу книг, и мало ли что он мог там вычитать. В-третьих, когда план не сработает, всегда можно сказать, что легенда оказалась ложью, так что они ничем не рискуют.

И была еще одна мысль, от которой он никак не мог отделаться. А вдруг, если они как следует поверят в ложь, она возьмет и превратится в правду?

* * *

Принц дошел до двери, и Генри собирался уже выскользнуть вслед за ним, но один вопрос не давал ему покоя, так что он решил воспользоваться шансом и прояснить дело.

– Вы чем-то болеете? – спросил он у короля.

– Его величество не обязан отвечать на твои дурацкие вопросы, – резко ответил принц, и от его громкого голоса король поморщился.

– Оставь его, Эдвард. Я понимаю любопытство гостя. – Он с трудом расправил свои худые плечи, будто пытался казаться более внушительным. – В последние десять лет здоровье меня подводит. Бессонница, головная боль, еле передвигаю ноги, и с каждым годом только хуже. – Он коротко, скупо улыбнулся. – Хорошо, что Эмма готовит мне успокаивающее снадобье. Не скажу, что оно помогает, но без него наверняка было бы еще хуже. Кстати, – король поднял голову, и в его глазах мелькнуло живое, заинтересованное выражение. – Думаю, сегодня я могу принять его раньше, раз ночь настала так внезапно, как думаете?

Он открыл стоящий на столике деревянный ящик. Внутри поблескивали маленькие склянки с чем-то бледно-зеленым. Король достал одну, залпом опрокинул в рот и поморщился. А потом вытащил еще одну и протянул Генри.

– Возьмите, молодой человек. В такую ночь пригодится. Вы наш гость, и вы не виноваты, что мы так плохо вас принимаем. Если почувствуете, что не можете заснуть, выпейте снадобье и сразу успокоитесь.

– Мне ты его никогда не предлагал, – по-прежнему стоя лицом к двери, сказал принц.

Король его будто не слышал – он протягивал Генри склянку, и тот, чтобы его не обижать, взял ее и спрятал в карман.

– И давно у вас это все началось? – спросил Генри, садясь в кресло напротив короля, чтобы лучше видеть его лицо. Вблизи он выглядел еще хуже, чем издали, и Генри это начало беспокоить. А что, если корона не поможет? Что тогда они все будут делать?

– Вообще-то надо спрашивать разрешения сесть, – вяло улыбнулся король. Он держал голову рукой, крепко вдавливая пальцы в кожу, а потом вдруг наклонился к Генри и положил свою бледную ладонь ему на лоб. – Сколько вам лет?

Такого вопроса Генри точно не ожидал.

– Шестнадцать, – с опаской ответил он, и король мелко закивал, будто точно так и думал.

– Моему сыну было бы столько же, – проговорил он.

– Я думал, у вас один сын. – Генри повернулся к принцу, который по-прежнему делал вид, что нет на свете занятия интереснее, чем пристальное изучение двери.

– Теперь – да. А было два. И у них была мать. – Король заморгал и с силой потер лицо рукой. – Простите, я что-то совсем разваливаюсь. Ни к чему вам грустные истории. Идите спать, молодой человек. Кажется, мы все сегодня ляжем без ужина – не думаю, что эти тучи рассеются до утра.

Но Генри было не так просто сбить с толку. Он собирался уже расспросить короля поподробнее, но тут принц развернулся, в два шага проскочил расстояние до кресла, схватил его за локоть и рывком поднял на ноги.

– Мы уже уходим, – отрезал он. – Спокойной ночи, отец.

И, прежде чем Генри успел сказать еще хоть слово, принц вытащил его за дверь. Силы в нем было хоть отбавляй – как Генри ни пытался остановиться, ноги беспомощно проезжали по ковру. Когда дверь за ними захлопнулась, принц дернул его к себе и тихо сказал:

– Еще раз про это заикнешься, я тебе шею сверну. Уяснил?

Он пошел вперед, не дожидаясь, кивнет Генри или нет, и Генри сразу догнал его – потеряться в темноте ему не хотелось.

– Вон там хорошее место для засады, – показал он.

Шагов через пятнадцать от двери в королевские покои смутно виднелись две неподвижные белые фигуры.

– Без тебя бы не догадался, – проворчал принц. – Хранитель, уж конечно, придет с факелом, а там можно спрятаться.

Фигуры Генри узнал: здоровенные статуи двух женщин в длинной одежде, которые держали в руках по ветке какого-то растения. Он их уже видел раньше, пусть и краем глаза, в те два раза, когда был в тронном зале: скульптуры стояли по краям коридора, уводящего от тех золотых дверей влево.

– Спальня короля так близко к тронному залу? Неплохо придумано, – прошептал Генри. Принц все еще злился, и Генри хотелось его отвлечь: куда удобнее сидеть в засаде с человеком, который не мечтает вцепиться тебе в глотку.

– Это чтобы король мог отдохнуть во время рабочего дня, – нехотя сообщил принц. – Иначе ему пришлось бы бродить по замку, а дорога каждый раз меняется, это действует на нервы.

Статуи были ровно на полпути между королевской спальней и чем-то, тускло поблескивающим, – видимо, дверью в тронный зал. Оттуда не доносилось ни звука – если люди в золотых куртках и должны были дежурить перед входом, они явно сбежали, когда упала тьма. Ну, тем лучше. Теперь никто им не помешает выследить хранителя казны.

Каменное платье левой девушки развевалось так, что за ним легко было спрятаться даже вдвоем. Генри устроился у ее ног и закрыл глаза. Отец всегда говорил ему, что в темноте лучше полагаться на слух, чем на зрение, а еще… Генри не хотелось признаваться в этом даже самому себе, но, когда он долго присматривался к этой темноте, ему начинало казаться, будто в ней что-то движется. Что-то такое же черное, как она сама, неразличимое и бесплотное. Генри во всем любил ясность, но сейчас был тот случай, когда он предпочитал не вглядываться – иначе от страха с места не сдвинешься.

Сначала они с принцем сели подальше друг от друга, но постепенно Генри понял, что они соприкасаются плечами. Он даже не заметил, кто подвинулся, но ему сразу полегчало: когда чувствуешь, что рядом кто-то дышит, не так страшно.

Генри, привыкший к длинным засадам, думал, что принц будет ныть и каждые пять минут спрашивать, почему ничего не происходит. Но тот замер, будто тоже привык подолгу не двигаться, хотя где он мог этому научиться, Генри понятия не имел.

А потом они услышали звук – и совсем не тот, какого ждали. Не шаги, не шипение факела. Это был пронзительный, дробный звон – будто что-то стеклянное упало с высоты и разбилось вдребезги, и доносился он…

– Из тронного зала, – одними губами сказал принц. – Что ж за день сегодня.

В остальном было все так же тихо, хранитель не появлялся, и Генри встал.

– Стой, – выдохнул принц, хватая его за штанину. – Там же… Там кто-то есть.

– Это я и собираюсь выяснить, – тихо ответил Генри.

В тронном зале ведь ничего не было, кроме трона, надписи и рисунка на стене. Рисунка, в котором, вполне возможно, спрятана тайна короны. И Генри вдруг представил своего отца. Представил, как тот воспользовался темнотой, разбил окно и пробрался внутрь, чтобы изучить надпись получше. При мысли о том, что его отец сейчас так близко и думает, что всех перехитрил, Генри почувствовал такое бешенство, что зашагал к двери в тронный зал. Он едва различал ее в темноте, но знал, что еще десяток шагов по мягкому ковру – и он упрется в нее рукой.

– Стой! – Принц загородил ему путь. Вид у него был перепуганный до смерти, и Генри нехотя остановился. – Сразу видно, что ты сказок не читал, звереныш. Знаешь, чему они учат? Если слышишь в жуткой тьме странный звук, не вздумай идти и проверять, кто там.

Генри обогнул его и пошел дальше. Он не собирался объяснять, что, если там правда Освальд, ему наверняка не понадобится много времени, чтобы разгадать загадку на стене. Генри представил своего отца с короной на голове и сглотнул. Нет уж, папа, не в этот раз.

И он потянул на себя створки двери.

В следующую секунду Генри показалось, что он ослеп. К такому он был не готов: дверь закрывалась плотно и не пропускала в коридор даже намека на свет, а здесь… Он кое-как разлепил глаза – и замер.

Стеклянное сооружение под потолком, которое принц назвал люстрой для отпугивания злых духов, горело ярко, как солнце. В этой штуке было множество стеклянных шариков – и в каждом сейчас что-то сияло. Генри так потрясенно таращился на люстру, что даже не сразу заметил знакомую щуплую фигуру, стоящую посреди зала.

– Агата, что тут творится? – выдохнул принц.

Генри посмотрел на него: он щурился, как филин, вылетевший на свет.

Она улыбнулась шире – и Генри понял.

– У тебя дар… э… зажигать свет? – пробормотал он.

Агата все с той же сияющей, широкой улыбкой покачала головой. А потом вытащила из огромной сумки, которая по-прежнему висела у нее через плечо, лист бумаги и угольную палочку.

«Чинить. Я понимаю, как работают вещи», – нацарапала она.

Генри пошел было к ней, но тут под ногой у него что-то хрустнуло, и он отпрянул. Пол в центре зала был усыпан осколками, и, приглядевшись, Генри понял, откуда они взялись. Разбилось не окно, а один из шаров на люстре.

Стараясь не наступать на стекла, Генри подошел к Агате и заглянул ей в сумку. Добрая половина склянок, которые она таскала с собой во время их похода за стену, теперь не были пустыми, в них светились огоньки – такие же, как в люстре. Генри хотел было спросить, как она их в нее посадила, но потом и сам понял: люстра висела на цепи, которая шла по потолку, спускалась вниз и заканчивалась кольцом, нацепленным на крюк в стене, почти у самого пола. Кольцо покачивалось – видимо, Агата только что подняла люстру обратно, тогда-то и разбила шар.

– Ты что, из-за этих огней и ходила в лес? – догадался Генри.

Агата кивнула, и Генри окончательно перестал понимать, что происходит, но тут принц прояснил дело. Он вытащил из сумки Агаты одну бутылочку и вгляделся в нее.

– Болотные огни, – пробормотал он. – Мелкие бесплотные существа, мы в детстве за ними гонялись. Днем светятся еле заметно, а ночью горят во всю силу и пугают прохожих. Водятся у воды. Раньше в королевском саду их было полно, но я их уже лет десять тут не видел. Моя мама говорила, это духи предков. – Он вдруг нахмурился, будто вспоминая что-то давно забытое. – А твой отец про них рассказывал что-то другое. Говорил, что это…

Агата изо всех сил закивала, а потом вывела на бумаге: «Болотный газ».

– Точно! – Принц щелкнул пальцами, и они с Агатой посмотрели друг на друга с такими детскими, взбудораженными лицами, что до Генри первый раз дошло: они же всю жизнь друг друга знают. Принц запрокинул голову и, щурясь, уставился на люстру. – Так ведь эти штуки по всему замку висят! И все они – для освещения с помощью болотных огней? Ну ты даешь, Агата. Тебе нельзя заниматься такими вещами, ты девушка. Мать тебя со свету сживет, если узнает.

Агата насупилась. Взгляд, который она бросила на принца, явно советовал ему держать свое мнение при себе.

– Если эти огни после потери Сердца никуда не пропали, почему никто не догадался их использовать? – спросил Генри. Люстра слепила ему глаза, но он все равно не мог отвести взгляд. По сравнению с этими гроздьями света померкли все изобретения предков, какие он видел до этого.

Принц, который явно набрал в грудь побольше воздуха для новой речи о том, почему Агата не должна этим заниматься, повернулся к нему:

– Когда Сердце потерялось, какие-то умения, самые простые, остались, но множество вещей люди разучились делать. Письменных воспоминаний сохранилось мало, но, как я понял, бывшие мастера проснулись утром и обнаружили, что не помнят, как еще вчера делали то, что делали.

– А записать они не догадались? – поинтересовался Генри.

– К тому моменту, когда они догадались, что надо записывать, они уже все забыли. Агата, я серьезно. Это все, конечно, здорово, но ты женщина. Тебе не положено…

Агата подошла и с силой захлопнула ему рот.

– И еще тебе надо оказывать мне уважение, – неразборчиво пробормотал принц, но даже не попытался убрать ее руку, которая по-прежнему зажимала ему челюсть. – Нельзя затыкать рот наследнику престола. Жаль, что тут нет твоей мамаши, она бы тебя научила.

Что он сказал дальше, Генри не разобрал, потому что услышал за спиной торопливые, приглушенные ковром шаги.

Генри кинулся к выходу как раз вовремя: мимо двери метнулась тень. Наверное, хранитель казны увидел свет в тронном зале и подошел взглянуть, что там творится. То, как они отвлеклись от засады, было непростительно, но теперь Генри не собирался упускать добычу.

После яркого света он различал в полутьме коридора только неясную фигуру, удирающую со всех ног, но Генри знал: от него так просто не уйдешь. Он сократил расстояние между ними прежде, чем успел досчитать до трех, а потом бросился человеку на спину и повалил на пол. Беглец издал пронзительный вопль. Генри рывком перекатил его лицом к себе – и от неожиданности выпустил.

Роза села, потирая ушибленную спину.

– Я просто гуляла, – испуганно пробормотала она.

– Это я уже сегодня слышал, – выдохнул Генри.

Здесь не было темно – сквозь открытые двери тронного зала падал свет, и Роза смотрела на этот свет, как на чудо. Она уже собиралась что-то сказать Генри, он видел, как шевельнулись ее губы, но тут принц и Агата добежали до них, и Роза вскочила, поправила платье и раскрыла перед лицом веер, что висел у нее на руке.

– Ваше высочество, – выдохнула она, не поднимая головы.

– Роза, ты что тут делаешь? – разочарованно протянул принц. – Нечего бродить одной в такое время, тебе надо вернуться в комнату. – Он повернулся к Генри и тихо прибавил: – Надеюсь, хранитель за это время не скрылся.

Генри взял Розу за запястье и потянул на себя руку, которую она прижимала к груди. В ней была зажата шкатулка Сиварда. Он поверить не мог, что до принца так медленно доходит.

При виде шкатулки у принца вытянулось лицо.

– Да вы издеваетесь, – простонал он. – Женщина не может быть хранителем казны!

– Почему? – не понял Генри.

Его куда больше занимало то, что король мог услышать весь этот шум и выглянуть в коридор, но тот либо не нашел в себе сил встать с кресла, либо решил, что в такую ночь лучше не высовываться, даже если услышишь, как снаружи рушится потолок.

– Мне пора. Прошу меня простить. – Роза начала продвигаться в глубь коридора, будто думала, что просто растворится в темноте, и все про нее забудут.

– Ты несешь шкатулку в казну, так? – Генри развернул Розу к себе. – Нам нужно с тобой посмотреть на рисунок дворца.

– Не знаю, о чем вы, – прошелестела Роза, но тут Агата, которая все это время переводила непонимающий взгляд на всех по очереди, быстро закивала, подбежала к двери в тронный зал и закрыла ее.

Коридор сразу погрузился в полутьму, но продолжалось это недолго – Агата шире открыла сумку, и оттуда засиял теплый свет болотных огней. А потом она махнула рукой, подзывая всех к себе, и зашагала вперед.

– Мы все вместе идем в казну? Как это замечательно, – пролепетала Роза из-за веера.

Судя по испуганным взглядам, которые она бросала на принца, она ждала от него неодобрения, вопросов и ругани, но то ли он уже потратил все негодование на Агату, то ли слишком глубоко погрузился в размышления о том, что все его представления о жизни за полчаса перевернулись с ног на голову.

На этот раз поход был вообще не страшным: во-первых, сумка Агаты мягко светилась, разгоняя темноту, а во-вторых, вчетвером бояться как-то несерьезно.

– Это что, весь год была ты? Как мой отец мог назначить тебя хранителем? – вдруг пробормотал принц. На то, чтобы снова обрести дар речи, у него ушло минут пять.

– Вы же знаете, ваше высочество, я три раза в неделю прихожу читать ему вслух. Год назад он предложил мне эту должность, я согласилась. Все. Я больше ничего не знаю.

О, Генри узнал этот голос: такой же тонкий и насквозь фальшивый, каким Роза через дверь уверяла свою мать, что подпиливает ногти. Было ясно как день, что она что-то скрывает, и ему ужасно захотелось, чтобы она остановилась прямо сейчас, посмотрела на него и сказала: «Я сейчас все тебе расскажу». Но Генри уже понял, что в мире людей все не так просто.

– Мы пришли, ваше высочество, – поклонившись принцу, сказала Роза и прикоснулась к неприметной узкой двери. Та тут же распахнулась. – Будьте осторожны: я бывала здесь только в темноте и все предметы складывала прямо у входа.

Раздался грохот – Агата уже скользнула вперед и осторожно пробиралась куда-то в глубь зала. Там угадывались контуры длинных полок, как в Доме всех вещей.

И тут Генри увидел ларец с Сердцем волшебства. Он стоял на полке прямо у входа – видимо, Роза принесла его прошлой ночью – и сиял. От облегчения у Генри чуть ноги не задрожали. Со вчерашнего дня он делал все, чтобы не думать о том, как там Сердце и что будет, если оно погаснет. А оно горело – не в полную силу, но это уже был и не тот тусклый умирающий свет, который так напугал Генри, когда он забирал Сердце из дома Тиса. Роза положила шкатулку Сиварда на крышку ларца и склонила голову перед принцем, который оттеснил ее в сторону и вцепился в ларец обеими руками.

– Получилось! – Он потрясенно взглянул на Генри. – Оно же и правда ярче горит – из-за шкатулки, так? Я думал, ты все выдумал!

Генри и сам не мог понять, в чем дело, но подумать об этом не успел – Агата замычала, и он поднял голову. Пока они разглядывали Сердце, она успела пробраться к дальней стене и там ей явно пригодились оставшиеся в сумке запасы болотных огней: она зажгла два изогнутых светильника, висевших по бокам от нарисованного дворца. И Генри пошел к ней. Он был так счастлив из-за Сердца, что ему казалось, будто пол пружинит у него под ногами. Агата вопросительно посмотрела на него, и Генри сообразил, что так и не успел рассказать, зачем они вообще сюда пришли.

– Умник думает, что три картинки – в тронном зале, в библиотеке и эта – помогут ему найти корону, – объяснил принц, вставая рядом. Настроение исправилось даже у него.

Все три рисунка явно сделал один и тот же человек – Генри узнал его манеру рисовать завитушки на облаках и крошечных людей, выглядывающих из окон дворца. И теперь Генри был точно уверен: на одном из трех рисунков чего-то не хватало. Вот только в рисунках было слишком много деталей, и он никак не мог сообразить, что же не так.

Генри оглянулся на остальных: принц рассматривал вещи, Роза расставляла по полкам все, что в темноте год складывала как попало, а Агата постепенно зажигала новые светильники: разбирала их и сажала внутрь болотные огни. Присмотревшись к светильникам, Генри понял, почему никто не сообразил, для чего они нужны: эти сложные конструкции из перепутанных стеклянных трубок и шариков даже близко не были похожи на факелы, Генри представить не мог, как Агата с ними управляется.

Словом, все были чем-то заняты, и Генри сел на пол перед рисунком. Он не собирался сходить с места, пока не разгадает загадку.

* * *

Но подумать ему удалось недолго. Сначала он услышал принца: тот зашипел, как от боли. Генри резко развернулся к нему – тот прижимал к груди правую руку, на вид совершенно здоровую, но Генри тут же вспомнил: он же чувствует не только свою боль.

Агата стояла рядом с одним из светильников, на котором не хватало стеклянного шарика. Правая ладонь у нее поблескивала, и Генри сразу понял, что произошло. Агата с непривычки слишком сильно надавила на тонкое стекло – и раздавила его.

Секунду спустя Генри уже стоял рядом, держа ее за запястье. Стекло – красивый материал, но осколки… Он застыл, не зная, что делать. Когда в тебя попала стрела, все просто – вытащи ее и останавливай кровь. А это… Мелкие куски стекла изрезали всю ладонь, кровь тяжелыми каплями набухала вокруг них и падала вниз, а Агата так и не сдвинулась с места, не издала ни звука, будто одеревенела. Генри изо всех сил мысленно звал кошек Тиса, но те не приходили. Похоже, у них были свои правила помощи.

Генри чувствовал, как у него самого начинают дрожать руки. Теперь Агата не сможет ничего написать или починить. У него не получится вытащить все осколки, а если перевязать ей ладонь – стекло вдавится только сильнее. Так они и стояли, беспомощно глядя друг на друга, кровь текла все быстрее, и мелкие удары капель об пол грохотали у Генри в ушах. А потом его оттолкнули.

Принц пару секунд смотрел на ладонь Агаты, на то, как мелкое стекло блестит сквозь темную кровь, как будто никак не мог на что-то решиться, – и внезапно схватил Агату за израненную руку. Та вскрикнула так, что Генри подскочил. Ему показалось, принц сошел с ума, и Генри уже хотел отбросить его в сторону, но тут крик Агаты перешел в тихий, неуверенный стон, и принц разжал руку.

Изрезанная ладонь была целой, ни царапины. Агата недоверчиво пошевелила пальцами, сжала и разжала кулак – и кровь, и стекло пропали.

– Твой дар, – пробормотал Генри. В этот бесконечный день он, кажется, окончательно разучился удивляться. – Ты не только чувствуешь боль.

Принц не ответил. Он был весь белый и дышал с таким трудом, что от усилия у него подрагивали губы. Генри обхватил его за плечо – ему показалось, принц сейчас рухнет на пол, – но тот оттолкнул его.

Даже ребенок толкнул бы сильнее – но Генри послушно убрал руку.

– Так, значит, шкатулка, которую король велел положить сюда, ни при чем, – протянула у них за спинами Роза.

Она стояла рядом с Сердцем, и Генри сразу понял, что она имела в виду: оно загорелось ярче, будто набралось откуда-то сил. Тяжелое золотое сияние, не похожее ни на факелы, ни на болотные огни, пробивалось сквозь переплетение кораллов ларца, отбрасывая на стены причудливые тени.

– Вчера я даже не поверила, что это правда Сердце волшебства, а теперь… Помните сказки? – тяжелым голосом продолжала Роза. Она даже забыла про веер, и тот бесполезно обвис у нее на руке. – Сердце давало мастерам дары, а те с их помощью создавали волшебство. Оно было во всем, что они делали, и оно питало Сердце. Я никогда не понимала, как это, а ведь все просто. – Роза провела ладонью по крышке ларца, и Генри со странной теплотой подумал: если уж она начинает говорить, ее так просто не остановишь. – Оно горит ярче, когда люди используют свои дары. Только представьте, что будет, если во дворце все это сделают! – Она тихо рассмеялась и потянула себя за рукав. – Видите платье? Мой папочка перешил из старого за час. Мама ахнула, когда увидела.

Генри все еще не отошел от пережитого страха за Агату, и теперь мысли плыли в его голове медленно, как глубоководные рыбы. Роза права: как же все просто! Сердце гасло в первые дни потому, что никто не использовал дары. А ведь отец это знал, он сказал ему тогда, в доме Тиса: «Будь уверен, на этот раз Сердце погаснет не от моих злодейских планов, а из-за глупости людей». Ну конечно. Отец думал, никто не найдет свои дары так быстро – и Сердце просто потухнет.

– Эдвард, ты вылечил Агату, вот почему оно загорелось. Тебе от этого плохо, я же вижу. Но ты все равно вылечил, потому что ты добрый. Я тебя знаю. – Голос у Розы дрогнул. – Помните, как мы играли вчетвером, когда были маленькие? Мы так дружили, а с тех пор даже не разговаривали по-настоящему. Последние десять лет все так ужасно. – Она вдруг заплакала, но тут же с силой вытерла лицо и рассмеялась дрожащим мокрым смехом. – Но теперь все будет хорошо. Эта мерзкая темнота… это не навсегда. Мы все исправим.

– Хватит, – ровным голосом сказал принц. Все это время он стоял, прислонившись к полке, но тут оторвался от нее и нетвердо шагнул вперед. – Мне вот мой дар не нужен, и как от него избавиться?

Роза посмотрела на него, как на умалишенного. От потрясения она явно забыла о церемониях.

– Эдвард, исцелять прикосновением – лучшая способность из всех. Помнишь, как в той сказке, где…

– А я не хочу! Я хочу совершать подвиги и бороться с врагами, а не… – Он захлебнулся воздухом, остановился и договорил неестественно ровным голосом: – Чтоб я сдох, если еще раз им воспользуюсь. Не дождетесь.

Он побрел к двери, хватаясь за все ближайшие полки. Пару раз Генри всерьез был уверен, что он упадет, но принц кое-как добрался до двери.

– Делайте что хотите, – пробормотал он. – Спокойной ночи.

И вышел в темноту. Бегство его настолько очевидно объяснялось тем, что он боялся потерять сознание на глазах у других, что Генри стало жаль его. А затем он понял кое-что еще: он мечтал избавиться от принца и искать корону одному, но, как только тот скрылся, ему расхотелось изучать рисунок. Генри всю жизнь провел в одиночестве, а теперь, попробовав, каково быть вместе с другими, слишком быстро к этому привык.

«Не доверяй людям, а то пожалеешь, – пропел у него в ушах голос отца. – Ты силен, только пока один».

– Я закончил, – твердо сказал Генри. – По-моему, всем пора отдохнуть.

– Да-да, конечно. – Роза будто очнулась. То вдохновение, которое только что горело в ней, исчезло без следа, и она снова выглядела несчастной, бледной и худой. – Мне тоже пора, а то мама хватится. Агата, можно, я пойду с тобой? Наши покои рядом, а у тебя сумка светится.

Агата, которая по-прежнему разглядывала свою руку так, будто не могла поверить в ее существование, медленно кивнула и побрела к выходу.

Они вышли в коридор, и Роза закрыла дверь казны, поглядывая на Генри так, будто почему-то боялась оказаться с ним наедине.

– Спокойной ночи, – пробормотала она и утянула Агату за собой. Та шла послушно, как детеныш за матерью, и скоро Генри остался в темноте один.

На этот раз он ее почти не заметил – добрел до своей комнаты, скинул ненавистные ботинки, разделся и нырнул под одеяло. Он так устал, что собирался заснуть сразу, но ничего не вышло. Тьма словно мстила за невнимание: стягивалась к нему отовсюду, давила на руки и ноги, мешала дышать, будто забивалась в нос с каждым вдохом. Генри несколько раз проваливался в рваную, неглубокую дрему, и тогда перед ним мелькали бесконечные двери, и он мчался куда-то сквозь темные коридоры, открывая их одну за другой. Он точно знал: оборачиваться нельзя, потому что у него за плечом… В этот момент Генри каждый раз открывал глаза с бешено колотящимся сердцем, будто что-то в его голове знало: если он успеет обернуться, увидит такое, что у него разорвется сердце.

Внезапно он вспомнил про склянку, которую дал ему король, – ровно на такой случай, разве нет? Генри нащупал в кармане брюк крошечную бутылочку и выпил залпом, поморщившись от горечи.

И скоро понял: что-то не так. Ему показалось, что ноги у него превратились в куски льда, который при этом колют сотни мелких иголок. Его трясло, руки беспомощно скребли по одеялу, головная боль разливалась внутри черепа, как паводок, и что-то огромное будто схватило его сердце, сдавливая изо всех сил.

Генри открыл глаза: комната расплывалась, он попытался встать и найти окно, но тут же запутался в одеяле и упал на колени. Он вдруг с поразительной ясностью понял: король отравил его. Это король здесь – главный злодей, он просто прикидывался добрым. Генри успел подумать, как же глупо все заканчивается, а потом ковер оказался прямо перед его лицом, он почувствовал щекой пыльную ткань – и темнота обрушилась на него, как удар по голове.

Глава 8

Свет и тьма

Голос зудел у него над ухом, как комар. Генри дернул головой, пытаясь его отогнать, но тот стал только громче.

– Встанете вы или нет? Как же я денечки-то считаю до того, как вы нас покинете! Тоже мне гость! И откуда такого взяли?

Генри с трудом открыл глаза. Темнота в комнате превратилась в сумерки – тяжелые, душные, будто перед грозой. Белоснежные волосы нависшего над ним Карла сияли, как снег.

– Наконец-то соизволил, и получаса не прошло! Все нормальные люди спят в кровати, а он то на подоконнике, то на полу! В следующий раз я вас где найду, под шкафом?

Генри продолжал моргать, и Карл щелкнул пальцами у него перед носом.

– Долго собираетесь тут пыль вытирать? Вставайте уже, а то голодным сидеть будете – пока я вас добудился, там уже небось завтракать начали.

– Сейчас утро? – тупо спросил Генри.

– А что, незаметно? – отрезал Карл. – Это вы у нас тут затмение устроили, зачем меня спрашиваете? Без вас тут такого не бывало!

Генри с трудом поднялся на ноги и добрел до окна. Холодный ветер гнул голые ветки деревьев в саду под окном, ерошил прошлогоднюю траву, торчащую из-под снега. Далеко-далеко на горизонте разгорался рассвет – чистый, яркий, розово-желтый. Но его сияние сюда не доходило, над городом воздух был бесцветным, серым.

– Жили себе распрекрасно, пока вашу милость к нам попутным ветром не занесло, – брюзжал Карл у него за спиной. – А теперь вон свет дневной сломался. Может, в провинции такое постоянно бывает, а у нас тут все исправно работало.

Генри медленно повернулся. В голове у него все спуталось, как пакля, но тут он увидел блеснувшую на ковре пустую склянку и вспомнил.

– Ладно, для начала мыться идите, – проворчал Карл, глядя в открытый шкаф. – Дров я принес, воду нагрел, уж ко мне какие вопросы? Я свою работу знаю. Вам тут господин Уилфред наряды вчера подобрал на каждый день недели и пронумеровать все изволил. Вот это на сегодня.

Он развернулся к Генри, держа в руках что-то зеленое с серебристым отливом, но тот уже натянул одежду, которую вчера бросил в кресло, и теперь шарил под кроватью в поисках ботинок. После вчерашних прогулок они были все в грязи, и пару секунд Генри размышлял, стоит ли их помыть или так сойдет, а потом понял, что под кроватью чего-то не хватает.

Халат Тиса, который еще вчера лежал свернутый в дальнем углу, исчез, а вместе с ним – книга сказок, карта скриплеров и ключ от всех дверей.

– Куда вы дели мои вещи? – трясущимся то ли от страха, то ли от злости голосом спросил Генри.

– Вещи? – презрительно хмыкнул Карл. – Да ваша милость совсем без имущества к нам явилась.

Генри подошел к нему вплотную, и Карл, увидев его лицо, поперхнулся.

– Это король приказал их забрать? – выдавил Генри. Ужас при мысли о том, что все ценности пропали, доходил до него медленно, будто вливался по капле.

– Вы о чем говорить-то изволите? – подозрительно спросил Карл и с опаской шагнул назад. – Если у вас пропало чего, я ни при чем. Нечего было дверь открытой оставлять. Может, ветер унес. Всю ночь этот проклятый сквозняк по замку гулял.

Предположить, что вчерашним жутким вечером он не закрыл за собой дверь, было настолько дико, что это, кажется, понял даже Карл.

– Ничего не знаю, – пробурчал он. – Когда я вас будить пришел, нараспашку стояла.

– Сюда ведь любой мог попасть, да? – безнадежно спросил Генри.

– Ясное дело, это же одна из гостевых комнат! На их дверях запоров не ставят, в знак доверия к хозяевам! – оскорбился Карл. – И чего вы удумали? Воров у нас тут точно нет, они все в Цитадели сидят! Хотя, если хотите знать мое мнение…

Но его мнение Генри так и не узнал, – он вылетел из комнаты, на ходу натягивая ботинки.

* * *

Перед дверями столовой навытяжку стояли двое в золотых куртках, но при виде Генри они сразу посторонились, будто опасались, что если встанут у него на пути, то получат кулаком в живот, и на этом их встреча закончится. И в общем-то они были правы.

Генри распахнул двери, и все повернулись к нему. Роза и остальные девушки сидели на своих местах и тихо подсовывали кусочки еды под веер – видимо, из-за темноты торжественный проход на каблуках отменили. Агата была с ними, почти неотличимая от остальных, – кажется, голод победил в ней желание спорить с местными правилами. Король сидел во главе стола: весь серый, под глазами круги. Принц горбился справа от него, вяло ковыряя вилкой в тарелке. Мать Агаты – на этот раз платье на ней было лиловое, но с тем же невероятным вырезом на груди – при виде Генри подскочила, а Ингрид, наоборот, с облегчением выдохнула, будто ждала его. В сумерках, как будто навеки повисших во дворце, кожа ее казалась совершенно белой, будто просвечивала. Похоже, последние сутки довели даже эту женщину, а она точно была не робкого десятка.

– Что же вы, молодой человек? Проходите, будьте как дома. – Король улыбнулся и показал ему на одно из свободных мест. – Как видите, погода нас опять не радует, и я вышел к завтраку, чтобы поддержать бодрость в своих подданных.

Улыбка его была такой болезненной и слабой, что Генри окончательно понял: нет, этот человек не пытался его отравить, все совсем не так. Он медленно прошел через весь зал к королю – и, наверное, в лице у него было что-то пугающее, потому что пестро одетые придворные начали жаться ближе друг к другу.

– Знаете, что это? – Генри хлопнул на стол перед королем пустую склянку.

– А, успокоительное все-таки пригодилось? Надеюсь, хоть вы хорошо выспались, – дружелюбно сказал король, но Генри продолжал смотреть на него, и блеклое подобие улыбки сползло с его лица. – Но если вас так уж интересует состав, это отвар ромашки и пустырника. Эмма постоянно готовит мне его по рецепту своей бабушки.

– Она врет. – Генри развернулся к матери Агаты, и та под его взглядом съежилась, будто пыталась просочиться сквозь спинку стула. – Там какой-то яд. Наверное, начала с маленькой дозы, вы поначалу и не чувствовали, а потом привыкли.

– Молодой человек! – Король с трудом поднялся. – Сядьте и успокойтесь. Вам, наверное, нехорошо.

– Не перебивайте, – отрезал Генри. – Со мной от этой дряни было то же, что с вами. Головная боль, слабость, лихорадка, ноги трясутся. Вы что, не понимаете? – Генри взял короля за плечи и встряхнул, чтобы согнать с его лица это оцепеневшее, тупое выражение. По рядам придворных пронесся стон, но никто не сдвинулся с места. – Вы не больны. Вас травят – и, видимо, уже давно.

– Вы все это выдумали. Я ведь жив. – Голос короля почти скатился в тишину.

– А эта штука и не убивает. Она просто превратила вас в развалину – видимо, в этом весь смысл.

– Это ромашка! Кухарка ее сама для меня собирает! – пронзительно крикнула Эмма.

Гнев на ее лице был таким праведным, что у Генри появилась еще одна версия событий.

– Или это не она. Возможно, она приносила настоящий отвар, а кто-то менял его на отраву. Кто имеет доступ к вам в комнату? Туда ведь может зайти только тот, кого вы впустите, верно?

Король бессмысленно глядел на него, и Генри встряхнул его еще раз.

– В мою комнату? – переспросил король. – Только те, кому я доверяю, и я считаю ваши подозрения…

– Кто? – с нажимом повторил Генри, и король послушно перечислил:

– Уилфред приходит по делам управления, Ингрид – как глава придворных, Карл во всем мне помогает, Эмма приносит отвар, Роза… – он замялся, – иногда она мне читает. Эдвард приходит, если я вызову. Как видите, никто из них не…

– Уверены? Одного из этих шестерых подкупил Освальд, – процедил Генри. То, что король по-прежнему безвольно стоял перед ним, не возмущался и не пытался его оттолкнуть, приводило его в бешенство. Такому даже корона не поможет. – Один из них предатель, убийца и вор. Он вам лжет. Он вас травит. Обокрал казну. Убил отца Агаты и с помощью Освальда заколдовал ее. Украл письмо Олдуса Прайда. Стащил у меня вещи. И уж наверняка знает, что это за тьма.

– Кто-то обокрал казну? – пролепетала Ингрид, и Генри вспомнил, что это, кажется, был секрет. Но останавливаться было поздно, хотя взгляд Агаты поверх веера явно говорил ему: он делает что-то не то.

– Я выясню, кто это, не сомневайтесь. – Генри обвел всех взглядом и снова повернулся к застывшему королю. – Сосредоточьтесь, наверняка что-то вспомните. Вы же сами мне сказали: «Лекарство не помогает, но без него могло быть еще хуже». Кто вас в этом убедил?

Король медленно разлепил сухие губы. В его глазах наконец-то сменилось выражение: они раскрылись шире, заморгали. Кажется, до него наконец-то дошло, что ему пытаются сказать.

– Они все мне это говорили, – еле ворочая языком, проговорил он и собирался прибавить что-то еще, но тут дверь распахнулась с таким стуком, что все подскочили, и в столовую влетел Уилфред: растрепанный, испуганный и в очередном переливчатом камзоле.

– Ваше величество, простите, что прерываю завтрак, но… – Он сглотнул и с явным трудом договорил: – Вы смотрели в окно?

– Да, там удивительно бессолнечный день, – отсутствующим голосом ответил король.

– Я не об этом, ваше величество! – Уилфред засеменил к окну, распахнул его и отошел.

Окно было довольно высоко – третий или четвертый этаж дворца, – и отсюда было отлично видно главную площадь, дорогу вдоль Мертвого озера, а чуть дальше – разноцветные, поросшие мхом крыши мастерских. И одна из этих крыш горела. Огонь казался особенно ярким в полутьме, накрывшей город. Генри сглотнул. Он надеялся, что все пожары остались позади, так неужели Освальд опять… Но когда Уилфред заговорил, оказалось, что Освальд ни при чем.

– Люди в мастерских бунтуют. Они подожгли кузницу. Мне доложили, что вчера, когда пала тьма, надзиратели заставляли их трудиться, потому что рабочий день еще не закончился. Тогда все бросили инструменты и побили надзирателей. Начали смуту приезжие, потом и местные присоединились, – частил Уилфред. – Я был там сейчас. Пытался их образумить – они и слушать не хотят. Сказали, что будут говорить только с королем, и, если он не выйдет к ним, они сожгут остальные мастерские. В них будто духи раздора вселились, как в той сказке. Да еще этот ветер с ночи не унимается, воет в окнах, весь город ходуном ходит – с ума от него можно сойти.

– Чего они хотят? – глухо спросил Генри, и Уилфред возмущенно взглянул на него.

– Молодой человек, при короле нельзя говорить без его разрешения, – начал он и разом ссутулился, будто понял: сейчас не до церемоний. – Приезжие хотят, чтобы им возместили ущерб, нанесенный Освальдом, и дали новые дома. Местные – чтобы им за работу больше платили. Между собой они тоже дерутся – никак не могут договориться, чего требовать. Я теперь думаю, что оборванцы, которые пришли к нам в город, сами свои дома и подожгли. Смутьяны и бандиты, что с них взять.

Пока он говорил, все, кто был в зале, подошли к окнам, угрюмо глядя на дым и тихо переговариваясь, будто даже сейчас боялись повысить голос. Король еще не отошел от предыдущих новостей – он переводил взгляд с одного на другого и, кажется, не собирался ничего решать сам, а ждал, пока кто-то скажет ему, что делать. И принц немедленно этим воспользовался.

– Отец, дозволь мне сказать. – Он опустился на одно колено. – Бунт надо подавить. Я видел этих людей совсем близко, это грязная чернь, они не понимают слов. Надо собрать посланников из отдела наказаний и помять парочку самых ярых смутьянов, тогда остальные успокоятся и вернутся к работе. Если этого не сделать, бунт перекинется на весь город, и его будет уже не остановить. А если выйти к ним, они решат, что тебе можно диктовать условия.

У него был такое умоляющее лицо, будто от ответа зависело все на свете, – и король вдруг посмотрел на него так внимательно, словно увидел впервые.

– Ты уверен, что можешь это сделать? – негромко спросил он.

– Да, отец, – сбивчиво кивнул принц. – Позволь доказать тебе свою преданность.

– Нельзя подавлять бунт, – перебил Генри. – Лучше меня послушайте. Надо выйти к ним и показать Сердце волшебства. Объяснить им, что у них теперь есть дары и что настали новые времена.

– Сердце – собственность дворца, – возразил принц, не отводя завороженного взгляда от отца. – Нельзя выносить его к ним. Это большая ценность, и они наверняка попытаются его отнять. Ты их не знаешь, выскочка.

– Это ты их не знаешь, – сказал Генри и шагнул к королю. – Вы увидите, они совсем не плохие. Там есть мальчик, и он уже умеет строить. Они просто устали. Вы представления не имеете, что мы с ними пережили в этом походе.

– Охрана! – ровным голосом позвал принц. – Выведите его. Кто он такой, чтобы навязывать решения моему отцу?

Двое в золотых куртках вбежали в зал, подскочили было к Генри – и остановились, натолкнувшись на его взгляд. Принц сердито глянул на них, но Генри уже сообразил: настоящей власти у него нет, пусть пугает сколько хочет. И он внезапно понял, как ему убедить короля. Этот способ вызывал у него смутное, неприятное беспокойство, но отец всегда говорил: если знаешь, что должен сделать, просто сделай это, и все.

– Вы не доверяете своему сыну – и правильно делаете. Он солгал вам, – спокойно сказал Генри. – Барс выбрал меня, а не его. Он все выдумал, не был он ни в каком походе, а Сердце выманил у меня обманом и принес вам. А еще он один из тех, кто мог вас отравить. У него были причины украсть письмо Олдуса, чтобы никто не узнал о его лжи. Вы не можете быть уверены, что он не работает на Освальда. – Генри перевел дыхание. В зале стояла гробовая тишина. – Олдус Прайд вам говорил правду, он был в походе со мной и видел, как было дело. И Агата тоже. Спросите у нее. Спросите ее, кто из нас избранный – я или он.

Генри повернулся к ней. Агата беспомощно переводила взгляд с него на принца – и никогда еще она не смотрела на Генри с таким осуждением.

– Агата? – тихо спросил король.

Она еще минуту стояла неподвижно, а потом подошла к Генри и сжала его плечо. Король медленно кивнул.

– Те люди вам не враги, – прибавил Генри. – Они будущие мастера, а Сердце – не просто безделушка. Волшебство вернулось. Сделайте, как я говорю. Выйдите со мной наружу, поговорите с ними. А потом мы вернемся, и я найду и предателя, и корону. Вы увидите. Принц этого не сможет, а я смогу.

– Почему вы так думаете? – негромко спросил король. В его лице постепенно что-то проступало, как искра под слоем пепла, и Генри снова показалось, что еще секунда – и он увидит короля таким, каким тот был раньше.

– Я наследник Сиварда. И пока я жив, я могу все, – просто сказал Генри. Он это чувствовал: силу, которой ни у кого здесь даже близко не было.

Король вдруг положил ладони ему на щеки, всматриваясь в лицо.

– Да, ты не лжешь, – пробормотал он. – Как только ты здесь появился, я сразу понял: в тебе есть что-то особенное. – Король выпустил Генри и обвел всех взглядом. Плечи у него расправились. – Мы сделаем, как он говорит.

Король посмотрел на принца, который так и замер у его ног, и рот у него скривился.

– Как ты мог, – уронил он. – Я разочарован, Эдвард. Сбился считать, в который раз.

Принц медленно поднял взгляд на Генри, и тот совершенно точно понял, что окончательно нажил себе врага. Но у Генри не было времени думать об этом – торжество от победы заглушало лишние мысли. Король поверил ему, это главное, и теперь все будет в порядке.

– Хранителя казны я прошу отправиться в казну и принести ларец в мои покои, – приказал король, не глядя на Розу. – Уилфред, соберите дворцовую охрану и пришлите ко мне Карла, он поможет мне одеться. А остальные… – Он оглядел придворных. – Если кто-то хочет, можете идти с нами. Посмотрим на новый мир.

Все испуганно сбились вместе.

– Я пойду, – сказал принц.

– Как знаешь, – не глядя на него, проговорил король.

– Разрешите и мне вас сопровождать. – Ингрид почтительно наклонила голову. – Может быть, я смогу помочь советом, если что-то пойдет не так.

Агата шагнула вперед. Эмма тяжело посмотрела на нее, а потом кивнула:

– Какая же ты смутьянка, Агата. Ладно, я тоже пойду. Меня обвиняют в ужасных вещах, но я докажу свою преданность, – проворчала она.

– А можно мне тоже? Я буду с родителями. И очень тихо. – Роза испуганно выглядывала из-за веера, будто поверить не могла, что открыла рот.

– Можно, дитя мое, – разрешил король.

– Ну, просто отлично, – сказал принц, поднимаясь на ноги, и Генри был впечатлен его умением держать лицо: разбитое, беспомощное выражение пропало без следа. – Может, тогда уж все вместе пойдем? Пикник устроим?

Остальные придворные медленно пятились к дальней стене.

– Никого неволить не буду. Желающих прошу через полчаса собраться у входа во дворец, – твердо сказал король.

– Ну уж нет, увольте, – еле слышно сказал один из придворных второму. – Предлагаю делать ставки, чем все закончится.

И он достал записную книжку.

* * *

Глядя на всех, кто собрался у широко раскрытых дверей замка через полчаса, Генри сразу понял: почти все они ни разу не выходили за стену. Уилфред выстроил в ряд двенадцать охранников в золотых куртках – рослых и здоровых на вид, но с таким смертельным ужасом в глазах, что, казалось, они вот-вот потеряют сознание. Из всех женщин только Агата догадалась надеть что-то неброское и серое. Роза, Ингрид и Эмма нацепили платья самых ярких цветов – и, конечно, высокие каблуки. Король набросил на плечи длинный, подбитый мехом и поеденный молью плащ, за край которого, чтобы он не волочился по земле, двумя руками держался Карл. Тот был мрачнее тучи и явно мечтал оказаться как можно дальше отсюда. Оружие было только у охранников да у принца – он держался за рукоять своего меча так, будто ждал, что на него нападут прямо здесь, а охранники, наоборот, неловко прижимали к себе копья, словно понятия не имели, как те оказались у них в руках.

Вся эта компания выглядела настолько дико, что Генри кольнула тревога, но король осмотрел свое пестрое маленькое войско не без гордости.

– Благодарю вас, что решили присоединиться ко мне, дамы и господа, – искренне сказал он. Вид у него по-прежнему был изможденный, но в глазах определенно что-то загорелось. – Я запомню, кто был со мной в этот славный день.

– Ваше величество, а меня запоминать не обязательно. Можно, я не пойду? – с надеждой спросил Карл. – Снаружи наверняка полно всякой заразы, они там, я слышал, не моются совсем, только в снег прыгают.

– Нельзя. Ты мой верный слуга, и кому еще я могу доверить нести свою мантию? – улыбнулся король.

– Катастрофа, – пробормотал Уилфред. – До чего я дожил! Король сам идет наружу! Сотни лет никто так не делал.

– Значит, сегодня подходящий день, чтобы начать, – твердо сказал король, вглядываясь в темное небо, будто придавившее дворец к земле. – Ведите нас, Уилфред.

Сумка, сквозь которую просвечивал ларец с Сердцем волшебства, висела у короля через плечо, наполовину закрытая мантией. Король то и дело бросал на ларец неловкие, растерянные взгляды – кажется, до него начинало доходить, что это и есть настоящее Сердце.

По белой лестнице спускались долго: женщины осторожно ставили ноги в туфлях, Карл, видимо, не привык носить за королем мантию и все время натыкался ему на спину, рассыпаясь в ворчливых извинениях, люди в золотых куртках никак не могли удержать строй, то и дело обгоняя друг друга.

– Всегда мечтала оказаться снаружи, – шепнула Роза, когда Генри поравнялся с ней. – Как это будет чудесно!

Генри через силу кивнул. Он уже начинал в этом сомневаться.

* * *

При виде их те охранники, что дежурили у прохода через крепостную стену, кинулись открывать дверь, и в тишину сада сразу ворвался шум, голоса людей – и ветер.

У Генри волосы на загривке встали дыбом. Это ведь невозможно, чтобы ветер дул только снаружи стены, но так и было. Как только они вышли на городскую площадь, ветер сразу взметнул края одежды, растрепал волосы, захлопал мантией короля. Генри даже показалось, что здесь чуть темнее, чем в дворцовом саду.

– Добрый день, жители королевства! Приветствуйте: король! – тонким голосом крикнул Уилфред. Он уже минут пять комкал в руках какой-то лист бумаги – видимо, заготовленную речь, – но тут так смешался, что со страху все забыл.

Охранники по приказу Уилфреда окружили короля и тех, кто был с ним, – и вот так они все двинулись в сторону мастерских. Люди за прилавками роняли то, что было у них в руках, и бежали поглядеть на короля поближе, прохожие забывали, куда шли, и присоединялись к зрителям. Вскоре вокруг короля собралась целая толпа, которая подозрительно таращила глаза, что-то выкрикивала и теснила охрану.

Король, кажется, растерялся так, что забыл передвигать ногами, – и постепенно все вокруг него тоже остановились. Идея была плохая: толпа стала напирать плотнее, и неизвестно, чем бы все это кончилось, но тут Генри пришла в голову идея.

– В книжке со сказками, которая…

– Нашел время, – прошипел принц.

Но Генри договорил:

– Там на картинке король махал всем и руки в стороны раскидывал. И все радовались. Может, вы тоже так сделаете?

Король неуверенно глянул на него, а потом что-то вспомнил и медленно помахал высоко поднятой ладонью. Затем вскинул обе руки, будто собирался обнять всех вокруг, и медленно повернулся вокруг своей оси. Эти приветственно вскинутые руки увидели даже на дальних концах площади. Люди замахали ему в ответ, захлопали в ладоши, голоса их повеселели, хотя в общем гуле Генри по-прежнему не разбирал слов. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы довести короля до цели.

Генри потянул охранников вперед, те послушно зашагали, и на этот раз толпа перед ними расступалась. Оказывается, когда людей много, хорошее настроение раскатывается по ним, как волна. Сначала улыбались только ближние к королю ряды, но вскоре просветлели лица и у остальных.

В общем, все шло не так уж плохо, пока со стороны мастерских на шум не сбежались люди – судя по пятнам сажи на лицах, как раз те, кто поджег кузницу. Среди них было полно бездомных, которые пришли в город вместе с Генри. Со вчерашнего дня они стали выглядеть еще хуже: наверное, всю ночь не спали. Матери прижимали к себе чумазых ревущих детей, и Генри еще издалека узнал мальчика, который умел строить. Тот сидел на руках у отца и рыдал взахлеб, цепляясь обеими руками за его куртку.

– Дети с вечера не унимаются, – шепнул Уилфред, на этот раз обращаясь сразу к Генри. – Никогда такого не видел. Не хочу показаться трусом, но мне как-то не по себе.

Тут Генри был с ним согласен. Здесь, за стеной дворца, полутьма была плотной, весомой, будто хотела раздавить всех о камни площади, и повсюду ощущалось враждебное невидимое присутствие. Может, дети тоже это чувствовали?

Теперь, когда люди наводнили дорогу от мастерских к площади, нечего было и думать о том, чтобы протолкнуться сквозь них, тем более что настроены они были совсем не дружелюбно. Король тоже это понял и явно струхнул, но Генри уже придумал, как быть.

– Видите пустой прилавок? Крайний в ряду? – крикнул он королю на ухо, сжимая его локоть. Если у людей это жест поддержки, то поддержка сейчас точно не помешает. – Идем к нему. Заберетесь на него, тогда все услышат.

Кое-что о людях Генри уже понял: когда вокруг неразбериха, они слушают любого, кто способен отдавать приказы. Минуту спустя все уже шагали к прилавку. В ярмарочном ряду он единственный был не занят, и Генри скоро сообразил почему. Он стоял там, где начиналась дорога вдоль озера, а значит, был совсем близко к неподвижной черной воде, которая не пользовалась большой популярностью у местных.

– Что ж это за король! Хилый какой-то! – пронзительно крикнула женщина из мастерских.

Ее крик подхватили вокруг, и Генри быстро выучил еще один закон общения с людьми: плохое настроение среди них разлетается так же быстро, как хорошее.

К тому времени, как они протолкнулись к прилавку, даже Генри выбился из сил, – люди напирали отовсюду, каждый пытался что-то сказать, будто всерьез думал, что его в таком гвалте услышат. Король заметно побледнел и постоянно касался ладонью виска – ну конечно, у него же от громких голосов начинает болеть голова. Генри был уверен, что придворные, судя по глазам, сейчас начнут не то плакать, не то разбегаться, но внезапно оказалось, что их дворцовая привычка делать постные лица при любом положении вещей не так уж плоха. Даже Роза старалась держать голову высоко и через силу улыбалась из-за веера. Охрана тоже не подводила – держала строй, копьями отгораживая короля от всех желающих с ним пообщаться.

Когда крепкое деревянное сооружение, слегка просевшее от времени, наконец оказалось перед ними, Уилфред и Генри подхватили короля под руки и водрузили на прилавок. Карл быстро влез за ним, делая вид, что не может выпустить из рук ценную мантию, хотя ясно было: ему просто хочется оказаться подальше от толпы. Ветер нес от мастерских запах дыма, холодил лоб, звенел в ушах, – но, глядя в решительное лицо короля, Генри вдруг поверил: все будет в порядке.

– Мои дорогие подданные! – начал король. Голос у него был слабый от боли, но Генри впервые понял, от кого принцу досталось умение красиво говорить. – Я знаю, короли нечасто к вам выходили, да и я не слишком отличился на этом поприще. Но что, если настало время это изменить? Смотрите, что я принес. Я не вполне уверен, но очевидцы утверждают, что это – Сердце волшебства.

И он с трудом вытащил из сумки тяжелый ларец с Сердцем, внимательно глядя на него. Позавчера, увидев ларец впервые, он думал, что это просто красивая безделушка. Но сейчас сияние, пробивающееся сквозь переплетение кораллов, стало теплым, сильным, его уже нельзя было не заметить. Цветы Розы, лампы Агаты, наряды Уилфреда, руки принца, мусорные дворцы мальчика – все это слилось вместе, наполнило ларец светом. И Генри, глядя на короля снизу вверх, понял, что тот в одном шаге от того, чтобы поверить: это и правда Сердце, то самое, из сказок, спрятанное Сивардом и найденное снова. А если это случится, он поверит и в остальное: в дары, в Барса, в волшебство. Нужен только один шаг.

Теперь толпа напирала Генри и остальным на спины куда меньше – все замерли, глядя на короля. Но Генри все равно было неуютно, и, запрокинув голову, он понял, в чем дело: тьма стянулась ближе. Над окраинами города небо почти очистилось, налилось светом, но на площади тьма стала сильнее, будто кто-то…

Будто кто-то управлял ею.

И тогда в голове у Генри наконец все сошлось: шестеро, которых он подозревал, сейчас здесь, и вполне может оказаться, что один из них повелевает этой тьмой. Две недели назад это показалось бы ему сумасшедшей выдумкой, но после скриплеров, ледяных лесов, исчезающих волшебников и говорящего Барса представления Генри о жизни сильно изменились. Он вытянул шею, забыв о короле, пытаясь увидеть каждого, кто стоял рядом, но их, как назло, оттеснило друг от друга. К тому же охранники теперь стояли как вкопанные, отгораживая придворных от зрителей. Эти здоровяки расставили руки так, что Генри видел вокруг только их могучие плечи, руки и приподнятые копья. Генри чуть не застонал. Он был уверен: кто-то из шестерых совсем не рад тому, что сейчас происходит, и если бы он только мог заглянуть им в глаза…

Ветер взвился сильнее. Теперь Генри чудился в нем какой-то шепот, едва различимый, на грани слышимости. Король поежился и выше поднял голову.

– Да зачем нам этот ящик! – неожиданно взревел чей-то голос в толпе. – Нам нужны дома!

– Деньги!

– Нет, защита от Освальда, вдруг он снова придет!

– Долой мастерские, надоели!

– Подождите! – взмолился король. – Пожалуйста, говорите по одному!

Но высказаться хотели все, и его голос потонул в сотнях куда более мощных. А небо над ними все сильнее наливалось чернотой, ветер заставлял людей кричать громче, срывал с них шапки, раздувал куртки. Король беспомощно встретился взглядом с Генри – и тот вздохнул, решаясь. С предателем он позже разберется, сначала надо как-то убедить людей, что все будет в порядке. Генри запрыгнул на прилавок и взял у короля из рук ларец. «Пожалуйста, свети, – подумал он. – Свети как можно ярче».

И открыл крышку.

Результат превзошел самые смелые его ожидания. Площадь залил такой ослепительный свет, что Генри зажмурился было, а потом понял, что он не режет глаза, – странный, живой, ни на что не похожий. Люди ахнули, закрыли лица руками, а потом медленно, недоверчиво опустили ладони. И лица у них были…

Генри почувствовал, что улыбается. Тот, кто расплодил вокруг тьму, не подумал об одном: чем темнее вокруг, тем ярче кажется свет. Если бы Генри нарочно выбирал момент, чтобы поразить людей, он и то не смог бы подстроить такую впечатляющую сцену. Все дети на площади разом перестали плакать, и воцарилась полная, совершенная тишина. В ней больше не было ни злобного шепота, ни воя ветра – тот разом ослабел, будто начал растворяться.

– Это Сердце волшебства, – громко сказал Генри. – Все, что вы слышали, правда. Оно вернулось, а у вас теперь есть дары, нужно просто их найти. Вы больше не те, кем были неделю назад.

Генри и себя тоже чувствовал другим человеком. Еще недавно он бы не поверил, что может говорить со столькими людьми разом. Но за последние дни он твердо выучил: слова имеют значение. Слова – это тоже оружие.

И он заговорил снова:

– Вам не нужно выпрашивать деньги или дома. У вас есть то, что ценнее этого. То, что поможет вам добиться всего на свете. Теперь каждый на этой площади, каждый в королевстве может стать великим мастером, если найдет свое дело. А король вам поможет. Он долго болел, поэтому так плохо выглядит, но теперь ему лучше. Темнота над городом скоро рассеется, я уверен, и все теперь будет по-другому. Просто давайте все друг в друга поверим.

Он перевел дыхание и обвел взглядом площадь. И горожане, и бездомные, и придворные смотрели на ларец так, будто никогда в жизни не видели ничего прекраснее. А потом кто-то захлопал в ладоши, остальные подхватили, и скоро вся площадь радостно кричала, хлопала, подбрасывала шапки. На этот раз в их гвалте не было ничего угрожающего.

– Так это и правда оно, – завороженно выдохнул у него за спиной король.

Генри тихо рассмеялся и поднял ларец выше. Он чувствовал радость такой силы, что она не помещалась в этой минуте, протягивалась в будущее, словно он победил раз и навсегда и ничего плохого больше не случится. Темнота над площадью пошла клочьями, разошлась, как туман, и солнечный свет ударил о землю, сливаясь с сиянием ларца.

– Ого, Сердце волшебства! – крикнул в толпе знакомый насмешливый голос. У Генри похолодела спина. – А что, желания оно тоже исполняет, как в сказке сказано? Любые желания?

И волшебство, окутавшее площадь, сразу разбилось.

– Желания? – медленно переспросил у Генри за спиной король.

– Желания? – пронеслось по рядам людей.

– Уж наверняка от одного желания такой могущественный предмет не погаснет! – продолжал все тот же голос. – Или даже от двух.

Глаза у людей сузились. Генри попятился, но натолкнулся на короля.

– А он ведь прав, – без голоса выдохнул король. Генри повернулся – и вздрогнул, увидев его лицо. – Оно такое яркое. Конечно, от одного желания не погаснет.

– Это Освальд! Не слушайте! Не слушайте его! – отчаянно крикнул Генри. Он никак не мог разглядеть отца в толпе, хотя это было и не важно, он и так отлично понял, что тот пытается сделать. – Он хочет, чтобы вы его погасили! Не слушайте!

Но король будто оглох. Он протянул руку и коснулся Сердца.

«Ты должен быть не просто быстрым. Быстрым как ветер», – повторял отец все его детство, и сейчас Генри успел сбивчиво подумать: знал бы отец, что он использует эти уроки, чтобы бороться с ним самим, не стал бы учить.

Генри понятия не имел, сколько нужно времени на то, чтобы с помощью Сердца загадать желание, – секунда, две, – но он дернулся назад в то же мгновение, захлопнув крышку и прищемив королю пальцы. Того это не остановило, он тут же попытался вырвать у Генри ларец. Генри пережил мгновение такого сокрушительного ужаса, что даже не сразу понял: Сердце не погасло, свет по-прежнему пробивается сквозь кораллы. Король не успел – но не собирался отступать.

– Дай его мне, – сквозь сжатые зубы выдавил король. На лице у него было такое остановившееся выражение, что Генри испугался. – Открой! Оно может их вернуть.

И Генри вспомнил, что король сказал ему тогда, в комнате. Что-то про жену и сына, которых он потерял. Генри уже открыл рот, чтобы попытаться объяснить ему, что Сердце предназначено не для этого, что Освальд своей выдумкой с желаниями нарушил весь порядок вещей, но еще раз вгляделся в лицо короля и понял: бесполезно.

Людям тоже было бессмысленно что-то говорить. Кажется, новость про исполнение желаний докатилась уже и до задних рядов. Лица у всех вокруг разом изменились. Каждый лихорадочно думал, как бы добраться до Сердца прежде соседей. Тьма в небе снова сошлась, прорехи затянулись, и произошло то, чего Генри боялся больше всего. Люди рванулись к нему, давя друг друга, и Генри шарахнулся было назад, но оттуда король кричал охране:

– Отнимите ларец! Он должен, должен его открыть!

«Ну, спасибо, отец», – сбивчиво подумал Генри.

Тут Роза завизжала так, что Генри вздрогнул, – ее и остальных чуть не затоптали, и он дернул ее за руку, втаскивая на прилавок. Потом спрыгнул вниз, но перепуганная охрана, вместо того чтобы помочь Генри спасти ларец, выставила перед собой копья и пошла в его сторону. Генри беспомощно огляделся. Собственное сердце колотилось так, что он боялся им подавиться. Бежать было некуда. Хотя…

Хотя почему же некуда. Генри сбил на пути несколько человек и, прижимая к груди ларец, вылетел туда, где темнело озеро. Вода расступалась неуступчиво, вязко, как смола. Генри передернуло от отвращения. Но его расчет оказался верным: люди столпились на берегу, будто напоролись на стену, и никто не решился лезть за ним.

То, что Сердце отнимут, как только Генри выйдет на берег, было ясно как день: он был один против всех, да еще без оружия. А что, если кто-то в порыве этой бешеной, жадной ярости ухитрится открыть или сломать ларец?

Отец учил его: «Главное – решить, что делать, потом уже не страшно».

Генри сделал несколько шагов в глубину и разжал руки. Если он однажды смог достать его со дна, сможет и еще раз.

* * *

Ларец сразу пошел ко дну. Несколько секунд его сияние еще проглядывало под толщей воды, а потом и оно исчезло. Генри знал, что ларцу ничего не будет, – тот триста лет пролежал на дне реки, – но сама вода в этом озере пугала его. Вокруг того места, где упал ларец, расходились круги, вода шла рябью. Генри все ждал, когда она успокоится, но рябь вопреки всем законам природы становилась только сильнее.

– В озере живет чудовище, если вы забыли, – дрогнувшим голосом сказал Генри. Он искренне надеялся, что рассказ Олдуса – выдумка, но припугнуть не мешало. – Попробуете достать ларец, и оно вас сожрет, так что на вашем месте я бы сюда и близко не подошел.

На прилавок к этому моменту забрались уже все придворные, а охрана пыталась к ним присоединиться, но не хватало места. Толпа медленно повернулась к ним, будто нашла новую цель. Ветер поднялся снова, и дети начали плакать.

– Подойдете – убью, – прошипел принц, выставляя перед собой меч.

Может, его угрозы и произвели бы впечатление, но прилавок был рассчитан на вес пирожков и чайных чашек, а не десяти человек. В глубине его что-то хрустнуло, затрещало, и он развалился на доски. Все рухнули на землю вместе с обломками, кто-то наверняка при этом напоролся на гвозди, и беспомощные вскрики будто разбудили толпу. Тьма сошлась плотнее, окутывая их живым, тихо шепчущим облаком.

– Ты гляди, какие ботинки! – ахнул кто-то, глядя на барахтавшегося среди досок Уилфреда.

Ботинки Уилфреда немедленно исчезли. Он пытался отбрыкиваться от нападавших, но куда там. Переливчатый камзол тоже кому-то приглянулся, и Уилфред тут же остался без него. А потом руки потянулись к вещам остальных.

– Не сметь! – рявкнул принц. Ему наконец удалось подняться на ноги – и он с силой ударил мечом по руке того, кто тянулся к накидке Ингрид.

При падении он наверняка почувствовал боль всех остальных, так что теперь еле стоял на ногах, и удар получился скользящий, нестрашный, но царапина тут же пропиталась кровью, рукав стал красным, и человек закричал во весь голос. Генри закусил губу от страха. Тут как у зверей: стоит им почуять кровь, их уже не остановишь.

Роза всхлипнула. Звук был такой жалобный, что у Генри сердце дернулось, и он, оскальзываясь в густой, холодной воде, бросился на берег, растолкал людей и врезал кулаком по лицу тому, кто пытался отнять у Розы туфли. Тот вскрикнул, хватаясь за нос, и Генри вдруг понял, что это Сван. Лицо у него было свирепое, искаженное, и он смотрел на Генри так, будто не узнавал его. Генри попытался хоть что-то ему сказать, но Свана уже оттеснили другие желающие поживиться.

– Лучше не связывайся с этой тьмой. Это все равно что думать, будто голыми руками можешь убить медведя, – сказал голос у Генри за плечом.

Тот обреченно обернулся. Отец, одетый как местные горожане и перемазанный сажей, стоял за его плечом.

– Так вот кто придумал поджечь кузницу, – выдохнул Генри. Он все понял. – Сделал вид, что ты один из них. Они же никогда не видели твоего лица, только доспехи.

– Да, неплохо получилось, – легким тоном сказал Освальд, оглядывая ревущую толпу.

С короля уже сдернули мантию, но теперь не могли ее поделить и раздирали на части, охрана пыталась отбиваться копьями, но их отняли одно за другим. Генри шагнул было к ним, но отец положил руку ему на плечо.

– Не надо, Генри. Ты вышел в такой опасный день даже без какого-нибудь паршивого ножа. Учишь тебя, учишь. Им не помочь, успокойся. Да они и вообще того не стоят.

– Ты правда думал, что им удастся погасить Сердце? – спросил Генри, не отводя взгляда от Уилфреда, который прижимал к себе жену и дочь, от Агаты, которая обеими руками обхватила мать. Отец прав – людей вокруг слишком много, он не справится.

– Не то чтобы всерьез, – пожал плечами Освальд. – Я в курсе, что ларец открывается только тебе, но не мог же я не попробовать! Это я так, просто развлекаюсь. Скучно ждать.

– Ждать чего?

Но отец не ответил.

– Будешь меня уговаривать, чтобы я не искал корону? – поинтересовался Генри, глядя на отца, но тот покачал головой в нелепой шапке с поломанным пером.

– Нет, Генри, – невесело сказал он. – Я же предупреждал: как только переступишь порог дворца, будущее наступит. Одно из моих предсказаний только что сбылось, значит, и до остальных недалеко.

И Генри вспомнил: «Сердце будет потеряно, тебя посадят в клетку, потом убьют». А теперь Сердце лежало на дне озера. Он заморгал, пытаясь как-то это осознать, а когда обернулся, отец уже растворился в толпе.

Король и его свита жались среди обломков, про Генри все будто забыли, и он знал: если быстро пробиться сквозь толпу, он выберется. А еще, что бы там ни говорил отец, он знал, как все это остановить, – хотя это был худший способ из всех возможных. Но он сам довел до этого, ему и исправлять. Генри свистнул так, что у самого уши заложило, и от резкого звука люди на секунду замерли.

– Эй, все. Вижу, вы меня не узнали, – холодно сказал он. Губы у него тряслись. – А зря.

Генри тоскливо обвел взглядом остальные прилавки – они стояли в ряд, плотно прижатые друг к другу. То, что нужно. Он же обещал себе, что никогда больше не сделает этого. И сколько продержался? Несколько дней?

А хуже всего было то, что в глубине души у него что-то пело от торжества, когда он снял перчатку и прижал ладонь к деревянной опоре ближайшего прилавка.

* * *

Чернота расползлась от его руки, перекидываясь с одного прилавка на другой, пока все они не рассыпались, и с каждой секундой звуки на площади затихали. Прилавков было штук десять, и пепла от них было столько, что площадь накрыло черное облако.

– Эти люди – под моей защитой. – Генри сказал это негромко, но над площадью повисло такое молчание, что все его услышали, а потом кинулись врассыпную, будто мелкие звери, увидевшие крупного хищника.

Последним ушел человек в шапке с поломанным пером – неспешно, с кривой, печальной улыбкой. Генри на секунду встретился с ним взглядом и сразу отвернулся.

Генри надел перчатку и зашагал к двери в стене. Он слышал, что король и его свита спешат за ним, но боялся оглянуться. Помешать им никто не посмел. Они пересекли площадь, и охранники тут же открыли дверь. Видимо, наблюдали за тем, что творилось, через зарешеченное окошко. Генри пропустил всех и вошел последним. На площади за его спиной стояла гробовая тишина.

Охранник захлопнул дверь и трясущимися руками запер на три засова, и только тут Генри набрался смелости посмотреть на остальных. Вид у всех был жалкий – засыпанные пеплом, расцарапанные, в порванной одежде. И они смотрели на него именно так, как он ожидал. Даже Роза. Даже Агата – она ведь до этого ни разу не видела, как он уничтожает предметы.

Они были в ужасе.

– Так это была правда, – выдохнул принц. Меч он потерял где-то в потасовке и теперь бессмысленно хватался рукой за ножны.

– Это ничего не меняет, – ровным голосом сказал Генри. – Я не опасен и зла никому из вас не желаю. Я вам помог. Я же… помог. Какая разница, кто кем родился. Главное – кто что делает, верно?

– Конечно нет, – выдавил принц. Он явно разрывался между чувством торжества от собственной правоты и мучительным, искренним страхом.

Генри еще раз обвел всех взглядом, и до него окончательно дошло: он никогда больше не станет для них таким, каким был.

– Роза… – начал он, зачем-то протянул к ней руку, но она взвизгнула и отдернулась, будто ее пыталось коснуться насекомое.

– Не подходи, – без голоса проговорила она, глотая слезы.

– Разрушитель, – медленно проговорил король. Губа у него была разбита, и кровь некрасиво ползла на подбородок. – Ингрид, вы же сказали, что это неправда! Сказали, что у него просто изуродованы руки!

– Ваше величество, я просто не хотела, чтобы его отправили в Цитадель за то, кем он родился. Я не думала, что так далеко зайдет! – крикнула она. От страха она даже перестала говорить своим бесстрастным голосом. – Я вам верно служу, и одна ошибка…

– Вторая ошибка. Вы не забыли, что было десять лет назад?

Она тяжело дышала, неподвижно глядя на него.

– Вы больше не глава придворных, Ингрид. – Король попытался стереть кровь со рта, но только размазал ее сильнее. – Выгнать вас я не могу, но старайтесь не показываться мне на глаза. – Он повернулся к Генри. – Ты достанешь ларец со дна и принесешь мне, – приказал он, и Генри смутно отметил: король больше не называет его на «вы».

Генри выдавил короткий смешок:

– Чтобы вы его погасили? Нет уж, спасибо. Вы что, сказку плохо помните? Так я вам повторю: одно желание его ослабит, второе погасит. Оно не для этого предназначено. Оно же… оно для всех! Только Освальд хотел использовать его для себя, так чем вы лучше его?

– Ты даже не представляешь, что я пережил десять лет назад, – процедил король. – И если Сердце может вернуть мне… – Он со свистом втянул воздух и замолчал. – Это важнее, чем все эти оборванцы. Они и так жили неплохо.

Зло, которое овладело всеми на площади, потихоньку отпускало его, но он пока не мог заставить себя остановиться и подумать.

– Что вы несете? Вы что, не видели, что там творится? И это неплохо? – спросил Генри, шагнув к королю, но его тут же схватили за плечи охранники.

Генри бы вывернулся, но его еще трясло от пережитого, и он пропустил момент, когда принц подошел к нему и ударил по лицу с такой силой, с таким наслаждением, что Генри упал на колени. В голове медленно проплыла мысль, что принцу было так же больно, как ему, но это не слишком утешало. Голос короля теперь доносился до него будто сквозь толстый слой ткани.

– Дамы и господа, я надеюсь, желание выходить за стену у всех пропало раз и навсегда. Мы просто будем жить, как раньше.

– Но тьма… – еле слышно начала Роза.

Король сразу перебил ее:

– Вам не давали слова, юная леди. С тьмой мы ничего сделать не можем. Подождем, и все само устроится. А пока я снимаю запрет на использование факелов во дворце.

– Но они прожгут ковры и закоптят потолки, – пролепетал Уилфред.

– Ничего страшного. – Король повысил голос и сам же прижал руку ко лбу – видимо, головная боль у него так и не прошла. – Пойду приму лекарство и отдохну. Этот человек хотел очернить доброе имя моих соратников. Выдумал историю про яд, чтобы я перестал принимать лекарство и совсем разболелся. Да еще подбил выйти за стену, где меня чуть не убили! Умно! Но теперь я разгадал его игру, с этим покончено.

Генри медленно помотал головой. Он все ждал, когда у него перестанет звенеть в ушах, но кулак у принца даже после такой переделки был как увесистый булыжник. А король все продолжал говорить:

– Если народ не успокоится, возьмите посланников и подавите бунт.

– А с ним что делать? – тихо спросил Уилфред.

Генри почувствовал на подбородке холодную ладонь короля, которая приподняла ему голову.

– Последний раз предлагаю. Ты принесешь мне ларец и откроешь его, а потом иди на все четыре стороны. Согласен?

Глаза на худом, изможденном лице короля горели таким огнем, что Генри наконец-то понял, как Сердце овладело разумом его собственного отца. Все просто – иногда хочешь чего-то так сильно, что реальность отступает. Есть только ты и твое желание. И Сердце волшебства. Плохой расклад для всех вокруг, если ты при этом король.

Генри даже не собирался тратить силы на то, чтобы отвечать, но король, кажется, и так понял его взгляд и разжал руку у него на подбородке.

– В Цитадель его, – отрезал король. – Повозку возьмите во второй конюшне, там проход ближе всего к Цитадели, да и мимо этих безумцев ехать не придется.

– Но что мне сказать распорядителю крепости? – Уил-фред продолжал говорить так, будто язык у него отяжелел. – Суда ведь не было, ваше величество. На какой срок его туда отправить?

– Вы что, смеетесь надо мной? – сухо спросил король. – Видели, что он сделал? Он опасен. В Цитадель, бессрочно, по приказу короля.

– Слушаюсь, ваше величество, – прошелестел Уилфред.

– Хочешь что-нибудь сказать? – поинтересовался король у Генри – наверное, надеялся, что тот передумает.

Генри с трудом поднял голову.

– Ага, – тихо сказал он. – Сейчас я бы скорее в глотку вам запихнул корону, чем позволил надеть. Король из вас – хуже некуда.

У короля дернулся рот, будто Генри ударил его, он хотел сказать что-то, но вместо этого развернулся и тяжело пошел вверх по белым ступеням. Вслед за ним бросились Карл и женщины, принц еще постоял – наверное, хотел насладиться моментом, но потом ушел и он.

Генри смотрел им вслед. У него все будто опустело внутри, он хотел почувствовать разочарование, грусть, страх, хоть что-нибудь, но ничего не было. Охранники и Уилфред за его спиной переговаривались о том, как лучше доставить его в Цитадель, но он даже на этом не мог сосредоточиться, потому что второе предсказание отца сбывалось прямо сейчас, а раз так, скоро исполнится третье, и он ничего не сможет с этим сделать. Он перевел взгляд выше, на уходящий в темное небо белоснежный замок, который он больше не увидит, и вдруг понял, чего не хватало на картинке в тронном зале.

А потом его чем-то ударили по затылку, и он потерял сознание.

Глава 9

Цитадель

Там, где он оказался, было очень холодно. Влажный, будто насквозь пропитанный водой, ветер касался лица, ерошил волосы, и Генри понял, даже не открывая глаз: это просто ветер. Никакого шепота, никакой темноты, обычный сквозняк.

Лицо и затылок пульсировали от боли, все тело затекло. Генри хотел было потянуться, но не смог: что-то крепко держало его за запястья. Он приоткрыл глаза, чтобы проверить, и тут же сощурился от света. «Значит, Цитадель далеко от дворца и площади», – подумал он. Мысли были неспешные, будто пробивались сквозь толстый слой пепла.

Он был в огороженном железными прутьями закутке посреди каменного зала с низким потолком. Свет сочился на пол сквозь маленькие, высоко расположенные окна – в такие можно заглянуть, только если на цыпочки встанешь. Каждый солнечный луч ложился на пол аккуратным косым столбом, выхватывая из полутьмы небольшой участок пола. И почти на каждом таком участке, запрокинув голову к свету, сидел человек. Из-за частокола прутьев вокруг Генри плохо видел их лица. Весь зал был разделен решетками на клетушки – штук двадцать, по десять с каждой стороны коридора, но заняты были только восемь. В каждой стояло немного мебели, совершенно одинаковой.

Генри лежал на боку, вжимаясь щекой в каменный пол, запястья были крепко стянуты чем-то вроде обитого железом ремня, от которого тянулась цепь, продетая в кольцо на стене. Генри приподнял руки к лицу, чтобы получше разглядеть ремень. Крепкий. «Посадят в клетку, как зверя», – предсказал отец. Ну, вот и оно.

От его движения цепь звякнула об пол, и все люди обернулись.

– О, новенький уже с нами, – жизнерадостно сказал один. – Мы прямо извелись ждать. Все хотим узнать, чего тебе руки сковали. Тут отродясь такого не бывало! Ты небось настолько ловкий ворюга, что мог бы и камеру сам себе открыть одним пальцем!

Теперь Генри мог всех разглядеть – они прижимались лицами к просветам между прутьями. У того, кто с ним заговорил, были удивительно белые и крепкие зубы, которые сейчас блестели в широкой улыбке.

– Да ладно, чего молчишь, не зажимай историю! Говорят, снаружи дела какие-то непонятные творятся, а мы тут живем вообще без новостей! – подхватил второй, рослый и плечистый, с крупной верхней губой, которая делала его похожим на лося.

– Дохлый он какой-то, – разочарованно протянул третий. – Только зря время тратили, ждали, когда очнется.

– А у тебя, Сэм, времени вообще ни на что не хватает, – осклабился зубастый. – Упекли на какие-то два года, как тут все успеть!

Все покатились со смеху, но Генри даже не оторвал головы от пола. Он так хотел общаться с людьми, и вот куда это его привело. Все, хватит, больше он силы на это тратить не будет.

– Эй, новенький! Серьезно, чего такой унылый? Расскажи хоть, за что посадили!

– Да ладно, вы на одежку его посмотрите. Небось из богатых был, пока не упрятали. Где ему говорить с такими, как мы! – проворчал Лось, разочарованно оттолкнувшись от прутьев. – Ладно, ребята, ну его, пусть попривыкнет. Давайте опять в «Угадай предмет».

– Второй день в ту же игру режемся! – возразил кто-то. – Давайте лучше в «Угадай песню», с прошлой недели не играли. Я начну: «Та-дам-па-дам»!

– Слишком просто! – загалдели отовсюду. – Это же «В поход собрался наш герой»! Нет уж, давай с двух нот, четыре – для слабаков!

Генри закрыл глаза. Больше всего ему хотелось заснуть и ни о чем не думать, но ничего не вышло, так что следующие пару часов он слушал гвалт заключенных, который тут же оборвался, едва открылась тяжелая деревянная дверь.

– Привет, Злыдень! Что у нас сегодня на обед?

– Надеюсь, сырные пирожки!

– Ха! Как будто ты помнишь, какие они на вкус!

– Да я скорее жену забуду, чем их!

Все опять засмеялись, но их перебил надтреснутый мрачный голос:

– Сколько вам повторять, у меня имя есть! Для вас я господин Стоун!

– Ясно, Злыдень! – гаркнул зубастый.

Генри уже узнавал его голос не глядя.

– Позорите меня перед новым заключенным, авторитет мой заранее гробите. Я вам это еще припомню! – заворчал господин Стоун и наконец подошел к Генри.

Это был человек с невероятно узкими, будто завернутыми внутрь плечами, и лицом, очень подходящим к прозвищу. В руках он держал поднос, уставленный щербатыми глиняными мисками, одну из которых протолкнул между прутьями в камеру Генри.

– Давай, приступай, – угрюмо бросил он. – Персиков у нас нет, а это чтобы съел. Если сдохнешь, скажут, я уморил, а мне это надо? Я потомственный надзиратель, свое дело знаю.

– Злыдень, я не ослышался? Ты сказал «персики»? – весело перебил зубастый. – Ну может, хоть один завалялся?

– Ага, ворюга, конечно, – буркнул Злыдень, распихивая остальные миски по камерам. – Может, тебе еще отбивную телячью?

– Ладно уж, так и быть, неси, – великодушно ответил зубастый.

В ответ он получил еще одну порцию ворчания, потом дверь захлопнулась, и воцарилась тишина, нарушаемая только бодрым стуком ложек о миски.

– Эй, новенький, – позвал Лось. – Ты, может, такое и не ешь, а только не дело, чтоб еда пропадала. Мне сойдет, я вечно голодный. Запусти мне миску по полу, я поймаю.

Лось через прутья протянул руку в его сторону, но Генри даже не пошевелился. Зачем делать кому-то что-то хорошее, если все заканчивается вот так? Лось снова попросил, и Генри, путаясь в железной цепи, перевернулся на другой бок, чтобы на него не смотреть.

Больше с ним никто не заговаривал.

* * *

К ночи боль, усталость и голод переступили порог, за которым заканчивается безразличие и начинается ярость. Генри даже сумел подняться, доплестись до узкой койки и натянуть на себя тонкое одеяло. Больше всего он боялся, что цепь не дотянется до кровати, но, видимо, те, кто посадил его сюда, были не такими уж живодерами, – длины цепи хватало, чтобы он мог свободно перемещаться по своему закутку. Если, конечно, захочет.

Генри вытянулся на кровати и опять попытался заснуть в безумной надежде, что, проснувшись, окажется где-нибудь в другом месте. Безопасном. Не таком страшном. В доме Тиса, например.

Стоп. Дом Тиса. Генри распахнул глаза. Дом ведь теперь принадлежит ему, и он может туда попасть в любой момент! Генри сосредоточился, изо всех сил представил дом среди облаков, и…

И ничего не произошло. Он попытался еще раз, по очереди воображая то прихожую, то спальню с алыми стенами, то гостиную с пестрыми креслами. Ничего. И он понял: судя по мощным стенам, эту тюрьму построили давным-давно, во времена, когда волшебство было еще сильно. А значит, она наверняка защищена от попыток сбежать с помощью волшебства. Генри не стал об этом слишком долго горевать – ничего, выберется по-другому. Мысль о том, чтобы дожидаться утра в этом месте, казалась ему просто безумной, он очнулся и не мог больше оставаться здесь ни секунды. Генри повел локтями, проверяя, насколько крепко затянут ремень на запястьях. Следующие пять минут он пытался вывернуть руки из железной хватки, но ничего не вышло, только цепь противно звякала об пол, кто-то сонно крикнул: «Да утихомирься ты, нашел время бренчать!» – и затих. Тогда Генри попытался вырвать из стены кольцо, загремев еще громче, так что на него спросонья накричали еще трое, но скоро понял: нет, это тоже бесполезно. Ну ладно, тогда остается еще один способ. Тот, что выручал его всегда. Если удастся стащить хоть одну перчатку…

Он так увлекся, что не сразу заметил того, кто сидел теперь прямо за решеткой его камеры. Генри замер. Он сразу понял, кто это, посидел, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и только потом поднял голову.

Барс глядел на Генри сквозь прутья, обернув хвост вокруг лап. Шерсть его сияла, отражая лунный свет, и Генри чуть не заплакал от облегчения. Барс его вытащит отсюда. Он увидел, как ему плохо, и пришел. И тут Барс заговорил, как обычно не открывая рта. Голос исходил откуда-то из глубин его звериного тела.

– Сивард отдал тебе остаток своих сил, – произнес он. Его широкая неподвижная морда чуть склонилась набок. – Их было не так много.

– Что? – растерялся Генри. Он ждал совсем не этого – желательно открытой двери и упавшей цепи.

– Теперь ты можешь спокойно прожить остаток жизни. Голос твоего дара умолк и не мучает тебя. Но это не навсегда. Думаю, Сивард и сам не знал этого, но я знаю, – сказал Барс, и взгляд его круглых глаз стал печальным. – Благодаря Сиварду ты можешь без последствий воспользоваться даром только три раза. Потом все вернется к тому, чем было, и ты снова почувствуешь на себе власть огня.

– Я использовал дар, чтобы снять с Джетта метку Освальда. И еще раз – чтобы сжечь прилавки, – медленно произнес Генри. Он все понял. – И если я уничтожу эту цепь… Это будет уже третий раз, а потом…

Его передернуло. Голос в голове, постоянный жар, ожог у любого, кто коснется его голой кожи, – все это вернется.

– Ты можешь открыть дверь? – без голоса спросил Генри.

– Я могу все. А ты – нет. Ты человек, Генри. И поверь, ты не первый избранный в истории этой земли. – От глухого, хрипловатого голоса у Генри мурашки по спине поползли. – Для разных целей в разные времена я выбирал разных людей. И знаешь, что сгубило добрую половину из них?

– Враги? – еле слышно спросил Генри. Его начало трясти.

– Нет. Уверенность в том, что они теперь выше других. Как только человек решает, что раз и навсегда прав, он проигрывает.

Генри сжал зубы. Из всей этой речи он понял только одно.

– Ты не собираешься освобождать меня, верно? – выдавил он. – Ты просто пришел сказать, что я могу либо выбраться отсюда с помощью дара, но снова превратиться в чудовище, либо навсегда остаться здесь, но нормальным?

Барс неспешно кивнул, и Генри захлестнуло таким гневом, что руки задрожали.

– Тогда проваливай отсюда. Это ты меня во все это втянул, и что теперь, доволен? Проваливай! – Он крикнул это так громко, что, кажется, перебудил всех заключенных, но ему было все равно.

– Чего орешь? Новенький, ты что, больной? – заворчали отовсюду.

– А вы что, слепые? – огрызнулся Генри.

Они что, правда не видят огромного сияющего зверя посреди коридора? Он сердито обернулся, но Барс уже исчез.

И Генри без сил упал на кровать, свернувшись так, что голова уткнулась в колени. Уничтожить цепь – или смириться с тем, что он никогда не выйдет отсюда. Никто ему не поможет, теперь он сам за себя. В ушах у него сразу зазвенел голос отца: «Тут и думать нечего! Выйди и отомсти всем, кто тебя обидел!» Генри вдруг понял: с тех пор, как Барс тут побывал, наручники уже не так крепко прижимают перчатки к ладоням. Если постараться, он сможет освободить руку, уничтожить цепь, уничтожить дверь, стены, выйти отсюда, и… Генри внезапно понял, что, пока думал об этом, наполовину вытащил ладонь из перчатки, хотя еще полчаса назад это казалось невозможным. Несколько минут он лежал, широко раскрытыми глазами глядя в подсвеченную луной полутьму, а потом медленно вдел руку обратно.

Он лежал так до рассвета. Темнота побледнела, потом налилась солнечным светом, луч медленно двигался по полу, пришел Злыдень с утренней кормежкой, втолкнул Генри в камеру миску с чем-то неаппетитным. Лось опять попросил ее, Генри опять не двинулся. Сил у него хватало только на то, чтобы моргать, глядя прямо перед собой. Больше он не пытался освободить руки, потому что боялся, что ему это удастся. С ним заговаривали все реже, потом перестали совсем. Где-то за стеной постоянно раздавался монотонный железный стук, унылый, как весь этот день. Луч света из окна тянулся все дальше к противоположной стене, пока не иссяк. И тогда Генри закрыл глаза, думая о том, что, наверное, недолго тут продержится. В этой мысли было даже что-то успокаивающее. С ней он и заснул. А очнулся от шума.

– Вот сюда его тащите! – командовал Злыдень.

– Нет, ну почему сюда? – искренне удивился кто-то. – Мне вон та камера гораздо больше нравится. Такая уютная.

– О, еще новенький! Вот это неделька! – воскликнул зубастый.

А Генри ничего не сказал. Он уже понял: у него начинается бред, иначе с чего голос нового заключенного кажется ему таким знакомым?

– Поговори тут у меня! – огрызнулся Злыдень. – Куда велят, туда и сядешь.

– Конечно, господин, все будет, как скажете. Но можно мне все-таки вон в ту камеру? Уверен, оттуда лучший вид. Вам ведь не жалко? Я вижу, вы славный, добрый человек, – убежденно сказал новоприбывший.

– Брось, новенький, кого уговариваешь! – крикнул Лось. – Он же Злыдень, такой номер не пройдет.

– А вот и пройдет, – буркнул Злыдень. – Достали со своим прозвищем, а этот уродец самую мою душу углядел! Ладно, уговорил. Тащите его, куда он сказал.

Решетка соседней с Генри камеры зазвенела, туда кого-то втолкнули, со скрежетом повернулся ключ, и теперь голос зазвучал совсем близко:

– Спасибо, добрейший господин! Я сразу понял, что сердце у вас просто золотое!

Генри крепче вжался лицом в подушку. Нет, этого не может быть. Откуда тут взялся…

– Вот подхалим, – мрачно уронил Лось. – Эх, я бы его побил, если б не решетки.

– Ну что же вы, друзья! Зачем сразу – побить! Мы отлично проведем время, уверяю вас. Для начала разрешите показать вам одну штуку. Видите ложку? Глядите внимательно! А теперь она раз и… Исчезает!

– С ума сойти! – ахнули все.

– Да-да, именно. Как думаете, где она теперь? Смотрите, всего-навсего у меня в кармане.

– Фокусник, ребята! – завопил зубастый. – Теперь со скуки точно не загнемся! Добро пожаловать, брат!

– Благодарю, господа. А чего мой сосед не шевелится, он живой?

– Живой, только странный какой-то.

Тут Генри не выдержал и все-таки повернул голову. Луна смотрела прямо в окна, и в ее белесом свете он увидел: в соседней камере прямо через решетку от него на койке сидит Джетт. Генри моргнул еще несколько раз, для верности, – ничего не изменилось.

– Да уж, теперь сам вижу, что странный, – задумчиво сказал Джетт. – Мне даже показалось, что на одного моего знакомого похож, но теперь вижу: не он. Эй, закованный! Давай хоть познакомимся.

Он протянул сквозь решетку бледную руку с длинными пальцами, и Генри молча уставился на нее. Джетт ведь получил свои деньги и теперь далеко отсюда. Он просто не мог тут оказаться.

– Ладно, не хочет, как хочет. – Джетт убрал руку. – Приятно с вами поболтать, ребята, да только уже поздно, всем хорошим деткам пора спать.

И с этими словами он вытянулся на койке и закрыл глаза.

– Скажи хоть, за что посадили, ловкач.

– Я украл свиную голову, – сообщил Джетт.

– Зачем она тебе понадобилась?

– Да сам не знаю. Шел мимо лавки, а голова эта лежит одинокая, хозяин болтает с кем-то, ну, у меня руки и потянулись.

Из всех углов раздались тихие смешки, скрип коек, и вскоре тюрьма опять погрузилась в сон. Джетт тоже не шевелился. Генри уже успел убедить себя, что все это ему просто кажется, когда Джетт открыл глаза, бесшумно слез с койки и сел на пол около решетки.

– Эй, Генри, – еле слышно позвал он, – ну и вид у тебя. Иди сюда, поговорить надо, пока все дрыхнут.

Генри не двинулся. Он с удивлением обнаружил, что не может встать, даже если бы захотел, – будто все тело превратилось в мешок мокрого песка.

– Ладно, можно и так, – передумал Джетт. – В общем, слушай. С утра продолжай делать вид, будто мы не знакомы, это у тебя отлично получается. А то все эти ребята сразу поймут, что мы хотим смыться, и захотят составить нам компанию.

– Смыться? – тупо переспросил Генри. У самого Джетта вид тоже был не очень, но лицо сияло так, будто он попал в лучшее место на свете.

– Ну да, сбежать. А ты думал, чего я сюда явился? Нам повезло – все, с кем я сидел в прошлый раз, на другом этаже. Там уже мест нет, и новых заключенных ведут сюда. Но если к нам зайдет какой-нибудь надзиратель с другого этажа, меня сразу узнают, и это будет хуже некуда. Я же знаменитый беглец! Как бы тоже руки не сковали, – частил он, прижавшись к прутьям так, будто хотел просунуть между ними голову. – Знаешь, ты и всегда был неразговорчивый, но сейчас прямо самого себя превзошел. Ты что, еще не простил меня за историю с Освальдом?

Улыбка Джетта из искренней постепенно превращалась в кривую, неловкую. Генри хотел объяснить ему, что давно не злится, но на это надо было потратить так много усилий, что он предпочел отвернуться к стене и снова попытаться заснуть. Впрочем, помешать болтовне Джетта не могло ничто на свете.

– Даже жаль, что я отдал тебе ключ от всех дверей. Он бы нам сейчас пригодился! И главное, помнишь, как он ко мне на ладонь сам упал? Я думал, вдруг это и сейчас сработает. Пробовал позвать ключ, как бы глупо это ни звучало, – и ничего. Наверное, это только с близкого расстояния работает. Еще ты меня, наверное, хочешь спросить, почему я не дома. Со мной кое-что произошло в дороге. – Голос его стал напряженным, отрывистым. – Угораздило встретить принца. Да ты его знаешь, ты с ним вместе на площади был. Он у меня отобрал деньги, и теперь я… Ладно. Неважно. В общем, домой я не мог вернуться и пошел в столицу, тут работа всегда найдется. Я себе обещал больше не воровать, так что устроился в мастерские, и меня отправили в гончарную мастерскую, плошки по ящикам раскладывать.

Генри не особо вслушивался в слова, только в голос. Он был добрым, безопасным. Голос друга.

– А потом – раз, и вы тоже в город приходите! От Свана я в мастерских старался подальше держаться, чтобы он меня не узнал. В общем, все не так уж плохо шло, пока не поднялся страшный ветер и не исчез дневной свет. Я так перепугался, чуть сердце не лопнуло! Думал, что всякой волшебной ерунды на всю жизнь вперед навидался, а здесь… Тьма эта прямо из дворца приползла, и все вокруг будто озверели. А тут бац – еще подарочек! Я Освальда увидел. Он нарядился под местных и уговаривал всех бунтовать. Нет, ну ты представляешь? Те же люди, которые из-за него домов лишились, опять уши развесили и под его дудку начали плясать. Они-то не знают, как он без доспехов выглядит. Ты, конечно, думаешь, что я им сразу сказал, кто это тут соловьем разливается. Но если честно, я спрятался за красильней и там всю заваруху пересидел. Такого, как я, затоптали бы сразу, а Освальд увидел бы – точно бы убил.

Генри почувствовал, что дыхание у него выравнивается. Получается, Джетт сел в Цитадель нарочно, чтобы его вызволить. Джетт знает, кто он такой и на что способен, и все равно почему-то пришел за ним.

– …Когда слух прошел, что король вышел с народом говорить, ну, тогда и я побежал, охота было на короля посмотреть. Я и тебя там видел – ну ты и красавец в этой одежке! Девчонки, наверное, с ума сходят. Ты не думай, я бы никогда к тебе не подошел, если бы у тебя все было хорошо. А ты опять свою огненную штуку провернул. Ну, меня-то этим не испугаешь, а вот остальные… Тебя из-за этого сюда и засадили, верно?

– Почему? – без выражения спросил Генри не поворачиваясь.

– Что? – растерялся Джетт.

– Ты сказал, тебя этим не испугаешь. Почему?

– Ну, я же знаю, что ты славный парень, просто с недостатком. И с этим ничего не сделать, верно? Как с моей хромой ногой. Такими уж мы уродились. Но ты – это же не только руки. Генри, эй. Что с тобой? Ты бы не сдался вот так просто. Что случилось?

Генри медленно перевалился на другой бок, лицом к нему.

– Ты из-за меня украл свиную голову? – спросил он.

– Да, да! – закивал Джетт, и лицо его засияло снова. – Я бы еще десять штук украл, если надо! Из нее, кстати, вкусный холодец получается, у меня мама готовила. Но неважно, голову этого хряка у меня все равно отобрали, когда…

– Я скоро умру. Что бы ни делал, – брякнул Генри. Еще вчера он был уверен, что никогда больше ни с кем не заговорит, но он был так рад видеть Джетта, что слова сами вырвались. – У Освальда дар предсказания, он знает. Выберусь я отсюда или нет, все будет одно и то же.

Улыбка с лица Джетта сползала так медленно, будто он думал, что Генри шутит.

– Нашел кого слушать, – пробормотал он наконец. – Освальд врун с трехсотлетним стажем.

– Не в этот раз.

– Ты не можешь умереть, – заявил Джетт так, будто тут и обсуждать нечего.

Что на это ответить, Генри не знал, и повисла тишина, нарушаемая только храпом из соседних камер. Генри уже решил, что Джетт на этом успокоится и заснет, но нет, куда там.

– Дай-ка я тебе еще кое-что расскажу, – снова начал он. – Думаешь, все закончилось, когда тебя посадили? Дудки. После твоего выступления на площади я через пару часов услышал разговоры, что тебя арестовали. Дескать, король не знал, какую змею пригрел, но теперь тебя отправили куда следует. Наверняка кто-то из дворца пустил этот слух, чтобы их не обвиняли в том, что они с тобой заодно, понимаешь? Я хотел тебя сразу спасать, но я, когда к Цитадели подобрался, увидел, что дежурит та же смена охраны, какая была, когда меня в прошлый раз сажали, и понял: надо выждать денек, пока они сменятся. В мастерских тем временем стало уж совсем плохо. Генри, еще пара дней, и они там все разнесут. Уже три здания сожгли. В этих людей как будто что-то вселилось, понимаешь? Они уже не могут остановиться, даже если захотят. Я вчера видел Свана – он вместе с остальными дубиной разносил пекарню. Ну, я все же попытался с ним поговорить, и знаешь, что он сделал?

На этот раз Джетт молчал долго – ждал, пока Генри переспросит.

– Что? – наконец выдавил Генри. Он так старался забыть, а Джетт все испортил.

В ответ Джетт задрал на боку рубашку и показал огромный синяк.

– Он меня не узнал, понимаешь? Посланники и дворцовая охрана пытаются подавить бунт, и на них это тоже начинает действовать. Колотят всех, кто под руку попадется. Темнота еще гуще стала, и вся – над дворцом и мастерскими. Генри, если ты здесь загнешься, им никто не поможет. – Джетт снова протянул руку сквозь решетку. – Давай, хватит валяться. Пожмешь мне руку в честь встречи или ты у нас теперь птица слишком высокого полета?

Он широко улыбался, а глаза были грустные, и Генри понял: Джетт прекрасно понял, что Генри сказал ему про предсказание Освальда. Но открытая ладонь, протянутая сквозь прутья, спокойно ждала его, и Генри с трудом поднялся и, держа цепь, чтобы не гремела, подошел к решетке и сжал его руку. Джетт встряхнул его ладонь, потом выпустил и кивнул в сторону:

– Раз уж ты все равно встал, отведай местных деликатесов. Я по этой кормежке точно не скучал, но тебе и она не помешает.

Генри сел на пол и взял миску, которую Злыдень вечером так и не забрал. Деревянная ложка лежала рядом, и он, сгорбившись, начал есть. Это была какая-то сбившаяся крупными, вязкими комками крупа в мясном соусе, на вкус довольно мерзкая, но под взглядом Джетта он послушно жевал.

– Я тебе пока еще кое-что расскажу, – заговорил Джетт. У него явно были сложные отношения с тишиной. – От мастерских я решил держаться подальше и, чтобы провести ночь с пользой, вернулся туда, где ты Сердце в воду бросил. Поразительно умное решение! Но уж ладно, не будем об этом. Я спрятался за ближайшим зданием и стал ждать: наверняка ночью кто-нибудь решит прихватить Сердце со дна. И представь, я угадал! Посреди ночи, когда я уже засыпать начал, пришел человек. Я не понял, мужчина или женщина, он в плаще с капюшоном был, но вроде фигурой на Освальда не похож – выше. И начал он длинной палкой дно прощупывать. Пара часов прошла, но потом, судя по всему, он все-таки нашел. Человек стал примеряться, как бы поднять ларец, а я тем временем отбежал подальше и начал топать и на разные голоса изображать, что из-за поворота несколько человек приближаются. Человек сбежал и до утра уже не появлялся. – Джетт повернулся к окну и сощурился от лунного света. – Ларец тяжелый, озеро глубокое – днем, на виду у всех, не достанешь, а вот ночью… Ну, я и подбил несколько человек из мастерских, чтобы они на площади ночевали. Дескать, так король их протест увидит. Когда я за свиной головой шел, они там уже целый лагерь разбили. Вора это на пару дней отпугнет, а там всех наверняка разгонят. Надо скрываться отсюда, Генри, и быстро. Ты не для того Сердце волшебства доставал, чтобы кто-то его свистнул.

Новость была хуже некуда, и Генри вдруг разозлился. Джетт прав: он слишком далеко зашел, поздно отступать. Сколько бы ему времени ни осталось – может, этого достаточно, чтобы победить?

– Как ты отсюда сбежал в прошлый раз? Выкладывай, – приказал Генри, отставив пустую миску, и улыбка на лице Джетта поползла к ушам.

– Вот теперь я узнаю этого парня. Многие мне задавали этот вопрос, но ты будешь первым, кому я отвечу, – торжественно заявил Джетт.

И начал рассказывать.

* * *

То, что план Джетта звучал безумно, – еще слабо сказано, но было в нем и кое-что хорошее. План был бы куда проще, если бы Генри просто использовал свой дар, но Джетт ни разу ему этого не предложил. Он ничего не знал о том, что сказал Барс, и все равно не заставлял Генри ничего уничтожать. Нет, Джетт собирался действовать исключительно мирными средствами – настолько мирными, что Генри за голову схватился, когда услышал.

Большая часть следующего дня прошла тихо: Генри, как ему и было велено, продолжал молча лежать и сверлить взглядом стену. Правда, теперь, когда приносили еду, он ел, стараясь не думать о том, что в миске. Вечером силы пригодятся. А Джетт весь день болтал – развлекал заключенных фокусами и какими-то дурацкими шутками, над которыми те хохотали до слез. Вчерашний железный стук из-за стены теперь частил с удвоенной силой, и Генри услышал, как зубастый сказал Джетту:

– Там, за стенкой, комната Злыдня. Охранники работают по сменам, а постоянные надзиратели прямо в Цитадели живут. И Злыдень наш уже неделю занимается чем-то непонятным – стук этот проклятущий день-деньской раздается. Мы ему говорим: «Всегда знали, что ты, пока нами не занят, баклуши бьешь, но не думали, что так громко». Здорово мы его подкололи, да? А он разозлился, не наше, дескать, это дело. Все нервы нам вымотал!

У Генри тут же появилось вполне логичное объяснение этому стуку, но в разговоре он пока участвовать не собирался, поскольку Джетт велел выждать правильный момент. И момент наступил, когда солнце уже клонилось к закату.

– Скажите, господа, а слышали вы, чтобы кому-нибудь удалось отсюда сбежать? – начал Джетт.

– А то! – фыркнул Лось. – Полгода назад случай был такой таинственный, что прямо мороз по коже! Это на другом этаже было, но нам Злыдень рассказывал. Был какой-то заключенный, хромой воришка. Так он взял и исчез из камеры во время ужина! Другие заключенные не заметили ничего, говорят, был, когда еду разносили, а потом пригляделись – нету никого! А им-то смысла нет врать, кто ж будет чужой побег прикрывать! Наоборот, так все побеги и проваливаются – даже если какой-нибудь парень решетку перепилит или ключ стащит, другие заключенные тут же охрану зовут, такой уж закон жизни – каждый сам за себя.

Лось рассказывал охотно, остальные кивали, и улыбка на лице Джетта принимала все более самодовольный оттенок.

– А ладно бы тот хромой воришка просто из камеры исчез! На этаже все время охрана дежурит, у ворот ее и вообще видимо-невидимо – и никто ничего не видел, парень как в воздухе растворился! Это дело даже посланники расследовали, но так никто и не понял, как он смылся. Величайшая загадка нашей тюрьмы!

– Благодарю, – важно сказал Джетт. – Даже не мечтал стать таким легендарным.

С минуту все молча смотрели на него. Потом – на его хромую ногу. Потом Лось фыркнул.

– Да ладно. Эта птица была явно покрупнее тебя!

– Я сбежал исключительно благодаря тому, что птица я не очень крупная, но спасибо, – благосклонно кивнул Джетт. – На окне в комнате надзирателя ведь и на вашем этаже решеток нет?

– Нету, – медленно проговорил зубастый. – Мы видели пару раз, когда нас мыться вели. Даже обсуждали, можно ли так сбежать, да никто не решился. Окна-то маленькие, не пролезть. Да еще и на Мертвое озеро выходят. Лучше уж полжизни в Цитадели отсидеть, да потом целеньким выйти, чем озеро потревожить. Мне в детстве мама говорила, что в лунные ночи чудовище там своими глазами видала.

– Все дело в том, что никакого чудовища нет, – сообщил Джетт. – Никогда я в эти выдумки не верил, и, хотя последние события доказали, что волшебство все-таки бывает, в историю с чудовищем я точно не поверю. Обычное озеро – вода противная, но ничего страшного. Так вот, я пробрался в комнату надзирателя, пока он ужинал с остальными работниками тюрьмы, вылез в окно, упал в озеро и доплыл до берега. Все. А сегодня я сделаю это еще раз. В шесть наш надзиратель принесет еду и сам уйдет есть, а посуду заберет только через час.

– Только одного ты не учел. – Улыбка Лося стала неприятной. – Мы сейчас Злыдня позовем и выложим ему твой план, раз ты такой дурак, что нам все рассказал.

– Не позовете, – уверенно заявил Джетт.

– Почему это?

– Потому что я сюда пробрался, чтобы забрать вот этого парня. На самом деле мы знакомы, но я эту новость приберег, а то вы бы ее сразу надзирателю выдали. Вы даже представить не можете, с кем вам довелось посидеть в одной тюрьме. Когда-нибудь внукам расскажете. – Джетт вытянулся на койке и махнул рукой. – Генри, давай. Всю правду, от начала до конца.

Генри сел. Это все еще казалось ему ужасной идеей, но Джетт накануне настаивал. «Нет положения, которого нельзя спасти хорошей историей, – говорил он. – А у тебя в запасе история получше любой, какую я мог бы выдумать: твоя собственная. Увидишь, все получится». Сейчас, глядя на подозрительные лица заключенных, Генри сильно в этом сомневался, но все же начал:

– Меня заковали, потому что у меня дар огня. Как у разрушителя из сказки. Но я сказку узнал только недавно, а до этого жил в лесу с отцом. Мы сидели там тихо, он учил меня охотиться, но однажды был голодный год, и я решил украсть из поселения людей овцу…

Он рассказал им все. Про то, как люди много лет за ним охотились. Про Тиса, который однажды явился ему в лесу. Про Барса и двух глуповатых братьев, про огненных зверей и посланников, про встречу с Джеттом и испытания. Про то, как он достал Сердце волшебства, как попал в королевский дворец и искал там корону, про то, как Освальд пробрался в дом Тиса и что он предсказал. Умолчал он только о том, что Освальд – его отец, но это Генри уж точно собирался оставить при себе навсегда.

Генри еще никогда в жизни не говорил так долго, но оказалось, это не сложно, когда тебя слушают, открыв рты. Заключенные не перебивали, не задавали вопросов – только иногда смеялись, а пару раз вытерли слезу. Когда Генри закончил, повисла такая тишина, что Генри услышал, как бьется о стену залетевшая снаружи муха.

– Вот за этим я сюда и пробрался. – Джетт развел руками, прерывая молчание. – Мне нужно его вызволить, чтобы он все закончил, понимаете? И нужна ваша помощь. В прошлый раз мне нужно было украсть у надзирателя только один ключ, но в этот раз нужно три: от двух камер и от цепи у Генри на руках. Нам без вас не справиться.

Генри уже думал, что ничего не вышло, но тут зубастый заговорил. Вид у него был потрясенный до глубины души.

– Никто не умеет такие истории выдумывать с тех пор, как Сердце потеряли. Получается, правда это все. – Он смотрел куда-то вдаль, будто видел сквозь стену что-то далекое и прекрасное. – И у нас дары будут?

– Конечно, – кивнул Джетт. – И, поверьте, я знаю, что сидеть тут – паршивое дело, но не получится бежать всем вместе. Нам надо вытащить Генри. Иначе Сердце, которое он в озеро бросил, кто-нибудь прихватит, и неизвестно, чем все кончится. Поможете?

– Что надо делать? – пробормотал Лось.

Генри обвел взглядом остальных и вдруг понял, что они выглядят счастливыми. Как будто они больше не в клетке. Как будто все изменилось, хотя еще недавно он был уверен: словами ничего не изменишь.

Джетт оказался прав.

Скоро железный стук за стенкой умолк, и какое-то время было очень тихо. Заключенные сидели неподвижно, будто мысленно пересказывали историю Генри снова и снова. Потом зашел Злыдень с подносом еды и, ворча, начал расставлять миски. Теперь Генри заметил то, о чем говорил Джетт: на поясе у надзирателя висел крюк с дюжиной ключей. Украсть всю связку не выйдет, отсутствие такого веса Злыдень сразу заметит, но три ключа…

Когда Злыдень подошел к камере Джетта, тот поднялся и шагнул ближе к решетке.

– Уважаемый господин, – смирным голосом начал он, – не расскажете ли, чем вы там целыми днями стучите?

– Не твое дело, – буркнул Злыдень.

Он поставил миску на пол и собирался уже отойти, но тут заговорил Лось, и Злыдень повернулся к нему.

– От лица всех нас хочу сказать: вы простите, господин Стоун, что мы вас Злыднем обзывали, – заявил Лось. – Мыто в глубине души знаем, что вы вовсе не злой.

Надзиратель замер, вполоборота обернувшись к Лосю, и рука Джетта немедленно этим воспользовалась, чтобы бесшумно снять с крюка у него на поясе первый ключ.

– Чего это на вас нашло? Подозрительно как-то. – Злыдень собирался уже отойти, но тут Джетт заговорил снова:

– У нас тут с ребятами про вас целый спор был. Я все говорил, какой вы на вид славный человек, а они меня пытались убедить, что нет. А я им и говорю: докажите!

– А мы пораскинули мозгами, да так никакой серьезной злобы от вас и не вспомнили, – прибавил Лось.

Злыдень вертел головой то к одному, то к другому. Он был так удивлен тем, куда повернул разговор, что растерялся окончательно. Генри едва успел заметить, как в кармане Джетта исчез второй ключ.

– Вы нас и не били никогда, и еду вовремя приносите, а не сами подъедаете, – проговорил зубастый.

Злыдень уставился на него, а Джетт тем временем прикарманил третий ключ. Генри смотрел на это во все глаза – у него в жизни не вышло бы так нагло и незаметно что-то украсть.

– В общем, вы нас, дураков, простите, – закончил третий заключенный. – Мы вас ценим и все такое. Просто от скуки насмехаемся, сами понимаете.

– Белены вы, что ли, объелись. Хотя ее тут и достать-то негде, – проворчал Злыдень. Он закончил наконец разносить миски и, подозрительно оглядываясь, зашагал к двери.

Джетт подождал, не вернется ли, вытащил один из ключей, просунул руку между прутьями и ловко открыл свою камеру. Потом достал второй и бросился к камере Генри.

– Никак не могу понять, как ты сообразил, что эти три ключа подойдут, – сказал Лось.

– Элементарно, – фыркнул Джетт. Он уже возился с замком на руках у Генри. – Меня надзиратель привел последним, а Генри – прямо до меня, так? Судя по вашему виду, ребята, мыться он никого давно не водил, а значит, камеры не открывал. Получается, последние три ключа на крюке – те, которыми он недавно пользовался. Все, готово. Ребята, вы помогли величайшему герою новых времен, и я имею в виду не себя.

Цепь звякнула об пол, и Генри застонал от наслаждения, впервые за три дня расправив плечи.

– Спасибо вам.

Генри поклонился, и Джетт подпихнул его к двери.

– Удачи, – нестройно сказали все.

Генри в последний раз оглянулся на них. Они приветственно подняли руки, и он поднял свою в ответ.

* * *

За дверью тянулся узкий полутемный коридор. Поблизости находилась лестница вниз, и на верхней ее ступени сидел охранник, такой мощный, что Генри сглотнул. Но Джетт как ни в чем не бывало скользнул дальше по коридору, и, присмотревшись, Генри понял, что охранник дремлет, прислонившись к стене.

Ближайшая дверь – судя по тому, откуда два дня раздавался стук, – вела в комнату Злыдня. В прошлый раз Джетт просидел в Цитадели год. Ночью он рассказал, что раз в месяц их по очереди водили мыться в тесный закуток в конце коридора. Каждый раз, когда он проходил мимо комнаты надзирателя, она была не заперта. Видимо, в таком месте, где все закрывается на ключ, каждый раз запирать за собой комнату, будто дверь камеры, надзирателям не нравилось. Красть у них было нечего, окно считалось слишком маленьким и высоким для побега, да к тому же оно выходило на озеро, надежно защищенное местными легендами от желающих в него прыгнуть.

Джетт опять оказался прав: комната была не заперта, а окно – не забрано решеткой. Здесь было не намного уютнее, чем в камерах, – единственным украшением можно было считать большой кусок камня посреди стола. С одного бока он был весь сколот, а вокруг лежала куча каменной крошки, молоток и что-то вроде напильника. И Генри вдруг понял: это не просто скол. Из камня проступало лицо – кривое, грубое, но вполне человеческое. Впрочем, думать об этом было некогда. Куда больше Генри волновало окно, оказавшееся куда меньше, чем он себе представлял: квадратное, с каждой стороны – чуть больше тридцати сантиметров.

– Мы не пролезем, – выдохнул он.

– Да ладно, расслабься, – махнул рукой Джетт, складывая на стол ключи от камер. – Я не ахти какой богатырь, ты тоже от всех этих приключений отощал хуже некуда. Если ты меня подсадишь, буду благодарен. Я по этой стене в прошлый раз еле вполз, а ты у нас ловкач, поэтому лезешь вторым, и…

Договорить он не успел, потому что за дверью послышались шаги. Генри будто ледяной водой окатило, Джетт и вообще побледнел до цвета бумаги, но отец всегда учил Генри не спать, когда опасность близко. Так что он присел, Джетт влез ему на плечи и, кряхтя, протиснулся в окно. Он с трудом успел влезть по пояс, когда дверь открылась и на пороге появился Злыдень.

Генри мысленно прикинул: если надзиратель крикнет, охранник у лестницы тут же примчится и схватит их. Лезть сейчас в окно Генри не может: Джетт, кажется, застрял. Взгляд Генри инстинктивно заметался по комнате в поисках оружия и опять наткнулся на камень посреди стола. Так вот что за стук раздавался целыми днями! Взгляд Злыдня тоже метнулся к камню, будто важнее всего было проверить, не украли ли его произведение, – и Генри понял.

– У вас дар делать статуи, – вырвалось у него.

Послышался вскрик – Джетт кое-как пролез и пропал из виду. Снизу раздался плеск, Злыдень набрал в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, и Генри заговорил снова:

– Сердце нашли. Если вы вдруг слышали про это, так поверьте. Волшебство вернулось.

Злыдень медленно выдохнул, глядя на камень у себя на столе, и Генри улыбнулся. В его положении это было просто безумием, но он нашел еще одного будущего мастера – и где!

– Вам ведь не нравится ваша работа, – продолжал он. – Вы тут потому, что здесь работали ваши предки. Но вы теперь можете стать кем-то другим. Мастером.

Губы у Злыдня шевельнулись. У него было такое лицо, будто только что вся его жизнь перевернулась, и по сравнению с этим померкли даже сбежавшие заключенные. Генри хватило нескольких секунд, чтобы схватиться за верхний край окна, подтянуться и нырнуть ногами вперед. Джетт и в третий раз оказался прав – за эти недели Генри потерял столько веса, что теперь даже не застрял.

– Хватайте! – завопил ему вслед Злыдень. При виде такого прыжка он сразу пришел в себя. – Стража! Сюда! Хватайте!

Но было поздно: Генри уже летел вниз. Он зажмурился, даже не успев посмотреть, куда именно летит, а потом ударился о холодную воду с такой силой, что из легких вышибло воздух.

* * *

Генри рванулся вверх, всплыл и закашлялся, изо всех сил разгребая руками странную густую воду. Рядом барахтался Джетт, и с первого взгляда было ясно: пловец из него так себе. Углом Цитадель выходила прямо в озеро, Генри завертел головой, присматривая, где лучше выбраться на берег, но все терялось в темноте – луна сегодня была укрыта тучами.

А потом справа на берегу появились люди с факелами. Огни были так близко, что у Генри сжалось сердце. Если у охраны Цитадели есть лодка, они могут догнать их в два счета, ударить веслом и…

– Туда, – выдохнул он и рванулся влево, подальше от огней.

Джетт, сосредоточенно пыхтя, двинулся за ним – и сразу отстал. Если учесть, что одну ногу сгибать он не мог, плавание точно не относилось к его любимым занятиям.

– Я же говорил, я говорил, нет никакого чудовища, – еле слышно выдавил Джетт. – А вода просто от нашего падения так трясется.

Тут и Генри это почувствовал: вся толща воды ходила ходуном. Поверхность шла рябью, которая скоро превратилась в мелкие волны, люди на берегу что-то друг другу кричали, огни факелов сбились вместе, но Генри упрямо продолжал плыть вдоль берега. Он надеялся, что у Джетта хватит ума молчать, чтобы не выдавать людям на берегу, где они, но тот вдруг завопил пронзительным, срывающимся голосом:

– Что это такое? Мама!

Генри повернулся, чтобы высказать все, что думает о его болтливости, – и замер. Плеск, который он слышал за спиной, был вовсе не от Джетта. Над водой поднялась приплюснутая голова с маленькими глазками, потом скрылась, и вместо нее показался раздутый бок, потом опять голова, но на этот раз она была уже ближе.

Охрана на берегу издала многоголосый, отчаянный вопль, побросала факелы и сбежала. Джетт орал так, будто его живьем режут, а чудовище снова ударило телом по воде, и волны поднялись такие, что Генри накрыло с головой. Он выплюнул воду, и его тут же накрыло снова. Плавать он учился в горных реках, где течение быстрое, но волн и в помине нет, поэтому вода, падающая на голову каждый раз, когда ему удавалось отдышаться, застала Генри врасплох. Теперь у него столько сил уходило на то, чтобы держаться на поверхности, что он не сразу заметил: Джетт перестал кричать и теперь издавал какие-то булькающие звуки, то всплывая над водой, то скрываясь снова. Он даже не пытался грести руками, просто молотил ими по воде, и Генри, уже отплывший подальше, вернулся и схватил его поперек груди, вытягивая на поверхность. Джетт трясся так, что Генри казалось, будто он сейчас услышит стук его костей.

– Озеро. Оно было тихое. Оно же было тихое в тот раз, – лепетал Джетт с перерывами на кашель. – Что за…

Чудовище снова поднялось над водой – такое мерзкое на вид, что у Генри сердце пропустило удар. Он все ждал, что услышит рев, как от любого рассерженного зверя, но оно молчало, будто вообще не умело издавать звуки, и от этой тишины было еще страшнее. Генри никак не удавалось разглядеть чудовище целиком – из воды появлялся то бок, то щупальце, то блестящая спина, и он не мог сложить эти части в одно целое.

Когда голова показалась снова, она была так близко, что Генри ее прекрасно разглядел: шишковатая, лобастая, с крошечными глазами, глядевшими прямо на него. Зубы у Генри стукнули так, что он прикусил язык. Все легенды этого королевства, какие он слышал, пока что оказывались правдой. Так с чего он взял, будто чудовище станет исключением? Только услышав мокрый, полузадушенный звук, он сообразил, что от паники давит Джетту на плечи и сам его топит. Генри тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться, подтянул Джетта выше и одной рукой начал грести к берегу – ну, или к той темной полосе, которая была на него похожа.

Бегство несколько осложнялось тем, что Генри не мог заставить себя смотреть вперед – только назад, на чудовище, которое приближалось с каждой секундой. Он уже понял: они не успеют. Безобразная голова скрылась, что-то холодное ударило Генри в живот, и он понял, что чудовище сейчас прямо под ним. Он застонал от мучительного, холодного отвращения, которое смешивалось со страхом, усиливало его в сотни раз, отнимало желание бороться. Генри ждал удара хвостом, зубов, вгрызающихся в ноги, но чудовище лишь с силой подтолкнуло его. Генри понял, что лежит на его спине, там, где у нормального животного был бы загривок.

«Может, у него рот с этой стороны», – слабо подумал Генри. От ощущения этой склизкой, пропахшей тиной поверхности ему хотелось кричать, но голоса не было. Джетт лежал рядом, намертво вцепившись ему в локоть и свернувшись, как гусеница. Он даже не дрожал, будто окостенел от ужаса.

Тут Генри понял, что они куда-то двигаются, вода с брызгами разбивалась об огромное тело, и он из последних сил дернулся, скатываясь в сторону, но его тут же придавила сверху скользкая конечность, и он закрыл глаза, чтобы не смотреть. А потом мир вокруг дернулся, и Генри больно ударился плечом обо что-то твердое. Запах тины больше не забивал нос, вместо него вдруг появились другие: каменной щебенки, земли и тающего снега.

Генри осторожно приоткрыл один глаз. Потом второй. Он лежал на дороге, идущей вдоль озера: трудно было не узнать эти гладкие, плотно подогнанные друг к другу камни. Тело не слушалось, но он кое-как сел, задыхаясь от кашля. Это был какой-то дальний, полузаброшенный участок дороги, вдали и от мастерских, и от Цитадели – вокруг только голый черный лес да уходящая вверх скала. Было очень тихо, но Генри уже знал: он тут не один.

Он медленно повернул голову. Джетт неподвижно съежился рядом, а чудовище возвышалось у края воды, на отмели, – сидело там, закрывая небо. Теперь Генри увидел всю верхнюю половину его туловища, и его опять передернуло. Ничего безобразнее он в жизни не видел, ему захотелось вскочить и бежать как можно дальше, он даже кое-как поднялся и сделал пару шагов на негнущихся ногах… А потом до него кое-что дошло.

Чудовище их не съело, а вытащило на берег.

* * *

Он обернулся. Существо молча сверлило его взглядом: глазки были маленькие, ярко-голубые, и Генри никак не мог разглядеть их выражение.

– Ты ведь не просто зверь, да? – еле ворочая языком, выдохнул Генри. – Обычный зверь действует так, как велит ему голод. И не живет триста лет. И не спасает людей. А значит, это… Ты какое-то волшебное существо.

Чудовище вдруг развернулось и длинным, гладким движением нырнуло обратно в черную воду. Та тихо сошлась над ним, и Генри сел: ноги его не держали. Джетт подполз ближе. Вид у него был такой, будто его сначала живьем закопали в землю, а потом вытащили.

Так они и сидели, привалившись друг к другу плечами и глядя на озеро. Генри не мог ни слова сказать, он и дышал-то до сих пор с трудом. А потом из озера раздался звук, разом мягкий и скрежещущий, и чудовище показалось снова. Оно вытолкнуло на берег кучу ила и водорослей; в воздухе запахло гнилью и застоявшейся водой. Чудовище тут же сползло обратно в воду, будто хотело спрятать свое мерзкое тело, – на поверхности осталась только морда.

Генри неуверенно подошел к куче ила. Похоже, существо толкало ее носом по дну. Но зачем? Пока он думал, из воды вытянулось длинное щупальце, и Генри рванулся от него назад с такой силой, что оступился и упал. Но щупальце его не тронуло – начало раскидывать в стороны гроздья мертвых водорослей и каких-то осклизлых штук, о происхождении которых Генри не хотел ничего знать.

Чудовище разворошило кучу уже почти до основания, когда Генри понял: на дне ее что-то сияет. А щупальце откинуло в сторону последние водоросли и подтолкнуло в сторону Генри ларец с Сердцем волшебства. Видимо, чудовище толкало его по дну издалека, и ларец облепило всем, что попадалось им на пути. Генри неуклюже подполз к ларцу и открыл его. Сердце еще сияло – уже не так ярко, как в тот вечер, когда принц вылечил Агату, но оно было здесь, прямо перед ним, в безопасности, никем не украденное и не погасшее. Генри согнулся и прижался щекой к переплетенным кораллам ларца. Они были успокаивающе теплыми – и совершенно сухими.

Генри захлопнул крышку и поднял взгляд на чудовище. Оно вытянуло морду так близко к нему, что Генри захотелось отодвинуться, но тут он наконец разглядел глаза чудовища. Они были внимательными и грустными, будто это существо, запертое в несуразном уродливом теле, хотело что-то сказать, но его рот был для этого не приспособлен.

– Можешь забрать Сердце обратно и сохранить? Только не клади на то же место, там опасно, – негромко проговорил Генри. – А мне надо заняться кое-чем другим.

Чудовище вытянуло щупальце, подтянуло к себе ларец и собиралось уже скрыться, когда Генри протянул к нему руку. Чудовище снова повернулось – огромный неясный силуэт, темный на фоне темного неба, – и замерло, когда Генри, изо всех сил преодолевая отвращение, коснулся раскрытой ладонью его морды.

– Спасибо, – тихо сказал он и погладил скользкую кожу.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом чудовище развернулось и с тихим плеском ушло под воду. Ларец с Сердцем вспыхнул в темноте последний раз и исчез.

– Я бы хотел стереть себе память о последнем получасе своей жизни, – слабым голосом сообщил Джетт, не делая даже попытки встать. – Мне теперь эта мерзость в кошмарах являться будет.

Щупальца и морда произвели на него куда большее впечатление, чем их спасение, ларец и то, что о воре, приходившем за Сердцем волшебства, можно больше не волноваться: даже если он перекопает все под водой около площади, ничего не найдет. Генри вздохнул и поднял Джетта с земли.

– Пошли. Заночуем где-нибудь тут – вокруг лес. Спим по очереди, а с утра решим, что делать. Нам надо пробраться в королевский дворец и найти корону. Я знаю, где она, но понятия не имею, как нам туда попасть.

– Да уж, спать в мокрой одежде, пропахшей этим милейшим созданием, – вот это наслаждение, – проворчал Джетт, нетвердо шагая вслед за Генри в сторону леса, и вдруг остановился. – Подожди. Нам? Ты сказал – нам? Ты что, хочешь взять меня с собой?

– Если у тебя нет других планов. – Генри не останавливался, высматривая место для ночлега.

– Подожди, мне надо проверить свой список дел. Найдется ли в моем расписании время, чтобы тайно проникнуть в самое обалденное место королевства и найти там корону древних королей вместе с моим другом, простым лесным парнем, по совместительству наследником Сиварда? Мне надо серьезно подумать.

– Джетт…

– Только не говори, что передумал. Я себя уже почти уговорил.

– Нас наверняка ищут.

– И что?

– Тут так тихо, потому что ты уже все зверье распугал. Помолчать можешь?

– Ладно, я постараюсь. Нет, не получается. А в королевском дворце правда столько добра, сколько говорят? Там правда мебель золотая? А девушки какие? Я на площади их и не разглядел, и очень жаль!

Генри вздохнул. Ему в голову пришел отличный план – оставить Джетта спать, а самому до утра наслаждаться тишиной.

Глава 10

Лучшие слуги его величества

Его разбудил Джетт. Генри вскинулся и понял, что всю свою вахту он позорно проспал, но, кажется, за это время ничего не случилось. Генри выбрался из-под веток, которыми они вчера накрылись для тепла, и сощурился от солнца. Рассвело только недавно, тени деревьев были яркими, черными на влажной земле.

– Кто-то вчера говорил, что не доверяет мне сторожить, потому что я засну, – пропел Джетт. – Не будем показывать пальцем, кто это был.

Генри невнятно пробормотал, что с ним обычно такого не бывает, и встал. На их счастье, охрана Цитадели вчера так испугалась чудовища, что не стала их искать, но теперь пора было убираться. Генри зашагал в сторону озера и, только наступив на острую ветку, сообразил, что он босой, если не считать изорванных носков, хотя даже вспомнить не мог, когда потерял те дворцовые ботинки на каблуках.

Он остановился у самой воды, где деревья не заслоняли обзор, и присвистнул. Дворец был от них ровно на противоположном берегу, и отсюда было отлично видно, какое облако тени повисло над ним и его окрестностями. Здесь светило солнце, а там оно исчезало, будто город накрыла грозовая туча.

– Идем туда, на месте разберемся, – решительно сказал Генри. – Только озеро обходим справа.

Дорога тянулась в обе стороны, и путь налево был короче, но пришлось бы идти мимо Цитадели и мастерских. Справа до самого дворца был только лес.

– Будешь? – предложил Джетт, обирая иссохшие ягоды с куста шиповника и заталкивая их в рот.

Но Генри покачал головой и зашагал по растрескавшейся дороге. Озеро было гладким, как лужа чернил, ярко светило солнце, Джетт громко чавкал и плевался косточками, и настроение у Генри было отличное. Они выбрались из Цитадели, а значит, остальное тоже получится.

Кое-где дорога была совсем разбитая; видимо, ею давно уже никто не пользовался. До дворца они добирались несколько часов и за это время не встретили ни одного человека. Чем ближе они подходили, тем бледнее становился свет. Когда добрались до того места, где Агата когда-то отправила Генри во дворец, а сама пошла искать болотные огни, оказалось, что вокруг почти ночь. Генри отлично помнил, что тут есть разлом в стене, но хотел для начала взглянуть, что творится на площади. Он оглянулся – там, откуда они пришли, солнце было таким ярким, что захотелось повернуть обратно, но Генри только вздохнул и двинулся дальше. Если он найдет того, кто все это устроил, если остановит его, то свет вернется и в город.

С каждым шагом дышать становилось труднее, будто темное небо давило на землю, и Генри с удивлением понял, что от его бодрого настроения и следа не осталось – тревога будто вливалась в него вместе с воздухом, ладони взмокли, сердце противно заколотилось. Ну конечно, это же не просто тьма. Генри только сейчас понял, как легко ему дышалось без нее.

– Искренне надеюсь, что у тебя есть отличный план, потому что иначе все выглядит так, будто мы идем на площадь, где мятежники нас затопчут, а посланники сцапают, – подал голос Джетт.

Теперь справа от них тянулась обугленная крепостная стена, и Джетт глядел на нее так подавленно, будто раздумал туда лезть.

– Как я выгляжу? – спросил Генри, поворачиваясь к нему, и Джетт вытаращил глаза:

– Выбрал ты время напрашиваться на комплименты, приятель.

– Судя по тому, что я щеку до сих пор не чувствую, у меня синяк на пол-лица, – терпеливо пояснил Генри. Слова «комплимент» он не знал. – Одежду уже и вообще не узнать, хотя куртку лучше выкинуть.

Было совсем не жарко, но он стянул то, что раньше называлось синим камзолом, и швырнул в кусты. Драная рубашка и штаны на вещи из дворца уже и вовсе не походили.

– Кто тебя, кстати, так приложил? – поинтересовался Джетт.

– Принц.

– А, мой старый знакомый! – оживился Джетт. – Каких он только подвигов, я смотрю, не совершил! Грабь бедного, бей ближнего – первые правила любого героя!

Но Генри его уже не слушал – впереди показалась главная площадь, и он сразу понял: за эти три дня дела стали только хуже.

Когда он пришел сюда впервые, прилавки тянулись двумя рядами вдоль противоположных концов площади. Генри недавно уничтожил один из рядов, но теперь не было и второго: остались только груды досок и повсюду костры, из них же. Люди из мастерских теперь переселились под стену дворца. Генри поглядел туда, где были мастерские, и у него отвисла челюсть: от них остались только обгоревшие, покосившиеся обломки.

Исхудавшие, грязные люди грелись у костров, спали, разговаривали, а кое-где и дрались, сосредоточенно возя друг друга по земле. Когда их разнимали соседи, они расходились, тяжело дыша и глядя перед собой, будто не могли вспомнить, зачем это затеяли.

– Посланники со вчерашнего дня носа не кажут, – довольно сказал парень неподалеку, и Генри узнал его: Джереми, который целовал девушку в Пропастях. Теперь девушки с ним не было, он сидел рядом со стаей мрачных, бородатых мужчин. – Здорово мы их вчера отбили, а? Пусть знают.

– Ага, только из дворца тоже никто носу не кажет. Только павлин этот который день ходит и распинается о том, как нам надо тихо сидеть, и все само исправится, – проворчал один из мужчин. – Надо сегодня как следует в дверь поколотить, пусть знают, что мы не отступимся.

– Если дожмем их, может, и дома нам дадут новые, а то в такие ночи на улице зябко, – подхватил второй.

– И еда нужна. Правы ребята, которые вчера говорили, что надо дворец приступом взять и все, что там есть, отобрать. Не послушаем их – с голоду загнемся. Ну а что вы так смотрите? Хорошая же идея!

Генри делал все, чтобы быть незаметным, – и слишком поздно сообразил, что Джетту никаких инструкций на этот счет не давал, надеясь на его здравый смысл. Как оказалось, зря.

– Простите, что влезаю, любезные господа, но мне очень интересно, – начал тот, подходя ближе к костру. – Зачем же вы тогда сожгли мастерские, где можно было отлично ночевать и где нас… то есть вас… в общем, всех, кто от работы не отлынивает, кормили?

Мужчины встали как по команде.

– Тебе что, зубы жмут? – спросил один.

К этому моменту Генри уже изучил людей достаточно и понимал, что они ничуть не озабочены здоровьем Джетта.

– Мы уже уходим, – пробормотал он, старательно поворачиваясь к ним только побитой стороной лица, – вдруг узнают? – и потянул Джетта за собой.

Мужчины его будто не слышали, они начали угрожающе закатывать рукава, и вид у них стал такой злобный, словно они всерьез готовы побить за простой вопрос. Генри бегом бросился в толпу, лавируя среди людей, костров и мусора. Джетта он тащил за собой, и, хотя скорость тот мог развить более чем скромную, от погони они вскоре оторвались. Обернувшись, Генри увидел, что, потеряв их из виду, мужчины начали колотить других людей, и те ответили им тем же.

– Что-то мне тут не нравится, – пробормотал запыхавшийся Джетт.

Генри хотел посоветовать ему для начала хотя бы держать язык за зубами, но тут увидел в толпе яркое пятно. Малиновый камзол с серебристой вышивкой, синие штаны и рубашка с пышным воротником – Генри знал только одного человека, который так одевался.

И он наконец понял, кого имели в виду те люди под «павлином, который советует всем сидеть тихо».

Уилфред стоял в толпе людей и, примирительно подняв руки, вещал – из-за гвалта, который стоял на площади, Генри услышал его только сейчас.

– Я уверен, в глубине души вы все знаете, что ваши требования невыполнимы! Прошу вас, успокойтесь! Может быть, все еще наладится! Умоляю, будьте благоразумны и уйдите из-под дворцовых стен!

Генри даже удивился, почему его за такие речи еще не побили, но, протолкнувшись чуть ближе, понял: вокруг Уилфреда стоят четверо самых рослых дворцовых охранников, со зверскими лицами выставив перед собой копья. На этот раз они были в черных куртках – видимо, чтобы не так ярко сиять в темноте.

Лицо у Уилфреда было несчастное – было ясно, что свои воззвания он повторяет не в первый раз, и все время с одним результатом. Уилфред оглядел мрачные лица вокруг себя и уже набрал в рот воздуха, чтобы продолжить, но тут взгляд его уперся в Генри, и он медленно выдохнул. Генри дернулся было назад – он был уверен, что в такой толпе его не узнают, – но тут Уилфред приподнял руку, невнятно пробормотал: «Благодарю всех за внимание» – и пошел к Генри так быстро, что его охрана едва за ним поспевала. Генри настороженно замер – лицо Уилфреда казалось добрым, умоляющим, он будто молча просил его подождать.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но к нам идут четверо с копьями, и мы все еще не бежим, – выдохнул у него за плечом Джетт.

Уилфред тем временем подошел совсем близко, жестом велел охранникам остановиться, и те замерли за его спиной. Они были заняты тем, что сурово выставляли копья в сторону людей, и на Генри даже не взглянули. То, что вокруг полутьма, впервые показалось Генри удобным. Он низко опустил голову и повернулся к Уилфреду разбитой половиной лица.

– Вы освободились, – с непонятным облегчением пробормотал Уилфред, и Генри поднял угрюмый взгляд. Он был готов броситься прочь в любую секунду.

– Как вы меня узнали? – буркнул он.

– О, все очень просто. По рубашке, – улыбнулся Уилфред. – Точнее, по ее остаткам.

– Все рубашки одинаковые, – пробормотал Генри.

Он поверить не мог, что ведет такой разговор в такой момент, но у него правда в голове не укладывалось, как Уилфред мог заметить его в темной толпе.

– Конечно, все разные, – покачал головой Уилфред. – Последнее время я вижу удивительно много деталей в одежде всех вокруг и должен признать, что она выглядит поразительно уныло. Я мечтаю о том, чтобы… – Он тряхнул головой и замолчал, покосившись на охранников. Тех по-прежнему не особо интересовало, чем занят начальник. – Я просто хотел сказать вам спасибо за то, что вы тогда, на площади, спасли нас. Его величество ужасно поступил с вами, а теперь во дворце стало еще хуже. Не знаю, чем все кончится. Я уже три дня пытаюсь урезонить людей, но… – Он покачал головой, безнадежно глядя на толпу. – Вы вели себя благородно, молодой человек, и я верю, что вы наследник Сиварда. А если у вас при этом дар огня – что ж, значит, такова была воля Барса.

Генри смотрел на него во все глаза. Ему когда-то сказали, что мастера отличаются от бездарностей не только тем, что хорошо делают свою работу. Они становятся сильными, начинают видеть мир яснее, и только сейчас он увидел, как это бывает.

– Вы поможете мне попасть во дворец? – брякнул Генри.

Он был почти уверен, что Уилфред в ответ посмеется, но тот задумчиво покивал, будто и сам об этом думал.

– А корону вы сможете найти? – уточнил он, и Генри кивнул. – Никто не посмеет бунтовать против короля в великой древней короне, и это, по-моему, наша единственная надежда. Хорошо. Думаю, я могу это устроить, только придется вас как-то замаскировать.

– И меня, – прошелестел Джетт. Все это время он жался за спиной Генри – вид такого богатого господина его сильно впечатлил.

– И его, – кивнул Генри. – Мне нужен помощник, а ему я доверяю.

Судя по взгляду, который Уилфред бросил на Джетта, он глубоко сомневался в том, что такой скособоченный и грязный член общества может хоть чем-то быть полезен, но вслух он сказал:

– Хорошо. Давайте для начала проберемся во дворец, а потом все обсудим.

И он вдруг с поразительной ловкостью подобрал с земли чье-то прожженное в нескольких местах грязное одеяло и набросил на Джетта. Сердитых воплей ниоткуда не последовало, так что хозяина одеяла, видимо, поблизости не было.

– Слишком заметный цвет волос. А теперь, вы оба, сгорбитесь и смотрите только вниз, – приказал Уилфред и, толкая их перед собой, пошел к воротам. Охранники опомнились и засеменили за ним.

Уилфред, лавируя среди костров, довел Генри и Джетта до двери в стене, постучал, и ему тут же открыли. Толпа попыталась пробиться внутрь, но охрана начала тыкать в их сторону копьями, отпугивая, – и тыкала до тех пор, пока дверь не захлопнулась. Здесь было светлее – стражи развесили на стенах факелы.

– Это кто такие, господин управляющий? – подозрительно спросили они.

– Я решил отвести двух смутьянов во дворец, чтобы они могли поговорить с его величеством и высказать свои требования, – твердо ответил Уилфред.

– А его величество вроде ни с кем говорить не хочет. Я так слышал. Нельзя им сюда, – не уступал охранник.

Уилфред расправил плечи.

– Дорогой Эндрю, я надеюсь, вы не забыли, что я – управляющий дворца? Не забыли, кто по правилам утверждает разрешение на проход через эту стену?

– Вы, господин, – проблеял охранник.

– Вот именно. – Голос Уилфреда смягчился. – Увидите, эти двое нам помогут всех утихомирить. Или вы хотите, чтобы разъяренные люди продолжали круглыми сутками оскорблять вас через дверь и бить в нее кулаками?

– Нет, ваша милость. Добро пожаловать во дворец, ребята, – выпалил охранник и посторонился.

Уилфред, сопровождаемый Генри, Джеттом и четверкой в черных куртках, прошел сквозь глубокую арку в стене и поднялся по белой лестнице. Наверху, у дверей замка, их остановили еще двое охранников, и вся сцена, от первого до последнего слова, повторилась снова, только охранника на этот раз звали не Эндрю, а Гуннар. Кажется, Уилфред был единственным придворным, который действительно знал имена всех, кто работал во дворце.

– Вы можете быть свободны, господа. Отдыхайте, – сказал Уилфред четверке своих охранников, едва они переступили порог замка.

– Но, ваша милость, как же вы без нас доставите мятежников к королю? А вдруг они опасные? – растерянно спросил самый высокий и попытался заглянуть Генри в лицо.

Но тот сильнее опустил голову. Сейчас он был искренне благодарен принцу за удар.

– Уверяю вас, они заинтересованы в этой встрече не меньше нас, – ответил Уилфред, и на этот раз голос его ясно говорил, что возражения не принимаются.

Охранники это тоже поняли и, неуверенно оглядываясь, ушли в темноту. Генри подождал, пока они скроются из виду, и сказал:

– Они ведь расскажут остальным про вашу идею.

– А вы, я смотрю, начинаете понимать, как устроено общество. – Уилфред покосился на него. – Конечно расскажут. А через несколько часов я им сообщу, что переговоры с королем не удались и я лично выставил вас через Северный ход. Он закрыт, но у меня есть ключ.

– И они поверят? – усомнился Генри.

– Конечно, – встрял Джетт. Он уже пришел в себя и теперь во все глаза разглядывал терявшиеся в полутьме стены. – Его милость скажет: «Эти двое – главные местные подстрекатели. Раз уж договориться о прекращении бунта не удалось, я им заплатил, чтобы они исчезли куда подальше и не возвращались на площадь, потому и не повел их обратно тем же путем». Угадал?

– Вполне. – На этот раз Уилфред посмотрел на него внимательнее. – Ну что ж, пойдемте. Факелы тут есть, но зажигать их не стоит. Это варварство, они портят старинные полы.

Он повел их сквозь уже знакомые Генри переплетения коридоров и через пару минут открыл небольшую дверь. Внутри пахло чем-то свежим. Когда Уилфред откинул штору на окне, Генри увидел, что вдоль стен тянутся длинные палки, на которых развешано множество вешалок с одеждой.

– Это гардеробная, а вон за той дверью – прачечная, – пояснил Уилфред. – Здесь хранят и приводят в порядок и старинные наряды, вроде золотых курток почетной стражи или платьев наших девушек, и современную одежду. Например, серые рубашки слуг.

– Я всегда думал, что вещи для господ и для слуг отдельно стирают, – прошелестел Джетт. От такого количества одежды он опять впал в ступор.

– Господа тоже так думают, – улыбнулся Уилфред. – Но дело в том, что одна из потомственных прачек дворца умерла бездетной, и ей некому было передать свои знания. Теперь у нас остался только один род прачек, мать с дочерью, а им удобнее стирать и гладить все вместе. Обычно они тут целые дни проводят, но с тех пор, как тьма усилилась, работать никто не хочет. Не думаю, что нам здесь помешают.

Он говорил, а сам в это время ходил вдоль рядов одежды, придирчиво вглядываясь в каждый наряд.

– Вы пока можете вымыться в прачечной, в лоханях для стирки. – Уилфред кивнул на дверь в соседнюю комнату. Генри заглянул: там сушилось белье, повсюду стояли большие лохани, доски для стирки и чаны с водой. – Сможете сами нагреть воду?

Генри кивнул – он однажды видел, как это делает Карл, – и потащил за собой подавленного всем этим великолепием Джетта.

– У них целых десять лоханей для стирки, – выдохнул тот. – И все целые!

– Я вас уверяю, молодой человек, это еще не главные сокровища дворца, – дружелюбно сказал из гардеробной Уилфред. – Кстати, позвольте вас спросить, вы-то почему в таком виде? Наш гость был несправедливо брошен в темницу, а вы…

– А я сначала с ним в поход ходил, потом в мастерских работал, а потом тоже в Цитадель сел и его вытащил. Я-то один раз оттуда уже сбежал, так что знаю, как это делается. Такой вот у меня богатый жизненный опыт, – небрежно сказал Джетт.

Наверное, в глубине души он так робел от общества Уилфреда и всех этих шикарных нарядов и лоханей, что ему захотелось похвастаться какими-нибудь достижениями.

Уилфред, который до сих пор шелестел нарядами в смежной комнате, медленно высунулся из-за притолоки.

– Вы – хромой воришка, который полгода назад сбежал из Цитадели, – проговорил он.

– О, моя слава и сюда докатилась! Но вы меня за это арестовать не можете, я вам нужен, – насупился Джетт. Он уже жалел, что проговорился. – Без меня этот парень вообще не справится. Генри, так?

Генри рассеянно кивнул. Он разводил огонь под одним из чанов с водой, но это оказалось не так уж просто: низенький, приземистый огонь то гас совсем, то вспыхивал слишком сильно. Когда Генри мельком глянул на Уилфреда, тот стоял в дверях, сжимая в руках рубашку, и во все глаза смотрел на Джетта.

– Боюсь, это осложняет дело, – протянул Уилфред. – Полгода назад посланники расследовали ваше таинственное исчезновение, и я немало развлек и придворных, и слуг рассказами об этом деле. Все долго гадали, как вору удалось сбежать, и наверняка еще помнят, что беглец был очень юный, рыжий и хромой. Увидев вас – неважно, в каком наряде, – кто-нибудь обязательно узнает, особенно среди слуг. Они наблюдательны. Боюсь, от вашей помощи нам придется отказаться.

На лице Джетта проступило такое разочарование, что Генри встал.

– А вы придумайте что-нибудь, – сказал он. – Вы же даровитый мастер, а мне говорили, что они умные.

Глаза Уилфреда расширились.

– Как вы меня назвали? – пролепетал он.

Генри шагнул к нему:

– Сердце вернулось, и у вас теперь дар создавать красивые наряды. Такой же, как был у тех, кто когда-то сделал все эти золотые куртки, платья, каблуки и прочее. Вы будете мастером.

И тут, глядя на Уилфреда, Генри сообразил: до этой минуты тот об этом даже не думал. Лицо у него стало такое же, как у надзирателя из Цитадели, когда Генри сказал ему про дар.

– Я думал, даров не бывает, я их ни у кого не видел, – выдохнул Уилфред. – То есть я знал, что Сердце вернулось, но… Я понятия не имел, с чего вдруг так увлекся нарядами. – Он уставился на рубашку у себя в руках. – Так вот каково это, иметь дар. Как будто… как будто у жизни появляется смысл.

Он вдруг прижал рубашку к лицу, и плечи у него затряслись. Генри похлопал его по руке.

– Все будет отлично, – тихо сказал он. – Только помогите нам сейчас, ладно? Уверен, вы сможете придумать наряды, в которых нас с Джеттом не узнают.

Уилфред вытер глаза рубашкой, высморкался в нее и бросил в огромную корзину грязного белья в углу.

– Я все сделаю, – просто сказал он и скрылся в гардеробной.

Когда они наконец отмылись от запаха тины и завернулись в полотенца, Уилфред вышел к ним из гардеробной, держа в руках целую кучу черно-серой одежды, и торжественно сгрузил ее на подоконник.

– Вас мать родная не узнает, – объявил он. – Итак, вот мой план. Среди придворных считается хорошим тоном не помнить слуг ни в лицо, ни по именам, даже если знаешь их всю жизнь, так что они к вам приглядываться не будут. Труднее всего обмануть как раз слуг, но их мы и не будем обманывать. Я, как управляющий дворца, скажу им, что, раз уж времена меняются, я нанял им в помощь двух слуг снаружи. Так уже триста лет не делают, но вы даже не представляете, насколько тяжело в последние три дня стало заставить слуг работать. На всех будто какая-то туча навалилась – ноют, жалуются, их с места еле сдвинешь. – Уилфред вздохнул. – Да и не только с ними эта беда, во дворце все будто сил лишились. Я потому и стараюсь почаще выходить за стену. Там дела плохи, но лучше, чем здесь.

Генри и сам это почувствовал: как только они вошли во дворец, ему будто дышать стало тяжелее, да и Джетт заметно побледнел. Значит, сердце тьмы именно здесь, и они должны… Тут Генри очнулся от размышлений и понял, что Уилфред все еще продолжает говорить.

– Словом, если вы будете со слугами почтительны и станете за них усердно трудиться, они не будут против. По сравнению с тьмой, бунтом и прочим эта новость их даже обрадует. Единственный вопрос: вы умеете мыть полы, колоть дрова и все такое?

– А то, – хором сказали оба.

Генри всю жизнь провел с отцом в лесу, и тот всему его научил, да и у Джетта слуг никогда не было.

– Замечательно! – обрадовался Уилфред. – Итак, во время своих походов за стену я встретил двух бедных сироток, брата и сестру, которые, в отличие от других бездельников, готовы честно трудиться за скромную плату.

– О, так у нас в плане еще и девчонка будет! – оживился Джетт. – Здорово! А я что буду делать?

Уилфред и Генри посмотрели на него – и улыбка медленно сползла с его лица.

– Что? Нет, да вы что! Вы шутите? Вы же не серьезно, да?

– Либо так, либо ничем не могу помочь. Генри, вот это для вас, – как ни в чем не бывало произнес Уилфред. – Одевайтесь. Нам повезло, что со светом во дворце сейчас худо. В темноте любой маскарад удается куда лучше.

Генри послушно натянул все, что ему дали, и сразу понял: дар разбираться в нарядах отлично помогает создавать не только красивую, но и, если надо, уродливую одежду. В шерстяных носках лодыжки казались толще, пышные штаны до колена Уилфред закрепил булавками так, что в них ноги казались еще и кривыми, рубашка с высоким воротником укорачивала шею, а в подкладку на спине куртки Уилфред набил каких-то тряпок, так что Генри в ней казался невероятно сутулым. Он заглянул в отражающее стекло на стене и присвистнул. Он уже второй раз за неделю убеждался, что одежда может изменить человека до неузнаваемости.

– Теперь закрасим синяк. К счастью, я знаю, где младшая из прачек хранит свои белила. Она их подкрашивает отваром луковой шелухи, так что оттенок подходящий, – пояснил Уилфред, водя по лицу Генри чем-то, что и правда пахло, как смесь лука с известкой. – Она, бедняжка, очень страдает от прыщей и вечно маскирует их этой смесью. Правда, к концу дня смоется, так что я вам положил немного в баночку, берите. Так, теперь последний штрих.

Он ушел в гардеробную и вернулся с простым деревянным ящичком, из которого извлек что-то похожее на большой клок черной шерсти.

– Этот парик уже триста лет служит всем придворным, которых настигает облысение, – любовно расправляя темные завитки, сказал Уилфред. – Его уже давно никто не носил, так что вряд ли кто-то узнает. Давайте-ка поменяем вам цвет волос.

Он натянул Генри на голову пугающее нечто, которое держал в руках, потом долго подпихивал под него выбившиеся волосы и наконец повернул Генри к отражающему стеклу. Синяк теперь был почти незаметен, а странная шапка, которую Уилфред на него надел, и правда выглядела как настоящие волосы, пусть и довольно лохматые. Глядя на типа в зеркале, Генри и сам себя едва узнал.

А потом он повернулся к Джетту, который тем временем молча одевался в то, что ему дали, – и второй раз в жизни засмеялся в голос. Первый раз с Розой – это было прекрасное чувство, будто твои легкие раскрываются шире, и длилось оно недолго. Но тут Генри просто сел на ближайший стул и хохотал, пока у него глаза не заслезились.

– Рад, что хоть кому-то здесь весело, – буркнул Джетт, неловко переступая с ноги на ногу.

Платье и чепчик с оборками настолько не сочетались с его угрюмо выпяченной челюстью, что Уилфред цокнул языком и потрепал Джетта по обеим щекам.

– Ну же, у вас миленькое свежее личико. Сделайте его приветливым, и никто не усомнится, что перед ним девушка.

– Я так и не понял, обидел он меня сейчас или похвалил, – проворчал Джетт, но послушно улыбнулся.

Уилфред хлопнул в ладоши:

– Да, вот так! Отлично! Не хочу хвастаться, но платье я вам подобрал очень удачно. Не выходите из роли, не снимайте чепец и говорите поменьше – голос у вас не слишком подходящий для девушки.

Джетт застонал. Видимо, последнее требование его добило.

– Если кто-нибудь однажды решит записать наше приключение, я буду настаивать, чтобы эту часть убрали, – пробормотал он. – Ладно, пошли. Мне рядом с зеркалом даже стоять неловко.

Уилфред выдал им обоим по паре вполне удобных стоптанных ботинок – к счастью, без каблуков – и повел за собой.

– Одежку мою сохраните, любезный господин, – попросил Джетт. – Вы что, думаете, я всю жизнь так буду ходить?

Уилфред так посмотрел на их одежду, которую уносил с собой, что сразу стало ясно: он собирается сжечь эти грязные тряпки немедленно.

– Если вы и правда окажетесь полезны, молодой человек, обещаю: в благодарность я подберу одежду, которая вам пойдет, – спокойно сказал Уилфред. – С вашими волосами прекрасно сочетаются горчичный, шоколадный и песочный цвета. Будет у вас подарок на память об этом, как вы говорите, приключении.

– Ух ты! Одежда из дворца! – мечтательно протянул Джетт, почесывая грудь. – У меня последний раз новая одежда была, когда… Так, подождите, сейчас вспомню.

– Не нужно, – мягко перебил его Уилфред. – Есть вещи, о которых я, пожалуй, не хотел бы знать.

* * *

Как выяснилось, слуг во дворце множество, и им отведено немало места: на том этаже, куда их привел Уилфред, был целый лабиринт просторных комнат и коридоров. Генри здесь понравилось даже больше, чем там, где жили придворные. Никакого золота, все вокруг из камня или дерева, кое-где с резьбой в виде цветов и веток. Несколько раз по коридорам пробежали дети, тоже одетые в темное, как положено слугам.

Уилфред проводил их в помещение, так ярко освещенное факелами, что Генри испугался разоблачения и опустил голову пониже. Здесь сидели человек двадцать в черно-серой одежде. При виде Уилфреда они тут же вскочили, но он жестом разрешил им сесть обратно.

– А вот это наша кухня. Работа здесь всегда найдется, – громко сказал он, повернувшись к Генри и Джетту. Те мелко закивали.

– Это кто такие, ваша милость? – подозрительно спросил толстый мужчина.

Уилфред принялся терпеливо объяснять, и с каждым его словом лица присутствующих вытягивались от удивления все сильнее.

– …Девушка, правда, ушибла ногу и теперь немного прихрамывает, но, уверен, это быстро пройдет, – закончил Уилфред. – Можете нагружать обоих любой работой. Думаю, скоро вы все оцените мою предусмотрительность, вы ведь уже и сами заметили, что в темноте работать куда тяжелее. Покормите бедняжек и можете давать им поручения. А теперь прошу меня извинить, дела ждут.

С этими словами он успокаивающе кивнул всем и вышел. Генри растерялся: он думал, Уилфред все время будет с ними. А что, если здесь есть кто-то из тех, кто разносил еду в тот день, когда он завтракал вместе с придворными? Что, если его узнают?

Генри втянул голову в плечи, но вид у всех, кто их обступил, был скорее любопытный, чем злой.

– Где это видано, чтобы во дворец кого попало брали, – проворчал один старик.

Но остальные тут же загалдели:

– Да ладно, дед! Они нам хоть расскажут, что снаружи все эти дни творится! Садитесь, ребятки! Ишь, худые! Сейчас поесть что-нибудь соберем.

Генри забормотал слова благодарности, кланяясь во все стороны. До него только сейчас дошло, что этот роскошный зал с высокими потолками на самом деле огромная кухня с несколькими очагами, заставленная башнями из котлов и заваленная мешками с какой-то провизией. Их с Джеттом усадили за стол и поставили перед ними миски с кашей, дали по ломтю хлеба. Генри без устали благодарил, а Джетт жался у него за плечом. Он, кажется, боялся рот открыть.

– Милочка, да ты просто кожа да кости! Ешь хорошо, а то замуж никто такую не возьмет! – жалостливо сказала кудрявая женщина в переднике и потрепала Джетта по щеке. Тот сжался и прошелестел:

– Да я, в общем, и не стремлюсь.

К счастью, никто, кроме Генри, его не услышал.

Когда они поели и им вручили кружки с чаем, Генри начал рассказывать, что видел на площади. Слуги ахали, прижимали ладони к щекам, наперебой обсуждали, как это все ужасно, и Генри решил воспользоваться их хорошим отношением, чтобы кое-что выяснить.

– А у вас во дворце такой темноты раньше не бывало? Ну, такой… страшной?

Все переглянулись.

– Была, – наконец проскрипел старик, который вначале ворчал на них, а теперь с интересом слушал новости. – Говорят, еще во времена короля Моргана, сына благородного Ингвара, ночная тьма во дворце стала гуще, чем в других местах, будто бы в наказание за то, что он был плохим королем. Так мне мой дед рассказывал.

– Может, и наврал твой дед, – встрял какой-то мужчина. – Сказок-то в те времена уже не писали, точно никто не знает.

– Деду его дед рассказывал, а при нем все это и было! – с жаром возразил старик. – Словом, слушайте-ка меня, ребятки. Когда корону потеряли, первая тьма во дворце и появилась – кто ее знает почему, да только крепла она потом с каждым годом, но тихонько, незаметно. А сильнее всего на моей памяти она в последние десять лет стала.

– Вот это правда! – загалдели отовсюду. – Ночью и раньше страшновато было выходить, но с тех пор стало совсем невмоготу, как будто в темноте прячется кто-то! Ну да мы привыкли уже. Король сказал, что нет там никого и бояться нечего.

– А что такого десять лет назад случилось? – спросил Генри. Он вдруг вспомнил, что почти все, с кем он говорил во дворце, упоминали про какое-то ужасное событие десятилетней давности, но он впервые слышал, что тьма усилилась именно после него.

Слуги не ответили, только неловко переглянулись. Наконец кудрявая женщина сказала:

– Про это нам даже между собой говорить не положено.

– Какая разница, когда началось? Главное, что тут в последние дни творится, – перебил старик. – Тьма все гуще становится и будто силы из нас вытягивает. Король, говорят, уже и с кровати не встает, да и мы еле ноги таскаем. Работать вообще не хочется.

– Ну, то есть нам и всегда не очень хотелось, но тут уж особенно, – вставил кто-то из слуг. – Хорошо все-таки, что господин Уилфред вас привел. Вы тут недавно, так что пока вон какие бодренькие. Все, пора за дело браться. Вот вам первое задание: надо котлы почистить.

Следующие несколько часов они с Джеттом работали за всех, а остальные, не поднимаясь из-за стола, давали им указания.

– Когда ты сказал, что мы идем во дворец, я представлял нашу жизнь несколько более шикарной, – проскрипел Джетт, домывая горы посуды, которая, судя по всему, копилась не один день.

– Это ненадолго, надо просто усыпить их бдительность, – выдохнул Генри, сваливая у очага наколотые дрова. – А корону мы еще до заката найдем.

– До заката, – проворчал Джетт. – Как будто мы тут его увидим.

Он был прав: полукруглые окна кухни выходили в сад, и там небо по-прежнему было темно-серым, за весь день оно даже оттенок не сменило. Генри вернулся к колке дров в маленьком, окруженном садом внутреннем дворике. Он почти закончил, когда его окликнули:

– Эй, Гуннар!

Он сначала даже не понял, что обращаются к нему, но когда позвали снова, вспомнил, что назвался этим именем, потому что слышал, как Уилфред назвал так одного из охранников.

– Гуннар, что-то спать хочется. Мы пойдем отдохнем, а вы работайте. Вам сказали, что делать.

– Да, госпожа, – смиренно отозвался Генри, возвращаясь на кухню. Кудрявой женщине это обращение понравилось, и она, на прощание благосклонно потрепав Генри по фальшивым волосам, удалилась. Вслед за ней сонно потянулись остальные.

Как только кухня опустела, Джетт швырнул тряпку в угол и рухнул на табуретку. Но отдохнуть Генри ему не дал, он уже мчался к двери, и Джетт поплелся за ним.

Глава 11

Мельник и кружевница

Дорогу в тронный зал Генри нашел быстро – и сразу понял, что все не так просто, как он надеялся. Перед дверью стояли четверо стражей, их золотые куртки поблескивали в свете факела, который самый рослый держал в руках. При виде Генри и Джетта все четверо подозрительно зашептались.

– Это вы, что ли, новые слуги? – разглядывая их с головы до ног, поинтересовался человек с факелом. Кажется, результаты осмотра показались ему довольно жалкими.

– Я и не думал, что вы про нас слышали, – нарочно хриплым голосом сказал Генри.

– Во дворце слухи быстро разносятся. Чего вам тут надо? Подежурить за нас решили? – презрительно спросил один из стражей. – Видели мы этих людей снаружи – грубияны, дикари и тупицы. И как вас только сюда пустили!

Остальные согласно зашумели, и Генри понял, что воспоминания о выходе с королем на площадь у них еще свежие.

– Мы просто хотели взглянуть на тронный зал, – пробормотал Генри и сразу понял: не позволят.

– Идите-ка лучше обратно на кухню, пока мы вам по шее не дали, – фыркнул рослый. – После того как тут варварство учинили, в этот зал дозволено заходить только с письменного разрешения короля, а уж вам он его точно не давал.

– Варварство? – переспросил Генри. Такого слова он не знал.

Стражники переглянулись, и один из них протянул:

– Ладно, раз уж вам так интересно… Там на потолке такая штука странная висела, люстра называется. Недавно она сиять начала, будто солнце, прямо колдовство какое-то! А на следующую ночь кто-то всю ее разбил. Одно слово – варвары! Штука-то старинная была. Король расстроился и велел круглые сутки сторожить, вдруг еще и трон умыкнут или на стенах чего напишут.

Генри замер. Кому понадобилось разбивать люстру, которую зажгла Агата?

– Ужас, что ни говори, – со значением покивал другой стражник. Кажется, стоять здесь было довольно скучно, и он был не против поболтать. – И как рука на такое ценное добро поднялась!

– Нашли кому дворцовые тайны выбалтывать! – строго перебил рослый. – Такую честь еще заслужить надо, а эти заморыши пусть котлы отчистят, а потом уже нос суют, куда не надо! А ну брысь отсюда!

У Генри мелькнула мысль вырубить всех четверых и войти в зал, но потом он увидел у них на поясе ножи и решил не рисковать. Он понятия не имел, насколько хорошо учат драться дворцовую стражу. Может быть, тогда на площади они просто растерялись, а в ближнем бою окажутся не такими уж слабаками.

Еще месяц назад, выбирая – вступить в драку или заручиться помощью кого-то, кто поможет им тихо попасть в зал, – Генри предпочел бы первое, но сейчас он уже многому научился и потому решил не ставить под удар маскировку. Так что он согнулся пониже, пролепетал «извините» и утянул Джетта за собой в темный коридор.

– Мы будем драить миски, пока ты не придумаешь, как нам попасть в ту комнату? – пугливо озираясь, выдавил Джетт.

– Угу. А еще хорошо бы попасть в библиотеку, – рассеянно пробормотал Генри. – Наверняка в тех книгах есть что-нибудь про тьму и про то, как ее победить. Вдруг что-то похожее случалось еще до потери Сердца? Я найду дорогу, но дверь мне не откроется, ведь я не могу наизусть сказать строчку из книг, которые там хранятся.

– Сделаю вид, что понял, о чем речь, – дрогнувшим голосом ответил Джетт.

Генри в который раз оглянулся. Ему все время мерещилось, что за плечом кто-то есть. Даже больше, чем закрытый доступ в тронный зал, его беспокоило то, что тьма не просто стала гуще: ощущение, будто в ней копошится что-то черное, похожее на переплетения бестелесных змей, теперь было таким сильным, что у Генри холод полз по спине. И судя по тому, как Джетт вцепился в край его куртки, он это тоже чувствовал. Как только впереди замаячила приоткрытая дверь кухни, Джетт подобрал неудобную юбку и, прихрамывая, бросился бегом, – Генри едва его догнал.

Когда он вошел в кухню, Джетт уже с увлечением натирал тряпкой ножи и вилки.

– Чищу серебро, как нам и велели, – бодро сказал он. – А ты ищи корону сколько влезет. В жизни не видел более жуткого местечка, чем этот дворец, а здесь хоть светло, тепло и едой пахнет. Даже носа отсюда больше не высуну.

Генри хотел ответить ему, что он и сам с удовольствием отсиделся бы тут, но дверь кухни вдруг открылась снова, и со свечой на подставке вошел Карл. От неожиданности Генри едва не спрятался под стол. Карл отлично знал его в лицо, и если он подойдет ближе…

– Я по дороге из покоев его величества встретил господина Уилфреда, так он мне сказал, что нанял каких-то замарашек с улицы, чтобы работали за наших бездельников. Ишь, чего придумал! – проворчал Карл.

Генри поспешно сделал вид, что разжигает огонь еще в одном очаге, а Джетт нагнулся так низко к охапке вилок у себя в руках, что едва не ткнулся в них носом. Карл подождал ответа – но тщетно. Генри боялся, что его узнают по голосу, а Джетт и вообще явно мечтал раствориться в воздухе.

– Чего молчите? Никаких манер! Или вы что, еще и немые?

Генри на всякий случай кивнул, но, к сожалению, в этот момент Джетт решил, что пора брать дело в свои руки.

– Извините нас, господин, – тонким голосом пролепетал он, с остервенением натирая вилки. – Вы такой важный господин, что мы и глаза на вас поднять робеем, не то что заговорить.

Это внезапно произвело на Карла впечатление. Он пригладил свои белоснежные волосы и посмотрел на Джетта довольно благодушно.

– Ты не ошиблась, милочка. – Он расправил плечи и подошел ближе. – Я Карл, личный слуга его величества, а во многом и первейший после него человек во всем дворце. Можешь меня не бояться. Как тебя зовут?

– Джулия, – прошелестел Джетт, стараясь отвернуться от Карла как можно больше.

Но тот настойчиво пытался заглянуть Джетту в лицо.

– Скромность – лучшее украшение юной девицы. – Карл прокашлялся и поправил воротник куртки, сунул руки в карманы, потом вынул и сложил на груди, будто не мог придумать, куда их деть. – Во дворце служанки такие наглые да острые на язык, деться от них некуда. Но ты совсем другое дело, верно?

Джетт издал какой-то невнятный звук, взял со стола еще больше вилок и попытался спрятаться за ними. Генри продолжал исподтишка наблюдать за Карлом – он был счастлив, что про него забыли, – а Карл тем временем взъерошил себе волосы и заговорил опять:

– Можешь меня не бояться. Думаю, это прекрасно, что господин Уилфред вас нанял. Ну, я его так, конечно, не называю, а обычно зову «мой старый друг Фред». Он без меня как без рук! Словом, чувствуй себя во дворце как дома.

– Вы очень добры, любезнейший господин, – пропищал Джетт, и Карл самодовольно улыбнулся.

Генри удивленно вскинул брови. Он ни разу не видел на этом мрачном лице ничего подобного.

– Да, доброта – мое главное качество, – небрежно заметил Карл и сел у стола рядом с Джеттом. – Приятно видеть рядом хоть одно новое лицо, да еще такое симпатичное. Могу рассказать о дворце и его обитателях все, что пожелаешь.

И тут Джетт наконец поднял голову, продолжая закрывать лицо вилками.

– А вы не могли бы показать нам с братом эту, как ее… бильбиотеку? Ну, это вроде место, где книги хранятся.

Карл вытаращил глаза.

– Милочка, зачем тебе книги? Женщины вообще читать не умеют!

– Я просто думал… думала… что такой важный господин, уж конечно, знает, как туда попасть, а мне так охота на эту билибитеку поглядеть!

– Никогда там не был, и нет там ничего интересного! – рассердился Карл, но Джетт так смиренно поклонился, держась свободной от вилок рукой за край юбки, что Карл смягчился. – Ладно, не расстраивайся. Давай я тебе лучше покажу, какие в замке огромные запасы зерна, а ты мне расскажешь об истории своей семьи. Они, я надеюсь, приличные люди, не какие-то бандиты? – Он покосился на Генри, и на лице его снова проступило обычное недовольное выражение. – Что с очагом так долго возишься? Вон сестра твоя с каким рвением работает, славная девушка, а ты, бездельник…

Но тут дверь кухни открылась снова, Карл повернулся – и вытянулся в струнку.

– Ваше высочество! Какая честь! Но что вы здесь забыли? То есть я хотел сказать, чем мы обязаны вашему сиятельному посещению?

Принц сунул свой факел в кольцо на стене и оглядел всех троих. Вид у него был так себе – кажется, уныние, навалившееся на обитателей дворца, его тоже не обошло.

– Зашел проверить, как дела у слуг. Карл, а вы разве не должны быть с моим отцом? – спросил принц, освобождая Карлу путь, и тот со вздохом потащился к двери. Когда Карл скрылся, принц сказал: – Мне нужно немного еды и воды. Для чего – не ваше дело. Найдите, что есть.

Джетт как будто не слышал, он сверлил принца мрачным испуганным взглядом, начисто забыв о маскировке. И Генри вспомнил: принц ведь отнял у него деньги, те самые, ради которых Джетт готов был на что угодно.

– Может, вам лучше было попросить у господина Карла? – хрипло выдохнул Генри. Он успел незаметно зачерпнуть немного сажи из очага и провести рукой по лицу.

– Может, тебе лучше молча сделать, что велят? – огрызнулся принц. – Карл тут же выболтал бы все отцу, Уилфреду и всем вокруг. А теперь быстро и тихо делайте то, что я приказал, или… – Он задумался, и Генри понял, что опыт в плане угроз у него довольно скромный. – Словом, делайте.

Генри подошел к Джетту и как следует пнул его в лодыжку, чтобы тот очнулся, а потом начал по очереди открывать все шкафы. Там нашлась посуда, сушеные травы, запасы полотенец, соль, но ничего похожего на еду.

– Мне еще долго ждать? – холодно спросил принц.

– Уж извините, нас еду не подпускают раздавать, мы простые посудомойки, – выдохнул Джетт, и принц внимательно посмотрел на него.

– А ну шевелись, иначе я тебя… – Он опять задумался, а потом устало махнул рукой. – Ладно, я подожду.

Принц опустился на стул и долго смотрел, как они шарят по шкафам. Потом встал, вышел за неприметную дверь в углу, погремел там чем-то, вернулся с какими-то мисками, сгрузил их на стол и достал оттуда вареные картофелины, кусок соленой рыбы и пирог.

– Слуги всегда хранят там остатки ужина, странно, что вы не знаете, – бросил принц, отряхивая руки, и посмотрел на перемазанного сажей Генри, потом на Джетта с вытаращенными от страха глазами. Взгляд у него из сердитого сразу стал просто усталым. Он, видно, решил, что от таких ждать нечего. – Когда-то я тут постоянно бывал, моя мать часто общалась со слугами. Вы ее, наверное, уже не помните. – Он взглянул на них так, будто хотел, чтобы они возразили, но они молчали. – Ладно, берите еду, зачерпните воды вон в той бочке и идите за мной. Принцу не пристало самому нести тарелки.

С этими словами он снял со стены факел и вышел из кухни. Генри и Джетту пришлось взять со стола еду и идти следом. Ту часть замка, куда они пришли, Генри не знал, но, судя по рисункам на стенах, которые факел выхватывал из темноты, при свете дня здесь было красиво. Они подошли к незнакомой двери, и принц остановился. Они стояли совсем близко, и Генри мысленно порадовался, что на слуг не принято смотреть в упор.

– Внесите еду, выйдите и ждите здесь, – велел принц. – Никому ни слова о том, что вы тут были, ясно?

Генри кивнул, и принц постучал, но как-то странно – три раза коротко, потом два – медленно, с перерывами. За дверью послышались шаги, она рывком открылась, и Генри замер от удивления. На пороге стояла Агата, такая зареванная, будто плакала полдня. Генри ни разу не видел, чтобы она пролила хоть слезу даже в самые тяжелые моменты похода, и сейчас это поразило его даже больше, чем то, что ни его, ни Джетта она не узнала. Она вообще едва на них взглянула, только кивнула принцу и впустила в комнату всех троих, заперев за ними дверь.

Джетт при виде Агаты выдохнул так резко, будто его ударили в живот. Генри торопливо поставил провизию на стол и собирался вытянуть Джетта в коридор, пока он их не выдал, но тут за дверью раздались шаги и сварливый женский голос:

– Я слышала, как ты открывала дверь, негодница! Что, наконец решила со мной поговорить? Если, конечно, к тебе это слово сейчас применимо. – Кто-то с силой дернул дверь снаружи. – Открой, извинись и прекрати валять дурочку, тогда пойдешь сегодня со мной на ужин!

Агата издала какой-то звук, похожий на рычание, и сердито отвернулась от двери.

– Она что, каждое слово из соседней комнаты слышит? – тихо спросил принц, опуская факел в высокую вазу на полу. Агата в ответ фыркнула и пожала плечами.

Генри, стараясь не поворачиваться к ней лицом, расставил тарелки на столе. К счастью, здесь было довольно темно – факел почти потух, комнату освещала только подставка с тремя свечами, стоящая на комоде.

– Ладно, вы двое можете остаться здесь, – разрешил принц. – Если мы опять хлопнем дверью, явится леди Эмма.

Джетт и Генри мелко закивали, стараясь держаться подальше от подсвечника, и принц развернулся к Агате.

– Достал, что нашлось. А теперь объясни мне еще раз то, что пыталась объяснить вчера за ужином.

Агата в ответ начала бурно жестикулировать, показав такое представление, что Генри глаза вытаращил.

– Так, помедленнее. Позапрошлой ночью ты хотела зажечь в замке еще болотных огней. Взяла те, что набрала днем, и пошла рассаживать их по светильникам, но по пути услышала странные звуки из тронного зала, так? – еле слышно начал принц. На то, чтобы сказать это, у него ушло минуты две – приходилось расшифровывать жесты Агаты. – Ты открыла дверь и увидела человека в капюшоне, который бил стеклянные шары на люстре, запуская в них камнем, привязанным к веревке. К тому времени, как ты пришла, он почти закончил, так что там было очень темно. Ты ударила кулаком по двери. Человек обернулся, увидел тебя и исчез. Просто растворился в воздухе. Лицо ты разглядеть не успела.

Агата еще раз показала, как человек растворился, и принц тяжело вздохнул.

– Знаешь, неудивительно, что все так рассердились, когда ты им пыталась то же самое показать вчера за ужином. Со стороны выглядит довольно безумно. – Принц покосился на Генри с Джеттом, но те скромно жались в углу, делая вид, что разглядывают стену. – Мы оба знаем, что и тебе, и твоей мамаше упрямства не занимать. Если она сказала, что ты будешь сидеть без еды, пока не начнешь вести себя тихо, значит, так и будет, хоть с голоду помри. И если ты ей написала, что не выйдешь, пока она к тебе не прислушается, значит, ты тут вечность просидишь, но не выйдешь. А я вряд ли смогу каждый день незаметно носить тебе еду.

Агата подскочила к комоду, написала что-то на клочке бумаги и сунула принцу под нос. Они стояли близко к свету, и Генри смог прочесть: «Веришь мне?»

– Последние дни все как не в себе. Кто-то разбил люстру просто из хулиганства, – покачал головой принц. – Но человек, который растворился в воздухе у тебя на глазах… По-моему, это уже слишком. Там было темно. Он сбежал, а ты не заметила. Тебе надо поесть, и все сразу покажется не таким мрачным.

Агата застонала и прижала ладони к лицу, но принц уже шел к двери. Он жестом позвал Генри и Джетта за собой, но тут Генри пришла в голову идея.

– Можно мы подождем посуду, ваше высочество? – прошептал он. – А потом тихонько отнесем ее на кухню, вымоем, и никто ничего не узнает.

Принц развернулся к ним с явным намерением сказать, что их мнение его не интересует, но в конце концов только кивнул и, прихватив факел, бесшумно выскользнул за дверь. Агата тяжело вздохнула, глядя ему вслед, а потом села за стол и принялась за еду. Судя по тому, как она расправлялась с пирогом и картошкой, она и правда не ела со вчерашнего дня.

Генри дал ей доесть и только потом задал вопрос, ради которого он тут, собственно, и остался.

– Привет, можешь отвести нас в библиотеку? – спросил он.

И очень быстро понял, что, кажется, надо было начать по-другому. Агата подняла на него взгляд и чуть насмерть не подавилась водой, которую допивала из чашки. Генри подскочил и с силой вдавил кулак ей под ребра – этому когда-то научил его отец. Она выплюнула воду и тяжело задышала, вытирая мокрые глаза.

– Это я, – на всякий случай пояснил Генри.

Она неловко обняла его за пояс, не вставая со стула, и Генри похлопал ее по плечу.

– Я в порядке, Джетт меня вытащил. А теперь мне срочно надо в библиотеку, – сказал он.

Тут до Агаты дошло, что в комнате есть еще и третий человек. С гневным звуком она встала, подошла к Джетту и стянула с него чепчик.

– Эй! – возмутился он. – Знаешь, как трудно его надеть, чтобы волосы не вылезали!

– Он не с Освальдом, – пояснил Генри. – Это было просто…

– Недоразумение, – подсказал Джетт, натягивая чепец обратно. – Привет, красавица! Как видишь, у нас теперь много общего.

Агата, может, и возмутилась бы, но не нашла в себе сил. Еще раз неловко взглянув на Генри, она нацарапала какую-то записку, положила ее в карман, взяла подсвечник и чуть ли не на цыпочках вышла в темный коридор. Генри тут же двинулся за ней, а потом услышал за спиной звяканье ложек и тарелок: Джетт серьезно отнесся к задаче вернуть посуду на кухню и теперь прижимал ее к груди. Агата осторожно прикрыла за ними дверь своей комнаты. Свет теперь пробивался только из-под соседней двери – видимо, там жила мать Агаты.

Генри одной рукой взялся за локоть Агаты, а второй – за плечо Джетта. Агата медленно пошла вперед. Генри, стараясь не смотреть по сторонам, – за ней. Джетта, который еле слышно ругался и звенел в темноте посудой, он тащил за собой.

Ему показалось, что шли они ужасно долго, что холодная тьма и правда высасывает из него силы. Даже Джетт постепенно затих и только шумно дышал открытым ртом. Кажется, они не заблудились только потому, что в этом дворце не обязательно было видеть дорогу, достаточно просто подумать, куда хочешь попасть.

Наконец Агата остановилась, и Генри с облегчением увидел перед собой знакомую дверь с надписью «Библиотека». Он собирался уже спросить, как они ее откроют, если Агата не может говорить, но тут она вытащила из кармана записку и протянула ее Генри.

– «„Я буду сражаться с Освальдом, пока дышу“», – сказал Сивард», – вслух прочел он, и дверь тут же открылась.

– Это из сказки про Сердце волшебства? Она ведь тоже хранится здесь, верно? – спросил он. – Ты что, тоже читала все эти книги?

Она неопределенно повела в воздухе рукой, и Генри понял: «Не все». Тут Агата вопросительно посмотрела сначала на уходящие во тьму шкафы с книгами, потом на него.

– Мы ищем что-то про тьму. Сказку, историю. Помнишь что-нибудь такое? – сказал Генри, но Агата покачала головой.

Глядя на сотни книг вокруг, Генри почувствовал что-то похожее на отчаяние. Здесь было не так уж темно – из-за белых стен и огромных окон воздух казался скорее серым, чем черным, да и свечи еще не догорели, – но просмотреть все эти книги было невозможно и за неделю, не то что за пару часов.

– В королевстве уже давно нет ничего нового, – с ожесточением произнес он и пошел туда, где висели четыре портрета. – В этой тьме есть какое-то волшебство, и его создали не сейчас. Оно уже было, просто, может быть, не такое сильное или чуть другое, поэтому никто не связал старую историю с тем, что происходит сейчас. – Он помолчал, подавленно глядя на портрет Алфорда. – Знаете, у меня в голове все крутятся слова Уилфреда. Он сказал про людей на площади: «В них будто духи раздора вселились, как в той сказке». Знаешь такую?

Агата с сомнением кивнула – наверное, не особенно верила в то, что это им поможет, – но все же пошла вдоль шкафов, вглядываясь в корешки книг. А Генри еще раз всмотрелся в маленький дворец, который Алфорд держал в руках. И на этой картинке, и на той, что в казне, и в реальном дворце не хватало кое-чего, что было на рисунке в тронном зале. Генри был почти уверен: это стерли тогда же, когда сделали надпись на стене, нарочно, чтобы дать людям подсказку. Он повернулся к Джетту, чтобы поделиться, но сразу понял: тот и слушать не будет. Джетт смотрел на белые стены с лепниной в виде деревьев, на книги, на картины с волшебниками – смотрел так, что Генри внезапно понял: Джетт видел в жизни не больше красивых вещей, чем он сам.

Тут Агата замычала и двумя руками протянула Генри большущую книгу. Генри взял ее и положил на один из круглых столов, расставленных вдоль стен; книга была такая тяжелая, что он едва мог удержать ее на весу. На кожаной обложке было вытиснено: «Большая книга сказок». Агата нашла страницу с надписью «Оглавление», пробежала по строчкам пальцем сверху вниз и открыла одну из плотных, поблекших от времени страниц. Генри чихнул – от книги поднялась такая пыльная взвесь, будто ее не открывали давным-давно.

На странице было написано: «Мельник, его жена и духи раздора». Генри оперся обеими руками на стол и, поднеся лицо ближе, начал читать, стараясь дышать через раз, чтобы не кашлять от пыли. Свечи тускло освещали страницы, а писал древний автор с такими завитушками, что разобрать его почерк было непросто.

Жили-были мельник и его жена, кружевница. Он делал муку трех видов помола, каждый – для разных видов хлеба, и успешно ею торговал. Жена его плела тончайшие кружева и среди соседей была известна тем, что связала однажды целое кружевное платье по заказу самой королевы.

Дочитав до этого места, Генри понял, что у предков, которых он до сих пор считал бескорыстными любителями делать красивые вещи, успех в торговле тоже ценился. Когда Сердце было потеряно, торговать стало нечем, а любовь к деньгам осталась – так все и дошло до того, что было теперь. Надо было запомнить эту мысль на будущее: мастерам, оказывается, нужен не только дар, но и достойная плата за его плоды. Но каждый в королевстве должен делать что-то хорошо, тогда все будут торговать друг с другом, и каждый сможет заработать столько, сколько хочет. Генри тряхнул головой, чтобы не отвлекаться, и вернулся к сказке. Если сейчас они не победят тьму, о спокойной жизни и торговле можно не беспокоиться.

…И жить бы им долго и счастливо, но однажды в семье мельника и кружевницы случилось несчастье – их ребенок погиб, во время игры сорвавшись с утеса. С тех пор ничто не приносило женщине радости. Шли годы, муж предлагал ей завести еще детей, он хотел, чтобы она перестала горевать, но уныние поглотило ее без остатка.

В семье каждому приходится следить, чтобы плохие качества остальных слабели, а не набирали силу. Но жена больше не присматривала за мужем, и жадность, которая всегда жила в нем, начала разрастаться. Он захотел стать главным богачом в округе, начал изводить работников мельницы, да и жену заставлял работать все больше, плести кружева днем и ночью – в глубине души он считал, что ее дар сильнее, чем его собственный, и завидовал ей.

Вот тогда в их доме и поселились духи раздора, также известные, как духи вражды, – маленькие бестелесные существа, сотканные из тьмы. Они существовали всегда, еще с тех пор, как Барс создал наше королевство. Ведь если доброта, щедрость и счастье на нашей земле порождают светлое волшебство – то самое, которое питает Сердце, – то уныние и гордыня, обида и жадность порождают тьму, и она приходит в дома, где забывают о дружелюбии. И как въедливые пилильщики становятся все крупнее там, где не помнят о чистоте и порядке, так и духи раздора, поселившись в доме, не исчезают: с каждой ссорой, с каждой обидой, с каждой злой мыслью они становятся крупнее, сильнее, пока однажды…

Но не буду забегать вперед, мои маленькие друзья. Вернемся к мельнику и его жене.

Однажды кружевница принесла домой серебряное кольцо, которое соседка, мастерица-ювелир, дала ей в добавку к плате за кружевную шаль. Кружевница вручила кольцо мужу, чтобы угодить ему, но он разозлился и ударил ее, – его задело, что ему за работу никогда не дарили таких красивых вещей. Она ударила мужа в ответ и обвинила в том, что сын погиб из-за него. Мельник крикнул ей, что это она плохо смотрела за ребенком, и, не успев даже опомниться, они начали колотить друг друга изо всех сил. Духи вражды подросли, а мельник и его жена, вместо того чтобы примириться, на следующий день смертельно поссорились снова, – и духи выросли еще.

Тени в углах дома стали гуще и не исчезали даже при свете солнца. Уныние, вина, злость, жадность, зависть с каждым разом становились сильнее, мельник и его жена мысленно желали друг другу ужасных вещей, и даже когда их дом стал самым богатым в деревне, мельнику это не принесло радости. Они с женой не хотели мириться, не хотели друг друга слушать, и однажды в пылу очередной ссоры мельник крикнул: «Проклинаю этот дом, хоть бы он сгорел!»

А духи вражды только этого и ждали. В ту же секунду они выросли, превратившись в две черные тени. Мельник и его жена испугались, но было поздно. Тени вскочили им на плечи и закрыли руками их глаза – и это был момент, ради которого живет каждый дух раздора. Мельник и его жена почувствовали такую смертельную, мучительную ярость, что их сердца чуть не остановились. В ту ночь они убили друг друга, а их дом сгорел дотла. Никто не знает, кто его поджег, но соседи слышали из пламени чей-то смех. Это духи раздора возвращались домой, во тьму, и возвращались с победой.

Еще долгие годы жители деревни сторонились пепелища дома мельника, хотя среди золы лежало множество золотых монет. Каждый знал: эти монеты прокляты и никому не принесут удачи.

– Я смотрю, сказки у вас одна другой веселее, – онемевшими от страха губами пробормотал Генри.

– Да уж, не говори, – подхватил Джетт. – И зачем ты мне только напомнил про эту жуть! Мне в детстве от нее кошмары снились.

– А что, если тьма в замке – это и есть духи раздора? – медленно спросил Генри, не отводя глаз от книги.

– Да ладно, – фыркнул Джетт. – Это же просто сказка о том, что не надо ссориться с близкими и все такое.

– То есть тебе не кажется, что внутри этой тьмы что-то движется? – Генри взглянул на него, и лицо у Джетта вытянулось.

– Их не может быть так много. В сказке их только два, – выдохнул он.

Агата смотрела на них обоих широко открытыми глазами – кажется, она подумала о том же, о чем и Генри.

– Эти духи раздора появляются от любых плохих чувств, так? – спросил Генри, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он чувствовал невыносимое желание залезть в самый дальний угол и не вылезать, пока все не закончится. – Но что, если чувства королей действуют на духов сильнее? Король Морган запер от людей двери замка, начал скупать у них старинные предметы, он был злым и жадным, и Алфорд в наказание лишил его короны. Наверное, тогда духи вражды здесь и поселились.

Генри поднял глаза. Нарисованная фигура Алфорда с королевским замком в руках возвышалась прямо над ними, и сейчас она казалась угрожающей, а вовсе не доброй.

– С тех пор ни короли, ни их придворные почти не выходили из дворца, – тихо сказал Генри. От собственных слов у него мороз шел по коже. – Вся их жадность, злость, обиды и страхи оставались здесь. Короли сами заперли себя с духами вражды, и тьма становилась все гуще.

– Хватит обстановку нагнетать, мне и так от страха уже плохо, – пожаловался Джетт, вцепившись Генри в локоть. Руки у него были ледяные, Генри чувствовал это даже через куртку.

– И никто ничего не замечал, духи ведь сделаны из тьмы, в ней и прячутся. Думаю, жить здесь было совсем не плохо, если ночью не бродить по замку. Но десять лет назад произошло что-то плохое, и от этого духов раздора стало больше. А пять дней назад они смогли полностью отнять у этого места дневной свет. И это случилось после того, как… – У Генри перехватило дыхание. Он все понял так ясно, будто кто-то сказал ему. – Мы с принцем были здесь, в библиотеке, и он хотел сбежать. Искать корону сам, а меня бросить здесь. И я так на него разозлился, я… Я ужасно разозлился.

Генри сжал кулаки и посмотрел на портрет Алфорда – бледное лицо с уклончивым взглядом, проступающее из темноты. Ему показалось, что нарисованный человек слушает его.

– Я ведь наследник Сиварда. Что, если у меня, как у королей, способность порождать вражду больше, чем у других? Я схватил принца за шею, я был в ярости. И он тоже, – а он ведь будущий король. Мы… – Он сглотнул. – Мы с ним в ту секунду друг друга ненавидели. И что-то, сдерживавшее эту тьму, сломалось. Все духи раздора, что тайком росли тут больше двухсот лет, вырвались наружу. В замке им стало мало места.

Он развернулся и на негнущихся ногах подошел к окну. Отсюда было, как на ладони, видно и озеро, и площадь справа от него. Костров стало еще больше, и, прислушавшись, Генри услышал там, далеко внизу, чьи-то злобные крики.

– Потому бунт и начался. В сказке говорится, что, когда эти духи обретают силу, они заставляют людей злиться и унывать все сильнее, – выдавил он. – Это я виноват. Я должен был защищать всех, кого с собой привел, а сам…

Агата и Джетт подошли и встали у него за плечами, подавленно глядя вниз.

– В общем, у нас две новости: плохая и хорошая, – еле слышно произнес Джетт. – Хорошая: теперь мы знаем, что творится. Плохая: мы понятия не имеем, что с этой дрянью делать.

И тут Генри сообразил кое-что еще.

– Но это ведь не духи раздора меняли отвар ромашки на яд. И не они разбили люстру. Не они украли письмо Олдуса Прайда, а до этого – ограбили казну и убили хранителя. И я тут подумал… – Генри сглотнул. – Что, если этот человек понял, отчего в замке ночами так темно? Что, если он, единственный из всех, вспомнил эту мрачную сказочку и постарался развести тут как можно больше духов раздора? Потому он и короля травил так медленно. Не для того, чтобы убить, а чтобы боль короля, его уныние и страх плодили все больше духов. Потому он и письмо украл. Ведь если бы король прочел историю Олдуса, он бы поверил в Сердце, в добро, в волшебство, и это бы его подбодрило, а кто-то вовсе этого не хотел.

Генри взбудораженно глянул на Агату, и та медленно кивнула.

– Какую-то часть веселья я определенно пропустил, – встрял Джетт. – Отвар, письмо, яд – вы вообще о чем?

– Нет времени объяснять, – махнул рукой Генри, чувствуя, что заговорил, как скриплеры.

– Ладно, мне на сегодня мрачных историй и так хватило, – пробурчал Джетт. – А самая мрачность состоит в том, что, если я верно понял, никто понятия не имеет, как этих духов победить. Про них только одна сказка, и там они, уж извините, выиграли.

И он, и Агата посмотрели на Генри так, будто ждали, что тот немедленно скажет, как теперь быть.

– Разберемся, – притворно бодрым голосом сказал Генри и повернулся к Агате. – Нам пора назад. Проводишь на кухню? Свечи скоро догорят, а сейчас мне хочется бродить в темноте еще меньше, чем раньше.

Делать и правда больше было нечего, и Агата вернула книгу на место, а Джетт, оглядывая каждый угол пугливо, как заяц, подобрал со стола посуду. Они втроем вышли из библиотеки, держась друг за друга так крепко, что каждый все время наступал остальным на ноги. Молчание Агаты еще никогда не казалось Генри таким тягостным – он видел, как губы у нее несколько раз приоткрывались, будто она хотела что-то сказать так сильно, что забывала о своей немоте. Глаза ее горели мрачным, злым огнем – видимо, она представляла, как поймает убийцу своего отца.

– Никому не говори, что мы здесь, – попросил Генри, когда впереди замаячила приоткрытая дверь кухни. Агата подняла одну бровь, и он сбился. – Извини, я не подумал. Я знаю, ты нас не выдашь.

Из-за двери слышались голоса, и Агата коротко обняла Генри за шею, ткнула Джетта кулаком в живот и скрылась в темноте. Генри следил за огнем ее подсвечника, пока тот не исчез за поворотом.

– Чего она такая заплаканная? Ее этот хмырь обижает? – потирая живот, спросил Джетт, и Генри не сразу понял, что он имеет в виду принца.

– Нет. Она расстроилась из-за люстры. Это была красивая штука, и она ее починила, а кто-то разбил. Неизвестно, сколько пройдет лет, прежде чем люди снова научатся делать такие вещи, потому она и плакала, – сказал Генри.

Он понял это сразу, как только увидел Агату, и это было нетрудно, но Джетт посмотрел на него так, будто Генри заговорил на непонятном языке.

– Мы с тобой меньше трех недель назад познакомились, и, если помнишь, в те далекие времена ты ни слова не говорил, рычал и стрелял из лука во все, что казалось тебе опасным, – пробормотал Джетт. – И посмотрите, какие мы теперь знатоки человеческих душ. С ума сойти можно. Если ты сейчас такой, я представить не могу, что будет дальше.

С этими словами он хлопнул Генри по плечу и ушел на кухню. Генри растерянно улыбнулся. Он был тронут, и это было новое чувство, что-то, чего он никогда не испытывал раньше. Ему хотелось растянуть это ощущение, запомнить его как следует, но тут с кухни раздались такие гневные крики, что Генри подскочил и рванулся туда.

Пока их не было, слуги успели вернуться на кухню и теперь обступили Джетта.

– Ничего не сделано! Что вам было велено, мерзавка? – вопила кудрявая женщина, выкручивая Джетту руку. – Да ты и твой братец-лоботряс даже серебро не дочистили!

– Эй! – сказал Генри, и все повернулись к нему с такими перекошенными лицами, что он инстинктивно шагнул назад.

– Где вы шлялись? – рявкнул толстый мужчина и встал напротив Генри, уперев кулаки в бока. Глаза у него горели настоящей ненавистью, и она была слишком сильной для простой досады из-за недоделанной работы.

Генри огляделся: остальные смотрели на него так же, сходясь вокруг все плотнее, и у него волосы на затылке встали дыбом. А что, если духи вражды не безмозглые сгустки тьмы? Они ведь тоже волшебные существа. Вдруг они почувствовали, что им грозит опасность? В кухне точно было темнее, чем когда он уходил отсюда, – даже два горящих очага больше не разбавляли густые тени. Генри хотел было крикнуть Джетту, чтобы тот хоть где-то спрятался, но Джетт уже сделал ровно противоположное: он пробился сквозь толпу трясущихся от злости людей, встал рядом с Генри и попытался вести переговоры.

– Послушайте, господа, – слабым голосом начал он, – да, мы не так уж славно потрудились, но мы исправимся. Вы нам сделали замечание, и мы с благодарностью его принимаем, а теперь позвольте нам приступить к работе.

Слуги его будто не слышали – только придвинулись ближе.

– Если вы нас побьете, мы ведь не сможем работать, – пролепетал Джетт. – Дайте нам еще один шанс, и вы увидите, что мы можем приносить огромную пользу и…

– Им все равно, – выдохнул Генри. – Бежим.

Он рванулся к двери, и слуги тут же бросились следом. Их обоих сбили с ног, и Генри собирался уже вскочить и драться всерьез, он бы этих неумех быстро раскидал, но Джетт дернул его вниз.

– Не вздумай, – прошипел он. – Когда бьют, быстрее всего это заканчивается, если лежишь тихо.

Сам Джетт отлично показывал пример: он лежал, свернувшись, как гусеница, и закрывал руками голову, но Генри видел: на самом деле он прижимает чепец, чтобы тот не слетел. Генри вспомнил про свои фальшивые волосы и сделал то же самое. Все внутри его кричало о том, чтобы дать сдачи, но он решил послушаться совета. Он знал, что, если разозлится сам, если позволит тьме захватить и его, – пиши пропало. Поэтому он лежал, уткнувшись в пол, и считал удары. Они были однообразные, без фантазии – к счастью, у слуг было не так много опыта в этом деле, да и сил после стольких дней в темноте осталось немного. Генри досчитал до двадцати, когда пинки начали слабеть, а потом и вовсе сошли на нет.

Он осторожно приподнял голову – слуги, тяжело дыша, разошлись по кухне. Они будто не знали, чем еще себя занять, а потом один сказал: «Ладно, ребята, пойдемте-ка еще отдохнем», и все потянулись в другую комнату. В дверях кудрявая женщина обернулась и удивленно посмотрела на Генри.

– А вы двое что тут развалились? – спросила она. Голос был почти дружелюбный, и Генри понял, что она, кажется, не помнит, что делала минуту назад. – Если тоже хотите поспать, мы вам в том углу два соломенных матраса приготовили.

С этими словами она вышла из кухни. Генри сразу вспомнил, как люди на площади колотили друг друга без всякой видимой причины, но быстро выдыхались и замирали с такими же пустыми лицами. Кажется, духи раздора не могли никого захватить надолго, – и Генри надеялся, что никогда не увидит, какими они могут быть, если достигнут полной силы.

– Что это было? – пробормотал Джетт и со стоном сел.

– Предупреждение, – ответил Генри.

Он с трудом поднялся, дошел до угла, подтянул ближе к огню тощий засаленный матрас и рухнул на него. Кажется, силу ударов он все-таки недооценил. Джетт скособочился окончательно – до очага он дотащил свой матрас так, будто тот весил, как туша оленя.

– Хочешь сказать, что, если мы попытаемся одолеть этих самых духов вражды, они это почувствуют и опять устроят что-нибудь в том же роде? – заплетающимся языком спросил он.

Генри кивнул и закрыл глаза.

– Нам просто надо отдохнуть, – негромко сказал он.

Джетт не ответил. В своем несуразном платье он казался таким жалким, что Генри захотелось его хоть чем-то подбодрить.

– Знаешь, когда я только сюда попал, я обещал королю, что найду корону за семь дней, а завтра как раз седьмой. Утром все у нас получится. Просто я еще не знаю как.

* * *

Генри понятия не имел, который час, даже не был уверен, что наступил вечер. Постепенно очаги погасли – сначала один, потом другой. Засыпать было страшно, и Генри просто смотрел в темноту, где неясно двигалось, переплеталось что-то бесплотное.

Когда в углу кухни загорелись два желтых огня, Генри дернулся так, что избитую спину обожгло болью. Огни приближались, их становилось больше, а потом в руку ему ткнулось что-то теплое, раздался мяукающий звук, и Генри чуть не застонал от облегчения.

– Привет, – тихо сказал он и прижал к себе кошек Тиса, которые все вшестером забрались ему на грудь.

Они потрогали его лицо холодными носами, а потом одна спрыгнула и ушла к Джетту, свернувшись темным клубком у его плеча. Остальные пять расселись вокруг Генри, грея ему бока, и неподвижно уставились в темноту, будто сторожили его. Генри обнял одну кошку, уткнулся лицом в мерно дышащий меховой бок, закрыл глаза – и в ту же секунду заснул.

Глава 12

Седьмой день

Когда Генри открыл глаза, вокруг было так же темно, как раньше.

– Проснитесь, ну же, – шептал кто-то. Присмотревшись, Генри увидел, что в двух шагах от него стоит Уилфред. – Уже утро, если это можно так назвать. Смогли что-нибудь выяснить?

Генри сел. Кошек не было, и он уже решил, что ему все почудилось, но, когда он пощупал спину, она не болела. А вот усталость никуда не делась, будто он и не спал. Впрочем, плохо было не только ему – Уилфред тоже выглядел измотанным и бледным, даже наряд со вчерашнего дня не сменил.

– Мне надо попасть в тронный зал. Сможете достать разрешение? – сказал Генри.

– Значит, корона там? – жадно спросил Уилфред, и Генри кольнуло подозрение.

– Не знаю, – быстро ответил он. – Надо проверить. Так сможете?

– Боюсь, что нет. – Уилфред покачал головой. Он был явно разочарован ответом. – Королю стало хуже, он никого не принимает. А где остальные слуги? Время завтрака давно пришло. Ужинать вчера никто не явился, был довольно жуткий вечер, но сейчас хоть немного светлее, и голод согнал всех придворных в столовую.

– Пусть спят, – кратко ответил Генри. – Можно мы сами подадим завтрак?

Уилфред подозрительно глянул на него, будто спрашивал себя, как это поможет искать корону, но потом кивнул.

– Тогда показывайте, где продукты и чего с ними делать, – сказал Генри.

Уилфред открыл было рот – может, хотел сказать что-то про его манеры, – но, видимо, передумал и вместо этого заявил, что лучше уж приготовит завтрак сам.

Пока он готовил, Генри разбудил Джетта. Тот недовольно мычал, цеплялся за постель и ни в какую не хотел вставать, пока Генри рывком не вытащил из-под него матрас.

– Вот слабаки, даже бить нормально не умеют, – довольно пробормотал Джетт, трогая спину. Видимо, приход кошек он проспал от начала и до конца.

– Ты ведь разбираешься во вранье? – негромко спросил Генри.

Джетт вытаращил глаза:

– И тебе доброе утро.

– За завтраком наверняка будут все, кроме Карла, у кого есть доступ в комнату короля и кто мог его отравить: мать Агаты, принц, Уилфред, его жена Ингрид и его дочь Роза. Понаблюдай за ними. Помоги мне найти того, кто врет.

– Легко! – самодовольно улыбнулся Джетт. – Считай, что ты его уже поймал.

– Не думал, что однажды мне придется варить кашу самому, – заметил с другого конца кухни Уилфред. – Она, правда, без молока, но вроде съедобная. Ставьте миски на подносы и несите за мной вместе вот с этими корзинами сухарей, орехов и изюма.

– Я думал, в королевском дворце еда немного шикарнее, – изрек Джетт, подходя ближе к котлу, из которого Уилфред черпал и шлепал по тарелкам что-то бледно-серое.

Настроение у Джетта с утра было прекрасное – видимо, из-за того, что его спина пострадала не так сильно, как он думал.

– Закупки свежих продуктов прекратились, когда начался бунт, – ответил Уилфред, вручая ему поднос. – У вас чепчик перекосился, молодой человек. И еще: сделайте подходящее для девушки милое лицо – в столовой будет полно народу. И самое главное…

– Молчи, – подсказал Генри, и Уилфред кивнул.

Пять минут спустя Генри с Джеттом вслед за Уилфредом подошли к дверям столовой. Двое в золотых куртках на этот раз даже двери перед ними не открыли. Они стояли, прислонившись плечами к дверной раме, с таким видом, будто едва удерживались, чтобы не лечь на пол и не заснуть. Один застегнулся не на те пуговицы, у другого из-под куртки торчал длинный край серой рубашки. При виде Уилфреда они сделали вялую попытку выпрямить спины, но тут один зевнул, второй, глядя на него, тоже, и они опять привалились к золотым дверным косякам. Уилфред со вздохом открыл дверь сам и зашагал к столу, бросая осуждающие взгляды на факелы, развешанные по стенам: от них было довольно светло, но на пол то и дело падали шипящие искры.

На месте были все, кроме короля и Агаты. Генри ожидал, что придворные тут же начнут жаловаться Уилфреду на нерадивых слуг, темноту и вчерашнее отсутствие ужина, но те только вымученно заулыбались, жадно глядя на подносы с едой.

– Я в детстве мечтал, как однажды попаду к королю в столовую, – выдохнул ему на ухо Джетт. – А вот сейчас смотрю и думаю: зря.

Генри хотел сказать ему, что при свете дня все эти бледные бескровные люди в одежде трехсотлетней давности выглядят несколько веселее, но тут Уилфред подтолкнул их в спину, и Генри, опустив голову, засеменил к столу и начал расставлять миски. К счастью, на них с Джеттом никто и не глянул – местная привычка не замечать слуг пришлась очень кстати.

Каждый раз, когда они доходили до очередного подозреваемого, Генри наступал Джетту на ногу, чтобы тот присмотрелся. Впрочем, над принцем Джетт и без подсказок навис, как коршун. Даже в том, как тот взял миску с кашей и, глядя на нее отсутствующим взглядом, начал есть, Джетт пытался разглядеть доказательства того, что принц – главный злодей.

Генри едва узнал Розу в толпе других девушек – в подрагивающем свете факелов все они, с веерами и высокими прическами, казались близнецами. Но едва она подняла взгляд, Генри сразу узнал его: испуганный и решительный разом; взгляд человека, который велел себе держаться до последнего. Генри помнил, как Роза от него отшатнулась после того, как он сжег прилавки, но все равно при виде ее у него взмокли руки. И воспоминание о том, как он держал ее за ногу в их первую встречу, до сих пор было ярче, чем то, плохое.

Джетт, который мечтал посмотреть на девушек из дворца, впал при виде их в такое замешательство, что, сколько Генри его ни толкал, отдельно на Розу так и не взглянул. Все эти блестящие камни и платья без рукавов совершенно лишили его способности соображать, так что Генри просто взял его за рукав и потянул туда, где сидели Ингрид и Эмма. Обе дамы переговаривались с таким высокомерно-заговорщическим видом, что Генри подкрался к ним, как рысь: он был уверен, что сейчас услышит какой-нибудь секрет.

– Не принимайте близко к сердцу, моя дорогая леди Эмма, но после того, как Агата устроила за ужином свой причудливый немой спектакль, вряд ли ей стоит рассчитывать на то, чтобы выйти за его высочество, – холодно сказала Ингрид, не глядя на Генри, который поставил перед ней миску.

– У нее есть все шансы, любезная леди Ингрид, – пропела Эмма. – Ей этого я, конечно, не скажу, но в том, что ее год здесь не было, имеются свои плюсы. Для его высочества в ней теперь есть обаяние новизны, а ваша бледная дочурка ему уже примелькалась.

Генри покосился на принца. Тот сидел неподалеку и все это слышал, но сразу было видно: мысли его далеки от Розы с Агатой.

– К тому же не будем забывать, что вы больше не на хорошем счету у короля, – продолжила Эмма и положила в рот такую крошечную ложечку каши, что она и зайцу была бы на один зуб. – Это ведь вы пустили во дворец того ужасного типа. Будьте уверены, путь в невестки короля вашей дочери теперь закрыт.

Эмма самодовольно улыбнулась и промокнула рот салфеткой. Плечи Ингрид напряглись, и Генри сразу понял, что она собирается атаковать. Он помнил, как Ингрид бесстрашно заставила его снять перчатки в первый день их знакомства, и не сомневался, что в этой материнской битве поле боя останется за ней.

– Вы тоже кое о чем забываете, леди Эмма, – нежным голосом сказала Ингрид. – Ваш супруг был хранителем казны, и, как я недавно услышала, при нем ее ограбили. Он не уберег имущество короля. И вы думаете, король позволит принцу жениться на дочери такого человека?

Эмма издала возмущенный вопль, скомкала салфетку и швырнула Ингрид в лицо. Та ахнула и встала.

– Думаю, вам следует отдохнуть, леди Эмма, – стальным голосом сказала она. – Нервы у вас всегда были не в порядке, но сейчас они подвели вас окончательно.

Генри, который так и замер с подносом у них за спинами, попятился, потому что Эмма отодвинула стул и начала всем своим пышным телом напирать на Ингрид. Тут даже принц поднял голову и растерянно уставился на них.

– Ах ты, рыбина сушеная, – шипела Эмма. – Ты и твоя костлявая дочка у меня уже в печенках сидят. Агата с рождения принцу предназначалась, а ты вечно у меня поперек дороги стоишь!

– Интересно, что, говоря о нас, вы всегда подчеркиваете нашу с дочерью худобу, – мягко заметила Ингрид. – Возможно, она так беспокоит вас из-за вашего собственного лишнего веса? Не волнуйтесь так, а то платье треснет.

Это была последняя капля: с криком, похожим на клекот разгневанной птицы, Эмма бросилась на Ингрид, повалила ее на пол и вцепилась обеими руками ей в волосы.

– Дорогая! – ахнул Уилфред.

– Дамы! – сказал принц.

– Я не толстая! – взревела Эмма и стукнула Ингрид головой об пол.

Та попыталась столкнуть Эмму с себя, но Эмма с воплем поцарапала ей щеку. Генри думал, что все придворные сейчас бросятся их разнимать, но те только повернули стулья и с интересом следили за развитием событий.

– Сто лет этого ждал, – добродушно сказал пожилой мужчина в полосатом камзоле и достал записную книжку. – Принимаю ставки, господа.

– Если б у меня были деньги, поставил бы на мощную даму с бюстом, – сказал Джетт Генри на ухо. – Пробивная сила у нее, по-моему, как у тарана.

Уилфред хотел броситься спасать жену и даже сделал несколько шагов в ее сторону, но без сил опустился на стул, будто у него закружилась голова.

Эмма к этому времени уже растрепала Ингрид прическу и порвала платье. Та не дралась – то ли в стиле Джетта предпочитала переждать, то ли считала ниже своего достоинства выдирать волосы сопернице. Генри не вмешивался – еще обратят на него слишком много внимания, да и парик могут сбить. Он просто ждал, когда все закончится. Но Эмма и не думала униматься, и, заглянув ей в лицо, Генри понял: она, как и слуги вчера, уже не понимала, что делает.

Тут Генри услышал за спиной деревянный стук, повернулся и увидел, что Роза бросила веер на пол, с грохотом отодвинула стул и, неловко вышагивая на высоченных каблуках, подошла к дерущимся. Подумала – и сняла туфли.

– Она босая! Ужас! – пронеслось по залу.

Роза нагнулась, обхватила Эмму за пояс и попыталась оттащить от матери, но у нее, конечно, ничего не вышло, – Эмма была тяжелее раза в два. Роза попыталась еще раз. Куда там! Эмма ударила ее локтем в живот и с остановившимся взглядом опять повернулась к Ингрид. Роза потерла живот, отдышалась и, кряхтя, упрямо потянула Эмму на себя. Генри стоял совсем рядом, и Роза вдруг повернулась к нему.

– А ну помоги мне! – сердито приказала она.

И Генри тут же послушался, сам не зная почему. Он опустил поднос на стол, и вдвоем они оттянули молотящую руками по воздуху Эмму назад. Но Генри не предусмотрел, что ему придется вплотную подойти к Розе. Когда их руки вместе обхватили взмокшую от борьбы Эмму поперек туловища, Роза вдруг замерла, и еще до того, как она повернула к нему лицо, Генри понял: узнала.

Он был уверен, что сейчас она закричит, скажет всем, кто он, но она лишь молча посмотрела на него. Взгляд у нее стал безнадежным и растерянным, и было в нем что-то еще, чего Генри не понимал и никогда раньше не видел.

– Как ты меня узнала? – еле слышно спросил он. Эмма своими воплями надежно их заглушала.

– Ты пахнешь, как раньше. Собой, – пробормотала она.

И Генри вдруг понял: ну конечно. Он бы тоже узнал ее по запаху даже с закрытыми глазами.

Вокруг раздались испуганные крики, и они отшатнулись друг от друга, выпустив Эмму. На секунду Генри решил, что его все-таки узнали остальные, но оказалось, дело не в этом.

У окна были расставлены пять аккуратно подстриженных маленьких деревьев в кадках – и они начали расти. Кора на них бугрилась, ветви тянулись вверх, почки пробивались наружу и сразу лопались, превращаясь в листья. Деревья стремительно доросли до середины стены, кадки лопнули, и глиняные черепки посыпались на пол. Но деревья это не смутило, их корни, оказавшись на полу, сразу начали врастать в него. Придворные, вскочив с мест, с ужасом смотрели, как деревья тянутся все выше, покрываются бледно-желтыми цветами и уже касаются ветвями потолка.

И тут Роза сделала худшее, что только могла: она бросилась вперед и встала перед деревьями, будто пыталась их загородить.

– Это не я, – выдохнула она, беспомощно глядя на всех.

Генри едва не застонал: если бы он успел ее удержать, никому бы и в голову не пришло, что это сделала она, а теперь…

Роза натолкнулась взглядом на него, и Генри одними губами произнес: «Успокойся». Она задышала глубже – и ветки, которые уже ползли по потолку, остановились. Генри глянул на пол и сразу понял, что его уже не спасти: он весь потрескался из-за корней.

– Что это за кошмар? – пролепетала Эмма.

– Дар, – ответил Уилфред, который так и сидел на стуле.

Он тяжело поднялся, подошел к Розе и обнял ее, слегка приподняв.

– У моей дочки – дар! – счастливым голосом сказал Уилфред.

Но никто его радости не разделял.

– Роза, это просто неприлично, – покачала головой Ингрид. Вид у нее был потрепанный, но спина, как всегда, прямая. – Ты же девушка! И кстати, надень туфли.

– Позор! – поддакнула Эмма.

Ингрид мрачно глянула на нее, но на этот раз, кажется, была с ней вполне согласна.

Джетт за спиной у Генри вздыхал и щелкал языком.

– Вот так и картошки можно вырастить, сколько хочешь, и моркови, – одобрительно заявил он.

Но придворных будущие урожаи не заботили. Они смотрели на Розу так, словно у нее выросла вторая голова. Роза попятилась. Кажется, она впервые в жизни поняла, как это страшно, когда все вокруг против тебя.

– Извините, – пролепетала она и вдруг бросилась к своему стулу, подобрала веер и раскрыла перед лицом, потом добежала до туфель, сунула в них ноги и замерла на месте, будто всерьез думала, что снова стала такой же, как все остальные.

Генри вздохнул. Никакой жалости он не чувствовал, только яркую, как искра, свирепую радость оттого, что Роза оказалась такой же странной, как он.

– А так можно ведь еще и пшеницу выращивать. И хлеба будет, сколько хочешь, – продолжал у него за плечом Джетт. – Неплохо обогатиться можно, если все это продавать!

– Я всегда знала, что ты с червоточинкой, – заявила Эмма, наступая на Розу. – Ваше высочество, да вы посмотрите на нее!

– Да, посмотрите! – вдруг пискнула одна из девушек с веерами.

– Какая гадость! – подхватила вторая.

До этого Генри вообще не слышал, чтобы они открывали рот.

Придворные шагнули к Розе, и вот тут Генри наконец испугался. Именно с таким выражением лиц слуги вчера бросились избивать их с Джеттом. Уилфред что-то лепетал, прижимая к себе Розу, но его никто не слушал. Положение спасла Ингрид. Она пригладила растрепанные волосы, подошла к Розе и встала рядом с ней.

– Господа, я думаю, у нас есть дела поважнее. Бунт снаружи продолжается, а его величество, как я слышала, третий день не встает, – ровным голосом сказала она. – Если так и дальше пойдет, все в городе бросят работать, а возможно, и сожгут его дотла, как сделали с мастерскими. Да и темнота становится все гуще. Вам не кажется, что его величеству пора что-то со всем этим сделать? Предлагаю пойти к нему прямо сейчас и спросить, как нам быть. Он ведь король, он должен отдавать хоть какие-то приказы! А ну, за мной! Мы потребуем от него конкретных действий. – Она сняла со стены факел и повернулась к двери.

Придворные, завороженно кивая, двинулись за ней. Кажется, идея им понравилась.

И тут принц, который все это время молча, с непонятным выражением лица, стоял поодаль, подошел к Уилфреду и за локоть оттащил его от Розы. Генри тут же скользнул ближе, подбирая упавшие стулья.

– Я правильно понял, что вместо вашей дочери она хочет натравить их на моего отца? – сердито спросил принц.

Генри в который раз подумал: «А он не глуп». Ход мыслей Ингрид наверняка таким и был: не зная, как успокоить разгневанных людей, она решила отвлечь их.

– Она спасла Розу, – тихо сказал Уилфред, глядя вслед жене.

– Ну ты нашла время, чтобы все это устроить, – сердито бросил принц Розе. – С чего вдруг?

Та не ответила, старательно глядя в самый дальний от Генри угол, и принц сердито приказал:

– Уилфред, отведите Розу в ее покои, пусть успокоится, и приходите к королю. Я пошел туда. Сейчас ему даже моя помощь пригодится.

Уилфред хлопнул его по плечу, хотя по его любимому церемониалу делать этого наверняка не полагалось. Принц вздрогнул всем телом.

– Он вас любит, Эдвард, просто забыл об этом, – сказал Уилфред, а потом взял Розу под локоть и повел к двери.

Та не оглянулась, хотя Генри почему-то этого ждал. Обернувшись, он запоздало понял, что в столовой, кроме него, остались только Джетт и принц. Генри попятился, втянув голову в плечи, но принц на него даже не взглянул.

– Уберите тут все, – бросил он. – Чай можно не подавать. – И стремительно вышел за дверь.

– Думаю, что в покоях у короля сейчас будет весело, – протянул Джетт и грохнул поднос на стол.

– По-моему, «весело» – неподходящее слово, – пробормотал Генри и выглянул за дверь.

Шаги принца стихли, в коридоре было пусто – кажется, двое в золотых куртках помчались за придворными.

– Да ладно, только не говори мне, что собрался здесь прибираться, – фыркнул Джетт. – Дорогу знаешь?

Пока они пробирались в темноте к покоям короля, Генри не давал покоя какой-то звук, почти незаметный, на грани слышимости. Он не сразу понял, что это свист ветра.

Дворец казался совершенно пустым, мертвым, навсегда заполненным тьмой. И Генри, осторожно переставляя ноги, вдруг подумал: если он проиграет, а тьма победит, дворец таким и останется. Это место, созданное когда-то, чтобы быть прекраснейшим в королевстве, станет самым жутким из всех.

– Нет, весело, кажется, не будет, – прошептал Джетт, будто отвечая на мысли Генри, и крепче сжал пальцы на его рукаве. – Чутье на опасность, которое сотни раз спасало мою шкуру, сейчас кричит мне: беги отсюда, приятель, а то поздно будет. Слушай, у меня есть новый план. Забудь про короля, ищи дверь наружу. Ну ее, корону. Что она тут исправит?

Генри поморщился. В глубине души ему хотелось согласиться, и именно поэтому он собирался попросить Джетта замолчать. Но тут впереди показалась дверь королевских покоев, а перед ней стояли аж четверо в золотых куртках: двое, что прибежали за придворными, и еще двое, которые, наверное, охраняли короля. Все они сердито перешептывались, заглядывая в приоткрытую дверь.

– …Ты такой умный, когда надо советы давать, а сам-то что сделал бы на моем месте? – услышал Генри, подойдя ближе. – Они же придворные, попробуй не впусти, когда их сорок человек!

Голоса из комнаты доносились сердитые, они срывались, перекрикивали друг друга. Генри согнулся как можно ниже и, выставив перед собой поднос с миской каши, пошел к двери. Джетт тащил за ним корзину изюма.

– Куда лезете? – грубо спросил один их стражей.

– Нам велели принести королю завтрак, – прошелестел Генри. Идея была отличная, и охранник уже посторонился, чтобы впустить их, но тут из комнаты, как назло, выскочил Карл.

– Его величество еще даже не поел, а все притащились и орут! Зачем впустили! – зло прошипел охранникам Карл и тут увидел Генри с Джеттом.

– Завтрак принесла – молодец! Ты, милочка, прямо мысли мои читаешь! – сказал Карл, обращаясь почему-то только к Джетту. – А теперь иди, тебя еще тут не хватало!

Он забрал поднос и повернулся, чтобы уйти, но тут Джетт схватил его за рукав.

– Господин Карл! – горячо зашептал он. – Мы с братом всю жизнь мечтали на короля поглядеть! Можно? Ну, пожалуйста!

– Не слышишь, что ли, скандалят там, – проворчал Карл, но лицо его смягчилось. – Момент ты выбрала хуже некуда.

– А мы тихонечко! – Джетт погладил его рукав. – Просто в уголке постоим. Я знаю, вы оберегаете покой короля, но мы его и не нарушим. Я умею быть тихим. То есть тихой. Как мышка.

– Да, на мышку ты похожа, – неожиданно добродушно сказал Карл. – Такая же востроносая. Ладно, пойдем.

Джетт потянул Генри за собой. Карл, симпатии которого на Генри не распространялись, недовольно посмотрел на него, но все же кивнул.

– Пустите, они мне еду для короля помогают нести, – сказал Карл, и стражи с усмешками расступились.

– Главное, веди себя тихо, брат, – пробормотал Джетт, в упор глядя на Генри. – Я верю, ты знаешь, что делаешь, но мы простые слуги, и если что, головы оторвут нам первым.

* * *

В комнате горел камин и подсвечники на столах, но тьма была еще гуще, чем во всем остальном замке, – непроглядная, пугающая, Генри даже показалось, что он слышит в ней какой-то неясный шепот. Резкий свет камина выхватывал из темноты контуры людей, нависших над кроватью короля.

Генри протолкнулся ближе. Король лежал под одеялом, бледный до синевы, а на столике рядом с ним стоял ларец с бутылочками фальшивого настоя ромашки. Генри с ужасом заметил, что с тех пор, как он видел этот ящичек в последний раз, склянок там стало гораздо меньше. Бедняга так и не поверил, что они приносят вред, и не только не прекратил, но и, кажется, увеличил дозы.

Король смотрел на придворных из-под полуприкрытых век, морщился от громких голосов и молчал. Он будто не чувствовал, что люди, столпившиеся вокруг, близки к тому, чтобы броситься на него с кулаками.

– Мы верно вам служим, а вы что для нас сделали? – вопил какой-то старик.

– Тут уже жить невозможно! Это вы до такого довели! – подхватила одна из женщин.

От их тихой, молчаливой вежливости и следа не осталось, они были похожи на ощетинившуюся стаю волков. Свет камина бросал на их лица жесткие красноватые тени.

– Ваше величество, простите, что мы так ворвались, но они правы: нужно что-то решать, – твердо сказала Ингрид. Она единственная сохраняла спокойствие. – Боюсь, рано или поздно чернь попытается захватить ворота. Прикажите охране хотя бы отпугнуть их. Вы должны защитить дворец.

Король разлепил губы и медленно повернул голову к принцу, который молча пытался оттеснить придворных.

– Помнишь, как ты обещал найти корону за неделю? – прошелестел король. – Уже седьмой день, и где же она?

Все придворные разом затихли, выжидая, что будет дальше.

– Отец, сейчас не время об этом думать, – начал принц. – Я…

– Конечно, ты не найдешь, – перебил король, откидываясь на подушку. Он выглядел, как мертвец. – Я всегда это знал. А если бы и нашел, не отдал бы ее мне, верно? Надел бы сам. Чего еще от тебя ждать?

Он прошипел это с такой ненавистью, что Генри показалось, будто тьма подхватила его слова, зашептала, передавая дальше, до самых дальних углов комнаты. Принц медленно повернулся к отцу, и глаза у него сузились, как у рассерженной лисы.

– По легенде, ее может надеть тот, кто нашел, – выдавил он. Губы у него кривились. – Думаешь, тот шут гороховый, которого ты в Цитадель посадил, отдал бы ее тебе? Да никогда! А знаешь почему? – Принц нагнулся к нему, чтобы их лица оказались рядом. – Потому что король из тебя никакой, отец. Ты бы видел себя сейчас. Ты болен. И я все равно скоро стану королем, хочешь ты этого или нет, с короной или без нее.

– Ваше высочество… – Ингрид подошла к нему, но принц вдруг толкнул ее с такой силой, что она отлетела.

– Ты с этим ничего не можешь сделать, папа, – сказал принц.

Его трясло от ярости, и шепот в углах комнаты стал громче. Генри сжался от страха, но никто вокруг словно не слышал, что тьма не просто становилась темнее, – она становилась громче.

Король приподнялся на локте, будто злость вернула ему силы:

– О да, ты прав. Больше мне трон оставить некому. Но давай-ка вспомним, кто в этом виноват.

Принц застыл, будто его окатили ледяной водой. Он приоткрыл рот, но ничего не сказал, а вот тьма ожила еще больше. Генри видел: принц чувствует такую дикую злость, что даже словами ее не может выразить, и духи вражды, извивавшиеся вокруг, как бесплотные змеи, придвинулись ближе.

– Ах так, отец? – звенящим голосом проговорил принц. – Как же я тебя…

И тогда Генри выпустил из рук поднос. Тот грохнул об пол, миска разбилась, обдав кашей стоявших рядом придворных, от резкого звука все подскочили и повернулись к нему.

– О нет. Не делай этого, – еле слышно простонал Джетт.

Но Генри уже стянул парик и куртку, превращавшую его в горбуна.

– Узнаете? – громко спросил он.

И конечно, его узнали.

Сами придворные не видели, как он уничтожил прилавки, но наверняка слышали об этом, а в историях, как обычно, все преувеличено, поэтому при виде Генри они завизжали и кинулись в дальний угол комнаты, наступая друг другу на ноги. Охранники, услышав крики, бросились в комнату, но Генри выставил перед собой руку.

– Сами знаете, что я могу, – громко сказал он. – Держитесь подальше.

– Хватайте его! – крикнул принц.

Стража повернула головы к нему, потом к Генри, потом опять к принцу, но инстинкт самосохранения оказался сильнее служебного рвения. Охранники выскочили за дверь и притаились там.

– Ах ты, мерзавец! – взревел Карл из того угла, куда он забился вместе с придворными. – Так это не твоя сестра! Ты заманил честную доверчивую девушку в сети обмана!

– Блеск, – выдохнул Джетт, закрывая лицо руками.

– Помните сказку о духах вражды? – дрожащим голосом спросил Генри. У него было необъяснимое, мучительное чувство, что вся тьма дворца начала стягиваться сюда, словно прислушивалась к тому, что он скажет. – Эти духи и есть тьма. Вы сейчас наговорите друг другу всяких ужасных вещей, как мельник и кружевница, и они… Они станут сильнее. Успокойтесь. А то вы им только помогаете.

Принц и король смотрели на него с совершенно одинаковым выражением лица, и Генри первый раз заметил, как они похожи.

– Мельник и кружевница? – фыркнул принц. – Да что ты несешь!

– Это просто сказка! – поддакнул король и с трудом, держась за голову, сел.

– Нет. И вы знаете, что я прав. – Генри шагнул к ним. – Я вам не враг, я не желаю вам зла, но есть тот, кто желает. Давайте найдем его вместе и все исправим.

Генри протянул к ним обе руки ладонями вверх, это был жест дружелюбия, принц с королем переглянулись, и на секунду напряжение в комнате ослабло, будто туго натянутую веревку отпустили.

А потом случилось то, чего Генри никак не ожидал.

Темнота, которая стягивалась в комнате все плотнее, вдруг сжалась вокруг короля, и он поднял голову с перекошенным от злобы, непохожим на себя лицом. В его глазах горела такая смертельная ненависть, что даже принц отпрянул.

– Ты ничего не можешь. Теперь это наш дворец, – проговорил король, глядя на Генри.

Лицо у него застыло, как в судороге, и голос… Голос был глухой, сдавленный, но он отражался эхом от каждой поверхности в комнате, будто ему вторили сотни других. Король повернул голову к камину, и огонь потух, будто его прибило к поленьям. Вся комната погрузилась в темноту, и в ней раздался оглушительный голос короля, звучавший теперь как тысячи голосов.

– Да будет проклят этот замок, город и все люди в нем. Хоть бы все это провалилось сквозь землю! А ты, наследник Сиварда, умрешь еще до заката. Тебя ведь предупредили – ты зря не слушал.

Голоса умолкли, а король обмяк и рухнул на пол. Принц бросился к нему и попытался поднять, огонь в камине вспыхнул снова, и в этом дрожащем, резком свете Генри увидел, как растут тени придворных, раздуваются, меняют форму и отступают от стен, будто долговязые черные существа. Тени лежащего на полу короля и принца, который испуганно тряс его за воротник, стали огромными, росли, нависая над ними. Принц пытался привести отца в чувство, он даже не заметил, как черная рука того, кто стоял теперь у него за спиной, потянулась к его плечу. Но тут король со стоном открыл глаза, обвел взглядом комнату – и рука зависла в воздухе.

– Я не хотел, – пролепетал король, и взгляд у него был совершенно ясный. – Что я наделал, я же… Я не хотел. Эдвард…

Но в эту секунду призрачная рука потянулась вперед – и закрыла принцу глаза. Вторая черная фигура выплыла вперед и также закрыла лицо королю.

– Мамочка, – выдохнул Джетт.

Теперь за каждым в комнате стояли темные, почти бесформенные фигуры. Одна за другой они закрывали людям глаза своими бесплотными руками, и Генри понял, что сейчас будет, еще до того, как первый из придворных бросился на соседа и начал колотить его кулаками в грудь. Люди сталкивались, рычали, хватали друг друга за волосы, и ветер теперь гулял по комнате свободно, он подхватил бумаги со стола, опрокинул подсвечник, и пламя сразу перекинулось на скатерть под ним.

Принц и король стояли друг напротив друга в застывших, напряженных позах, как звери перед атакой, и Генри понял совершенно ясно: они сейчас друг друга убьют. Все было, как в той сказке: черные уродливые существа зажимали им глаза, обхватывая их руками и ногами, как огромные пауки. А Генри был оглушен тем, что сказал ему король, – или, точнее, то, что говорило за него в тот момент, – и не сразу услышал, как Джетт отчаянно его зовет.

– Надо бежать! Генри! – Он кричал, тряс его за руку, и Генри обернулся.

Ему казалось, время замедлилось, стало густым, как смола, и каждое движение, каждое слово растягивалось. Он был уверен, что за спиной у Джетта увидит то же существо, что у остальных, но ничего не было, да и, судя по испуганным глазам, Джетт все еще был самим собой.

– Бежим! Ну пожалуйста, бежим! – чуть не плача, повторял он и все пытался дотянуть его до двери, она была совсем близко, но Генри не мог сдвинуться с места. Тени сказали ему, что сегодня он умрет, так зачем бороться?

Эти размышления были почти приятными, затягивали в мягкое, темное забытье, которое тут же разбилось, когда лицо ему обожгло болью. Генри заморгал и пришел в себя. Джетт стоял напротив него, потирая костяшки пальцев, и бормотал:

– Что за человек! Лицо крепче, чем мой кулак! А ну очнись, иначе еще раз попробую!

Генри сипло втянул воздух – и тут прямо в него влетел Уилфред.

– Опоздал! – отчаянно крикнул он. – Генри, я еще в столовой понял, кто это сделал! Я разберусь, а вы тут ничем не поможете! Ищите корону и надевайте сами, ясно?

Неподалеку раздался хруст и дикий крик – одна из придворных дам сломала другой руку. И Генри наконец очнулся.

– Я ее не надену, – одними губами пробормотал он. – Они сказали, я сегодня…

– Делайте, что говорят! – рявкнул Уилфред и толкнул его к двери с такой силой, что Генри вылетел в коридор и растянулся на полу. Тут он понял, что Джетт остался внутри, и бросился за ним, но Уилфред, опять появившийся перед ним, снова с силой толкнул его.

– Идите, – процедил он. – Остальное – мое дело.

Генри застыл. Попытаться разнять людей – или найти корону? А что, если все это прекратится, когда он ее найдет? Она ведь волшебная. Что, если…

И он бросился по темному коридору в тронный зал. С того дня, когда они с принцем устроили засаду на хранителя казны, он помнил, что тронный зал совсем близко. Генри пробежал между двух каменных женщин с ветками в руках, и впереди засияли знакомые двери. Перед ними катался клубок тел: четыре стражника, побросав факелы, били друг друга по лицу. Генри, рванув на себя створки двери, влетел внутрь.

Глава 13

Дверь, которой нет

В тронном зале было тихо – тяжелые двери захлопнулись у Генри за спиной, разом отрезав звуки. Остатки изуродованной люстры криво свисали с потолка, как скелет невиданного зверя, и, когда Генри шел к надписи на стене, под ногами у него хрустели стекла.

За дверью ждет тебя ответ,

Коль ты найти его готов,

Ведь у дворца секретов нет

От настоящих мастеров.

Мастера были умными. Внимательными. Они знали, что дверь, которую нужно открыть, не обязательно должна быть настоящая. Особенно если она в волшебном дворце, выстроенном лучшими мастерами, дворце, полном загадок.

Это может быть просто нарисованная дверь.

Генри встал прямо напротив рисунка. Краски на нем в полутьме словно поблекли, превратились в разные оттенки серого, но даже сейчас он видел то, что отличало этот рисунок от двух остальных и от настоящего замка.

Башня. Высокая, просторная – ее нарисовали во всех деталях, но ни в настоящем дворце, ни на двух других рисунках ее не было. Алфорд был волшебником, и он вполне мог спрятать корону в башне, а саму башню сделать невидимой. Это ведь так просто во дворце, где путь до любой точки все время меняется. Если в этой башне никто не жил, придворные могли не заметить, что она исчезла. Снаружи тоже никто не обратил внимания – дворец имеет десятки башен разного вида. Одной больше, одной меньше.

На двух других рисунках башню стерли, но здесь, прямо под надписью, она осталась. Генри провел рукой по высоченной башне и нажал пальцем на маленькую дверь в ее стене.

Секунду он думал, что ошибся, а потом дверь, скрипнув, приоткрылась и начала расти, будто приближалась к нему издалека. Сердце у Генри стукнуло так сильно, что дыхание перехватило. Дверь в стене доросла до нормального размера, закрыв собой рисунок с дворцом, и замерла, по-прежнему приоткрытая. Генри не сомневался: стоит зайти, и он попадет в ту самую пропавшую башню, а там его будет ждать корона.

Он шагнул вперед. И тут чья-то рука в кожаной перчатке сгребла в горсть волосы у него на затылке, а вторая приставила к его горлу нож. Генри издал невнятный звук: он решил, что за его спиной вырос дух раздора, так же как у остальных. Но тело, касавшееся его сзади, было вполне человеческим, нож – острым, а рука – холодной.

– Открывай, – пробормотал глухой голос, едва различимый, будто кто-то говорил сквозь толстый шарф.

И Генри вспомнил: вот так же украли у работника почты письмо Олдуса Прайда. Он повернул было голову, но рука сильнее сжала волосы, а лезвие прижалось к коже, надрывая ее. Приказ повторять не стали, но Генри чувствовал силу этого человека, его крепкую, умелую хватку. Было и еще кое-что, заставившее его подчиниться. Он не слышал шагов. Весь пол в зале был усыпан стеклом – никто не смог бы подобраться незаметно. Человек будто появился из ниоткуда, и у Генри всплыл в памяти рассказ Агаты: «Тот, кто разбил люстру, просто взял и растворился в воздухе».

Так же, как делал Тис. Так же, как умеют делать все волшебники.

* * *

Нож прижался к горлу сильнее, и Генри, стараясь дышать ровно и не паниковать, потянулся к двери и толкнул ее. Она приоткрылась шире, изнутри запахло пылью и каменным крошевом.

Генри ожидал увидеть перед собой зал или, на худой конец, коридор, который выведет его к короне, а перед ним оказалась стена. От двери ее отделяло всего несколько шагов, и в этом пустом пространстве не было ничего, кроме вековых слоев пыли. Но как только дверь открылась полностью, стена начала меняться: на ней появилась, будто просачиваясь сквозь камень, сияющая надпись: «Войдите без страха». Генри некстати подумал, что уже видел этот почерк с завитушками, именно так было написано стихотворение в книге Тиса. И тут все мысли вылетели у него из головы, потому что под надписью проступил сияющий контур ладони, и Генри понял, что надо делать.

Он шагнул за дверь и мелкими шагами пошел к стене, вдыхая спертый, застоявшийся воздух и стараясь хоть немного отвести шею от ножа. Человек – или, скорее, волшебник – шел следом, ни на секунду не ослабляя хватку. Генри все рассчитал: он приложит руку к стене, та, конечно, сдвинется, это хоть немного отвлечет его врага, и тогда Генри найдет способ вырваться, бросится внутрь и схватит корону. А дальше – разберется.

Генри приложил руку к стене поверх сияющего контура ладони, и тот погас. Надпись тоже поблекла. Генри ждал каменного скрипа сдвигающейся стены, но ничего не произошло, и он растерянно замер. Может быть, дело в том, что его рука была в перчатке? Но нет, стена почувствовала его прикосновение, раз надпись и контур погасли.

И тут ему в голову пришло другое решение, очень простое. Когда принц рассказывал о короне, он сказал, что взять ее сможет только достойнейший, человек с сердцем государя, первый в роду королей будущего. А что, если он просто не достоин открыть этот проход? Что, если стена подчинится только настоящему герою, а он…

Генри выдохнул и почувствовал, что нож перестал давить на горло. Он обернулся. У него за спиной никого не было; тот, кто хотел с его помощью взять корону, понял, что он бесполезен. Генри снова приложил руку к стене, надавил на нее, пытаясь сдвинуть с места, но куда там. Надпись продолжала бледнеть, выцветать, пока не стала едва заметной, и Генри бессильно прислонился к стене.

Еще тогда, в Пропастях, он понял, что он – не такой герой, какой всем нужен. То, что Барс выбрал его для похода за Сердцем, еще ничего не значит. Ему даже в голову ни разу не пришло, что он может оказаться не достоин найти корону. И сейчас он наконец понял, что хотел сказать ему Барс в Цитадели:

«Добрую половину избранных губила уверенность в том, что они теперь выше других. Как только человек решает, что раз и навсегда прав, он проигрывает».

Никто не выбирал его искать корону. Он сам так решил – из гордости, из-за того, что был уверен: теперь он может все.

Стены замка вздрогнули, и Генри сжался. Король, одержимый духами вражды, пожелал дворцу провалиться сквозь землю, а значит, это наверняка случится. Только сначала все жители дворца уничтожат друг друга, как в сказке, и он ничего не сможет с этим сделать. Генри встал и на негнущихся ногах подошел к окну. Площадь отсюда было не видно, только сад и крепостную стену – и за этой стеной занималось пламя. Наверное, люди начали жечь дома, им для этого теперь не нужны Освальд и огненные твари. Духи вражды вошли в полную силу, и люди по всему городу наверняка вцепились друг в друга – так же, как здесь. Генри опустился на колени и уперся головой в пол. У него было такое чувство, будто ему сломали позвоночник. Если духи сказали, что его сегодня убьют, пусть приходят и убивают. Все потеряно. Он проиграл.

* * *

Генри не знал, сколько простоял так, беспомощно уткнувшись в пол, а очнулся оттого, что в комнате изменился свет. Он резко выпрямился, упираясь ладонью в пол, и зашипел: что-то острое впилось ему в руку. Генри с трудом поднялся и вытащил крупный осколок стекла, который распорол ему перчатку. Эта яркая, пронзительная боль кое-как вернула ему способность соображать, и он, зажимая порез другой рукой, огляделся.

Как оказалось, болотные огни, вылетевшие из разбитых стеклянных шаров, любили места потемнее и с тех пор, как их лишили обиталищ, сидели в складках тяжелых бархатистых штор. Но даже эти бесплотные и безмозглые существа почувствовали, как вздрагивает дворец, – словно земля готовится разойтись в стороны и поглотить его. Оставаться в таком местечке не захотелось бы ни одному живому существу, даже самому глупому, поэтому огни вылетели из глубоких складок штор и начали биться о стекла огромных окон, будто просили выпустить их наружу. Генри повернул тяжелую ручку, и створка со скрипом открылась. Болотные огни сияющей вереницей потянулись за окно, а внутрь ворвался запах свежести и дыма, приглушенные крики и треск из-за крепостной стены. Генри вспомнил, как эти люди праздновали победу над Освальдом, и у него сжалось сердце. Он всех подвел, он еще тогда чувствовал, что так и будет. А ведь Пал, король скриплеров, верил в него, пытался подбодрить. Только зря время тратил, он же… Генри замер, вцепившись в раму. Он вдруг вспомнил, что говорил Пал перед тем, как налетел восточный ветер из дворца.

«Запомни, пригодится: лучший герой – это тот, кто способен сделать героями других, хотя бы ненадолго». Генри со свистом втянул воздух и повторил это про себя еще раз. «Сделать героями других». А потом к скрипучему голосу Пала у него в голове присоединился еще один, тонкий, звенящий от волнения. «Эта мерзкая темнота – не навсегда. Мы все исправим». Вот что сказала Роза, когда принц исцелил Агату.

Генри до боли сжал кулаки. А что, если все зависит не только от него? Ему казалось, что он главный герой этой истории, особенный, лучший. Но для него все сегодня закончится, а для остальных – нет. Кто-то дойдет до конца и спасет всех, а ему нужно помочь им, поверить в них, как Барс поверил когда-то в него.

Так вот о чем говорило стихотворение из книги Тиса. Все так просто – слова на стене нужны, чтобы открыть первую дверь, а эти помогут сдвинуть стену. Они и есть подсказка.

Глазам не верь, они солгут,

И то, что прежде знал, забудь:

Четыре мастера придут

И пятому проложат путь.

Есть то, что знает каждый в королевстве. То, что повторяли ему столько раз за эти недели. То, что было главным законом этой земли с тех пор, как Сердце исчезло. «Каждый сам за себя». Вот о чем нужно забыть. А насчет глаз, которые солгут…

Генри бросился туда, где чернел проход в башню, к стене с бледной надписью «Войдите без страха». Контур ладони, приглашающий, светящийся, показывал, что только один человек достоин войти, но если не верить глазам, не смотреть на эту ладонь, а только на слова «Войдите без страха»…

«Четыре мастера придут и пятому проложат путь». Ну конечно!

И Генри бросился к выходу из зала.

Судя по кряхтению и звукам ударов, четверо стражников продолжали драться, но факел уже догорел, так что делать это приходилось в темноте, что, к счастью, усложняло задачу. Генри хотел промчаться мимо, но стражники вдруг поднялись и неуклюже бросились на него, – кажется, духи вражды чуяли тех, кто им угрожает, и натравливали на них людей. Генри вздохнул. Духи придавали людям злости, но не могли научить их сражаться, так что слепая атака этой четверки выглядела довольно жалко: вытянув перед собой руки, они пытались нащупать противника. А отец учил Генри не полагаться только на зрение, он мог драться и на слух, так что минуту спустя все стражники валялись на полу. Пусть отдыхают, меньше друг друга покалечат.

Генри сосредоточился. Постоянно меняющиеся ходы в замке обычно его утомляли, но было в них и кое-что удобное: они выводили к тому, кто тебе нужен, а Генри точно знал, кого ему искать первым. Справа, оттуда, где находились покои короля, доносился угрожающий гул, и Генри хотел идти туда, но дворец подсказывал: «Нет, неправильно», и он доверился чутью, позволил ногам вести себя.

Коридоры были пусты: придворные громили королевские покои, а слуги, видимо, кухню. Генри спокойно мчался вперед, огибая углы. Сердце билось ровно, дыхание не сбивалось, и он решил не тратить зря время, а подумать о том, кто приставил нож к его шее. Генри аккуратно перебрал подозреваемых, стараясь ничего не упустить. Их было семеро: те, кто имел доступ в покои короля и кто мог подменять успокоительное ядом, а значит, был способен и на все остальное.

На первом месте – принц. Он ненавидел Генри, присвоил себе его заслуги и легко мог украсть письмо Олдуса, чтобы никто не узнал, кто настоящий наследник Сиварда. Да и силы, чтобы убить хранителя казны, у него бы точно хватило.

Дальше – Роза. Думать об этом не хотелось, но она явно что-то скрывала, иначе с чего бы король сделал ее хранителем казны в замке, где женщин ни в грош не ставят?

Третий – Карл. Генри легко мог представить, как Освальд пообещал Карлу исполнить его мечту и сделать придворным, если он поможет ему с хитрым планом, – а в том, что план отца великолепно хитер, Генри не сомневался. К тому же, судя по письму Агаты, именно Карл нашел тело хранителя казны, а значит, вполне мог его убить.

Четвертая – Эмма. Именно она варила зелье для короля, да и вообще была неприятной женщиной, и появлению Агаты не слишком обрадовалась, так что…

Пятым был король. Что, если все эти годы он не был болен, а просто прикидывался? Что, если он нарочно довел все вокруг до такого плачевного состояния? Правда, странно было бы, если бы он помогал Освальду, который мечтает занять его место. Но, может, Освальд обманул его, как когда-то Джетта?

На шестое место Генри поставил Ингрид, хотя ее подозревать было просто глупо: раз друг тьмы украл письмо, значит, он понимал, кто такой Генри, и был бы не в восторге от такого человека в замке. Ингрид и стараться бы не пришлось, чтобы от него избавиться, просто сказала бы королю в первый же день про дар огня. А она спасла Генри, да и вообще, кажется, единственное, что ее волновало, – как выдать дочь за принца. И Генри пришлось перейти к тому, кого он подозревал меньше всего.

Седьмой – Уилфред. Конечно, он помог Генри с Джеттом пробраться в замок, да еще и пытался успокоить людей за стеной, но уж очень жадно Уилфред спрашивал его, правда ли корона хранится в тронном зале. Хотя, может, Уилфреду просто было любопытно, вот и все.

Генри сердито фыркнул. Во всем этом нагромождении событий была какая-то четкая линия, которая иногда проглядывала, но большей частью терялась в таком тумане, что Генри никак не мог ее ухватить. Вполне могло оказаться, что один из тех, кому он собирается довериться, и есть предатель, который все испортит и повернет так, как это выгодно ему. Слишком большой риск. Но оставалось только надеяться на лучшее и присматривать за каждым очень, очень внимательно.

Он остановился перед приоткрытой дверью – той самой, возле которой они с принцем когда-то дрались из-за ключа. Изнутри раздавалось бормотание и гулкий стук – значит, дворец вывел его правильно. Генри толкнул дверь и шагнул внутрь.

* * *

Оказалось, внутри не так уж темно: штор на окнах не было, и сполохи от пожара за крепостной стеной заливали комнату дрожащим красным светом. Все здесь выглядело так, будто владелец вышел ненадолго, – на столе беспорядок, одежда брошена на кровать, – но, судя по слою пыли, не возвращался он уже много лет.

И мебель, и одежда предназначались для кого-то маленького, в половину человеческого роста, и от этого комната казалась ненастоящей, волшебной. А в дальнем углу творилось что-то жуткое. Принц, сжавшись на полу, мерно бился головой о паркет, а над его скрюченной фигурой нависло огромное черное существо. Оно держало принца за плечи, прижимаясь своей бесформенной, безглазой головой, будто говорило что-то ему на ухо. Генри сглотнул. На каминной полке стоял тяжелый подсвечник, которым можно было отбиваться, но Генри знал: дракой тут не поможешь. И он заставил себя шагнуть вперед, приподняв обе руки. Половица скрипнула, и принц оторвал голову от пола.

Одежда на нем была рваная, волосы спутались, по виску размазалась кровь: кажется, он всерьез пытался разбить себе голову об пол. Живая тень, накрывшая его темнотой, тоже повернулась, и сердце у Генри поползло куда-то вниз – тьма вглядывалась в него, и он ей не нравился. Тень крепче прижалась к принцу, зашептала, и принц с тихим рычащим звуком поднялся на ноги и сделал два нетвердых шага вперед, будто заново учился ходить. А потом существо обхватило его своими призрачными руками и ногами, повисло, как огромный горб, зажимая глаза, и принц бросился на Генри.

Тот нырнул за кресло, которое принц тут же оттолкнул. Генри отступил за стол, и вскоре стол тоже врезался в стену. Все это выглядело довольно жутко, но после того ужаса, который охватил Генри в тронном зале, его способность бояться как-то поблекла и больше не мешала соображать. Кое-чего мерзкое существо не понимало: сам по себе принц неплохо дрался, но оно заставляло его в слепой ярости бросаться на любую преграду, не давало ему думать, делало его неуклюжим. И Генри не стал драться: он просто скользил, полз и перекатывался от одного тяжелого предмета к другому, а принц сбивал их с пути, пытаясь до него добраться.

К тому времени, как половина мебели в комнате была опрокинута, принц начал уставать, и Генри решил: пора. Над маленькой кроватью с потолка свисала бумажная белая птичка, и Генри, вскочив на покрывало, дернул поделку на себя. Веревка, на которой она висела, оторвалась от крюка на потолке и осталась у него в руках. Генри не глядя сделал на веревке скользящую петлю и, выбрав самое мощное кресло в комнате, спрятался за него. Принц рванулся следом, и Генри, резко выпрямившись, врезал ему кулаком в лицо. Удар был простой, незамысловатый, но чувствительный – принц пошатнулся, а Генри толкнул его в кресло, набросил широкую петлю разом и на него, и на спинку, и дернул конец веревки.

Петля затянулась, вжимая принца в кресло. Теперь его локти были крепко прижаты к телу, и, пока он не опомнился, Генри завязал веревку самым крепким узлом, какой знал. Существо выскользнуло из-за спины принца и повисло над ним, явно уговаривая напасть снова, но принц истратил слишком много сил на борьбу с мебелью и только вяло мотал головой, прикрыв глаза. Взгляд у него был совершенно бессмысленный, кровь текла из пореза на лбу, и Генри вдруг вспомнил, каким увидел его в первый раз: на коне, в сияющем мундире, в лучах солнца. Он прокашлялся. Сейчас ему нужно было вернуть того человека, а это можно было сделать только способом, который давался Генри хуже всего: словами.

– Я знаю, почему ты здесь. – Он опустился на пол за подлокотником, так, чтобы принц не мог оттолкнуть его ногой. – Ты не послушал эту тварь и сбежал сюда, верно? Спрятался, чтобы никому не навредить. Иначе ты был бы еще там. Бросался бы на всех и не остановился.

Принц мутно посмотрел на него. Глаза у него были красные – мелкие сосуды полопались от напряжения.

– Это существо велит тебе убить меня, – сказал Генри, и это был не вопрос. – Я знаю, уж поверь. Но ты держишься, и я уважаю твою силу.

– Подавись своим уважением. Ты занял мое место. – Принц с трудом выталкивал слова, но говорил определенно он, а не черная тварь, и это уже было неплохо. – Выскочка. Ненавижу тебя. Грязный выродок из леса. Все испортил. Я должен был стать наследником Сиварда. Я бы все исправил.

– А что ты хотел исправить? – спросил Генри и по скривившемуся лицу принца сразу понял: неудачный вопрос. Тварь жадно подняла голову, и Генри попробовал по-другому: – С твоим братом и матерью десять лет назад что-то случилось, да? И после этого ночи стали темнее.

У принца застыло лицо – и тут до Генри дошло.

– Так вот чья это комната, – медленно проговорил он. – Твоего брата. Он умер, так? А ты все равно сюда приходишь. Но ты же… ты ведь его не убил, нет?

Генри сжался: он был не вполне уверен, что людям можно задавать такие вопросы, но принц не разозлился. Он вдруг обмяк, будто из него выбили весь воздух.

– Он меня звал. Я не пришел, – выдохнул принц, глядя прямо перед собой. – Все кончено, звереныш. Замок проклят. Уйди.

Генри осторожно вытянул руку и похлопал его по локтю. Он успел выучить мало жестов людей, но этот запомнил точно: утешение.

– Ничего еще не закончилось. И если ты хотел славы, она вся будет твоя, – твердо сказал Генри, снизу вверх глядя ему в глаза. – Ты слышал, что сказали духи. Мне конец. А тебе – нет. Людям нужен такой герой, который им понравится, а не такой, как я. – У него вдруг перехватило дыхание, но он заставил себя договорить: – Завтра ты всем скажешь, что это ты нашел Сердце, понял? Ты станешь их героем. Барс нас слышит, он всех слышит, а это мое последнее желание. Он тебе поможет.

Глаза у принца расширились, отрешенное выражение на его лице исчезло, стало настоящим: удивленным, недоверчивым, растерянным. И Генри заговорил снова. Ему казалось, что внутри у него – бесконечное свободное пространство, все дороги открыты, и нет ничего невозможного. Эта пронзительная ясность затапливала его, и больше ему не нужно было искать слова: они приходили сами.

– Даже если ты помогал Освальду, даже если все это из-за тебя, мне все равно, слышишь? Это неважно. Никогда не поздно все исправить. Я в тебя верю, я вижу твою силу. И я на тебя не злюсь. А теперь помоги мне, ладно?

Генри протянул ему руку, и принц, медленно разжав кулаки, стиснул его ладонь. И в ту же секунду Генри почувствовал: что-то изменилось.

– Оно исчезло, – потрясенно выдохнул принц, оглядываясь.

Черного существа больше не было.

Генри с трудом поднялся на ноги. Не то от облегчения, не то от усталости его начало трясти, хотелось свернуться на этой маленькой пыльной кровати и спать, пока все не закончится, но вместо этого он развязал узел на веревке и, вытащив принца из кресла, потянул его к двери.

Приступить к следующей части своего плана Генри не успел, потому что она исполнилась сама. Они с принцем едва отошли от двери, когда впереди послышались торопливые шаги, и кто-то всем телом налетел прямо на них.

– Агата, – с облегчением выдохнул Генри.

Он так боялся, что духи вражды вцепятся и в нее, но Агата не выглядела злой, просто испуганной, а в руках у нее была банка, наполненная болотными огнями, – очевидно, теми, которые она не успела использовать для люстры. В их веселом золотистом свете место, где они стояли, сразу превратилось из темного, опасного и узкого хода в просторный коридор с расписными стенами.

Значит, Агата просила дворец вывести ее к нему как раз в то время, когда он сам хотел найти ее? Эта догадка тронула Генри так, что он притянул Агату к себе и на секунду прижался лицом к ее волосам. Ее ведь не было в покоях короля, она не слышала, что сказали духи, а значит, еще не знает, что он… Агата с подозрением заглянула ему в лицо, и Генри покачал головой, выпуская ее.

– Некогда объяснять, идем, – бодро сказал он, и Агата кивнула, будто заранее верила в любое его решение. Она вопросительно посмотрела на принца, но тот молча стирал рукавом кровь с лица.

Сосредоточиться на следующем, кого он хотел найти, Генри тоже не успел: теперь кто-то грузно нагонял их с другой стороны коридора. Агата приподняла банку выше – и Уилфред заморгал от света, как сова. Больше всего Генри удивило то, что он в другой одежде: вот, оказывается, на что он тратил время, пока все вокруг рушилось.

– Генри, вот ты где! – с облегчением выдохнул Уилфред. – Я подумал, вдруг я могу чем-то тебе помочь.

Он почему-то назвал его на «ты», но думать о такой ерунде Генри не стал, был вопрос и поважнее.

– Вы нашли его?

– Кого? – искренне удивился Уилфред.

– Предателя. Вы сказали, что знаете, кто это.

– А! – Уилфред закивал. – Я ошибся, Генри, не бери в голову. Только зря время потратил. Так я могу чем-то помочь?

– Да, но сейчас мне надо сходить за…

Идти никуда не пришлось. На этот раз шаги были неуверенные, дробные, и Генри не удержался, бросился навстречу сам. Все, кого он хотел найти, нашли его сами.

Роза брела к ним на своих высоченных каблуках, держась за стену. Видимо, другой обуви у нее просто не было. При виде Генри она издала невнятный звук, и по глазам ее он вдруг увидел: если бы она могла, она бы сейчас кинулась ему навстречу. И Генри захотелось сказать ей что-нибудь важное, такое, чтобы она его запомнила, но он так и не смог ничего придумать.

– На тебя эти твари тоже не действуют. Почему? Я, Агата и Джетт пришли снаружи, Уилфред часто бывал за стеной, а ты отсюда никогда не выходила, – пробормотал Генри, едва соображая, что говорит. Веер она где-то потеряла, перчатки тоже, волосы растрепались, щеки были мокрые, и она смотрела на него так, что в груди у Генри будто стало больше места.

– Генри, – выдохнула она, – мне надо тебе кое-что сказать.

– Милая моя, это все очень трогательно, но момент неподходящий, дворец скоро рухнет. – Уилфред подошел, взял ее за руку и потянул за собой. – Генри, говори, куда идти. Ты ведь догадался, как найти корону, верно?

– Генри… – опять начала Роза, но тут стены вздрогнули сильнее, и Генри перебил ее:

– Уилфред, отведите всех в тронный зал и ждите меня.

– Значит, корона все-таки там, – протянул Уилфред.

Но Генри его уже не слушал, он мчался по коридору так быстро, как только мог. Темнота его не пугала, он доверял своим ногам, а они знали, куда идти: туда, где сейчас опаснее всего.

К королевским покоям он выскочил с такой неожиданной стороны, что в очередной раз понял: дворец меняет пути так, как ему угодно. Из комнаты пахло потом и гарью, и там, конечно, дела шли хуже некуда: придворные и стражники вцепились друг в друга, духи вражды крепко держали каждого за плечи, и все это – при свете горящей на столе скатерти.

Но посреди комнаты Генри увидел нечто такое, чего совершенно не ожидал. Король сцепился с Карлом, держа его за голову, но за спиной у короля никаких жутких теней не было, он не рычал и не щелкал зубами, как остальные, он говорил.

– Карл, ты мой самый верный слуга. И мой друг. Ты помогал мне, пока я был болен. Ты ворчун, но у тебя доброе сердце. И твои волосы совсем не смешные. Благородный цвет, истинно королевский. Очнись, ну пожалуйста, давай, – с нажимом бормотал король, глядя Карлу в лицо.

И тот с каждой секундой молотил кулаками по его груди все слабее, тень у него на плечах таяла, подергиваясь, как гаснущее пламя свечи. А потом погасла вовсе, и Карл без сил рухнул на пол.

Король сел рядом, вытирая лоб. У него распухла губа, но взгляд был осмысленный, и в эту секунду Генри совершенно точно понял: никаких сделок с Освальдом король не заключал. Друг тьмы не стал бы тратить время на то, чтобы привести в чувство тех, кого сам же и довел до такого состояния. Генри чуть не засмеялся от облегчения. Он думал, что, прежде чем отправляться за короной, надо хотя бы вырубить короля, чтобы он никого не убил, – а тот как-то освободился сам.

– Вы не видели моего сына? – выдохнул король, поднимаясь ему навстречу.

– Он в порядке. А вы…

– Меня спасла юная служанка. Я ей, признаюсь, чуть шею не свернул, а она говорила со мной, пока я не пришел в себя. Это доброе создание…

Договорить он не успел, потому что на него бросился один из придворных, но Генри тут же отшвырнул нападавшего в сторону.

– Не знаю, удачный ли сейчас момент для признаний, но я, в общем-то, не совсем служанка, – сказал еще один голос.

И у Генри камень с души свалился. Джетт, все в том же наряде, выполз из-под кровати и стащил с головы чепец. Король растерянно моргнул.

– Ах ты паршивец! – простонал откуда-то снизу Карл. – Это я не вам, ваше величество. Ух, я тебя сейчас…

– Не надо! – Джетт поднял руки, глядя только на Генри. – Веселый денек, да? Не ты один такой умный. Я и без тебя понял, как побеждать этих тварей, но…

Тут его сбил с ног стражник, и Генри ударил этого здоровяка кулаком по лицу.

– …но эти мерзкие гады сразу видят, кто хочет задать им жару, так что последние пять минут все так и норовят меня прикончить, – закончил Джетт. В лице у него было что-то отчаянное, чего Генри от него даже не ожидал. Что-то похожее на храбрость. – Ладно, если уж умру сегодня, то в таком же дурацком виде, как сам король. – Он тихо, нервно засмеялся.

Король посмотрел на свою порванную ночную рубашку и вдруг тоже выдавил что-то похожее на неуверенный смешок.

– Простите меня. Я не смог достать вам корону, – выдохнул Генри, толкая коленом старика, который пытался вцепиться в Джетта. – Мы идем за ней, но я не знаю, кому она достанется. Одному из мастеров, которые знают свой дар.

Король неловко увернулся от женщины, запустившей в него подсвечником.

– Неважно, – глухо сказал он. – Я ее не заслужил. Это все из-за меня, я до этого довел. Идите, молодой человек. Мы тут закончим.

– Мне не нравится этот план, – сказал Карл. Он сердито посматривал на Джетта, но, когда на того всем телом кинулся стражник, ловко пнул его в сторону.

Дворец опять содрогнулся, так сильно, что с потолка посыпалась каменная крошка. В комнате все на секунду замерли, а потом опять рванулись в бой.

– Я был слепым идиотом. – Король разбито улыбнулся. – Хоть умру, как положено королю.

– В ночной рубашке? – пробормотал Джетт и наконец догадался сделать то, о чем никто еще не подумал: набросить одеяло на полыхающую скатерть.

– Со своими людьми, – сказал король.

Генри поклонился ему. А потом махнул на прощание Джетту и бросился к выходу.

– Генри! – пронзительно крикнул Джетт, и тот развернулся к нему в дверях.

– Я не могу взять тебя с собой. Поможешь тут всем, ладно?

Джетт отрывисто кивнул, глядя на Генри так, будто хотел, чтобы его навечно выжгло у него перед глазами. И Генри сбежал. Месяц назад он бы ни за что не поверил, что, если привязаться к кому-то, прощаться будет невыносимо.

Когда он влетел в тронный зал, Уилфред и Агата тщательно ощупывали стену с надписью «Войдите без страха», принц угрюмо стоял у окна, глядя на пожар в городе, а Роза просто замерла посреди комнаты на своих нелепых каблуках, зябко обхватив себя за локти. На ней было тонкое белое платье, и Генри вдруг вспомнил длинноногих птиц, которых видел по дороге в столицу. Цапля, вот на кого она была похожа. Генри велел себе не думать о глупостях, шагнул вперед, и все четверо обернулись.

– Не буду спрашивать, как ты ухитрился открыть дверь, которой не было, – хмыкнул Уилфред. – И, надеюсь, ты знаешь, как быть дальше. Мы все попробовали приложить руку вот сюда, и что-то ничего не произошло.

Под громкий хруст стекла Генри подошел к стене с контуром ладони, и все тут же столпились у него за спиной.

– Руку к стене должны одновременно приложить пять человек с даром. Пять мастеров, – спокойно сказал Генри. В этой тесной, пропахшей пылью нише все ненужные мысли разом вылетели у него из головы. Пора было сосредоточиться на цели. – Контур ладони просто сбивает с толку.

– «Четыре мастера придут и пятому проложат путь». Так вот что это значит, – протянул Уилфред. – И кому достанется корона?

– Не знаю, – пожал плечами Генри. – Скорее всего, внутри какие-то испытания. Тот, кто пройдет их, получит корону и станет новым королем. Или королевой. Нигде ведь не сказано, что корону может взять только мужчина.

– А с остальными что случится? – прошелестела Роза.

– Сейчас выясним, – ответил принц и коснулся сияющего отпечатка ладони.

Уилфред с сомнением на лице приложил руку к пустому месту на стене – и подскочил, когда камни от его прикосновения загорелись синим. Как только Агата, взбудораженно улыбаясь, последовала его примеру, на стене проступил еще один контур. Роза тоже коснулась стены, завороженно глядя, как под ее пальцами засияли камни. И Генри с колотящимся от волнения сердцем тоже приложил руку к стене. Его дар был не от Сердца волшебства, и он запоздало подумал: что, если не сработает?

Сработало. Он даже сквозь перчатку почувствовал, как согрелись от прикосновения камни, наливаясь небесно-синим цветом. Надпись «Войдите без страха» вспыхнула ярче, стена мелко задрожала, и у Генри от ужаса пересохло во рту. Несколько мгновений он был уверен, что дворец сейчас обрушится им на головы. Но дрожь вдруг прошла, и стена с тяжелым каменным скрипом поехала в сторону.

Глава 14

То, что потеряно

Генри был уверен, что впереди темнота, и оттого свет показался ему ослепительным. Они стояли в круглом зале с мягко сияющими золотистыми стенами. Здесь почему-то даже пыль не скопилась, воздух был холодный и чистый. А еще здесь, в отличие от прочих комнат замка, не тряслись стены, – будто этой башни не касалось то, что происходило в остальном дворце.

– Тут же со времен Моргана никто не бывал! – восхищенно простонал принц. От такого зрелища он сразу пришел в себя. – И что, стены все это время светились?

Агата кивнула. Как всегда при виде старинных вещей, глаза у нее загорелись.

– Все держитесь за мной, – скомандовал принц. Желание быть главным вернулось к нему вместе со способностью говорить. – И глядите под ноги, тут весь пол завален вещами.

Он посмотрел на Розу, а та, втянув голову в плечи, посмотрела на свои туфли. Без веера ей было неловко, и она безуспешно попыталась спрятать лицо за волосами.

– Простите, ваше высочество, – выдохнула она, но принц на нее уже не смотрел.

– И ничего не трогайте! – прикрикнул он на Агату.

Та в ответ даже ухом не повела, продолжая жадно водить рукой по стене, – видимо, пыталась понять, откуда берется свет. Банку с болотными огнями она поставила на стол и тут же забыла про нее.

– Башня мастеров, – выдохнул Уилфред. – Так я и думал.

Вдоль стен зала тянулись резные шкафы и полки, на полу лежал мягкий, толстый ковер. Тут стояли столы всех форм и размеров, стулья, диваны, кресла – можно было бы разместить добрую сотню человек, – и везде валялись непонятные предметы. Деревянные кубики с разноцветными сторонами, сшитые из тряпок звери, маленькая посуда, пестрые карточки, в которых Генри с удивлением опознал любимую игру Свана «Слопай меня, великан».

– Я знаю, где мы, – объявил принц. – Это называется школа. В таких местах, как это, предки собирали детей вместе и помогали им найти свой дар. Мама мне говорила, одна из школ была прямо во дворце, и сюда мог прийти кто угодно снаружи, из-за стены. Я думал, это просто выдумка!

– Все так и было, – нетерпеливо перебил Уилфред. – Давайте-ка лучше искать дверь на следующий этаж, а то короны я здесь что-то не вижу. Ну конечно, это было бы слишком просто. Алфорд, хитрец, не оставил бы ее в первом же зале. В башне пять этажей и, готов поспорить, корона на пятом.

– Откуда вы знаете, сколько тут этажей? – подозрительно спросил принц.

– Читал.

Уилфред шагнул вперед, но принц встал у него на дороге.

– Я читал все в нашей библиотеке, и там нет ни слова ни про какую башню мастеров!

– Ваше высочество, какая разница? Нам что, заняться больше нечем? – спросил Уилфред.

– Он прав. Надо торопиться, пока дворец не рухнул, – отрывисто бросил Генри. Лично ему было все равно, откуда Уилфред узнал про пять этажей, с этим можно и потом разобраться.

– Но тут нет никакой двери! – нахмурился принц. – Только дыра в стене, сквозь которую мы вошли.

– Почему нет? А вон там? – спросил Генри.

– Это не настоящая дверь, звереныш, – фыркнул принц. – Ты когда-нибудь слышал слово «скульптура» или в лесу тебя такому не учили?

Но Генри уже шел в дальний конец зала, туда, где возвышалось белоснежное каменное сооружение: лестница из десяти ступеней, ведущая сквозь заросли цветов к маленькой, в половину человеческого роста, двери. По ступеням поднимался мальчик-подросток, а на три ступени ниже его стоял мужчина с веселым лицом. Они пожимали друг другу руки – так, будто мальчик на середине лестницы вспомнил про взрослого и обернулся. Джетт говорил, что пожатие рук может означать не только приветствие, но и прощание, – и почему-то, глядя на этих людей, Генри был уверен, что они именно прощаются.

Все это – лестница и цветы, дверь и люди – было вырезано из гигантской каменной глыбы так искусно, что Генри едва не присвистнул. Дверь, конечно, была не настоящая, но в прошлый раз Генри открыл нарисованную, так почему бы не попробовать снова? Пока он думал, Агата уже взбежала по каменным ступеням и потянула за каменную ручку. Ничего не произошло, и Агата со стоном опустилась на верхнюю ступеньку.

– А ведь она и правда как-то открывается, я помню, – задумчиво протянул Уилфред. – Генри, есть идеи? В тронном зале вообще не было двери, но ты же как-то справился.

– У нас в библиотеке нет ничего про такую статую, я бы помнил, – упрямо пробормотал принц.

– Кто такие эти двое? Про них вы тоже читали? – спросил Генри, кивая на каменных людей. Раз Уилфред что-то знает про это место, тем лучше.

Уилфред наморщил лоб, вспоминая.

– Была какая-то церемония. Ребенок находил свой дар, потом годами учился им пользоваться, а когда учителя считали, что он уже научился, его отправляли… – Лоб Уилфреда вдруг разгладился. – Ну конечно. На втором этаже башни заседал королевский совет, и ребенка отправляли туда, чтобы он показал свое искусство. Эти подростки вечно отвлекали совет от дел, но считалось, будто это полезно и не дает старшим окостенеть душой. Ребенок, сдавший такой экзамен, считался взрослым и в школу больше не возвращался. – Уилфред нагнулся и лихорадочно ощупал ступень, на которой стоял веселый мужчина. – Что-то надо сделать с этой статуей, и тогда дверь откроется, но что именно, не помню, слишком давно это было, – пробормотал Уилфред и вдруг пнул подножие лестницы.

Генри хотел уже приступить к изучению этой громадины – и остановился.

– У тебя же дар понимать, как работают вещи, – пробормотал он. – Агата, вперед.

Агата, мрачно сидевшая на верхней ступеньке, подняла голову.

– Да брось, – поморщился принц, тщетно пытаясь заглянуть за каменную конструкцию, туда, где она прижималась к стене. – Женщины в таких вещах ничего не смыслят, помоги-ка мне лучше сдвинуть эту штуку. Может, дверь за ней?

Агата не спеша оглядела нагромождение белого камня, и взгляд у нее стал отсутствующим, точно как у Олдуса, когда он записывал историю, или у Уилфреда, когда он смотрел в шкаф с одеждой. Агата медленно пошла по ступеням вниз и с силой нажала на ту, где стоял мальчик, а потом с радостным звуком перешла еще ниже, к каменному учителю. Генри присмотрелся и понял: эти две ступени были не такими, как остальные, – от лестницы каждую из них отделяла едва заметная щель.

– Если встать на одну из этих ступеней, дверь откроется, – выдохнул Генри. – Но на которую?

Агата затрясла головой и поставила Генри рядом с мальчиком, а сама встала рядом с учителем.

Дверь и не подумала открыться.

– Может, это все уже давно сломалось, – проворчал принц.

– То, что сделано даровитыми мастерами, так просто не сломаешь, – покачал головой Генри. – Просто мы делаем что-то не так.

Он еще раз посмотрел на Агату, потом на две каменные фигуры, и понимание накрыло его, как волна.

– Ну конечно, – выдохнул он. – Агата, они же здесь прощались. Ребенок с учителем.

И он протянул Агате руку – так же как мальчик протягивал ее взрослому. Она с сомнением на лице пожала ее, и в ту же секунду каменная дверь наверху лестницы бесшумно, одним коротким движением открылась. От неожиданности все подскочили, а потом Уилфред бросился наверх, сдвинув с дороги сначала Агату, потом Генри, и, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, Уилфред пригнулся и нырнул за дверь.

– Подождите! – возмутился принц и взлетел по лестнице вслед за ним.

Роза растерянно замерла, но Генри подбородком указал ей на дверь, и она, покачиваясь на своих каблуках и приподняв одной рукой край платья, двинулась наверх. Это получилось у нее так красиво, что Генри вдруг понял, зачем несчастных девчонок учат ходить в таких туфлях. Конечно, это был самый неподходящий момент, чтобы любоваться, но он все равно смотрел, вывернув шею назад, пока она не скрылась за дверью. А потом повернулся к Агате и потянул ее за собой. Но, как только они сошли со своих ступеней, дверь начала закрываться, и они в панике шагнули обратно. Генри снова осторожно сошел со ступени, на которой стоял мальчик, и дверь осталась открытой. Но стоило сдвинуться Агате, как она попыталась захлопнуться. Значит, кому-то придется стоять там, иначе дверь сразу закроется.

– Ясно. Ученик должен уйти, учитель – остаться. Пока он стоял на месте, ребенок мог пройти в дверь. Меняемся ступеньками, иди наверх, – пробормотал Генри и спустился к Агате, но в ее глазах появилось такое упрямое выражение, что он сразу понял: она с места не сдвинется. Она хочет не войти в эту дверь сама, а пропустить его.

– Ты же мечтала всем доказать, на что способна, так докажи! – начал Генри, но Агата вдруг крепко прижала ладонь к его рту и решительно показала на дверь.

И Генри захотелось сказать Агате, как он рад, что они когда-то встретились в лавке «Диваны для старых людей». Но, как всегда, когда слова были больше всего нужны, они перестали ему подчиняться, и он молча нагнул голову и прошел в дверь. Он чувствовал, что Агата на него смотрит, но так и не смог уговорить себя оглянуться. Еще одно прощание – это было уже слишком.

На втором этаже еще один зал – с большим круглым столом в центре. Стулья вокруг него были отодвинуты, будто люди уходили в спешке. В дальнем конце зала виднелась узкая дверь, и Генри, перегнав остальных, сразу пошел к ней, но она оказалась заперта. На вид это была обычная старая дверь с замочной скважиной, так что Генри бросился к столу – вдруг ключ лежит там?

На столе нашлись мелко исписанные листы бумаги, перья, флаконы засохших чернил, чайные кружки и полуистлевшая охапка цветов в стеклянной вазе. И конечно, никакого ключа. Генри затравленно уставился на дверь. Он уже понял, что ему сейчас велят сделать, и от страха у него заныло сердце, но он знал, что по-другому не получится.

– Твоя очередь, звереныш, – будто отвечая на его мысли, сказал принц. Он с силой подергал ручку двери, но она не подалась. – Агату ты, видимо, бросил там, но должна же и от тебя быть польза. Твой дар мы видели, а немного уничтожения нам сейчас не помешает. – Принц отошел от двери и приглашающим жестом указал на нее Генри. – Прошу.

– Я… – начал Генри, но так и не смог произнести ни слова.

По лицу Уилфреда он сразу увидел, что тот согласен с принцем, но они ведь не знали, что с ним случится, если он сделает, как они просят. Это будет третий раз, когда он использует свой дар, а Барс говорил, что… Нет, ни за что. Нужно искать другой выход. Генри лихорадочно ощупал дверь, хотя уже видел: выбить ее не получится.

– Что ты тянешь? Не прикидывайся, мы все знаем, на что ты способен, – нетерпеливо сказал принц. – Уверен, ты получаешь немало удовольствия, когда превращаешь вещи в пепел, так в чем дело?

Генри сжал зубы. Он должен сделать это ради остальных, он ведь шел сюда, чтобы помочь им, но…

– Я могу это сделать, – вдруг сказал звенящий голос у него за спиной.

– Ты? – Принц повернулся к Розе и сухо рассмеялся. – И как же ты откроешь дверь, позволь спросить? Своими тоненькими ручками?

– Нет. Букетом.

Все уставились на черный, ломкий остов букета в центре стола. Генри был уверен, что, если коснуться его хоть пальцем, он рассыплется в пыль, но Розу это не беспокоило. Она сняла свои шаткие туфли, поджав пальцы, когда ноги коснулись холодного пола, и подошла к столу.

– Я могу их оживить. Я чувствую, что могу, – твердо сказала она. – Растения очень сильные. Они откроют дверь.

Принц уставился на нее с таким видом, будто с ним заговорил стол.

– Роза, ты девушка, – начал он. – Стой тихо и не лезь в наши дела. Пусть этот умник сожжет дверь и…

Она его не дослушала – взяла со стола вазу и коснулась одного цветка. Он не рассыпался, но и не зацвел. Роза зажмурилась, прикусив губу, будто пыталась заставить цветок вернуться к жизни, на секунду Генри даже показалось, что в глубине хилой, пыльной оболочки вспыхнуло что-то синее и сразу пропало. Роза обессиленно выдохнула и поставила вазу на стол.

– Генри, уничтожай дверь, – мягко сказал Уилфред. – Теоретически то, о чем она говорит, возможно, но на такое ей пришлось бы потратить кучу сил, а она пока и даром-то пользоваться не умеет. Вырастить то, что уже растет, – это одно, но превратить мертвое в живое…

– Не говори мне, что я могу, а что нет, – выпалила Роза, вскинув на него взгляд, и тут же пристыженно опустила голову.

А потом взяла букет двумя руками, осторожно вынув его из вазы, и ломкие, похожие на паутину листья посыпались на пол.

– Мне просто нужно что-то почувствовать, – пробормотала Роза, завороженно глядя на букет. – Разозлиться или испугаться. Или…

Она медленно подняла глаза на Генри так, будто ждала от него чего-то, но он ее взгляда не понял.

– Простите меня, ваше высочество, – тихо сказала она, продолжая смотреть на Генри.

– За что? – утомленным голосом спросил принц.

Вместо ответа Роза шагнула к Генри и аккуратно, чтобы не повредить оказавшийся между ними букет, прижалась губами к его рту.

Генри замер, не зная, куда деть руки. Губы у Розы были теплые, и она касалась ими так бережно, мягко, что он вздрогнул. Сердце заколотилось в горле, словно хотело его задушить, он шумно выдохнул, и губы Розы прижались крепче, подхватывая его дыхание.

Он вдруг почувствовал запах зелени – яркий, свежий, будто в весеннем лесу надломили травяной стебель. Цветы, зажатые между ним и Розой, налились жизнью, потянулись во все стороны, выпустили корни, которые, упав на пол, тут же начали в него врастать. Роза отстранилась, пытаясь двумя руками удержать разрастающиеся цветы и глядя на Генри так, будто он был лучшим, что она видела в жизни, а потом прикоснулась к нему снова. Вблизи ее глаза с пушистыми, будто меховыми, ресницами казались огромными, но вечного испуга в них больше не было. Генри чувствовал силу Розы так, будто она вливалась в него с каждым вдохом.

Вокруг стало заметно темнее. Цветов такого размера Генри никогда не видел, он был вообще не уверен, что они существуют, но Розе было все равно. Она в последний раз коснулась ртом угла его рта, а потом шагнула назад и бросила к двери толстые стебли, что переплетались у нее в руках. Цветы послушно рванулись туда: корни удержались на месте, а стебли тут же начали цепляться за дверь. Роза, растопырив подрагивающие пальцы, стояла и ждала, пока растения оплетут дверь целиком, а потом сжала кулаки и с силой дернула руки к себе. В двери что-то лязгнуло, Роза закричала, яростно, во все горло, и петли вырвало из косяка. Дверь с грохотом рухнула, придавив цветы, и Генри едва успел поймать Розу, прежде чем она осела на пол.

Пару секунд грохот эхом разносился по комнате, потом все стихло. Генри приложил руку к горлу Розы и даже сквозь перчатку нащупал пульс. Ему хотелось остаться, убедиться, что она придет в себя, что она в порядке, но вместо этого он уложил ее на пол и встал. Принц, глуповато приоткрыв рот, смотрел то на Розу, то на него, а вот Уилфред не собирался терять время – перешагнул через дверь, вокруг которой валялись ошметки раздавленных цветов, и, даже не взглянув на дочь, скрылся в темном проеме.

– Мы же не можем вот так оставить ее валяться на полу, – растерялся принц. – Она же девушка!

– Она открыла нам дверь, потому что хотела, чтобы мы шли дальше, – с нажимом сказал Генри. – Пошли. Нам пора.

И Генри потянул принца за собой. Рвение Уилфреда ему не очень нравилось, и он сосредоточился на этой мысли, стараясь не отвлекаться на ощущение, будто губы Розы все еще касаются его рта.

– Это просто неприлично. Ты дикарь, что с тебя взять, но она-то! Хорошо, что ее матери тут не было, – буркнул принц, пока они поднимались по узкой лестнице на следующий этаж.

– Ты про цветы? – рассеянно спросил Генри.

– Нет. Про то, что она тебя поцеловала.

Ага, так вот как это называется.

– Так не положено делать? – уточнил Генри.

– Так положено делать только на свадьбе.

– Что такое свадьба?

Принц остановился.

– Это что, по-твоему, смешно? Строить из себя болвана?

– Я не… – начал Генри, но принц только застонал и отвернулся.

Последние ступени они преодолели молча.

Когда лестница закончилась, они оказались еще в одном круглом зале с такими же светящимися стенами, что и в двух первых. Только мебель была совсем другая: строгие, ровно расставленные в несколько рядов скамейки, а перед ними деревянное возвышение, похожее на сцену. Вопреки опасениям Генри, Уилфред не пробрался дальше, он стоял посреди комнаты и приветливо повернулся к ним, когда они вошли.

– Зал правосудия, – негромко сказал он. – И кажется, я уже знаю, кто сторожит проход наверх.

Низкая дверь в дальней стене была распахнута, и рядом с ней не было никого, кроме странной каменной фигуры: человек с крыльями, завязанными глазами и мечом в руке. Вряд ли стоило ждать подвоха от статуи, так что Генри пересек зал и уже пригнулся, чтобы войти в дверь, когда статуя вдруг длинным, гладким движением сдвинулась с места и оказалась перед ним. Генри шагнул в сторону – фигура переместилась вслед за ним. Теперь ее раскинутые крылья полностью загораживали дверной проем.

– Это страж правосудия, – объяснил Уилфред, подходя ближе. Движущаяся статуя его совершенно не смутила. – Его использовали, чтобы проверить, искренне ли человек раскаивается в совершенном преступлении. Так и знал, что Алфорд заставит его перекрыть дверь для тех, кто придет за короной. Алфорд обожал сладенькие истории про раскаяние и прощение.

– И что нам теперь… – без голоса начал принц, потом прокашлялся, расправил плечи и громко закончил: – Если уж вы внезапно стали таким всезнайкой, может быть, поделитесь, как заставить этот кусок камня убраться с дороги?

На этот раз он хотя бы не предлагал сдвинуть его самим – страж был на две головы выше их всех, а в руке сжимал огромный каменный меч, и Генри смутно подозревал, что он вполне может пустить оружие в ход и уж наверняка способен не только кататься по полу туда-сюда. Генри как раз размышлял об этом, так что даже не испугался, когда страж повернул голову. А вот принц вскрикнул и отпрянул, едва не сбив невозмутимого Уилфреда с ног.

– Один из вас совершил преступление, – сказал страж. Его суровое лицо не изменилось, голос исходил откуда-то из глубин каменного тела, и это было так жутко, что Генри сглотнул.

Слепая голова стража медленно повернулась, будто он обводил всех троих взглядом прямо сквозь повязку на глазах.

– Убийство, – гулко проговорил страж. – Убийство члена своей семьи.

– Одному из нас нужно поведать о своем преступлении и искренне раскаяться, – пренебрежительно сказал Уилфред. – Если раскаяние будет честным, этот каменный весельчак сразу почувствует, хотя даже я никогда не понимал как.

– Приступай, звереныш, – бросил принц. – Ты ведь у нас разрушитель, а в сказке он всех подряд убивал. Наверняка ты и всю свою семейку прикончил.

– Нет. – Генри затряс головой. – Нет. Я никого не убивал. Никогда.

Когда принц повернулся к нему, на лице у него была такая ярость, что Генри опустил голову.

– Не ври, – прошипел принц. – Ты создан, чтобы убивать. Ты таким родился. А ну быстро рассказывай, не то я тебя…

– Я никого не убивал, кроме зверей на охоте, – упрямо повторил Генри, глядя в пол. – Какая разница, кем я родился? Я никого не…

– Хватит! – рявкнул принц. – Не Уилфреда же мне спрашивать!

– Конечно нет, я ведь прожил долгую праведную жизнь, – вставил Уилфред. – Так что, боюсь, страж правосудия имел в виду ваше высочество.

Принц развернулся к нему.

– Что вы сейчас сказали? – угрожающе выдавил он.

– Все во дворце знают, – спокойно сказал Уилфред, – и всегда знали, пусть об этом и не принято говорить. Так, может быть, расскажете, как вы убили своего брата?

– Это неправда. Я не… – У принца перехватило дыхание, и он вдруг зажмурился, а потом, медленно выдохнув, открыл глаза. Генри никогда еще не видел на его лице такого застывшего, безнадежного выражения. – Это правда.

Он выпрямил спину и медленно подошел к стражу правосудия.

– Если ты нас за это пропустишь, изволь, я расскажу. Я и не такое могу ради короны.

Сначала голос его не слушался, но когда принц, помолчав, заговорил снова, он выровнялся, словно речь шла о чем-то неважном, давно забытом.

– Мне было восемь, ему шесть. Он вечно мне надоедал. Брал мои вещи, таскался за мной, как привязанный, показывал свои дурацкие рисунки, хотел играть. А в тот день он… Мы иногда все вместе ходили на пикник в горы за королевским дворцом – маме это нравилось. И пока мы собирались на пикник, Роберт куда-то спрятал мой деревянный меч, который я хотел взять с собой. И я разозлился.

Принц замер, глядя куда-то в угол. Генри не видел его лица, только широкую спину, прямую, как доска.

– Нам всегда говорили не играть около ущелий, да у нас при всем желании не вышло бы. Ингрид тогда была не только придворной дамой, но и нашей няней и присматривала за нами, как ястреб. А в тот день было очень жарко, и она заснула под деревом. – Голос у принца начал мелко, едва заметно подрагивать. – Роберт предложил пойти играть к ущельям. Конечно, он вечно хотел играть там, куда нас не пускали, но я на него еще злился. Сказал: делай что хочешь, только отстань. Взрослые веселились где-то неподалеку, никто нас не искал – все знали, что от Ингрид мы не скроемся. Я велел ему за мной не ходить и ушел лазить по деревьям. Мне даже не было весело одному, я просто хотел его наказать, а потом…

Принц со свистом втянул воздух, судорожно, будто сейчас задохнется. Плечи его чуть заметно сгорбились.

– Конечно, он пошел в ущелья. И оступился, наверное. Я был недалеко и сразу услышал, как он меня зовет. Не родителей, не Ингрид, а меня, и таким… таким страшным голосом. А я думал, он меня разыгрывает. Просто хочет, чтобы я играл с ним. И я не пошел. Сидел на дереве и слушал, как он кричал мое имя – один раз, второй, третий.

На этот раз принц молчал долго – Генри видел, как дергаются мышцы его челюсти, будто он мучительно пытался заставить себя открыть рот и не мог.

– Ингрид увидела, что нас нет, и побежала к родителям. Меня нашли быстро, я так и сидел на дереве. Ждал, когда Роберт придет и скажет, что пошутил. Не понимал, куда он делся. А его не нашли. В ущельях слишком глубоко, что туда упало, там и остается. Нашли только кровь на краю ущелья. Наверное, он хватался за камни и порезал руки. А потом сорвался.

Его плечи все больше и больше горбились, будто он пытался сделаться незаметным, и Генри вдруг захотелось подойти и оттянуть их назад, не видеть его таким разбитым, таким побежденным, но он не сдвинулся с места.

– Отец набросился на Ингрид, а она все повторяла, что проснулась оттого, что Роберт меня звал. И отец понял, что я слышал крики, что я был близко, но не пришел. Он чуть с ума не сошел от горя. И мама тоже. Никого не хотела видеть, не ела, не разговаривала, а через месяц собрала вещи, взяла коня из конюшни и сбежала. Больше мы от нее ни слова не слышали. Все из-за меня рухнуло. – Голос у него сорвался, и он с силой провел ладонью по лицу, мокро втягивая воздух. – Я потом много раз считал: за то время, пока Роберт кричал, я успел бы добежать и вытащить его. Так что, да, это я его убил.

Крылья стража вдруг подались вперед и опустились принцу на плечи, как огромные руки.

– Твое раскаяние принято, – глухо сказал страж, крыльями прижимая принца к своей каменной груди.

Принц попытался отстраниться, но ничего не вышло: крылья крепко его держали.

– А ну пусти меня! – крикнул принц, отталкивая стража, но с таким же успехом он мог бы пытаться пробить стену.

– Забыл сказать про особенность этой статуи, – жизнерадостно проговорил Уилфред. – Если преступник искренне раскаялся, она обнимает его и дает ему время простить самого себя. Когда он будет готов жить дальше, она его отпустит. Помню, некоторые стояли так по целому дню. Идем, Генри. Нам пора наверх.

И только тут Генри сообразил, что крылья больше не загораживают дверь. Принц тоже это понял и забился, пытаясь освободиться.

– Не смейте! Звереныш, а ну сожги эту каменную дрянь! Это приказ! Не смейте меня тут оставлять! Стойте!

Уилфред даже ухом не повел. Он взял Генри за локоть и потащил за собой.

Наверх вела закрученная спиралью лестница куда длиннее предыдущих. Пока они шли, держась за холодную каменную стену, Генри слушал яростные крики принца, и чем тише они становились, тем сильнее его грызла тревога. Он напряженно вглядывался в спину Уилфреда, готовый драться, если тот попытается сбросить его вниз. Но Уилфред спокойно шагал вперед.

Когда лестница наконец оборвалась, они оказались в зале куда меньше предыдущих. Сквозь проем в дальней стене Генри уже видел лестницу, ведущую выше – на пятый, последний этаж. В этом зале не было мебели, только справа висело большое стекло, в котором ясно отражалась противоположная стена.

– Добро пожаловать в зал истины, – негромко сказал Уилфред.

Он медленно, будто нехотя поднял руку и сжал круглый медальон у себя на шее, Генри только сейчас его заметил. А потом, не отнимая руки от металлического кружка на цепочке, Уилфред показал Генри на отражающее стекло.

– Иногда золото, подаренное людям волшебными существами, на самом деле было золой. Иногда красавец, за которого девушка хотела выйти замуж, мог оказаться стариком, жаждущим обманом заполучить красавицу. Иногда лесной народец смеха ради похищал младенцев у нерадивых родителей, а вместо них на время подкидывал одного из своих. – Уилфред говорил отрывисто, тяжело, будто с трудом вытягивал из себя слова. – Если кто-нибудь подозревал, что предмет или человек рядом с ним не то, чем кажется, он мог прийти сюда и проверить. Это зеркало истины – оно отражает вещи такими, какие они есть, его не обманешь. Подойди.

И Генри, едва передвигая ногами, подошел к зеркалу. Его вдруг накрыло мучительным, холодным предчувствием беды, оно велело ему бежать наверх, не слушать Уилфреда. Но вместо этого он остановился перед зеркалом, бессмысленно глядя на собственное лицо. За спиной он услышал шаги и хотел отпрянуть, но Уилфред подошел так близко, что Генри увидел его отражение – и застыл.

В зеркале отражался вовсе не Уилфред. Генри испуганно обернулся – рядом с ним по-прежнему стоял Уилфред, но в зеркале…

– Я же сказал тебе, Генри: всегда будем ты и я, – сказал Освальд, подходя ближе. Теперь он стоял прямо у Генри за плечом. – Вот что было в моем видении. Этот самый момент – и то, что будет дальше.

Генри попытался сглотнуть и не смог, будто что-то давило на горло.

– Страж имел в виду тебя, – без голоса начал он. – Он тоже видел тебя как есть. Ты убил члена семьи. Убил Сиварда. Своими руками. Убил своего сына.

Освальд молчал, и Генри закусил губу, чтобы она не дрожала.

– А теперь ты хочешь сделать это снова, – через силу договорил он. – Убьешь меня, чтобы корона досталась тебе.

– Ты меня что, плохо слушал? – устало спросил Освальд. – Я ведь говорил, что не собираюсь тебя убивать. Предупреждал, чтобы ты не ходил во дворец, а ты, глупый ребенок, все равно полез.

Он положил руки ему на плечи, и Генри стало так страшно, что он увидел это даже по собственному отражению, по тому, как заледенело его лицо.

– Раз не хочешь – не убивай. Давай честно выясним, кто сильнее.

Генри видел, как движутся его собственные губы, но едва соображал, что говорит. Отец смотрел на него так, будто любит его, и от этого Генри хотелось кричать.

– Знаешь, почему я так хотел избавиться от дара предсказания? – тихо сказал Освальд. – Что бы я ни делал, все вечно заканчивалось так, как в моих видениях.

– Так себе дар для того, кто думает, будто все может, – онемевшими губами проговорил Генри, и Освальд невесело усмехнулся.

– Я говорил, что тебе цены нет. Она и слушать не хочет. Прости, Генри.

– Она?

За их спинами выросла третья фигура, соткалась из воздуха, так же как делал Тис, и Генри сразу ее узнал. Джоанна, женщина с длинными темными волосами, одна из четырех волшебников, которых он видел на портретах в библиотеке, та самая, что была нарисована с зеркалом в руках. «Развлекалась тем, что превращала людей, меняла их облик и смотрела, как они выпутаются» – вот что сказал ему тогда принц. И Генри едва не застонал. Ну конечно. Как же все было просто.

Отражение черноволосой женщины смотрело на него тяжелым, презрительным взглядом, и Генри медленно обернулся. Он знал, что в реальности увидит кое-что совсем другое. Так и было – за спиной фальшивого Уилфреда стояла Ингрид.

Это была все та же Ингрид, но Генри с внезапной ясностью понял, что даже в день их знакомства под аккуратной светловолосой оболочкой был кто-то совсем другой. Настоящая Ингрид, жена Уилфреда, мать Розы, видимо, давно мертва.

А вот сам Уилфред до сегодняшнего дня был настоящим. При мысли о нем у Генри все внутри сжалось. Уилфред убежал искать предателя, а вернулся уже совсем не он, так что вряд ли доброго любителя костюмов теперь найдут живым. И в голове у Генри ярко, как огни Зимнего дня, вспыхнуло предсказание отца: «Тебя убьет тот, кому ты доверял». Сейчас по взгляду фальшивой Ингрид он видел: для этого она и пришла. Она не будет с ним договариваться, не будет ничего объяснять. Одну руку она держала за спиной, и сразу было ясно: в ней нож.

Генри уже понял все, каждый шаг этой истории, но молча смотрел, как женщина, все еще выглядевшая как Ингрид, подошла к отцу и коротко приложилась губами к его щеке.

– Маскарад уже ни к чему, милый, – сказала она. – Когда ты наденешь корону, не хочу, чтобы ты выглядел, как этот мерзкий смертный павлин.

Она провела ладонью по воздуху перед лицом Освальда, и тот принял свое собственное обличье. Потом тронула свое лицо, и через секунду перед ними стояла настоящая Джоанна, такая же, как в зеркале.

– Не будем задерживаться. Ты ведь и так знаешь, что будет. Если не хочешь смотреть, иди первым, – мягко сказала Джоанна и тронула щеку Освальда. На Генри она больше не смотрела, словно потеряла к нему всякий интерес.

Генри замер, беспомощно глядя на дверь, ведущую на последний этаж. Добежать не получится – он помнил, как пытался скрыться от Тиса в первую их встречу. Джоанна появится из воздуха у него на пути, этим все и закончится. Отец его не спасет, он, кажется, и сам ее побаивается. Значит, остается… Генри сжал зубы. Ничего не остается. Сейчас, когда смерть смотрела прямо на него, ему невыносимо хотелось жить, сбежать отсюда, вернуться к Розе, к Джетту, увидеть солнце, но только не умирать в этой комнате без окон, только не здесь, не сейчас. Он лихорадочно перебрал в памяти мудрые советы отца, но ни один не подходил, они были как неправильные ключи от двери. А потом нужный ключ будто упал ему в руки сам. Он ведь учился не только у отца, люди за эти недели тоже кое-чему его научили. Что бы на его месте сделал принц? Или Джетт? Они бы…

– Стойте, – выдохнул он, приподнимая руки. – Давайте поговорим.

Освальд с готовностью остановился.

– Поговорим? – фыркнула Джоанна, сверля взглядом Освальда. – Милый, напомни мне, когда именно провалился твой план «Вырастить его так, чтобы он стал нашим оружием»?

– Есть в этом и хорошие стороны! – быстро вставил Генри. – Спорим, я вам еще нужен.

Джоанна повернулась к нему.

– Как же ты мне надоел, – бросила она. – С тех пор как ты появился, Освальд стал слишком добреньким. Все разговоры только про тебя. Он мой, ясно? Мы были вместе лет за триста до того, как ему пришла в голову идея использовать тебя.

Вот уж добреньким Генри отца точно не назвал бы и еле поборол искушение спросить, каким же он был раньше.

– Я понял весь ваш план, – сказал он вместо этого. – И без меня кое-что вам помешает его закончить.

– Внимательно слушаю, – кивнул Освальд.

Джоанна бросила на него убийственный взгляд, но промолчала.

– Для начала один вопрос, – вдохновенно начал Генри. Он и сам не вполне верил в то, что болтовня поможет ему избежать встречи с ножом, но стоило попытаться. – Ты моя мать?

Он понял, что услышит «нет», еще до того, как договорил, – на холодном лице Джоанны появилось такое выражение, будто он ее оскорбил до глубины души.

– Для такого нужна человеческая женщина, – отрезала она.

– И ты знаешь, кто она.

– К сожалению, да, – скривилась Джоанна. – Но какая теперь разница? С тобой покончено.

Она шагнула к нему, и Генри выставил перед собой ладонь. Оружия у него с собой не было никакого, кроме рук, конечно.

– Стой, не надо. Разве тебе не любопытно, правда ли я вам нужен или просто зубы заговариваю?

Джоанна остановилась, глядя на него неподвижно, как ящерица.

– У тебя одна минута, – ровным голосом сказала она.

– Начну издалека. Когда я родился, отец понял, что я стану разрушителем и помогу ему захватить трон. Но это куда легче сделать, если настоящий король будет болен, раздавлен отчаянием и забудет о делах. Вы наверняка знали, что во дворце давно живут духи вражды, и решили расплодить их еще больше. Сказка о мельнике и кружевнице начинается с того, что они потеряли ребенка и так горевали, что духам теперь было легко их захватить. И вы решили повторить то же, что произошло в сказке.

Джоанна смотрела на него во все глаза, и Генри расправил плечи. Может, еще не все потеряно.

– Отец был занят тем, что воспитывал меня в лесу, и вы решили, что неплохо бы тебе быть поближе к месту событий и занять во дворце чье-нибудь место. – Генри перевел дыхание. – В тот день, когда погиб сын короля, ты чем-то подпоила настоящую Ингрид, она уснула, а потом… Тот мальчик не сам упал в ущелье, ты его сбросила. А заодно и настоящую Ингрид, верно? В ущельях тел не найти.

Лицо у Джоанны дернулось.

– Я тебе говорил, что он умный, – не без гордости сказал отец.

– А недавно, когда отец всерьез начал готовиться к захвату власти, ему понадобились волшебные предметы, чтобы варить напиток обещания и создавать покорных солдат. И ты украла ценности из казны, – продолжал Генри. Он боялся закрыть рот хоть на минуту. – Агата мне написала, что хранитель казны сам себе не поверил, когда догадался, кто вор. Еще бы, главная придворная дама! И ты его убила, а потом заколдовала Агату, – раз ты можешь менять облик людей, тебе ничего не стоило сделать ее немой. И уж конечно, все эти годы ты травила короля, чтобы к тому времени, когда придет Освальд со своим разрушителем, король превратился в развалину и никто вокруг уже не принимал бы его всерьез. Ты украла письмо Олдуса, чтобы король не поверил в историю с Сердцем. Разбила люстру Агаты, потому что хотела, чтобы ничто не разбавляло тьму во дворце. Ты была в спальне короля, когда все начали драться, и сразу увидела, что я ушел. Следила за мной, а потом приставила нож к шее. Думала, что я открою дверь в тронном зале, а там корона, и тогда ты убьешь меня и заберешь ее. Но ничего не вышло, а потом еще и Уилфред нашел тебя и разоблачил. Тогда ты убила Уилфреда и подменила его моим отцом, чтобы он держался ко мне поближе и был рядом, когда я найду корону. Вы с отцом постоянно можете вызывать друг друга – вот эти медальоны у вас на шее волшебные, верно? Так вот как ему все время удавалось так быстро перемещаться! Когда ему нужно было куда-то попасть, он сжимал медальон, являлась ты и тогда уже переносила его куда угодно.

– Видишь, почему я так с ним носился? – Освальд повернулся к Джоанне, и она медленно, будто через силу кивнула.

– Я только одного не понимаю, – снова заговорил Генри. – Кажется, я тебе не слишком нравлюсь, так зачем ты в первый день меня спасла?

– Из-за Эдварда, – нехотя сказала Джоанна, глядя на Генри оценивающим, выжидательным взглядом. – Чем больше у человека сердце, тем больше духов вражды он может создать. Когда-то я постаралась, чтобы и он сам, и все вокруг решили, будто Роберт погиб из-за него, но даже не думала, насколько сильно он поверит. Этот болван десять лет ненавидел себя так, что раскормил духов вражды не хуже меня. А когда появился ты…

Она остановилась, глядя на Генри так, будто ждала, что он продолжит вместо нее, будто хотела проверить, насколько он умен, – и он решил ее не подводить.

– Если бы меня сразу посадили в Цитадель, было бы неинтересно, – ответил Генри. – Ты ведь уже знала предсказание отца. Знала, что, раз уж я переступил порог дворца, то начну искать корону и постепенно мы с вами втроем окажемся вот здесь. Эдвард меня терпеть не может, и ты подумала, что чем дольше мы с ним будем рядом, тем больше духов вражды он создаст. Ну, и еще ты хоть немного надеялась, что я приведу вас с отцом прямо к короне.

Джоанна кивнула, и ее губы вдруг тронула слабая улыбка.

– Неплохо. И теперь ты, конечно, думаешь, что я скажу «он такой душка, не буду его убивать»?

– Звучит хорошо, – кивнул Генри, и Джоанна улыбнулась шире.

– Ты кое о чем забыл. Мы на четвертом этаже, корона на пятом. И что-то мне говорит, что из оставшихся двух претендентов в дверь должен зайти один.

– Вы оба тоже кое о чем забыли, – пожал плечами Генри. – План был в том, чтобы новый король пришел на руинах старого мира, тогда все волей-неволей согласятся хоть на Освальда, если он сможет остановить духов вражды. Но что-то руин становится слишком много, а, отец?

Освальд сжал губы. Генри, видимо, попал по больному месту.

– Ты думала, духи вражды будут тебе подчиняться, но все вышло из-под контроля, – сказал Генри, торжествующе глядя на Джоанну. – Они – чистое зло, а ты развела их столько, что уже не можешь ими управлять. Вам нечем будет править. Замок рухнет, в городе все друг друга перебьют, духи будут становиться только сильнее и рано или поздно захватят все королевство. Вы и сами не знаете, как их остановить, верно?

– А ты знаешь? – поинтересовался Освальд.

– Пока нет. Но я все еще избранный, и Барс уж точно не захочет, чтобы все его королевство погибло. А без меня он вам помогать не будет. Так что я вам нужен. – Генри развел руками. Он понятия не имел, что будет делать дальше, но сейчас готов был сказать что угодно, лишь бы выжить.

Джоанна долго смотрела на него, а Освальд – на нее, и по лицу отца Генри видел: он будет только рад, если его предсказание не сбудется.

– Ладно, – наконец сказала Джоанна. – Уговорил, малыш. Твоя взяла. Ты избранный, с этим надо считаться. Все, дыши глубже. Пойдемте наверх, проверим, на месте ли корона, а там разберемся.

Генри медленно выдохнул. Получилось. Дальше он что-нибудь придумает, но главное, он не останется в этой комнате, он сегодня не…

В следующую секунду Джоанна исчезла, а потом возникла перед ним так близко, что ее волосы коснулись его лица. Она коротко отвела руку назад, и Генри почувствовал невыносимую, разрывающую боль под ребрами, а Джоанна, спокойно глядя ему в глаза, вогнала нож еще глубже и повернула. Генри, захлебываясь криком, уцепился за ее руку, попытался оттолкнуть, но она только притянула его ближе, так, что он уперся лбом ей в плечо.

– Я пошутила, – шепнула она ему на ухо. – Так мило, что ты считаешь себя незаменимым.

Она выкрутила нож снова, и на этот раз он повернулся легко – все ткани вокруг раны были уже разорваны, и Генри завыл, жалко, на одной ноте. Он прекрасно разбирался в ранах. Джоанна не хотела, чтобы он умер сразу. Она хотела, чтобы он умирал.

– Папа, – простонал Генри, он чувствовал, что слезы заливаются ему в рот, боль была такая, что он не мог дышать, но продолжал повторять одно это слово, скулил его снова и снова, сам себя едва слыша. А отец стоял и смотрел, и на его лице была печаль, настоящая, огромная, но он не сдвинулся с места.

Джоанна еще раз повернула нож, а потом оттолкнула Генри от себя, и он завалился назад, ударившись спиной о каменный пол.

– Он устроил неплохое представление, но сам знаешь, его судьба – умереть здесь, – легким голосом сказала Освальду Джоанна. – Ты это видел много раз. Пойдем, дорогой. Нам пора.

Генри будто издалека слышал отрывистые звуки, звериные, мокрые, он даже поверить не мог, что издает их сам, а лицо Джоанны, невозмутимое и бледное, висело над ним, как луна. Все ее платье, аккуратное голубое платье придворной дамы, было некрасиво измазано его кровью.

И он закрыл глаза. Мимо простучали сначала легкие шаги Джоанны, потом тяжелые – отца. А потом все стихло. Он остался один.

Глава 15

Дарители

Потолок в этом зале был таким же золотистым и светящимся, как стены, а в центре его был нарисован Барс – снежно-белый зверь в зеленом лесу. Генри заметил рисунок только потому, что лежал прямо под этой неподвижной, суровой мордой, и отвернулся, чтобы не смотреть. Он знал, что Барс не придет ему на помощь, да и никто не придет. Освальд, может быть, прямо сейчас берет в руки корону, и они с Джоанной будут править вечно. Настоящий король наверняка погиб, духи вражды не дали бы ему продержаться так долго, да и Джетту тоже. Дворец рухнет, похоронив Агату, Розу и принца. Генри закусил губу, чтобы унять подвывающие звуки, рвущиеся изо рта. Кровь, густо текущая из раны, пахла железом и смертью. Он никого не спас. Все закончилось.

«Не смей, – шептали голоса в его голове, его собственный, отца, Джетта, Розы, Тиса. – Не смей сдаваться».

Нарисованный Барс по-прежнему нависал сверху, он смотрел так, будто спрашивал: «Ну и что ты теперь будешь делать?» – и Генри хрипло вдохнул. Он снова вспомнил, что сказал ему Пал, прежде чем из дворца налетел черный ветер: «Настоящий герой – тот, кто может сделать героями других».

Герои этого королевства умирают, но всегда приходят другие. История не заканчивается, просто действующие лица меняются. Сивард просил Барса дать шанс такому же, как он, и подарил Генри лучшие на свете три недели, которые сейчас казались ему длиннее, чем вся его жизнь. А теперь его очередь поверить в того, кому это нужно больше всех. В того, от кого никто, кажется, давно ничего не ждет.

Разговаривать с рисунком было глупо, но Генри за последнее время твердо усвоил, что в волшебном королевстве тебя постоянно кто-нибудь да слышит.

– Спаси принца, – без голоса выдохнул Генри. У него так онемело лицо, что он едва шевелил губами. – Помоги ему все исправить.

Боль грызла его так, словно зверь пытался вырвать у него кусок мяса, но она не имела значения, будто Генри был больше ее, больше себя самого, больше всего, что он когда-либо знал. Внутри у него все разрывалось от тоски, надежды и страха, это чувство горело всеми возможными несочетаемыми оттенками, и Генри казалось, что сердце распухло у него в груди, потому что не могло всего этого вместить.

А потом он услышал торопливые шаги, но не оттуда, где скрылись Освальд с Джоанной, а с другой стороны, с лестницы, ведущей вниз. Они стихли рядом с ним, и Генри с трудом повернул голову.

«Страж правосудия держит человека, пока тот не будет готов жить дальше» – вот что сказал отец, и сейчас, глядя на принца, Генри видел, что это правда. Раньше с лица принца не сходило напряженное выражение, будто ему свело мышцы так давно, что он уже и сам этого не замечал, – а теперь оно исчезло. Одну руку он прижимал к животу, и Генри вспомнил: ну конечно, он же чувствует отголоски боли всех вокруг.

– Все-таки Уилфред, – выдавил принц. Он смотрел на живот Генри так, что сразу было ясно: он никогда не видел серьезных ран. – Лицемерный старый урод. Все кончено, да? Он взял корону, а мы с тобой оба проиграли. Даже смешно.

Генри из последних сил приоткрыл рот и заговорил таким жалким, свистящим шепотом, что принц нагнулся к нему:

– Не Уилфред. Освальд. И волшебница. Вместе.

– Они наверху? – звонким, отрывистым голосом спросил принц. – Я пошел.

– У тебя оружия нет, – прохрипел Генри.

Месяц назад он верил, что умирать лучше всего в одиночестве, как делают звери, но встреча с миром людей определенно не прошла даром. Ему хотелось, чтобы принц остался, пока он не перестанет дышать, – вдвоем не так страшно. И Генри, собрав остаток воли в кулак, зацепился пальцами за его штанину.

– Сердце в озере, – пробормотал он. – Чудовище отдаст тебе. Ничего не потеряно. У всех есть дары.

Он мучительно закашлялся, переоценив свою способность говорить, и выражение на лице принца изменилось снова, будто ему в голову пришла огромная, невероятная мысль, затопившая его целиком.

– Дары, – медленно проговорил он, глядя на руку Генри, слабо цепляющуюся за него.

Потом тряхнул головой и, переступив через Генри, зашагал к двери наверх. Генри с тоской ждал шагов на лестнице, после которых наступит полная тишина, но так их и не услышал и, кое-как повернув голову, обнаружил, что принц так и стоит у подножия лестницы.

– Я теперь могу стать героем, да? – не поворачиваясь, сказал принц. – Сразиться с Освальдом. Все, как я хотел.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки так, будто видел их в первый раз. А потом развернулся, подошел к Генри и опустился на пол. Лицо у него было отсутствующее, будто принц видел что-то дальше этой комнаты, дальше того, что могут увидеть человеческие глаза, – так Олдус смотрел в свою книгу, так Агата смотрела на свои огни.

Принц вытянул руку и с хлюпающим звуком положил ее Генри на живот. Генри прошиб холодный пот: он почувствовал, как под ладонью принца срастаются мышцы и сосуды, сходится все разорванное, и почему-то это было еще больнее, чем удар ножом, но скоро боль исчезла без следа. Генри, захлебываясь воздухом, какое-то время смотрел в потолок, на Барса, и наслаждался работой собственных легких. Пять минут назад ему казалось, что они превратились в сухие, сморщенные тряпки, а теперь воздух наполнял их свободно, до краев. А потом он услышал над ухом сдавленные ругательства и сел. Крови вокруг больше не было, только на рубашке осталась дыра. Принц, согнувшись, упирался головой в пол, его ногти царапали каменные плиты, и Генри наконец вспомнил, отчего тот после случая с Агатой сказал, что такой дар ему не нужен. Чтобы кого-то вылечить, он отдавал ему свои силы и забирал боль себе. И если от порезов на руке Агаты он еле встал, то сейчас…

Генри в панике оттащил его к стене и прислонил к ней спиной. Принц был куда крупнее его, но Генри чувствовал себя так, будто может поднять каменный валун, упавшее дерево, хоть весь дворец целиком.

– В этот раз успел, – еле ворочая языком, сказал принц с детской, неуместной гордостью.

И Генри обнял его. Он помнил: это жест дружбы и благодарности.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Принц слабо толкнул его кулаком в плечо, отстраняясь. Он был весь белый, словно из него вытянули всю кровь, но определенно выглядел более живым, чем когда-либо раньше.

И тут сверху раздался крик, полный такого гнева, такой бешеной, дикой ярости, что оба вздрогнули.

– Кажется, там все не особо хорошо прошло, – без большого сожаления сказал Генри.

– Так разберись. Иди, звереныш. Я не умру, не надейся, – еле шевеля серыми от боли губами, выдавил принц и усмехнулся шире.

Генри встал. Он чувствовал такую силу, какой не было у него, даже когда дар огня твердил, что его могущество ни с кем не сравнится, и эта сила звенела в нем, требовала выхода. Генри подошел к двери, ведущей наверх, двери, до которой уже не надеялся добраться, и, не оглядываясь, пошел вверх по ступеням.

Он был так уверен, что верхний зал окажется крошечной комнатой с лежащей посередине короной, что на пороге от неожиданности едва не споткнулся о край ковра. Огромный зал был уставлен столами и шкафами с предметами, о назначении которых Генри не имел ни малейшего понятия, а на столе у дальней стены лежала вовсе не корона, а невероятных размеров книга. Джоанна и Освальд расшвыривали сложенные всюду вещи – может, упрямо пытались отыскать корону, а может, просто от разочарования крушили все вокруг.

То, что короны тут нет, было настолько ясно, что Генри едва не засмеялся. Он не представлял, как теперь быть, но все еще чувствовал себя таким счастливым, что даже не мог по-настоящему расстроиться.

– Похоже, Алфорд всех провел, – сказал он.

Услышав его голос, оба подскочили и обернулись к нему. Отец медленно выдохнул, у Джоанны приоткрылся рот. Генри даже не знал, что она может выглядеть такой испуганной, а отец – таким удивленным.

– Я тебя убила, – пробормотала Джоанна и взглянула на Освальда так, будто это он виноват.

– Он… Кажется, он изменил будущее. Что почти невозможно, – выдохнул Освальд, потирая висок. – Генри, как ты это сделал?

– А это не я, – спокойно ответил Генри. Он шагнул к Джоанне, и она попятилась, глядя ему в лицо так, будто видела там что-то новое. Что-то опасное.

– Я могу убить тебя снова, – процедила Джоанна, сжимая кулаки. – Барс не будет спасать тебя каждый раз.

– Ну, попробуй, – пожал плечами Генри. Ему казалось, что смерть отодвинулась от него невозможно далеко, и он готов был поспорить: Джоанна тоже это чувствовала. – Только до тебя кое-что не доходит. Даже если тебе это удастся, в королевстве теперь тысячи будущих мастеров. Убьешь меня – придут другие. Ты не можешь уничтожить нас всех.

И, только договорив, Генри понял: он впервые в жизни сказал про людей «мы», а не «они».

– А твое видение разве тебе не говорило, что тут нет короны? – спросил он у отца.

– Нет, – скривился Освальд. – Оно заканчивалось на том, что мы с моей дорогой подругой поднимаемся в этот зал.

– Думаю, вам тут больше нечего делать, – сказал Генри. – Похоже, королем будущего тебе не бывать, уж прости.

Отец коротко, нервно рассмеялся:

– Что, и убить нас не попытаешься? Взять в плен? Хотя бы подраться?

– Вы можете исчезнуть в любую секунду, а у меня нет оружия. Я же не тупой. Сам знаешь, папа.

– Да уж знаю. – Освальд вдруг широко усмехнулся, и Генри с удивлением понял: отец правда рад видеть его живым. – Идем, дорогая. Пора обсудить наши новые планы. Он прав: короны тут нет, но мы и без нее рано или поздно выиграем. Судя по тому, что творится за окнами, в мире славных мастеров нам вряд ли придется пожить. С бунтом тебе не разобраться, Генри, – а уж я что-нибудь придумаю.

Все это время Генри опасался, как бы Джоанна всерьез не решила его снова убить, но она, кажется, поверила, что в дело вмешался Барс, и побаивалась злить его. Она смотрела на Генри, задыхаясь от бешенства, но тут Освальд подошел к ней, взял за руку, и они исчезли. За секунду до того, как они растворились в воздухе, Генри успел приподнять ладонь, прощаясь. Он не сомневался в том, что они еще встретятся.

В этом зале, единственном из всех, были окна, а за ними – по-прежнему тьма. Генри подошел к высокому, до пола, окну, и его прекрасное настроение тут же испарилось. За время, проведенное в башне, он успел забыть, как плохи дела снаружи.

Яркие точки огня плясали по всему городу, площадь за воротами была как море огня, и Генри знал: если откроет окно, к этому прибавятся крики людей и запах гари. Он прислонился лбом к холодному стеклу. Почему-то он был уверен, что все исправится, стоит только найти корону. Но короны не было, и, похоже, отец окажется прав: с бунтом Генри ничего не мог сделать.

Генри хмуро оглядел зал, и ему мучительно захотелось по примеру отца дать пинка всему, что хранилось тут вместо короны, но для начала он решил все же осмотреться. Золотые стены бросали яркий отсвет на невиданные предметы, и Генри прошелся вдоль них. Вещи оказались все разные, и на каждую был прилеплен бумажный квадрат с номером. Генри бездумно поворошил на ближайшем столе груду мелких железных предметов, похожих на гвозди, только с углублением на шляпке и спиралевидным выступом, оплетающим стержень. Такой и в стену-то не вобьешь, резьба на стержне будет мешать. Борозда на шляпке тоже не нужна – зачем она гвоздю, по которому просто бьют молотком? Все остальные вещи были в том же духе: похожие на то, что Генри знал, только сложнее. По сравнению с короной все это выглядело настолько бесполезным, что Генри, не сдержавшись, все-таки врезал ногой по ближайшему шкафу. Тот, как ни странно, даже не пошатнулся. Такой крепкой мебели Генри еще не видел, только ногу зря ушиб. Он, прихрамывая, угрюмо побрел туда, где лежала огромная книга. На секунду в нем вспыхнула надежда: вдруг он ее откроет, а там написано, где корона?

Ничего подобного. На обложке была вытиснена старинная витая надпись: «Книга мастеров». Внутри оказались сотни мелко исписанных страниц с рисунками, схемами, пояснениями в скобках и приписками на полях, но самым странным было то, что писал все это не один человек. И почерк, и цвет чернил постоянно менялись – получается, книгу заполняли сотни людей, каждый – примерно по половине страницы.

Генри без большой надежды пробежал глазами несколько записей, выхватывая из длинных историй по паре фраз, и по спине у него пробежал холодок.

«Маслобойщик. Лучшее масло получается из медленно подогретых сливок, главное – не давать им кипеть. Чем больше разных трав на пастбище у коров, тем богаче вкус масла. Все инструменты обдавать кипятком перед приготовлением каждой новой партии. Предмет № 253 – моя лучшая ступа».

«Кузнец. Предм. № 342–347, набор шурупов и формы для их изготовления».

«Пекарь-булочник. Для настоящего калача главное – два разных вида муки, крупитчатая и обычная. Тесто вымешивать на ледяном столе».

«Мастер создания красок для художников. Прикладываю три рецепта: на основе воды, масла и желтка. Пр. № 654–657 – образцы. Сохраняют свежесть изображения веками».

«Мастер-скрипач. Прилагаю ноты своих творений, скрипку и предметы ухода за ней».

«Мастер прохладительных напитков. Ниже все знакомые мне рецепты, а в бутылках № 943–953 – образцы на пробу. Травы необходимо собирать перед рассветом, так аромат раскроется лучше всего».

«Кружевница. Вот несколько секретов, к которым я пришла за десять лет, что успела пожить со своим мастерством».

В книге были знания мастеров прошлого. Истории о том, как именно они делали удивительные предметы, которые и сейчас, триста лет спустя, ценились дороже золота. А вещи в зале – это то, что они оставили для своих потомков. Все, чтобы отстроить новый мир. Все, чтобы каждый нашел свой дар. Генри почувствовал, что задыхается, и опустился на пол. До него внезапно дошло: то, что хранил этот зал долгие годы, было ценнее короны, потому что главным сокровищем королевства всегда были люди и их мастерство. А теперь уже слишком поздно. Духи вражды уничтожат всех, кто мог бы воспользоваться этими знаниями.

– Не убивайся так. Все еще можно поправить, – вдруг сказал чей-то голос, и Генри вскочил. В зале по-прежнему никого не было. – Можешь не гадать, где я. От меня здесь, увы, только голос. Здравствуй, Генри.

– Откуда ты меня знаешь? – пролепетал Генри, продолжая оглядываться в смутной надежде, что говорящий все же где-то прячется.

– Во-первых, мы уже виделись. Ну, а еще Барс разбудил меня, как только ты пришел в город, и велел встретить тебя здесь, если дойдешь. Знал бы ты, как у меня сердце в пятки ушло, когда вместо тебя сюда явилась парочка моих старых нелюбимых знакомых.

– Алфорд, – выдохнул Генри, – ты не умер.

– Волшебника так просто не убьешь, Джоанна меня заколдовала. Когда-то мы, четверо волшебников, были большими друзьями. Я и не знал, что Джоанна помогает Освальду, пока она обманом не изменила мне облик. Если бы я был свободен, то никогда бы не допустил, чтобы во дворце развелось столько духов вражды, и Джоанна, увы, прекрасно это знала.

Голос был молодой и невеселый. Генри был совершенно уверен, что не слышал его раньше, так с чего Алфорд решил, будто они встречались? Он как раз собирался спросить, когда Алфорд заговорил снова:

– Перейдем к делу – боюсь, времени у нас мало. Барс разрешил мне говорить только в этом зале, а значит, как только ты выйдешь отсюда, я вернусь в заключение.

– Почему Барс тебя просто не освободил, если мог?

Алфорд засмеялся:

– Боюсь, ты еще плохо его знаешь. Он делает только то, что необходимо.

– И ты на него не обижен? – не выдержал Генри.

– Конечно нет. Это все равно что обижаться на ветер. Ладно, Генри, речь не обо мне. Барс велел рассказать тебе про это место, и я долго готовился, чтобы изложить все кратко, так что не сбивай меня с мысли. Присядь куда-нибудь, только ничего не сломай.

Генри, скрестив ноги, сел прямо на ковер, и Алфорд продолжил:

– Ингвар, сын Освальда, был отличным парнем и пятьдесят лет своего правления делал все, чтобы королевство не впало в убожество, а я ему помогал, как мог. Знал бы ты, какое это было тоскливое время! Когда Сердце исчезло, мастера все забыли, потеряли смысл жизни. А когда Ингвар умер, все стало совсем плохо. Морган, его сын, был похож не на отца, а на своего жадного, себялюбивого деда, которого я десять минут назад имел несчастье здесь видеть. Он закрыл ворота дворца, чего раньше не делал никто, и тогда я отнял у него корону. Думал, это его чему-то научит. Ничего подобного: без короны он просто перестал выходить за ворота, да еще и создал первый отряд посланников, чтобы они скупали по всему королевству предметы, сделанные мастерами, и приносили ему. Хотел, чтобы его окружало только прекрасное, а как будут жить люди, его не волновало.

Алфорд тяжело вздохнул, и на какое-то время в зале стало тихо. Генри уже думал, что он исчез, когда голос заговорил снова:

– Я был уверен, что Сердце однажды вернется, но боялся, что к тому времени люди совсем позабудут секреты мастеров, а Освальд сделает все, чтобы они их и не вспомнили, – дары всегда были ему ненавистны. И тогда я умолил Барса кое-что сделать. С тех пор как Морган запер ворота дворца, башню мастеров забросили. Здесь, на верхнем этаже, раньше был зал для приема гостей, но теперь сюда никто не ходил, и я решил использовать это место. Являлся бывшим мастерам по всему королевству и предлагал вот что. Если они согласятся отдать год своей оставшейся жизни, Барс на час вернет им дар – тот самый, что они потеряли полвека назад. Они смогут записать свои секреты и оставить для будущих мастеров предметы, которые они бережно сохранили. Многие мастера были уже мертвы, но я собрал оставшихся и переносил их сюда каждую ночь.

– Кто-то соглашался отдать целый год жизни за час с даром? – не поверил Генри, и Алфорд тихо рассмеялся:

– Все соглашались, Генри. Дар – это счастье, и они готовы были на все, чтобы после стольких скучных лет еще хоть раз его почувствовать. Да и любой мастер знал, что главное в твоей жизни – то, что ты оставишь потомкам. Это их подарок вам всем. Уверен, вы воспользуетесь им с умом.

– А почему все думали, что тут корона? – не понял Генри. У Алфорда был такой добродушный, успокаивающий голос, что ужас за стенами дворца будто отодвинулся далеко-далеко.

– Когда все предметы и записи были собраны, я волшебством запер башню, изменил место, где находился вход в нее, и стер ее изображение везде, кроме картины в тронном зале, а поверх нее написал подсказку. И еще один стишок Барс оставил в книге сказок. Он сказал мне, что положил ее в карман халата Тиса уже после его гибели, – надеялся, что ты найдешь и сможешь воспользоваться. Я боялся, что историю о тайном месте, где спрятано сокровище, забудут до того, как вернется Сердце волшебства, и просил бывших мастеров рассказать своим детям и внукам эту сказку. Но скоро возникла проблема. Люди нового поколения, никогда не знавшие вкуса мастерства, посчитали историю о спрятанной книге мастеров скучной. Всех теперь волновали сокровища попроще, и своим собственным детям они рассказывали это уже как сказку о потерянной короне, которую я спрятал незадолго до того. Ну а потом Джоанна обманом меня заколдовала, чтобы я не мешал им с Освальдом, и я не смог исправить путаницу в умах. Лет двести я в основном дремал, но тут появился ты и…

Закончить он не успел – башню тряхнуло так, будто кто-то пытался выбить из-под нее землю. Со столов посыпались предметы, где-то звякнуло разбитое стекло, а Генри, не удержав равновесия, завалился на какие-то мешки.

– Прости, заболтался. Слишком уж это приятно после стольких лет молчания, – мрачно сказал Алфорд. – Все, пора. Торопись, времени мало.

– Куда торопиться? – отчаянно крикнул Генри.

Невидимый Алфорд вздохнул так, будто вопрос был глупее не придумаешь.

– Выйди на балкон, Генри, и посмотри вниз.

Генри послушно встал, отпер стеклянную дверь, ведущую на каменный выступ с перилами, и холодный, прогорклый от гари воздух сразу ударил ему в лицо. Отсюда было видно и Мертвое озеро, и полыхающий город, и людей с факелами, кричащих и толпящихся на площади. Оттуда же раздавались мерные, тяжелые удары. И, приглядевшись, Генри понял: люди пытаются бревном пробить дверь в крепостной стене рядом с закрытыми воротами – ту самую, через которую Генри когда-то впервые попал сюда.

– Дворец рухнет, как только им удастся силой проникнуть за стену, и, боюсь, будет это уже скоро, – сказал голос Алфорда за его спиной. – А дальше все будет еще хуже – духам вражды только этого и надо. Им ничего не стоит полностью подчинить себе народ, силой берущий королевский дворец своей земли.

– Но что мне сделать? – беспомощно пробормотал Генри.

Алфорд опять вздохнул так, будто поражался его тупости.

– Найти корону, конечно. Ну же, Генри. Это совсем легко. Двести пятьдесят лет назад я думал, что поиски займут от силы три дня. То, что до сих пор никто не догадался, доказало, что короли после Ингвара не достойны были своего звания, но у тебя ум истинного мастера. Давай же, мальчик. Я ведь сказал, это просто.

Генри еще раз обвел взглядом озеро, темный сад, белые стены дворца, закрытые ворота, трясущуюся под ударами бревна дверь, людей на площади, город – и чуть не задохнулся. Ему показалось, что все внутри его залило светом.

– Не может все быть так просто, – выдавил он, и голос Алфорда засмеялся – весело, от всей души.

– Конечно может. Беги быстрее, Генри, дверь уже трещит. Советую воспользоваться тем выходом, что слева от тебя, – он ведет прямо вниз.

В зале и правда была еще одна дверь, и Генри бросился к ней. Вниз вела лестница, витая, как панцирь улитки. Генри понесся по ней, то съезжая по перилам, то перепрыгивая разом через несколько ступеней. В голове стучало одно: только бы успеть.

Глава 16

Корона древних

Генри выскочил в сад и помчался по размякшей от тающего снега земле. Огромные, наглухо закрытые ворота маячили впереди, и он летел к ним, оскальзываясь и едва не падая. Земля под ногами подрагивала. «Морган запер от людей ворота дворца, и тогда волшебник Алфорд рассердился, щелкнул пальцами, и в ту же секунду корона исчезла. Алфорд сказал: «Найти ее легко, но это под силу лишь тому, у кого сердце истинного короля». Вот что было в сказке, которую рассказывал принц, но тогда Генри не понял главного. Закрыв ворота, король показал: люди за стеной дворца – его враги. И чтобы вернуть корону, надо было всего лишь…

Ворота были заперты на несколько деревянных засовов – поперечных досок, обитых железом. Все это выглядело настолько неприступным, что Генри чуть не застонал.

Он подошел к краю нижнего засова и, кряхтя, попытался поднять. Куда там – слишком тяжелый. На секунду Генри окатило отчаяние, но он велел себе успокоиться. Барс, наверное, и сейчас слышит и видит его.

– Мне нужна помощь, – тихо сказал Генри. – Пожалуйста, прошу тебя, открой ворота.

Больше не думая ни о чем, он обеими руками снова потянул край засова, и сверху раздался скрежет. Генри поднял глаза и увидел: вслед за нижним засовом поднимаются остальные, будто они связаны. С каждой секундой они шли вверх все легче и скоро замерли. Ворота были свободны. Генри подошел туда, где плотно сходились две гигантские створки, и толкнул их вперед. Он знал, что они откроются легко.

И правда – они разошлись в стороны с еле слышным, неподходящим для такой громадины скрипом, открывая охваченную злобой и огнем площадь, и Генри застыл, подняв руки. В верхней части ворот, там, где только что сходились края створок, блеснуло что-то яркое и полетело вниз так медленно, словно не подчинялось законам человеческого времени. Оно переворачивалось в воздухе, поблескивая не отраженным алым светом факелов и пожаров, а своим собственным. С тихим звоном золотой круг опустился Генри на ладони, и он вспомнил слова из сказки принца: «Она легкая, как перышко». Так и было.

Генри завороженно смотрел на корону, сплетенную из тонких золотых нитей, и даже не сразу заметил, что шум вокруг начал стихать. Все, кто был на площади, повернулись к нему. Генри ясно различал их лица, потому что корона сияла – сгусток ясного золотого света в темноте. И тогда Генри увидел тех, кого так сильно надеялся тут встретить.

Избитый, пошатывающийся король в разодранной одежде и с опухшим глазом держался за плечо Джетта, который выглядел не лучше. А рядом с ними был целый отряд: Карл и придворные, охранники и слуги, все изрядно потрепанные, но совершенно точно не одержимые. Генри перевел взгляд дальше – и вздрогнул от облегчения. Эмма в ярко-зеленом платье поддерживала Уилфреда с окровавленной головой – бледного, но живого, и на этот раз Генри по его взгляду сразу увидел: он настоящий. Наверное, Джоанна ударила его по голове, как отца Агаты, но то ли голова у него оказалась крепкая, то ли, чтобы убить настоящего мастера, надо стараться лучше.

Внезапно Генри заметил кое-что еще, кое-что важное. Не у всех на площади лица были искажены злобной судорогой, не у всех на спине, цепляясь уродливыми руками и ногами, висела черная тень. И Генри понял, что произошло, пока он был в башне. Король освободил от духов всех в замке, вывел их за стену и запер за ними дверь. На площади они успели привести в чувство человек пятьдесят, которые теперь заслоняли дверь от тех, кто пытался ее проломить, хотя сразу было ясно: долго они не продержались бы, Генри явился в последний момент.

На площади было так тихо, что Генри услышал треск факелов, тяжелое дыхание измученных дракой людей и свист черного ветра, воющего над городом. И кажется, никто, кроме него, не заметил, как над озером показалась шишковатая голова чудовища. Оно вытянуло шею, тихо приподнявшись над водой, и Генри улыбнулся ему. Вот теперь все в сборе.

Генри точно знал, что делать, – будто Барс молча говорил с ним, и уже не нужны были слова, чтобы Генри понял его. Корона холодила ладони даже сквозь перчатки, и Генри пошел вперед, неся ее на вытянутых руках. Едва стоящее на ногах маленькое войско, заслонявшее побитого короля, при виде Генри расступилось.

Тот, у кого сердце истинного государя, должен был открыть дворец изнутри – и король вышел за дверь, чтобы привести людей в себя. Он взял с собой подданных, вдохновил их, хоть ненадолго сделал их героями, – а Барс всегда верит в тех, кто способен поверить в других.

– Ваше величество, – хрипло сказал Генри.

А потом опустился на одно колено – он смутно помнил, что так надо приветствовать королей, – и протянул ему корону.

В ту же секунду площадь залило светом: корона вспыхнула ярче, и черные тени на спинах людей, разжав хватку и закрывая лапами головы, упали назад. Они растворялись, едва коснувшись земли, одна за другой, и люди, с хрипом втягивая воздух, приходили в себя, непонимающе оглядывались вокруг, а потом зачарованно упирались взглядами в корону. Король этого будто не замечал, он смотрел на Генри так, словно видел его в первый раз. А потом кивнул, взял золотой обод и медленно положил его себе на голову.

Генри встал. Тьма вокруг шла прорехами, разрывалась, съеживалась, будто свет короны отталкивал ее к окраинам города. Скоро она растворилась даже там, и оказалось, что сейчас вовсе не ночь, – небо было ясное, голубое и холодное. Судя по персиковому свету на горизонте, близился закат. Чудовище с еле слышным плеском скользнуло обратно в воду, и Генри проводил его взглядом.

– Да здравствует король! – слабо крикнул Уилфред, и этот крик подхватили все на площади.

А король все глядел на Генри – так, будто не мог поверить в то, что творится. Он по-прежнему держался за плечо Джетта в драном платье, и тот, широко улыбаясь, показал Генри большой палец. Видимо, это был жест одобрения.

Генри махнул ему рукой и шагнул в сторону. Он отступал все дальше, пока толпа не оттеснила его. Под солнечным светом корона сразу поблекла – наверное, в полную силу она сияла только во тьме, и скоро Генри потерял короля из виду. Он протолкнулся сквозь толпу и зашагал прочь, по дороге вдоль озера. Крепостная стена дворца, тянувшаяся слева, больше не казалась угрюмой – солнце освещало ее теплым рыжим светом. За спиной у Генри по-прежнему разносились счастливые крики, плач, свист, и он был уверен – во всем городе люди, только что бившие своих близких и поджигавшие дома, пришли в себя. Вот теперь все и правда закончилось.

Его вдруг окликнули по имени, и Генри, вскинув голову, остановился. На дороге перед ним стояла Роза, и он сразу понял, откуда она взялась: как раз тут был пролом в стене, сквозь который они с Агатой когда-то выбрались в город. Видимо, не одна Агата знала об этом выходе.

– Я пришла в себя, вернулась во дворец, а там никого, – выдохнула Роза. Она по-прежнему была в своем до смешного тонком платье и босиком, Генри даже смотреть на нее было холодно. – Поняла, что все снаружи, и решила выбраться к ним. Вдруг смогу помочь. Опоздала, да?

Она явно хотела спросить о чем-то еще, но вместо этого молча запрокинула голову, щурясь в наливающееся синевой вечернее небо. В лицо Генри она не смотрела, будто ей было за что-то неловко, и он подошел ближе.

– Я знаю, почему король сделал тебя хранителем казны, – сказал он. – Ты единственная из всех не боялась ходить в темноте и предложила ему помощь, когда старого хранителя убили. Ты знала, что сможешь обвести Джоанну вокруг пальца, и она не догадается, что хранитель – ты, а значит, не сможет больше ничего украсть. Она же тебя никогда не принимала всерьез.

Роза перевела взгляд на него, и Генри сразу понял: угадал.

– Ты еще десять лет назад поняла, что это не твоя мать, да?

– В тот день, когда погиб Роберт, – еле слышно сказала Роза. Генри почему-то думал, что она заплачет, но она не плакала. – Мне тоже было шесть, как ему. Мы с Агатой играли в куклы, мама ушла присматривать за принцами – они вечно куда-то убегали. А когда моя мать вернулась, я сразу поняла: это не она. Выглядит так же, но… Не она. Я вцепилась ей в лицо, спрашивала, где мама. А она сказала, что, если я не буду помалкивать, она убьет и моего отца тоже. Я никому не сказала.

Генри кивнул. Роза десять лет жила рядом с Джоанной, которая убила ее мать. После такого ночная тьма, полная духов вражды, – просто ерунда.

– Никто ничего не заметил, даже папа. Он слишком добрый. Думал, она изменилась потому, что переживала из-за смерти Роберта. Я хотела тебе рассказать перед тем, как мы пошли искать корону, но не успела. А знаешь, что самое странное? Иногда она и сама, по-моему, начинала верить в то, что она моя мать. Учила меня ходить на каблуках и выбирать наряды. Даже хотела выдать за Эдварда. – Роза невесело хмыкнула и замолчала.

И тогда Генри шагнул к ней и поцеловал, рукой притягивая ее ближе. Роза на секунду замерла, а потом обхватила его за шею, запустив руку ему в волосы, и Генри шумно вздохнул. У них определенно получалось лучше, чем в прошлый раз.

Вдоль дороги растаял снег и вылезли все растения, что дремали в земле: полевые метелки, репейник, клевер, и в воздухе сразу запахло сладостью, весной, обещанием чего-то нового. Солнце, висевшее уже совсем низко, окатывало землю ярким прощальным светом, и Генри разжал руки.

– Прости, – негромко сказал он и еще раз дотронулся губами до ее рта.

– Легко, – тихо сказала Роза, и он обнял ее изо всех сил, а потом шагнул назад.

– Не за это, – покачал головой Генри.

Он развернулся и бегом бросился дальше.

– Куда ты? – пронзительно крикнула Роза.

Он даже не оглянулся.

Генри бежал в сторону леса, пока не выдохся. Когда деревья надежно закрыли его и от дороги, и от далекого королевского дворца, Генри подошел к воде и засвистел – тихо, на одной ноте. Черное озеро оставалось неподвижным, в нем даже закатный свет не отражался, и Генри уже думал, что ничего не выйдет, но тут оно пошло рябью, и чудовище показалось на берегу, носом вытолкнув на него кучу тины. На этот раз чудовище сразу раскидало склизкие водоросли, освобождая ларец. Сердце светило ярко, в полную силу, чудовище удовлетворенно кивнуло и уже развернулось, чтобы скрыться, когда Генри встал у него на пути.

– Стой, – сказал он. – Я знаю, кто ты.

Чудовище замерло, и Генри опустил взгляд на свои руки. В башне каждый из мастеров должен был показать, что может использовать свой дар на благо других. Агата поняла, как открывается дверь. Роза вырастила цветы. Освальду пришлось сначала смириться с тем, что он видел в своих видениях, а потом увидеть, как эти видения его подвели. Принц вылечил Генри. Не показал свой дар только он сам – пятый из мастеров, тот, кому проложили путь остальные.

– Я думал, что неважно, кем ты родился, важно только, что делаешь. Но это неправда, – еле слышно сказал Генри. – Я все равно однажды использую дар в третий раз. Но я хочу сделать это не когда Освальд или кто-нибудь еще меня заставит. А тогда, когда выбрал сам.

Генри быстро, чтобы не передумать, снял перчатку, прикоснулся к шишковатой морде чудовища и тут же убрал руку.

Чтобы уничтожить, надо коснуться сильнее и держать руку дольше. Чтобы расколдовать, достаточно мгновения. Оболочка чудовища начала сжиматься, повисла клочьями, но Генри едва это видел. Его окатил невыносимый жар, с головы до ног, и он сел, чтобы не упасть.

«А вот и я, – сказал голос, который он ненавидел. Голос огня. – Так и знал, что ты не удержишься».

Генри натянул перчатку, тупо глядя перед собой. Чудовища больше не было, на берегу лежал молодой темноволосый человек в длинной одежке, такой же, как у Тиса. Он застонал и сел, держась за голову и неверяще глядя на Генри.

– Я даже предложить тебе такого никогда бы не посмел, – пробормотал Алфорд. Генри сразу узнал его голос: тот же, что говорил с ним в башне. – Как ты догадался? Я не подсказывал. Барс запретил подсказывать.

– Голубые глаза у чудовища. Такого же цвета, как на портрете, – еле ворочая языком, сказал Генри. – Когда я спросил кошек, где тебя искать, они привели меня в библиотеку не потому, что там был портрет, а потому, что оттуда было видно озеро. Они даже залезли на подоконник, чтобы показать, а я не понял. Ты спас нас с Джеттом. И защитил Сердце. А в башне сказал, что мы уже виделись. Я понял, когда бежал по лестнице вниз.

Он прикрыл глаза. Внутри все горело жаром, о котором он за эти десять дней успел забыть.

– Теперь я – чудовище. Я такой же, как был, – выдавил Генри. Слезы заливались ему в рот, он даже моргнуть не мог, и они просто текли. – Но я просто… я должен был. Ты волшебник. Принц сказал, тебя звали отцом мастеров. Ты всем поможешь найти дары, научишь ими пользоваться, а это важнее, чем я один.

Алфорд неуклюже поднялся – видимо, после стольких лет в теле чудовища не сразу вспоминаешь, как надо ходить, – доковылял до Генри, сел рядом и прижал его к себе. И вот тогда Генри зарыдал во весь голос. Подарок Сиварда подошел к концу, и теперь он стал тем же, кем был до того, как Сивард его спас. Разрушителем с даром огня, уже вошедшим в полную силу.

– Знаешь, за что Джоанна ненавидит людей? – тихо спросил Алфорд. – Она никогда не могла поверить, что существа, живущие так недолго и такие слабые, могут быть более могущественными, чем все волшебники разом. Даже я за годы заключения успел забыть, на какое мужество вы способны. Спасибо, Генри. Ты достоин каждого доброго слова, какое Барс о тебе говорил.

Генри вытер нос, отстраняясь.

– Ты можешь защитить Сердце от Джоанны? Сделать так, чтобы она и Освальд не могли ему навредить? – спросил он, глядя на озеро. Вода в нем больше не была черной – на прозрачной, дрожащей от ветра поверхности плясали отблески солнца.

– Я знаю, где оно хранилось до того, как Освальд решил его использовать. Джоанна когда-то помогла Освальду достать его, но я вполне могу сделать так, чтобы ей это больше не удалось. Оно будет светить для всех, как в старые, добрые времена.

Алфорд улыбнулся ему такой сияющей, молодой и веселой улыбкой, что Генри через силу улыбнулся в ответ.

– И еще кое-что, – прибавил Алфорд, потягиваясь. – Солнце садится. После всего, что люди пережили, разбираться в темноте с последствиями погромов – не лучшее решение. Слишком уж явное волшебство мы всегда считали признаком дурного вкуса, но в такой день правила не действуют.

Он свел ладони вместе, осторожно подул, и над ними взвилось облако золотистой пыли, хотя откуда она взялась, Генри понятия не имел.

– Готово, – отряхивая ладони, сказал Алфорд. – Как только последний луч солнца коснется земли, все в городе погрузятся в сон, и им приснятся самые прекрасные сны, какие они только видели. А восход их разбудит.

Несколько минут они сидели рядом, глядя на сияющее озеро, а потом Алфорд встал.

– Джоанна поместила меня в такое неповоротливое тело, потому что знала: больше всего я люблю путешествовать невидимым, легким, как воздух. Не бойся, я за всеми присмотрю. Скоро здесь снова будет край мастеров. Мы еще увидимся, но пока мне не терпится приступить к своим обязанностям. До свидания, Генри. Я никогда не забуду того, что ты сделал.

Алфорд взял ларец, облепленный тиной, и начал растворяться в воздухе. Сначала сквозь него слегка просвечивал голый весенний лес, потом Алфорд превратился в неясный контур – и растаял совсем.

«Ты один, – сказал голос огня. – Ты теперь всегда будешь один. Если не считать меня, конечно».

– Я знаю, – ответил Генри. – А теперь замолчи.

Генри растянулся на земле, глядя на первые бледные звезды, и вдруг понял, что голос и правда замолчал, будто Генри теперь мог ему приказывать.

Темнота на этот раз была не страшной – обычная ночь. И ветер был обычным ветром.

Когда последний отблеск заката на воде погас, Генри поднялся и вышел на дорогу. Он долго стоял, выбирая. Тропа направо уводила в лес, туда, где никто его не найдет. Дорога налево вела во дворец, к людям.

«Не ошибись, – шепнул огонь. – Я знаю, какой путь ты хочешь выбрать. Поверь, ты о нем пожалеешь. Ты не такой, как они».

Генри не стал слушать. Он глубже вдохнул холодный, пахнущий весной воздух и зашагал в сторону дворца.

* * *

Чем ближе он подходил, тем больше беспокоился. Слишком уж тихо было вокруг. Не верилось, что волшебник способен погрузить в сон весь город, но, как только Генри вышел на площадь, оказалось, у Алфорда это отлично получилось.

Каждый спал там, где застал его последний луч солнца, – лежа прямо на площади или на плече ближайшего соседа, прислонившись к крепостной стене или к открытым воротам дворца. Король в съехавшей набок короне сидел посреди кучи спящих. Он был зажат между Карлом и Уилфредом, Джетт свернулся у его ног, как волчонок, и лица у всех были спокойные. Очевидно, им и правда снились отличные сны.

Всем, кроме Розы. Она обнимала отца, вжавшись щекой в его грудь, и лицо у нее было заплаканное, рот приоткрыт, между бровей легла морщина. Генри наклонился и расправил эту морщинку пальцем. На секунду у него мелькнула странная мысль, что, если он коснется губами ее рта, она проснется. Это был словно отзвук старой сказки, которую он слышал когда-то, но он знал, что эта сказка не про него. Теперь он стал таким же, как раньше, и если Роза дотронется до него, обожжется. Отец говорил ему: «Твой дар защищает тебя, не притронешься: ты как раскаленный на огне чайник».

Он выпрямился и зашагал дальше, а потом кое-что заметил. На разных концах погруженной в сон площади двигались маленькие светлые пятна. Присмотревшись, Генри понял: это шесть кошек Тиса. Они бродили среди спящих, иногда ложились, прижавшись к раненым, и шли дальше. Генри еле слышно свистнул, и ближайшая кошка повернулась к нему, всем своим видом показывая, что не обязана обращать внимание на глупый свист. Но когда Генри показал ей на измазанную кровью голову Уилфреда, кошка нехотя пошла к нему и свернулась вокруг раны, как меховая шапка.

– Спасибо, – тихо сказал Генри.

Кошка фыркнула и дернула ухом.

* * *

На этот раз темнота во дворце была не страшной – сквозь окна падал звездный свет, отчего на стенах слабо поблескивали узоры. Генри зевнул и наугад побрел по коридору. Споткнувшись обо что-то на полу, он решил было, что запнулся о собственные ноги, но потом опустил глаза и увидел обтрепанную книгу сказок, ту самую, что лежала в кармане пропавшего халата Тиса. Джоанна украла из его комнаты все, теперь и ключ от всех дверей, и карта королевства были у нее, но книгу Генри вернули, и он точно знал: сделала это вовсе не Джоанна.

– Спасибо, – прошептал он, убирая книгу в карман, и присутствие Барса, которое он чувствовал с тех пор, как поднялся на башню, окончательно исчезло.

За ближайшим поворотом коридора Генри наткнулся на открытую комнату со старинной мебелью. Он вошел, выбрал диван поудобнее, рухнул на него, чихнул от пыли – и через минуту уже спал.

Глава 17

Предел

Генри проснулся оттого, что его настойчиво тыкали пальцем под лопатку. Он вскинулся и сел, жмурясь от солнца. Прямо перед ним маячило что-то очень яркое.

– Нравится? – хвастливо спросил Карл, поворачиваясь вокруг своей оси. – Господин Уилфред, оказывается, неделю тайком наряды шил, каждому свой. Даже мне, представляете?

Генри задумчиво оглядел творение Уилфреда. Он еще никогда не видел, чтобы в одежде было столько цветов разом, но Карл, судя по лицу, был так доволен, что даже забыл ворчать. И Генри наконец вспомнил: раньше слугам разрешали носить только черное и серое. Похоже, Уилфред решил изменить правилам.

– Красиво, – искренне сказал Генри, и Карл расплылся в такой улыбке, что все щеки у него пошли мелкими складками.

– Он и вам наряд сшил. Но сначала – мыться! Я вас еле отыскал – угораздило же забраться спать в малую королевскую гостиную, – добродушно сказал Карл. – И госпожу Ингрид тоже нигде не видно, все утро ищем.

– А вот это долгая история, – пробормотал Генри, озираясь. – Я что, проспал рассвет?

– Часов на шесть. Тут за это время чего только не было! Его величество с посланниками уже проехали по городу, раздавали одеяла и еду всем, кто вчера пострадал. Хорошо хоть, что никто не погиб, а у некоторых даже раны за ночь сами собой заросли, – тараторил Карл, пока они шли куда-то по солнечным коридорам. – А еще король с крепостной стены речь сказал, уж такую красивую – закачаешься! Теперь все хотят дары свои отыскать. Сердце-то снова для всех загорелось, теперь попробуй не поверь, что оно вернулось.

– А где оно? – растерянно спросил Генри, и Карл с широкой усмешкой подвел его к ближайшему окну.

На скале за дворцом по-прежнему стояла статуя человека с поднятыми вверх руками, но теперь на его сведенных ладонях что-то сияло, как маленькое солнце.

– Король в тронном зале сегодня пустой коралловый ларец нашел, – поделился Карл, открывая двери незнакомой ванной. – Сначала перепугался, потом в окно глянул – а оно там, в руках у статуи Дарителя. Попробуй-ка его оттуда достань да погаси!

Посреди ванной стояла большая лохань с нагретой водой, и Генри с наслаждением растянулся в ней, взял кусок мыла и начал отмывать пропахшие гарью волосы.

– Я неделю назад думал, что лучше бы вас за шкирку отсюда вышвырнуть. Мыло ест, разговаривать не умеет, весь оборванный, – задумчиво сказал Карл. – А ведь поди-ка, и правда корону нашел.

– Спасибо, Карл, – пробормотал Генри.

Десять минут спустя он стоял перед зеркалом и оглядывал себя в наряде, который сшил ему Уилфред. Он боялся, что это будет нечто такое же пестрое, как у Карла, но Уилфред одевал каждого в то, что ему подходит.

Одежда Генри была темной, удобной, а самое главное – к ней прилагались отличные старые ботинки, которые Уилфред, видимо, достал из каких-то запасов.

– В таком даже охотиться можно, – кивнул Генри.

Карл тяжело вздохнул:

– Я передам это господину Уилфреду, хотя, позвольте заметить, он желал бы более цветистых комплиментов. Пойдемте завтракать, господин Генри.

Генри приготовился к походу в свою нелюбимую позолоченную столовую, но Карл, к счастью, привел его на кухню. Там было людно: слуги драили котлы, мыли пол, варили что-то на огне, сновали туда-сюда с нагруженными едой корзинами. А посреди всего этого, развалившись за столом, сидел Джетт. Впервые Генри видел его в костюме, который подходил ему по размеру, не расползался по каждому шву и не был грязно-серого цвета. Джетт ел пироги, роняя крошки на свои новые, горчичного цвета штаны, и, судя по количеству пустых тарелок вокруг, делал это уже довольно долго, одновременно ухитряясь что-то рассказывать всем, кто собрался вокруг него.

– Не хочу хвастаться, но если бы я его в самом начале в себя не привел, мы бы с вами сейчас тут не сидели! Без меня его величество вчера не победил бы, он мне так и сказал! А что до платья, так это был отвлекающий маневр, который мы с его величеством задумали для победы над врагами! – увлеченно говорил он, размахивая в воздухе пирогом.

– Ага, как же, – проворчал Карл, сурово глядя на него, и Джетт расплылся в извиняющейся улыбке. – Так бы и дал по шее.

– Мне теперь никто не даст по шее, – важно сказал Джетт. – Мы с его величеством теперь, простите за каламбур, на короткой ноге, и то, что я хромой, мне вовсе не помешало! О, Генри, ты тут!

При виде Генри слуги подались назад. Смотрели они только на его перчатки, и Генри уже собирался скрыться и поискать еду где-нибудь еще, когда Джетт поднялся и, раскинув руки, быстро сказал:

– Краткая версия событий: да, он может убивать прикосновением, если вдруг снимет перчатки. Но нет, он этого делать не собирается, верно? – Джетт со всей силы хлопнул Генри по плечу. – Если б он корону не нашел, от дворца бы рожки да ножки остались! Хоть скажите человеку спасибо за то, что он всех спас. А еще лучше – давайте похлопаем!

И он изо всех сил захлопал в ладоши с таким воодушевленным видом, что слуги, переглянувшись, присоединились к нему. Их подозрительные взгляды смягчились, некоторые даже несмело, криво улыбнулись, и Генри поклонился им, прижав руку к груди.

– Вон, смотри, что мне король отдал. Я уже говорил, что мы с ним теперь друзья? – сказал Джетт, когда Генри сел за стол и все начали расставлять перед ним еду. Он вытащил из кармана тяжело звякнувший холщовый мешочек. – Монеты, которые у меня принц забрал. Ух, ну и досталось этому самоуверенному индюку от его папаши! А я теперь могу домой пойти, как хотел. Но только завтра – сегодня вечером праздник обещали, а уж я такого не пропущу.

Дальше Генри не слушал. Он только сейчас понял, как голоден, и вцепился обеими руками в жареную куриную ногу. Рядом, правда, лежала вилка, но Генри к ней и не притронулся – не могут же люди есть вилками все подряд!

* * *

– И куда мы тащимся? – ворчал Джетт полчаса спустя, когда они шли вниз по широкой белой лестнице к распахнутым воротам. – Так хорошо на кухне было, могли хоть целый день сидеть!

Но, выйдя за ворота, он тут же перестал жаловаться. Озеро, еще вчера мертвое, сейчас сияло, на мелководье стояли белые цапли. Ветер шевелил первую траву на берегах, и даже она весело поблескивала от солнца. А на площади…

– Знаешь, у меня вчера немного челюсть отвисла, когда ты корону отдал, – задумчиво протянул Джетт, позвякивая монетами в кармане. – Мой друг король славный малый, но, поверь, если бы я нашел корону древних, я бы ее тут же на себя надел. Ведь кто ее наденет, тот станет основателем великой династии королей будущего, так? А тебе это, уж прости, теперь не светит. – Он помолчал, оглядывая площадь. – В общем, я бы ни за что так не сделал, но…

– Но видишь, что я был прав, – щурясь от солнца, закончил Генри.

Если честно, мысль о том, что королем ему не быть, вызывала у него только облегчение.

На площади люди убирали мусор, остатки костров и разваленных прилавков, а среди них, окруженный посланниками, стоял король, держа развернутый лист бумаги. Корона мягко поблескивала под солнцем.

– В пятом квартале нужны еще доски, а третьем – вода, – услышал Генри, подойдя ближе. – Вот здесь вчера рухнуло сожженное здание, и надо помочь хозяевам вытащить из-под завалов уцелевшие вещи.

При виде Генри король поднял голову и улыбнулся. Лицо у него был измученное и бледное, лицо человека, который годами не выходил на солнце, но взгляд ожил. И Генри, приветственно махнув ему рукой, пошел дальше.

– Что, даже не подойдем к ним поболтать? – спросил Джетт, и тут кто-то потный и пропахший гарью едва не сбил их с ног.

– Генри! – крикнул Сван, обхватывая его за пояс и едва не отрывая от земли. – Прости, что мы в прошлый раз поссорились! – Он прижал Генри к груди, и тот терпеливо замер. – Все было так ужасно! Ну и неделька – будет о чем рассказать Хью, когда встретимся! Но теперь все в порядке, да? Король на площади утром всем объяснил, что, если мы будем злыми друг к другу, духи вражды опять захватят город, так что теперь все в городе хотят приютить бездомных, и все к нам подобрели! Меня бабуля вон из того дома целое утро кормит, а я ей помогаю стены от гари отмыть! Король сказал, в башню мастеров завтра всех начнут пускать, чтобы люди свои дары искали! Люди только про это и говорят – там целая книга даров, представляешь? Интересно, там есть что-нибудь про поэтов?

– И тебе привет, толстяк, – весело вставил Джетт, когда Сван умолк, переводя дух. – Хотя стой, ты уже не толстяк! Испытания вернули тебе природную стройность!

Сван и правда осунулся так, что кожа на костях висела, – но его это, кажется, вовсе не печалило.

– Агата мне тоже сказала, что я постройнел. Ну, то есть палочкой по грязи написала.

– Агата? – вскинулся Джетт. – Ты ее видел?

– Она вон там, кому-то чинит выломанную дверь, – показал Сван.

Джетт внезапно начал поправлять костюм, будто не был уверен, что воротник загнут в правильную сторону и все пуговицы на месте. Проведя осмотр своего наряда, он выпрямил спину и двинулся в сторону Агаты, стараясь не хромать. Получалось так себе, и, пройдя несколько шагов, он завернул обратно.

– У нее в руке молоток. Не думаю, что это удачный момент, – пробормотал он.

Генри, взяв его за плечи, развернул и подтолкнул в сторону Агаты.

– С духами вражды ты не трусил, – сказал он, и Джетт с тяжелым вздохом побрел в указанном направлении.

Генри со Сваном издали смотрели, как при виде его Агата распрямилась и сердито покраснела. Кажется, она собиралась его за что-то отругать, но это довольно неудобно, когда не можешь говорить. В конце концов она просто продолжила бить молотком по гвоздю, а Джетт неловко замер рядом, с широкими жестами произнося какую-то речь.

– Ее и правда лишила голоса злая волшебница, – сказал Генри, и Сван вытаращил глаза. – Помнишь, когда мы вернули Сердце, я обещал помочь Агате снять заклятие, а тебе – найти Хью? Прости, Сван. Я раздал столько обещаний и сам не представляю, как их выполнить.

– Я знаю, – кивнул Сван. – Хью и так найдется. Мы же с ним братья, а братья всегда находятся.

Они постояли, глядя на звенящую от веселого гомона площадь, и на каждом шагу Генри видел знакомые лица. Мальчик с даром строителя показывал высокому мужчине, как укладывать на место выломанные из мостовой камни. Силачи из Пенгривилла охапками таскали мусор к единственному оставшемуся костру. На обломках прилавка с той же страстью, что и в Пропастях, целовались парень и девушка, у которых Генри когда-то посоветовали учиться. Бывшие надзиратели из мастерских в рваных мундирах подметали дорогу вдоль озера.

– Красота, да? – улыбнулся Сван. – Король говорил, что, если мы все вместе приведем площадь в порядок до вечера, устроим праздник. Он даже огни Зимнего дня из запасов достанет – в королевском дворце их, оказывается, полно. Ладно, я побегу, меня бабуля ждет!

И он умчался.

Неподалеку от Генри компания знакомых старичков – тех самых, к которым он когда-то спрыгнул с дерева, – разбирала груду мусора, пытаясь определить, что можно сжечь, а что нет, и Генри подошел к ним.

– А я в дальнем конце площади была, но все видела! Честное слово, корона прямо ему в руки упала! – говорила старушка в грязно-красном наряде. – Стоит он с ней в руках, красивый, как Сивард на картинках, а потом к королю подходит и… Мальчик, тебе чего?

– Просто хотел сказать, что если вы мусор разделите на кучи поменьше, по числу людей, и каждый будет разбирать свою, получится быстрее, – сказал Генри.

– Будет он еще уважаемым людям советы раздавать! – проворчал старичок с желтой бородой. – Иди, иди, мальчик, займись чем-нибудь еще, не мешай достопочтенному собранию!

Следующие несколько часов Генри помогал всем подряд: перетаскивал тяжести, чистил, красил. После стольких дней безумных приключений это определенно была приятная работа. А еще Генри понял: лучший способ подружиться с людьми – это делать что-нибудь с ними вместе. Кто-то узнавал в нем разрушителя, уничтожившего прилавки, и пятился назад. Кто-то узнавал того, кто достал корону, и кланялся как заведенный. Генри молча продолжал делать свое дело, и постепенно все начинали относиться к нему просто как к парню, с которым они вместе убирают площадь. От этого Генри чувствовал в груди что-то щекочущее и яркое, что-то похожее на счастье. Ведь именно этого он больше всего и хотел. Не быть героем, не быть злодеем, а просто быть вместе со всеми.

Когда солнце начало клониться к закату, Генри увидел неподалеку от себя что-то странное. Скоро это заметили и остальные, и со всех концов площади полетели крики: веселые, испуганные, удивленные.

– Мама, скриплеры! – заверещала рядом с Генри какая-то девочка.

Это и правда были они, но самым странным было другое: там, где раньше были ярмарочные прилавки, сквозь мостовую прорастали новые. Вот только эти прилавки были совсем другие: из туго переплетенных веток, и на каждом прилавке восседал скриплер с чайником. Генри хмыкнул. Если они хотели произвести впечатление, им определенно это удалось.

– Приветствуем вас, люди волшебного королевства! – проскрипел тот, у которого на голове был венок из одуванчиков, и Генри узнал в нем Пала. – Вы преодолели испытания, и теперь настал час для большого праздника!

Те, кто пришел вместе с Генри из Пропастей, бросились к скриплерам, как к старым знакомым. Горожане первое время держались подальше, но, когда площадь накрыл запах свежего чая и теплого теста, все недоверие к скриплерам тут же было забыто, и скоро вокруг каждого прилавка, переговариваясь, собралась целая толпа.

Его величество, который целый день бегал мимо Генри по разным делам, будто пытался отыграться за все годы безделья, остановился рядом с ним и, гордо глядя на прилавки, сказал:

– Они пришли ко мне сегодня, когда я подписывал указы в кабинете. Просили разрешения взять мебель, посуду и еду для праздника из королевских запасов.

– И вы сразу поверили в говорящих скриплеров? – поднял брови Генри.

Король засмеялся:

– Сначала я залез под стол. Но потом подумал: «Мы в волшебном королевстве, у меня на голове волшебная корона, так с чего мне не верить в скриплеров?»

Устраивать праздники скриплеры умели, как никто другой, это Генри еще в прошлый раз понял. Скоро вся огромная площадь была уставлена столами и стульями, в которых Генри тут же узнал мебель из королевского дворца.

Кажется, здесь собрался весь город. Генри пытался сосчитать, сколько именно на площади людей, когда на плечо ему легла чья-то ладонь.

– Я смотрю, костюм на вас сидит отлично! – весело сказал Уилфред, разворачивая Генри к себе. – Знаете, о чем я мечтаю? Сделать новую одежду для всего города, вместо тех безвкусных жалких тряпок, которые на них сейчас. И еще…

Генри не дослушал. Он смотрел на Розу, которая замерла рядом с отцом, прижав к лицу раскрытый веер. Генри неловко, краем рта улыбнулся ей и попятился, но она уже шла к нему – мимо придворных девушек, которые, уткнувшись носом каждая в свой веер, рассматривали прилавки скриплеров, мимо бледных молодых людей из дворца, не сводивших глаз с накрытых столов.

– Бедный папа весь день от меня не отходит. Поверить не может, что я знала про Джоанну, а ему не сказала. Обещает, что теперь ничего плохого с нами не случится, – еле слышно сказала Роза, не сводя с него глаз. – А ты ведь… Ты никуда больше не уйдешь?

– Я не знаю, – честно ответил Генри. – Понятия не имею, что будет дальше.

Она быстро заморгала, наморщив лоб, будто не поняла его ответ.

– Но ты ведь любишь меня, да? – медленно спросила она.

Генри задумался. Он слишком мало знал о том, какие чувства люди друг к другу испытывают. Ему приятно, когда она рядом, и целоваться тоже понравилось, – значит ли это, что он ее любит? Он так серьезно об этом размышлял, что не сразу заметил: судя по лицу Розы, на этот вопрос положено отвечать быстрее.

Она, хмурясь, протянула руку к его щеке, и Генри дернулся назад. Если она коснется – узнает, что с ним стало, и будет бояться его, как все всегда боялись. Но она поняла его движение как-то не так и всхлипнула, разом втянув голову в плечи.

– Ты… Я думала, ты.… А ты просто… – бессвязно забормотала она. Веер по-прежнему закрывал ей половину лица, Генри видел только растерянные, мокрые глаза. – Больше никогда до меня не дотрагивайся, слышишь?

– Я и не собирался, – успокоил Генри. Он имел в виду, что не хочет ее обжечь, но она ахнула, будто ее ударили, а потом развернулась и, едва не спотыкаясь на каблуках, пошла обратно к отцу.

Генри потер затылок. Все-таки науку общения он, кажется, освоил еще не до конца. Ну ничего, теперь на это будет много времени. Он немного потренируется – и все исправит.

Тут Карл, доблестно охранявший один из пустых столов от желающих за ним устроиться, начал рассаживать придворных, и Эмма, сдвинув притихшую Розу в сторону, ловко втиснулась рядом с Уилфредом.

– Ах, бедная Ингрид! – прощебетала она, поблескивая разноцветными камнями в волосах. – Поверить не могу, что вы уже десять лет как вдовец! А я, кстати, тоже вдова. Не желаете вместе пойти взять чай у этих прелестных деревянных существ?

Скоро Генри наглядно убедился, чем придворные отличаются от простых людей: они не очень-то умеют веселиться. Вокруг постоянно раздавались взрывы смеха, песни, разговоры, и только над столом, где сидел Генри, висела тишина, изредка прерываемая стуком ложек о блюдца и вежливыми беседами. Видимо, именно поэтому Агата сюда и близко не подходила – Генри видел, как она на другом конце площади пьет чай с Джеттом и Сваном. Те наперебой ей что-то рассказывали, а она улыбалась и ела яблоко. Рукой, а не вилкой, и без всякого веера.

Когда вокруг начались танцы, придворные вытаращили глаза и не сдвинулись с места.

– Это довольно весело, – громко сказал Генри, глядя, как вереница танцующих проносится мимо. – Я один раз так делал. Хотите, научу?

– Разве это танцы? – заунывно сказал кто-то из придворных. – Это дикие, буйные прыжки.

– А разве это не одно и то же? – спросил Генри, но ответить ему никто не успел, потому что к столу с криком: «Генри, ну вот вы где!» – подлетел встрепанный, с воспаленными глазами Олдус Прайд.

Генри так давно его не видел, что от неожиданности чуть не облился чаем.

– Олдус, не торопитесь уходить, – подал голос король, аккуратно помешивая чай в крошечной чашке. – Вы, случайно, не забыли, что вы пока еще капитан посланников? Мы вас целый день искали.

– Я в подвале дома посланников прятался. Весь запас свечей и чернил израсходовал, – сказал Олдус. Голос у него был не особенно виноватый. – Все мешали мне работать, а я должен был закончить записки о походе за Сердцем. Вот они!

И он грохнул перед королем толстую пачку бумаги.

– В прошлый раз они были раза в три тоньше, – заметил Генри.

– Теперь со всеми подробностями! – гордо сказал Олдус и упал на свободное место за столом. – Кстати, а что мы празднуем на этот раз?

Все посмотрели на него так, что Олдус захлопал глазами.

– Я что-то пропустил, да?

Генри хлопнул его по плечу:

– Даже не знаю, с чего начать. По-моему, хватит еще на одну книгу.

– Я слушаю! – оживился Олдус.

– Пусть остальные рассказывают, – махнул рукой Генри. Он чувствовал себя таким довольным и сонным, что разговаривать не хотелось. – А лучше пусть начнет…

Он завертел головой – и только сейчас понял, кого не хватало на празднике.

* * *

Генри выбрался из-за стола, оставив Олдуса среди придворных, и пошел в сторону распахнутых ворот. Дворец белоснежной громадой высился впереди, и Генри уже собирался пойти искать туда, но чутье, которое помогало ему находить зверей даже в неподвижном зимнем лесу, сказало: «Нет, тебе в другую сторону». Зайдя в ворота, он свернул направо и сразу нашел, что искал: следы на влажной земле. И он пошел вдоль стены.

Через каждые пятьдесят шагов в крепостной стене были выщербленные ступени, которые вели на небольшие башни – зубчатые каменные навесы на четырех опорах. В одной из них, свесив ноги со стены, сидел принц. Он не мог не слышать, как Генри поднимался по ступеням, но даже не обернулся, когда тот уселся рядом с ним.

– В присутствии членов королевской семьи надо спрашивать разрешения сесть, – холодно сказал принц. – Не думай, что тебе все теперь позволено.

– Как ты? – неловко спросил Генри.

– Спасибо, отлично. Как будто сначала упал с лошади, а потом она наступила на меня всеми копытами. Оставь меня в покое, я занят.

– Чем? – спросил Генри, и принц, нахохлившись, как сова, отвернулся.

Но Генри не ушел, и принц косился на него все чаще, будто не мог поверить, что он все еще здесь. А потом вдруг сказал что-то странное:

– Мне десять лет все время снился один и тот же сон. Как Роберт падает, а я не успеваю добежать. Сегодня я спал в башне мастеров, в той комнате с Барсом на потолке, где мы вчера расстались, – не мог встать. И мне приснился другой сон. Как будто нарисованный Барс превратился в человека и сказал мне что-то непонятное: «Ключ у них. Не дайте им выйти за предел». Ты же у нас избранный, может, пояснишь?

Вопрос прозвучал довольно ядовито, но Генри решил не обращать внимания.

– Освальд и Джоанна забрали ключ от всех дверей. Но ни про какой предел я не знаю. Что вообще это слово значит?

Принц вытаращил глаза:

– Ключ от всех дверей? Как в сказках? Только не говори, что ты и его нашел.

Генри кивнул, и принц застонал, ткнувшись головой в опору башни.

– Шел бы ты веселиться, – грубо сказал он.

– Мне и тут неплохо, – пожал плечами Генри.

Неделю назад Пал сказал ему, что никто не должен во время праздника быть совсем один, и он твердо это запомнил.

* * *

Они сидели молча, пока не стемнело. Вышли первые звезды, мелкие, как стеклянные осколки. Облака медленно ползли по ночному небу, бросая длинные тени на горы за озером.

– А за теми горами что? – спросил Генри, ткнув в горизонт, и принц посмотрел на него как-то странно, будто вдруг вспомнил что-то давно забытое.

– Там полно загадок и приключений, – с отсутствующим видом произнес он, словно разговаривал не с Генри, а с самим собой. – А еще где-то там прячется злобный Освальд. Мы однажды найдем его и покажем, где раки зимуют. Как тебе такой план?

Генри засмеялся. Почему-то от этих слов страх и тревога последней недели отпустили его окончательно, будто все плохое навсегда осталось позади.

– Чего ты? – подозрительно глядя на него, спросил Эдвард.

– Про раков смешно, – вытирая глаза, сказал Генри. – Освальд и так знает, где они зимуют. Под корягами или в норах у речных берегов. Он же охотник. И я, кстати, тоже. Если хочешь поискать раков, они у вас тут наверняка в какой-нибудь горной реке водятся. Хочешь, завтра поищем? Заодно можно рыбы наловить или на зайцев поохотиться.

Эдвард хмыкнул.

– Так вот как ты у себя в лесу развлекался?! – насмешливо спросил он.

– А у меня другой вопрос: не надоело вам тут сидеть? – проскрипели рядом с ними, и Эдвард едва не свалился вниз, в последний момент удержав равновесие.

Пал вылез из темного угла башни, уселся прямо между ними, и Эдвард издал какой-то невнятный звук. Ему, кажется, нужно было время, чтобы прийти в себя, и Генри повернулся к Палу:

– Пока не забыл: не знаешь, можно с помощью ключа от всех дверей выйти за какой-то предел?

Все ветки у скриплера на голове разом встали дыбом.

– Каждому знанию свое время, юный наследник, – подвывающим голосом проговорил Пал.

– Серьезно? – простонал Генри. – Да вы шутите, что ли! Опять? Почему вы никогда не можете нормально ответить на вопрос?

– Это кодекс вежливости волшебных существ.

– То есть вы опять все знаете, но нам не скажете?

– На площади сейчас очень весело, – ковыряя ветвистым пальцем камни стены, сказал Пал. – Из королевских запасов достали прекрасный джем, и если его еще не съели, вам повезло.

– Ладно, хоть подсказку дайте насчет предела, – попросил Генри. – Маленькую. Крошечную. Что это хоть значит?

– Это значит, что Олдусу Прайду пора готовить чернила, бумагу и кучу перьев, – торжественно сказал Пал. – В его сочинении, скорее всего, появится третья часть.

– Он говорящий, – выдохнул Эдвард.

– Наблюдательность, достойная принца, – проворчал Пал и прыгнул вниз со стены.

– От джема я бы не отказался, – задумчиво сказал Эдвард и встал. – Ну, ты идешь?

Генри позволил ему спуститься первым и еще минуту стоял, глядя на ярко освещенную площадь под стенами дворца. На всех столах были расставлены стеклянные сосуды с чем-то, очень похожим на болотные огни, – Агата не теряла времени даром.

«Радуйся, пока можешь», – шепнул голос огня, и Генри вздрогнул.

А потом задышал глубже, успокаиваясь, и начал спускаться по ступеням туда, где его ждали.

Книга 3

Игра мудрецов

Пролог

Я всегда знал: от местечка под названием Злобные скалы ничего хорошего ждать не стоит.

Говорят, давным-давно, во времена волшебства, это место вовсе не было «злобным», и добывали тут все виды камня, какие есть на свете. А потом дары пропали, не стало храбрых каменотесов, и больше никто в эти скалы не лез: можно заблудиться, а можно и шею сломать.

Наша деревня прямо у подножия стоит, но мы в горы, ясное дело, не ходим: ни птицы, ни звери там не водятся, ничего не растет, а чтобы ценные камни откалывать, нужны волшебные инструменты, как у предков. И жили мы в тени этих разноцветных вершин мирно и тихо, пока мой отец не решил, что хочет стать каменотесом.

* * *

В тот день, которого мне теперь никогда не забыть, отец потащил нас с Лоттой прямо в Злобные скалы.

– Зря их все так боятся, – заявил он. – Меня уже пару дней туда тянет и днем, и ночью. Брожу и никак не налюбуюсь! Я раньше даже не замечал, что камни такие красивые и что все ущелья разные, не заблудишься. Хотите увидеть стену из сияющего красного камня? А заодно поможете мне кое с чем. Я придумал, как отколоть несколько кусков породы, но силенок моих не хватает, а вы у меня вон какие вымахали!

Отец всю жизнь сражался с нашей бедной каменистой землей за скудные урожаи моркови, и я никогда не видел его таким веселым, как в последние дни.

– А вдруг он умом тронулся? – зашептал я на ухо Лотте, едва за ней поспевая. Она шла охотно, будто вовсе не боялась. – Что значит «придумал, как отколоть камни»? Так же не бывает! Чтобы сделать что-нибудь, нужны знания, предками данные, а ни с того ни с сего придумывать, что хочешь, только во времена Сердца умели.

Мы шли вслед за отцом по извилистому ущелью. Мне здесь совсем не нравилось, но кто же родителя ослушается? И тут Лотта странно на меня посмотрела и сказала:

– Слушай, Петер. А что, если Сердце волшебства нашли?

Я прямо со смеху покатился. Скажет тоже! Но Лотта и дальше свое гнула:

– Герда вчера, когда мы в последний раз виделись, спела мне песню. Она раньше пела, как мы все, еле-еле. А тут… Я прямо заслушалась! А Бьорн вдруг проснулся силачом. Герда говорила, мешок картошки одной рукой подкинул, она сама видела. На что это, по-твоему, похоже? На дары, как в сказках!

Говорила она тихо, отец бы ее все равно слушать не стал, кто женщин-то слушает! Ну, кроме меня. С тех пор как мама умерла, Лотта мне вместо нее, хоть всего на три года меня старше.

– Если они у нас такие даровитые, чего сбежали? Они бы и тут неплохо устроились, – проворчал я, через силу делая сердитый вид: уж очень мне хотелось, чтобы слова Лотты правдой оказались.

– Сама не пойму, – вздохнула Лотта, глядя на яркое предзакатное небо. Отцу совсем разум отшибло, если он вздумал пойти в Злобные скалы к вечеру. – Герда мне вчера сказала, что идет искать какое-нибудь тихое место, чтобы в пении тренироваться. А потом, наверное, передумала и с любимым сбежала – ее матери Бьорн никогда не нравился. Романтично, да? Вот бы мне так.

Я поежился, носком сапога отбрасывая с дороги камешки. Из нашей деревни иногда убегали те, кто не хотел всю жизнь копаться в скупой земле и разводить кур, но я точно знал, что никогда так не сделаю. Кто дом бросает, сразу погибает, так мама говорила.

– Вдруг она не сбежала, а пошла петь сюда? Местечко тише некуда, – сказал я, просто чтобы поспорить. – И Бьорн с ней, вместе и заблудились. Никто их больше не видел, вот и решили, что они сбежали.

– Глупости, – фыркнула Лотта. – Раз уж Бьорн теперь такой силач, забрался бы повыше да нашел путь обратно.

– Он не успел! Знаешь, что бывает в сказках с теми, кто идет в заброшенное жуткое место, как мы сейчас? – заунывно протрубил я Лотте в ухо. – Их кто-нибудь съедает!

Лотта посмотрела на меня как на дурачка и собралась было спорить дальше, но тут кое-что произошло.

* * *

Из разлома в скале стрелой вылетела мелкая птичка и уселась Лотте на плечо. Та взвизгнула и отмахнулась, но птица осталась на месте.

Отец, шагавший впереди, обернулся, и глаза у него стали круглые, как тарелки. В скалах никакая живность не водится, а тут откуда-то появились еще две птицы и начали виться вокруг Лотты, бешено молотя крыльями.

Лотта медленно приоткрыла зажмуренные глаза, вытянула руки ладонями вверх – и птицы, щебеча взахлеб, уселись на них.

– Я… Я понимаю их язык, – одними губами проговорила моя сестра, и никогда еще она не казалась мне такой красивой, такой важной, как в эту минуту.

– И что они говорят? – шепотом спросил я.

Лотта будто очнулась, завороженное выражение на ее лице исчезло без следа.

– Они говорят: «Бегите».

И тут щебет птиц внезапно оборвался, потому что в скалах раздалось совсем другое пение:

– Мы вернемся однажды домой,

Даже если уже будет поздно,

Ведь далекие яркие звезды

Нас в ночи поведут за собой.

Я и не думал, что эта старая простенькая песенка может звучать так удивительно, – она вливалась в уши, текучая, как масло, звенящая, как серебро.

– Герда! Это она! – крикнула Лотта и помчалась на голос, а я хотел ее остановить, но не смог: ноги будто прилипли к земле.

– Как красиво, – пробормотал отец.

Я вдруг понял, что голос переместился, словно его обладатель сделал огромный прыжок. Теперь пение раздавалось с другой стороны, но отец будто не замечал: вместо того чтобы идти за Лоттой, он пошел на голос. Я кричал ему вслед, но он не обернулся. Голос накрывал меня, как волна, и я осел на землю, закрыв ладонями уши. Он становился громче, а я сжимался сильнее и ничего не понимал, кроме одного: мне нельзя идти туда, куда он зовет. Потом пение стихло. Упершись лбом в каменистую землю, я пытался отдышаться. Мне почему-то казалось, что кто-то сейчас схватит меня за плечо, но ничего не произошло, и я выпрямился.

В лесу было тихо. Захлебываясь воздухом и слезами, я позвал отца и Лотту. Никто не откликнулся.

* * *

Отца я нашел всего в тридцати шагах. Он лежал под скалой из белого камня, глядя в небо. Кровь была на его волосах и на скале, будто отца ударили об нее головой. Но с какой же силой надо было ударить, чтобы он… Я зарыдал, прижавшись щекой к его неподвижной груди. Мне казалось, что сердце у меня раскололось надвое, как в любимых сказках Лотты о героях с разбитым сердцем, которые отправляются в далекое путешествие, чтобы его склеить.

Только я не был героем. Мне было тринадцать, и я хотел только одного – чтобы Лотта вернулась, оплакала отца вместе со мной, и мы отнесли бы его домой.

Этого не произошло.

Лотту я нашел благодаря птицам. Они щебетали как сумасшедшие, кружились над ней, будто хотели, чтобы она им ответила. Я лег рядом с ней. Остатки моего сердца крошились, как зерна под мельничным жерновом.

А потом я заметил, что она еще дышит, и опять заплакал, на этот раз – от облегчения. Но сколько я ни звал Лотту, сколько ни тряс, она не просыпалась, и кожа ее была холодной и влажной, как у лягушки.

– Только я могу ее разбудить, – сказал кто-то совсем рядом.

Голос был мужской, низкий и звучный. Я вскочил, озираясь. Он раздавался совсем близко, но я никого не видел.

– Как твое имя? – спросил он.

Вот теперь я понял: тот, кто говорил, прятался за широким выступом скалы, но я был слишком напуган, чтобы заглянуть туда.

– Петер, – пролепетал я. – А твое?

Он засмеялся, и от этого смеха птицы, по-прежнему носившиеся вокруг, умолкли.

– Вы, люди, вечно зовете меня одинаково, но мне не нравится это прозвище. Лучше зови меня, скажем, Зверем. Ну, а теперь сделай то, что должен, Петер-скрипач.

Последнего слова я никогда не слышал – наверное, какое-нибудь ругательство.

– А что я должен? – Я сел обратно на землю и сжал холодную руку Лотты.

– Иди и найди белого рыцаря, конечно. Что за глупые вопросы?

– Белых рыцарей нет уже лет триста, где мне его взять?

– Хм. Похоже, Сердце волшебства искали довольно долго, – задумчиво проговорил Зверь. – Ладно, найди мне самого храброго юношу в ваших краях, расскажи ему, что случилось с твоей прекрасной сестрой, и пусть он явится и бросит мне вызов, чтобы спасти ее.

Я засмеялся трясущимся, безумным смехом. Конечно, я знал легенды о белых рыцарях и понял, что нужно Зверю, но…

– Никто не придет! Кто в своем уме покинет дом, чтобы помочь неизвестно кому? Такое только в сказках бывает.

Зверь тяжело вздохнул:

– Хочешь сам сразиться со мной за жизнь сестры, раз так трудно найти героя? Ты, конечно, не слишком подходишь, но это лучше, чем ничего. Ну как, бросаешь мне вызов?

Я затряс головой.

– Ты просто убьешь меня. Как убил моего отца, – с трудом проговорил я. От страха у меня онемели губы. – Я не умею драться.

Зверь вздохнул еще тяжелее.

– Ну, вот что, Петер. Я придумал, где найти того, кто нам нужен. Надеюсь, в вашем новом мире королевский дворец на месте? Вот и славно. Ни за что не поверю, что там не найдется глупого мальчика, жаждущего подвигов. Отправляйся во дворец и скажи вот что…

И он объяснил мне.

– Не могу же я послать какого-то парня на верную смерть! – выдавил я, изо всех сил стиснув руку Лотты.

– Разве есть что-то важнее, чем семья, Петер? Обещаю, когда с рыцарем будет покончено, я покину эти края. А ты сможешь вернуться домой, и сестра будет ждать тебя там, живая и невредимая. До встречи, Петер-скрипач.

Я поглядел на Лотту. Сквозь слезы я с трудом ее видел. Она лежала на земле, неподвижно, как мертвая, – но ее грудь едва заметно вздымалась.

– Зачем ты убил отца и Бьорна с Гердой? – хрипло спросил я. – Лотта тебе нужна, чтобы приманить рыцаря, но зачем…

– Такова уж моя природа. Ты, кажется, не понял, с кем говоришь, Петер, – с мягким смешком сказал Зверь. – Взгляни, не стесняйся.

Он вышел из-за скалы – и я закричал.

* * *

В деревню я больше не вернулся, нет, я сделал то, что велел мне Зверь: отнес королю весть.

Все началось с меня, Петера-скрипача, но это – не моя история. Она о том, кого я встретил во дворце, и когда-нибудь я расскажу своим детям, что был знаком с ним. Уверен, вы о нем уже слышали. Его зовут Генри.

Глава 1

Прекрасный новый мир

В ту ночь Генри приснилась земля – черная, остро пахнущая сыростью. Он стоял на коленях и торопливо закапывал что-то, натыкаясь руками на древесные корни. Издалека кто-то звал его, но Генри только копал быстрее, задыхаясь от страха. Собственные ладони казались слишком маленькими, будто он превратился в ребенка, и даже во сне Генри знал: пока за ним не пришли, он должен кое-что спрятать, похоронить как можно глубже, чтобы никто никогда не нашел, и…

И тут сон разорвался, как старая бумага, потому что у Генри над ухом кто-то запел.

– Встречай чудесный новый день,

Иначе утро зря пройдет!

Забудь про сон, забудь про лень,

Проснись, тебя удача ждет!

Сладкий, как земляника, голос выводил все это с таким наслаждением, будто нет на свете ничего приятнее, чем петь, и Генри вдохнул глубже, просыпаясь.

– Коль утром слышишь голос мой,

Удачу приручить сумеешь!

Проснись, дружок, и пой со мной,

Иначе очень пожалеешь!

Генри приоткрыл глаза – и одним движением скатился с кровати. Над ним порхала птица вроде дрозда, только с радужным оперением. Генри вжался в стену и потянул к себе подушку – будет чем отбиваться. Интересно, куда делся тот, кто только что распевал? Комната была пуста: только он сам и…

– Что за дела? Брось подушку! – гневно заклекотал дрозд. – Я тут из сил выбиваюсь, пою для него, а он!

Генри стиснул подушку крепче. За последний месяц он видел немало всяких странностей, но со сна говорящий дрозд застал его врасплох.

– Три сотни лет без волшебства, и у людей уже провалы в памяти! Неужели обо мне книг не написали? Нет, правда, не узнал меня? Не разыгрываешь? – Дрозд сел на одеяло и начал подпрыгивать, поворачиваясь вокруг своей оси. Его перья переливались так, что Генри сощурился. – Ладно, тогда позволь представиться. Я дрозд-разбудильник. – Он перестал крутиться и поклонился, прижав крыло к груди. – Любой знает, если утро начинается с моей песни, значит, впереди чудесный денек! Ну, и где приветствия? Где благодарность?

Генри зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть. Кажется, от трехсотлетнего сна у дрозда-разбудильника что-то случилось с умением определять время: воздух за окном был бесцветно-серым, ни намека на рассвет.

– Лети, ничего я тебе не сделаю, – пробормотал Генри и в знак примирения выпустил подушку из рук.

Дрозд вытаращил глаза.

– Ты – мне? – пискнул он тонким, пронзительным голосом, похожим на звяканье пригоршни гвоздей. – Ну и невежа! С волшебными существами надо говорить учтиво, юноша, и я тебя проучу! Ты увидишь силу моего гнева! Так-то! – Дрозд запрыгал по одеялу, смешно вскинув крылья. – Волшебство вернулось, и теперь уж повеселимся! Не научишься хорошим манерам – пощады не жди.

Он напоследок ткнул в сторону Генри крылом, как указательным пальцем, и попытался вылететь в окно, но промахнулся и с глухим стуком впечатался в раму. Кажется, обращаться с крыльями после стольких лет бездействия было не так-то просто. Генри уже поднялся, чтобы проверить, не сломал ли себе бедняга что-нибудь, но, очевидно, волшебный дрозд был довольно крепким существом, потому что при виде Генри только сердито свистнул и со второй попытки выпорхнул наружу.

Еще несколько секунд в саду раздавалось хлопанье крыльев, потом все стихло, и Генри рухнул обратно на кровать. Какие неприятности могут быть от крохотного создания, которое занимается тем, что будит людей и желает им доброго утра? Генри с наслаждением уткнулся в подушку, и глаза у него тут же начали слипаться – накануне все праздновали и легли за полночь, а после трех недель приключений он бы спал и спал дни напролет, вот было бы…

Мимо двери простучали чьи-то шаги, и Генри распахнул глаза. Та часть дворца, в которой ему выделили комнату, была почти заброшенной, везде только пыльные запертые двери. Кому понадобилось разгуливать здесь в такое время?

Неделя, проведенная во дворце, научила Генри, что ко всему тут лучше относиться с подозрением, а инстинкт охотника разбудил его так резко, как не смог бы никакой волшебный дрозд. Он натянул одежду, прихватил тяжелый подсвечник и выскользнул из комнаты. За ближайшим поворотом коридора послышался душераздирающий скрип, и Генри, держа подсвечник наготове, бесшумно подобрался к незнакомой двери. Судя по облаку пыли, которое висело в воздухе, ее не открывали уже давным-давно.

Генри заглянул в комнату и с облегчением выдохнул. Король открывал большое, вполовину стены, окно, кряхтя сражаясь с заклинившими рамами. На столе, покрытом толстым слоем пыли, стоял поднос с дымящимся чайником и чашкой. Генри хотел скрыться, но король уже заметил его и улыбнулся, даже не вздрогнув от неожиданности.

– А, друг мой, тоже не спится? Тогда составьте мне компанию. – Король показал Генри на одно из пыльных кресел. – Это была любимая комната моей жены – вид отсюда открывается невероятный.

Никаких предубеждений против пыли у Генри не было, так что он сел, куда велели. Король устроился напротив, но тут же встал снова, вытащил из шкафа чашку, протер ее куском кружевной ткани, лежавшим на подносе, и взял себе, протянув Генри чистую. А потом разлил чай и со счастливым вздохом откинулся на спинку кресла, держа одной рукой чашку, а другой – маленькую тонкую тарелку под ней.

– Дела у нас принято решать на восходе солнца – светлое время дорого, когда на закате все ложатся спать, – пояснил король, бесшумно глотнув чаю. – Я назначил на семь часов первое заседание королевского совета новых времен и всю ночь не могу заснуть. Думаю о вопросах, которые надо обсудить. Набралось уже больше сотни.

Улыбка у него была молодая и веселая, как будто в обществе Генри он не стеснялся улыбаться так, как хочется, а не так, как положено королю. Генри кивнул, не зная, что ответить, и король продолжил:

– Кстати, один из вопросов такой: я ведь не успел вас спросить, какую награду вы хотите за свои подвиги. Не стесняйтесь, говорите.

Генри пожал плечами, пытаясь отхлебывать чай так же тихо, как король. Вещи, которые люди считали ценными, вроде денег и старых предметов, его не интересовали. То, что король не прогнал его из дворца, а даже пил с ним чай, само по себе было отличной наградой.

– А вы не болтун, – мягко сказал король, подливая ему чаю. – Может быть, расскажете о своей семье?

Генри отвел взгляд. Неужели король как-то догадался, что Освальд – его отец?

Увидев лицо Генри, король примирительно вскинул руку.

– Самый обычный вопрос. Считается, что какая семья, такой и человек. Уверен, ваши родители – достойнейшие люди.

Генри молча втягивал в себя чай. Он внезапно подумал: может, хотя бы его мать была достойнейшим человеком? Вот бы что-нибудь про нее узнать. Но рассчитывать на это было нечего – отец за всю жизнь не сказал о ней ни слова, а сам Генри даже не помнил, как она выглядела.

– Позвольте спросить у вас еще кое-что, – прервал его мысли король. – Ваш дар… Вы можете его контролировать? Мы в безопасности, верно?

– Конечно, – еле слышно сказал Генри.

– И если, например, пойдет дождь, вы не будете… странно себя вести? – уточнил король.

Генри выдавил улыбку. Он вспомнил, как ужасно чувствовал себя, когда вымок под ливнем после того, как его дар вошел в полную силу.

– Я еще не разобрался, – пробормотал он. – Но, по-моему, ничего страшного.

– Хорошо, – с облегчением закивал король. – Да, конечно, вы ведь не такой, как люди с даром огня в старых легендах. Вы хороший человек, и, надеюсь, вас водой не убьешь.

– А что, кого-то убивали? – натянуто спросил Генри.

Король так внимательно на него смотрел, что начинало казаться, будто все эти расспросы – какое-то испытание, но Генри не понимал, в чем его суть.

– В старину людей с даром огня держали взаперти. Но если они вырывались на свободу и начинали убивать, с ними приходилось расправляться, – сказал король, не отводя от него напряженного взгляда. – Их сажали на цепь и постоянно обливали водой. Когда разрушитель испуган или зол, вода причиняет ему ужасную боль, и постепенно он сходит с ума и гибнет. Одни умирали быстро, другие – через недели или месяцы. Никогда не мог понять, зачем Барс выдумал дар, который причиняет страдания даже его обладателю.

Генри тупо смотрел на свои руки. Вот теперь он понял, что король был не так уж жесток, когда посадил его на цепь в Цитадели. Хоть водой обливать не приказал. Понял он и кое-что еще: король не просто так все это говорит. Он предупреждает, что будет, если Генри не сможет удержать дар огня под контролем.

– Я никому ничего плохого не сделаю, – с нажимом сказал Генри, и король кивнул, будто этих слов было вполне достаточно.

– Ну и славно. Тогда можете оставаться во дворце сколько захотите.

– А если я вообще не хочу уезжать?

– Мы будем только рады, – с улыбкой ответил король, и Генри неловко улыбнулся в ответ. – Уверен, вы принесете огромную пользу и совершите еще множество героических деяний. Извините, что из меня в такое чудесное утро получился неприятный собеседник. – Лицо у короля просветлело, словно ему в голову пришла отличная идея. – Кстати, о собеседниках. Вы отлично поладите с моим сыном – представляю, сколько у вас найдется общих тем! Идемте, я вас отведу. По пути сюда я слышал, что он уже встал.

Вот это было действительно странно: вчера Эдвард ушел с праздника первым, шатаясь от усталости, и сказал, что ляжет спать, – так с чего ему подниматься до рассвета? Но возражать Генри не стал – он запоздало сообразил, что король, видимо, пришел в эту комнату, чтобы побыть в одиночестве.

Они пошли куда-то пустыми, гулкими коридорами и остановились перед дверью, из-за которой раздавались глухие удары. Король повернулся к Генри с таким видом, будто хотел за что-то извиниться.

– У него довольно необычное увлечение, не пугайтесь. Уверен, он будет рад вас видеть.

Генри был в этом совсем не уверен, но король уже постучал в дверь. Удары сразу затихли, но шагов было не слышно, как будто Эдвард решил срочно сделать вид, что спит.

– Открывай, это приказ, – сказал король.

Дверь приоткрылась на ширину ладони.

– Доброе утро, Эдвард! – произнес король таким фальшиво бодрым голосом, что Генри поморщился, как от скрипа ногтей по камню. – Развлеки нашего гостя беседой, будь так добр. Ему наверняка интересно послушать о дворцовых правилах, традициях и подобных интересных вещах. Вы могли бы осваивать небольшую часть этой науки каждый день, если ты не против.

К чему король клонит, было ясно. Видимо, Генри даже за сегодняшний их разговор нарушил кучу правил: не так сел, не так встал и не так пил чай.

– Доброе утро, – натянуто проговорил Эдвард. – Я немного занят.

– Эдвард, я король и твой отец, будь добр слушаться. Ты в истории с Сердцем и короной не слишком-то отличился, так, может быть, хоть сейчас сделаешь что-нибудь полезное?

Дверь распахнулась.

– Чувствуй себя как дома, – сказал Эдвард, глядя на Генри так, будто мысленно желал ему провалиться сквозь землю.

– Вот, другое дело! – улыбнулся король. – А я пойду готовиться к совету, нужно продумать речь.

– Ты созвал королевский совет? – выпалил Эдвард. – Можно мне…

– Нет. Ты еще слишком молод.

– По уставу принц имеет право участвовать в совете с семнадцати лет. Мне восемнадцать.

Король открыл рот, выдумывая подходящий ответ, и наконец сказал:

– Я рассмотрю этот вопрос в следующий раз.

Они смотрели друг на друга, пока Эдвард не опустил глаза.

– Хорошо, отец, – пробормотал он, и король ушел, дружелюбно кивнув Генри на прощание.

– Ого, – присвистнул Генри, заходя в комнату.

По сравнению с ней бледнели самые роскошные дворцовые залы. Все поверхности здесь были выложены плитами золотистого камня разных оттенков, у стены полукругом стояли три дивана, обитых мерцающей тканью, – такие огромные, что на них могли бы расположиться человек по семь.

– Твоя комната, она такая… золотая, – фыркнул Генри.

– Это не моя комната, – утомленно ответил Эдвард. – Она называется, не поверишь, Золотая гостиная.

Генри обошел ее кругом. На стенах были развешаны листы бумаги, пестро разрисованные животными, птицами и людьми, и Генри сразу понял, что предки никакого отношения к этим картинам не имели: нарисовано было хуже некуда. Но самым странным украшением комнаты была сшитая из мешковины и набитая чем-то мягким фигура в человеческий рост. Она покачивалась на веревке, свисающей с крюка на потолке.

Рядом с фигурой валялись меч и ножны. Генри хотел посмотреть их поближе, но Эдвард преградил ему путь.

– Я еще на празднике понял: мой отец решил оставить тебя во дворце, – без выражения проговорил он. – Видимо, к себе в лес ты не рвешься. Ну, еще бы! Зачем тебе твоя простенькая семейка, если можно остаться вот тут? – Он обвел комнату широким жестом. – Но окажи мне услугу: позволь не изображать, что я рад тебя видеть.

– А ты, я смотрю, не рассказал отцу, что спас меня, – огрызнулся Генри. – Иначе он не считал бы тебя таким бесполезным.

– Какой же ты деликатный собеседник, – поморщился Эдвард.

Двигался он как побитый старик. С тех пор как он отдал Генри свои силы, и двух дней не прошло, и Генри изо всех сил постарался не раздражаться.

– Что делаешь? – поинтересовался он, не слишком надеясь на ответ.

– Тренируюсь, – сказал Эдвард. – Вот это чучело – король Освальд. Жаль только, что он не может дать сдачи. Ну ничего, однажды я и до настоящего доберусь.

Генри задумчиво покивал.

– А чья это комната? Тут даже кровати нет, – сказал он, чтобы перевести разговор на что-нибудь другое.

– Гостиная – это просто комната, где семья проводит время вместе. Правда, никто, кроме меня, тут давно уже не бывает, – холодно пояснил Эдвард, и вдруг выражение его лица резко изменилось. – Вероятно, ты можешь мне кое-чем помочь. Ты нашел корону и Сердце, вдруг твоих способностей хватит еще на один предмет? Я буду тебе очень благодарен.

Генри нахмурился, всем своим видом показывая, что если Эдвард задумал сыграть с ним какую-нибудь глупую шутку, он может и разозлиться. Но Эдвард развел руками с такой добродушной улыбкой, что Генри невольно впечатлило его умение врать не только словами, но и лицом.

– Мы с братом постоянно тут играли и рисовали. Бездарные плоды нашего труда ты видишь на стенах, – начал Эдвард. – И я уже тебе рассказывал, что случилось перед тем, как Роберт погиб. Мы собирались идти на пикник, но он где-то спрятал мой игрушечный меч, просто в шутку, а я… Я разозлился, потому и не присмотрел за ним, когда он пошел в ущелья. До этого мы все утро провели в Золотой гостиной, а значит, и меч он спрятал где-то тут. Во дворце полно тайников, мы их все время выискивали, но, видимо, он нашел какую-нибудь секретную нишу в стене, про которую мне не сказал. Я с тех пор все ищу ее, сам не знаю, зачем. – Эдвард медленно выдохнул, и Генри сразу понял, сколько усилий ушло у него на то, чтобы рассказать эту историю таким беззаботным голосом. – Просто хочу, чтобы меч был у меня.

И тут Генри вспомнил свой неприятный, полный животного ужаса сон. В нем он тоже что-то прятал, и даже сейчас, проснувшись, Генри знал: это было что-то по-настоящему страшное. Сон казался таким реальным, будто все это когда-то произошло на самом деле, хотя он не мог вспомнить ничего подобного. По сравнению с этим убийственным страхом история про то, как незнакомый ребенок спрятал игрушку, казалась такой неважной, что Генри вздрогнул, когда Эдвард заговорил снова:

– Ну так что, найдешь тайник, раз уж мы все равно здесь? Если, конечно, для избранного это не слишком мелкая задачка.

Генри очнулся и кивнул. Он хотел сказать Эдварду, что нечего так носиться с прошлым, что оно не изменится, даже если он найдет тот меч, даже если каждый день будет лупить чучело Освальда в комнате, полной воспоминаний, – но не сказал ни слова. Он точно знал, что будущее важнее прошлого, но спор с Эдвардом тут же превратился бы в бессмысленную ссору.

Мест, где можно что-нибудь спрятать, здесь было полно: шкафы вдоль стен, ящики столов, пухлые лепные украшения на стенах, зазоры за мебелью и под диванами. Генри несколько минут бессмысленно бродил по комнате, а потом неподалеку от тряпичного Освальда увидел под шкафом темный контур какого-то предмета.

– Там точно ничего нет, я… – испуганно начал Эдвард, но Генри уже вытянул наружу туго набитую сумку. – Убери обратно. Разве не видно, что на меч вообще не похоже?

Он был прав, но сумка заинтересовала Генри куда больше, чем сто лет назад потерянная игрушка. Ремни не были затянуты, и Генри задумчиво оглядел торчащие наружу края какой-то одежды, свернутое одеяло и горлышко плетеной фляги для воды.

– Ты решил сбежать, – пробормотал Генри. – Просто ждал, когда рассветет. Зачем, кстати?

– Затем, что в шесть часов у Северного хода сменяется охрана, и минут десять его вообще никто не сторожит. Кстати, бывают хоть какие-то дела, в которые ты не лезешь? – сухо спросил Эдвард. – Вежливый человек не стал бы разглядывать чужие вещи. Я любезно и дружелюбно попросил тебя поискать тайник, настолько хорошо замаскированный, что я не смог найти его сам. По-твоему, за десять лет я не посмотрел под шкафами? А теперь, думаю, тебе пора.

Эдвард улыбнулся во весь рот и пинком отправил сумку обратно под шкаф.

Но Генри не собирался отступать.

– Куда ты поедешь? Ты из дворца-то почти не выходил. Даже охотиться не умеешь. Если напорешься на лося или медведя в лесу – что будешь делать?

Фальшивая улыбка тут же исчезла.

– А ты думал, я буду сидеть и смотреть, как все тебя на руках носят?

– Зачем на руках? – не понял Генри. – Я слишком тяжелый.

Эдвард закатил глаза, будто услышал такую глупость, что ему стало плохо.

– Я ее заберу, – сказал Генри, подхватывая сумку. – А ты никуда не поедешь. Здесь безопасно.

– Положи на место, тупица, – внятно проговорил Эдвард. – И только попробуй кому-нибудь рассказать. То, что я не дал тебе сдохнуть, еще не значит, что ты имеешь право лезть ко мне со своими советами.

Генри закинул сумку на плечо. За три недели среди людей он вполне уяснил, что такое благодарность. Эдвард спас его, а значит, нужно не дать ему сделать глупость. Еще минуту Эдвард сверлил его таким злобным взглядом, будто всерьез рассчитывал, что Генри испугается, а потом нехотя сказал:

– Не ты один можешь совершать подвиги. Волшебство проснулось по всему королевству, и оно бывает не только доброе, ясно тебе? До потери Сердца белые рыцари защищали людей от всяких тварей, вот этим я и займусь. Ты меня не сможешь остановить, – важно закончил он, и Генри чуть не рассмеялся.

– Конечно смогу. Лучше не заставляй, а то…

Договорить Генри не успел – Эдвард поднял с ковра меч и приставил его к горлу Генри. Тот вздрогнул. В последнее время он слишком расслабился – раньше никто не смог бы близко подойти к нему с оружием.

Железо едва касалось кожи, и было ясно как день, что Эдвард просто пугает, но у Генри вдруг потемнело в глазах. Едва соображая, что делает, он дернулся в сторону и ударил Эдварда сначала по локтю, а потом кулаком в живот – с такой силой, что тот рухнул назад и выронил меч.

– Ты сделаешь так, как я говорю, – отрезал Генри.

Он едва себя слышал, будто голову изнутри затянуло туманом. Эдвард, кряхтя и кашляя, встал. Он был безоружен, но Генри почувствовал странное, мучительное, будто чужое желание ударить его по лицу, бить его, пока он не признает, что…

«Что ты сильнее, – нараспев протянул голос огня, и у Генри перехватило дыхание. – Только слабак поднимает оружие, если не готов пустить его в ход. Покажи ему. Пусть увидит, кто ты такой».

Оцепенев от страха, Генри мысленно умолял Эдварда проваливать как можно скорее, но тот его послание явно не услышал.

– Думаешь, напугал? – звенящим голосом спросил Эдвард, поднимая меч.

В следующую секунду Генри сбил его с ног, перехватил меч и надавил лезвием ему на горло. Генри хотелось кричать, но собственное лицо не слушалось, застыло, будто онемели все мышцы. «Убей», – шептал голос. Слово пульсировало в голове, и Генри казалось, что сам он исчезает, проваливается в теплое беспамятство. В глазах Эдварда был настоящий, чистый страх, и это было так хорошо, так приятно, вот как люди должны смотреть на…

Генри замычал и из последних сил отшатнулся. Его трясло, как от холода. «Вот теперь точно напугал», – отстраненно подумал он, и на этот раз мысль была его собственная. Эдвард, прижимая руку к шее, отполз назад. На горле у него краснела узкая полоса, но крови не было. Похоже, меч, предназначенный для борьбы с тряпичным чучелом, был совершенно тупой – только это их и спасло.

– Прости, – выдавил Генри. Он с трудом вспомнил слово, которое надо говорить в таких случаях. – Прости, я не хотел.

Он думал, что Эдвард, как обычно, скажет в ответ что-нибудь высокомерное, но тот смотрел на него так, будто видел в первый раз. Как на дикого зверя, который того и гляди укусит. От страха его лицо разом перестало казаться взрослым.

Меч со звоном выпал из руки Генри, и этот звук словно привел Эдварда в чувство: он нетвердо встал и попятился к двери.

– Иди к себе, – глухо сказал Генри. – Никакого побега не будет.

Не поворачиваясь к Генри спиной и держа на виду руки, Эдвард добрел до двери и скрылся в коридоре. Генри подождал, когда стихнут его шаги, и вытянулся на полу, закрыв лицо ладонями. Тис однажды сказал ему: «Внутри разрушителя, пока он растет, дар огня хранится как в стеклянном сосуде: обладатель дара чувствует только его отголоски. Но если он тронет человека, сосуд разобьется, и его нельзя собрать назад».

Сивард спас его, отдав часть своих сил, но Генри после этого трижды использовал дар и стал тем же, кем был до встречи с Сивардом, – разрушителем, вошедшим в полную силу. И если бы меч Эдварда был заточен…

Генри сипло втянул воздух и отнял руки от лица. Отец учил его, что предаваться отчаянию глупо, надо просто решать проблемы одну за другой. Судя по всему, когда Генри злится или напуган, огню легче захватить над ним власть. А значит, надо быть спокойным, ни во что не ввязываться и не давать огню повода проснуться. И еще держаться подальше от Эдварда – тот, как никто другой, способен довести его до бешенства.

Генри заставил себя встать и подошел к распахнутому окну. Ему хотелось на воздух, но идти ко входу во дворец было слишком долго, поэтому он перелез через подоконник и спустился по стене, цепляясь за лепные украшения.

Он бессмысленно побродил по саду, глубоко вдыхая влажный, пахнущий весной воздух, а потом забрался на башню крепостной стены, где они с Эдвардом сидели накануне, – оттуда весь город было видно, – и стал смотреть, как предрассветная серость над городом медленно наполняется светом, как солнце поднимается из-за далеких гор. Хватит с него приключений и опасностей, пора учиться быть обычным парнем, который знает человеческие правила, понимает людей и умеет добывать еду не только охотой. Вдруг однажды огонь внутри просто возьмет и сдохнет со скуки?

На площади под стеной стали появляться торговцы овощами и хлебом. Новых прилавков еще не построили, так что они раскладывали свои товары прямо на земле, на кусках ткани. Покупателей было мало, но все равно торговцы весело перекрикивались – кажется, они вспоминали вчерашний праздник, и от этих радостных звуков Генри вдруг стало легче. Ему разрешили остаться во дворце, вот что главное. Он сумеет держать себя в руках, и такое, как с Эдвардом, больше не повторится. Теперь это его город, его дом. Теперь все будет хорошо.

И тут Генри увидел прохожего, который двигался быстрее других.

Глава 2

Белый рыцарь

Какой-то парнишка бежал, спотыкаясь, через рыночную площадь к открытым воротам дворца, и скоро до Генри донеслись его сбивчивые крики и ворчание стражников. Голос у парня был плачущий, детский, и от него у Генри напряглись все мышцы, как от предчувствия беды. Несколько минут он прислушивался к разговору, потом обреченно спустился в сад и зашагал к воротам.

При виде Генри и стражники, и парень замолчали.

– В твоей деревне произошло что-то плохое, ты хочешь рассказать об этом королю, но тебя не пропускают, так? – уточнил Генри, и парень затравленно кивнул. – Идем, отведу тебя.

Стражники открыли было рты, чтобы возразить, но тут же закрыли их и посторонились. Кажется, за спасение дворца они готовы были простить ему что угодно, – и Генри на секунду стало приятно, что они его не боятся.

– Спасибо, господин, – пробормотал парень, когда они вошли в сад.

Что в подобных случаях говорить, Генри не знал, так что по дворцовой лестнице они поднялись молча. Стража у дверей пропустила их без вопросов, и восхищение на лице парня засияло с удвоенной силой.

У дворца была особенность, которая сейчас очень пригодилась: достаточно подумать, куда или к кому хочешь попасть, и перепутанные коридоры сами выводят тебя в нужное место. К королю, например. Смутное ощущение верной дороги, которое охватывало Генри при выборе каждого поворота, довело его до незнакомой двери, из-за которой раздавались приглушенные голоса. Перед дверью стояла очередная пара стражников в золотых куртках. При виде Генри они расплылись в улыбках, и он вспомнил, что вчера они с ним даже знакомились и жали ему руку. Впрочем, в ворохе имен, которые ему называли за последние дни, эти два потерялись напрочь.

– Э… привет, – бодро сказал Генри, надеясь, что у людей не принято проверять, насколько хорошо ты запомнил, как их зовут. – Мы к королю.

При виде парнишки дружелюбие стражников сразу растаяло.

– Это кто? – строго спросил один из них, оглядывая драную, задубевшую от пота и грязи одежду гостя, на которую Генри и внимания не обратил, – с парнем что-то случилось, он долго бежал, как еще он должен выглядеть?

– Я Петер, – тихо сказал тот, держась у Генри за спиной.

– А тут заседание королевского совета, – важно сказал второй стражник.

Но отступать Генри никогда не умел.

– Мы быстро, – бросил он и потащил Петера вперед.

Стражники тут же сомкнулись плечами, и Генри вздохнул. Он знал, что злиться нельзя, – но кто сказал, что нельзя притвориться? Отец ему говорил: «Покажи зверю, что не боишься, и он не тронет». Правда, отец оказался главным злодеем королевства, но его советы не стали от этого бесполезными. Генри изобразил угрожающую мину, и стражники тут же попятились. Видимо, вспомнили, какой у Генри дар.

Ему вдруг стало противно, что он снова решает проблемы силой, – но тут Генри почувствовал, как дрожит Петер, и его сразу отпустило. Парню нужна помощь, и он ее получит. Генри слишком хорошо знал, каково это, когда ты устал, напуган и совсем один.

Он толкнул двери – и остановился. Королевский совет он представлял себе как сонную компанию из пары-тройки старичков, которые дают королю какие-то советы. Но в зале, куда он попал, собралось человек тридцать: придворные (почему-то одни мужчины, а также Эмма, пышная и злобная мать Агаты), посланники (человек десять, считая Олдуса, который черкал что-то на листе бумаги), Уилфред (в наряде таких цветов, что радужный дрозд-разбудильник позавидовал бы) и, ясное дело, сам король. За спиной у Генри Петер издал какой-то потрясенный звук – видимо, от обилия пышно одетых людей он растерял остатки решимости. Дней десять назад Генри чувствовал себя точно так же, но после всех приключений обитатели дворца уже не казались ему особенно впечатляющими.

– Доброе утро, – начал Генри, гордясь тем, что наконец запомнил, с чего положено начинать разговор. – Вот у этого парня большая проблема. Он вам сейчас все расскажет.

Генри нашел взглядом два свободных места, рухнул на одно и усадил Петера на второе. Тот окончательно побледнел, и Генри подумал: он же, скорее всего, давным-давно не ел. Напротив короля стояла полная миска орехов, а он, наверное, был не голоден, раз еда осталась нетронутой. Генри подошел, взял миску и протянул Петеру, который уставился на нее с таким ужасом, что Генри забрал ее себе и, не удержавшись, бросил горсть орехов в рот.

Король вдруг засмеялся, – смех был мягкий, необидный, и Генри вопросительно поднял брови.

– Друг мой, – с чувством сказал король, – я уже рассказал придворным, что вы останетесь с нами сколько захотите, и, поверьте, все очень рады, но над манерами вам придется немного поработать.

Генри перестал жевать. Кажется, он опять что-то не так сделал, но разбираться с этим было некогда. Он с усилием проглотил орехи и толкнул Петера в бок.

– Что ты там говорил охране про кур?

Петер бессмысленно смотрел на него, люди за столом нетерпеливо переглядывались, и Генри, жалея, что не умеет уговаривать, тихо сказал:

– Рассказывай, или они тебя выгонят.

Подействовало. Петер встал и, глядя себе под ноги, еле слышно заговорил:

– В нашей деревне кто-то за одну ночь всех кур задрал. От них только кости да перья остались, а звериные следы вели в Злобные скалы. Мы все взяли оружие и по следу пошли, думали, волк. И тут голос с нами заговорил. Сказал, чтобы мы привели белого рыцаря, как в старые времена, и обещание дал, что перебьет весь скот в окрестностях, если рыцарь не явится. А вот если рыцарь придет и одолеет его в честном споре, зверь отдаст храбрецу свое единственное сокровище. Оно ему досталось еще до того, как Сердце потеряли.

Генри огляделся. Вся эта история казалась ему какой-то глупой шуткой, но никто не смеялся – все слушали развесив уши.

– Сокровище он цветком памяти назвал, мы так и не поняли, что это. А еще объяснил, как до королевского дворца добраться. Сказал, что в наших Злобных скалах находится одно из пяти мест в королевстве, откуда можно выйти куда угодно. Сказал, это называется…

– Кротовый ход, – пробормотал король, и Петер удивленно поднял на него глаза.

– Да, а вы откуда знаете?

– Читал, – нетерпеливо ответил король. – Вот теперь я понял, где ваша деревня. На картах, правда, эти скалы называются Разноцветными, а не Злобными, но кротовый ход там действительно есть. Продолжайте, молодой человек.

– Я вызвался весть донести, и зверь рассказал мне, как найти кротовый ход. Это просто разлом в скале – нужно зайти в него и идти вперед, назвав место, куда хочешь попасть. Да только я со страху сказал не «дворец», а «столица», и вышел на какой-то поляне, вокруг деревья, а впереди дома виднеются. Уже вечерело, и никто мне двери не открыл, не подсказал, куда я попал. Я от усталости на чьем-то пороге заснул, а на рассвете хозяева вышли и прогнали. Пока я дворец нашел, солнце уже вовсю светило.

– А как выглядел этот говорящий зверь? – с любопытством спросил король.

Петер, тяжело дыша, затряс головой.

– Мы не видели. Он прятался.

– Как-то это подозрительно, – не выдержал Генри. – Какая-то тварь послала тебя сюда, чтобы ты привел того, кто сможет ее победить.

Все глянули на него так, будто не понимали, в чем тут неувязка, и Генри объяснил:

– Если бы я хотел убивать кур, я бы просто их убивал и не стал бы звать того, кто убьет меня. Это глупо.

– Он что, совсем дикарь? Сказок не читал? – громким шепотом спросил один старый придворный у другого, и тот в ответ важно кивнул.

– До потери Сердца не все волшебство было добрым, Генри, – укоризненно глядя на них, пояснил король. – Иногда наша земля порождала существ или силы, которые уничтожали посевы, до полусмерти пугали тех, кто забредал в лес, играли над людьми всякие злые шутки и так далее. Но даже самое глупое из подобных существ знало правило: если придет белый рыцарь и бросит ему вызов, оно обязано его принять. Некоторые существа даже сами вызывали рыцарей на бой, спор, игру в загадки или что-то подобное. А дальше все просто: рыцарь побеждает – существо слабеет, проигрывает – становится сильнее.

– Простите, что перебью, ваше величество, – сказал Уилфред, – но, как я понял из рассказов господина Прайда, Генри уже слышал про игру в шахматы – ее еще называли «игрой мудрецов». Предки выдумали ее, основываясь на законах волшебных приключений. Король в этой игре слаб, сам почти ничего не может, – еще раз простите, ваше величество, – и с врагами за него сражаются другие фигуры.

– Ферзь, – тоном знатока изрек Генри.

Наличие ферзя, который бывает черным или белым, было единственным, что он знал об этой игре, но Уилфред улыбнулся так гордо, будто Генри на его глазах с сотни шагов застрелил медведя.

– Именно. Ферзь – самая сильная фигура, его работа – защищать короля. Самая слабая – пешка, их много, и они олицетворяют собой простых мастеров. А следующий по силе от пешки – рыцарь, защитник людей. Его изображают в виде человека на коне.

Генри глубокомысленно кивнул, делая вид, что теперь-то ему все ясно. Петер, усевшийся обратно на стул, кажется, не слушал, – просто жался к Генри, едва не спихивая его с места.

– Иногда молодые люди, мечтавшие о приключениях, становились бродячими всадниками, так называемыми белыми рыцарями, – продолжал Уилфред.

– В основном это были бездельники, которые не хотели развивать свой дар, а предпочитали мотаться по королевству на коне, побеждая то ожившие арбузы, кусавшие за пятки всех, кто приходил снимать урожай, то гигантских жаб, которые своими песнями не давали спать целым деревням, – подхватил Олдус Прайд. – Подвиги такого рыцаря продолжались до тех пор, пока родители не догоняли его и не давали, извините за грубое слово, пинка.

– За что? – не понял Генри.

– За то, что без спросу увел из дома коня, – веско ответил Олдус. – Впрочем, многие и сами возвращались недели через две, когда надоедало спать под открытым небом и жить впроголодь.

– Но некоторые стали героями, и о них сложили легенды, – добавил король. – Их все знали и везде ждали, потому что они никогда не нарушали первое правило кодекса рыцарей: помогать всем, кому нужна помощь.

– И второе правило: с уважением относиться к каждому, кого встретишь, будь то человек или существо, – вставил Уилфред.

– И третье правило: решать проблемы силой, только если не получилось решить их добром, – прошамкал какой-то старый придворный.

– Когда белый рыцарь входил в деревню, его просили рассудить давние споры и помочь с разными делами, ведь кто много путешествует, обретает мудрость, – быстро сказал Уилфред, опасаясь, что его опять перебьют. – А уж если где-то объявлялось злое волшебство, по окрестным деревням бросали клич, узнавали, где хоть одного из рыцарей видели в последний раз, и обращались к нему за помощью. Рыцарь приезжал, бросал существу вызов и…

– Убивал его? – спросил Генри.

– Только в крайнем случае. Обычно договаривался, пользуясь смекалкой, знаниями и хитростью.

– А еще хорошими манерами и умением вести беседу, – прибавил Олдус.

– Но это, конечно, не касается тех случаев, когда речь шла о лютых тварях.

Петер рядом с Генри вздрогнул так, что зубы клацнули.

– Раз в пару сотен лет рождались твари, которые хотели одного: убивать, – пояснил Олдус. – С ними нельзя вести беседы, нельзя слушать их ложь, они хотят только крови. Каждый раз твари были разные: ящер, алый волк, злобный паураг и прочие. И несладко приходилось белому рыцарю, который оказывался поблизости. Часто лютая тварь убивала его в битве – а как вы помните, Генри, от этого она становилась куда сильнее. Иногда тварь успевала уничтожить половину рыцарей королевства и кучу мирных жителей, прежде чем невероятными усилиями и с огромными потерями удавалось ее остановить. В более поздние века рыцарь, услышав о такой твари, собирал других рыцарей по всему королевству, и вызов они бросали все вместе – так было больше шансов выжить.

– Хорошо, что это пробудившееся существо вроде довольно безобидное, – бодро сказал король. – Никто ведь не погиб, кроме кур, верно?

Петер лихорадочно закивал. У Генри появилось ощущение, что все, кроме бедняги Петера, скорее воодушевлены, чем опечалены. Король, кажется, тоже это понял, и прибавил:

– Не подумайте, что мы не сочувствуем напасти, постигшей деревню молодого человека. Но ведь триста лет все волшебное, что есть в королевстве, было погружено в сон, а теперь проснулось. И если проснулись злые силы, значит, проснулись и добрые, понимаете? И теперь…

– А можно ближе к делу? – перебил Генри. – Где искать этого белого рыцаря?

Все посмотрели на Генри как на болвана.

– Но у нас их пока нет, – развел руками король. – Новый мир еще совсем юн: Сердце вернули меньше двух недель назад, и двух дней не прошло с тех пор, как вы нашли корону. Прямо перед вашим приходом мы обсуждали, как оповестить все королевство о том, что дары вернулись. Белые рыцари – герои сказок. Последние триста лет никто не жалует путешествия. Все, кроме посланников, сидят по домам. А бросить вызов злому поедателю кур сможет только человек, уже опытный в подвигах.

До Генри медленно начало доходить, к чему они клонят.

– Я никуда не поеду! – выпалил он.

– Вы наследник Сиварда, – мягко сказал король, будто даже не видел, о чем тут спорить. – Вы трижды сделали невозможное: нашли Сердце и корону, спасли дворец от духов вражды. Думаю, вам получаса хватит на то, чтобы одолеть зверя, напугавшего всю деревню, и…

– А посланники на что? – опять перебил Генри. – Они ездят повсюду, так почему их не отправить?

Все десять посланников в зеленых мундирах начали сползать по стульям вниз, будто всерьез надеялись, что их не заметят. Головы их разом повернулись в сторону Олдуса, который, пусть и пренебрегал своими обязанностями с тех пор, как обрел дар сочинительства, все еще оставался их капитаном.

– Ваше величество, нас учат находить ценности, а не побеждать волшебных существ, – смиренно проговорил Олдус. – И я вынужден признать: от всего нашего отряда в истории с Сердцем было больше шума, чем толка. К тому же я еще не закончил свое «Сочинение о поисках короны по рассказам очевидцев». Поезжайте, Генри. Когда вернетесь и расскажете о своих приключениях, у моего труда появится третья часть. – Он ласково похлопал по стопке бумаги, лежавшей перед ним. – Кстати, многие существа в сказках носились с каким-нибудь волшебным предметом как с писаной торбой и называли его своим сокровищем. Нам повезло: цветок памяти – это ценнейшая, легендарная вещь, хотя не думаю, что он пригодится такому юному созданию, как вы.

– И зачем он нужен? – пробормотал Генри.

– Он помогает вспомнить забытое. Его использовали для лечения людей, у которых ослабла память.

Генри замер. Он снова вспомнил свой сон про руки, покрытые землей. Что, если это было на самом деле, просто он все забыл? Он помнил себя уже смышленым, умеющим бегать и говорить, – но, насмотревшись в последние недели на человеческих детей, он вдруг понял, что они не всегда такие. Они бывают маленькими и смешными, часто плачут и не стоят на ногах, матери носят их, прижимая к себе, и каждую секунду за ними присматривают. Он порылся в памяти, но ничего похожего не нашел. Только отец, лес и охота.

А что, если с помощью цветка он сможет вспомнить свою мать? Генри сжал кулаки так, что сквозь перчатки почувствовал, как ногти впились в ладони. Никакие воспоминания не стоят такого риска. Король ведь не знает, насколько был прав, когда думал, что Генри опасен: зло внутри него снова проснулось, а дар огня – это не просто необходимость носить перчатки, это гораздо, гораздо хуже. Вот что надо им сказать: «Я не могу идти неизвестно куда и драться неизвестно с кем, потому что, если я разозлюсь или что-то меня напугает, я опомниться не успею, как эта дрянь в моей голове заставит меня сделать что-нибудь ужасное». И даже не сказав вслух ни слова, Генри понял, что увидит на лицах всех в зале. Страх. Отвращение. Все, что он видел сотни раз.

Король внезапно поднялся со своего места, подошел к нему и взял за плечи.

– Простите, что не дали вам отдохнуть, – тихо сказал он, и Генри почувствовал странное желание привалиться головой к его груди, чтобы король обнял его, как люди обнимают детей. – Но вы пока наш единственный защитник. Я уверен, что поездка будет несложной.

Он улыбнулся, и от этой извиняющейся, доброй улыбки у Генри заныло что-то внутри. Король поймет, если во всем признаться, и не заставит его ехать. Генри уже открыл рот, чтобы рассказать про дар, про голос, про весь этот кромешный ужас, – но вдруг услышал тихий, резкий вздох. И раздался он совсем не за столом.

Генри бесшумно выпрямился и отодвинул короля в сторону. Что, если Освальд и Джоанна не смирились с поражением? Что, если явились сами или прислали кого-то подслушивать? Генри глубоко задышал, успокаиваясь, не позволяя ярости захватить его.

– Дикарь – он дикарь и есть, – громко прошептал все тот же старый придворный на ухо своему глуховатому соседу.

Дальше Генри слушать не стал – он скользнул к окну, вслепую ударил кулаком в штору и дернул на себя того, кто скрывался за ней. Вместе со шторой.

Над куском ткани, рухнувшим на пол, взлетело такое облако пыли, что Генри чихнул. Он всем весом прижимал к полу врага, но тот притих, будто и не собирался вылезать, и Генри сам стащил с него ткань.

Эдвард сипло вдохнул и закашлялся, глядя на Генри так, словно не мог решить, отпрянуть от страха или дать ему кулаком в лицо. Больше всего Генри поразило то, что Эдвард до этого сидел настолько тихо, что даже он со своим слухом охотника не заметил его присутствия.

Король, казалось, ничуть не удивился и только покачал головой. Эдвард, не глядя на него, поднялся и пригладил волосы, будто что-то еще могло спасти его прическу.

– Прошу прощения, – церемонно сказал он и направился к двери, но на полпути развернулся и пошел обратно.

– Даже не думай, – уронил король, но Эдвард уже дошел до него и брякнулся на одно колено, как делал каждый раз, когда хотел заговорить с отцом, хотя зачем – Генри до сих пор не мог понять.

– Отец, прошу, разреши мне исполнить это поручение! Я знаю кодекс белых рыцарей наизусть и подхожу по всем пунктам, в отличие от… от нашего гостя. Я принесу тебе голову чудовища, и ты увидишь…

– Голову-то зачем? Ее же тащить тяжело, и по дороге испортится, – вставил Генри, и Эдвард подавился воздухом – или, возможно, пылью, которая еще не осела и по-прежнему сияла в лучах света.

– Иди в свою комнату, – сказал король, и Генри дорого бы дал за то, чтобы этот приказ относился к нему.

Эдвард, впрочем, своего счастья не оценил: он обиженно поклонился и ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Взгляды, которыми проводили его все, кроме короля, ясно говорили о том, что большой любовью у придворных принц не пользуется.

– Я не могу его отправить, – проговорил король, глядя на закрывшуюся дверь. – Он наследник трона и единственное, что осталось от моей семьи. Прошу вас, Генри, отправляйтесь в путь, и тогда он хотя бы выбросит эту идею из головы.

Сейчас король выглядел старше, более усталым и строгим, и Генри с каким-то странным, тянущим чувством понял: видимо, люди, в отличие от зверей, любят своих детей, даже когда те уже выросли. А король тем временем вернулся на свое место, и момент, чтобы рассказать про дар, был упущен. Генри бессмысленно замер у окна, рядом с грудой пыльной ткани, и тут раздался голос Эммы:

– Ваше величество, я ведь теперь глава придворных. Разрешите мне кое-что сказать нашему герою. Уверена, я смогу уговорить его исполнить свой долг.

Она встала и направилась к Генри, шурша складками платья, на которое ткани, кажется, пошло не меньше, чем на штору. Остановившись рядом с Генри, она еле слышно, с улыбкой заговорила:

– Думаешь, ты кому-то здесь нравишься? Ты нужен, только пока делаешь то, чего ждут от наследника Сиварда. Без этого ты просто невоспитанный грязный простолюдин с мерзким даром, от которого нормальным людям надо держаться подальше. Никто про это не забыл, и король тем более. Я знала его еще до болезни, а ты нет. Поверь, он прекрасно умеет добиваться своего красивыми словами. Он разрешил тебе остаться, потому что ты полезен. Но если перестанешь делать то, что велят, тебя вышвырнут. Ты ведь не хочешь всех разочаровать?

Она шептала ему на ухо, стоя так близко, что Генри чувствовал сладкий цветочный запах ее одежды, ее дыхание на своей щеке, но не сдвинулся с места. Отец ведь говорил ему, что люди те еще лицемеры. Эмма права, а он, как идиот, поверил, будто ему разрешат остаться здесь навсегда просто за старые заслуги. На секунду Генри мучительно захотелось сбежать отсюда как можно дальше и не возвращаться – а потом он вспомнил, что идти ему некуда, и будто со стороны услышал свой голос:

– Я все сделаю. Но цветок памяти заберу себе.

По залу прокатился вздох облегчения.

– Генри, я знал, что вы не подведете! Эмма, вы мастер убеждения! – воскликнул король.

– Благодарю, ваше величество, – церемонно поклонилась она и села на свое место.

Следующую четверть часа Генри запомнил плохо: ему показывали на карте, висящей на стене, куда надо ехать, наперебой давали какие-то наставления. Он кивал, делая вид, что слушает, пока в голову ему не пришла мысль, от которой стало немного лучше: хорошо, что есть те, на кого он всегда может положиться.

– Я могу взять с собой помощников? – спросил Генри.

– Конечно! Выбирайте, кого хотите, – разрешил король, и Генри повернулся к Олдусу Прайду.

– Вы храбрый. И из лука стрелять умеете, – сказал он, но Олдус виновато развел руками:

– Жена меня убьет, если я скажу, что опять уезжаю. Вы простите меня, я от всей души желаю вам удачи, но поехать не могу.

Генри кивнул и вышел из зала. Ничего, он и без Олдуса соберет отличную команду.

Агату он нашел в столовой – она чинила очередные светильники.

– Я еду в поход, хочешь со мной? – спросил он, решив не растягивать разговор вежливой бессмыслицей.

Она торопливо вытащила из сумки, лежавшей на полу, уголь и лист бумаги и нацарапала: «Генри, прости, хочу починить все светильники во дворце, не могу отвлекаться. Отец бы мной гордился».

Последнее слово она вывела такими огромными буквами, что оно заняло весь остаток листа.

– Ладно, тогда увидимся позже, – кивнул Генри, изо всех сил делая вид, что ему все равно.

Но Агата уже не слушала: кажется, мастера вместе с даром обретали способность немедленно забывать обо всем, что не относится к их делу.

* * *

Сван налетел на Генри сам: он мчался ему навстречу, вцепившись обеими руками в лямки заплечного мешка.

– Генри, ты тут! У меня отличная идея! – завопил он так, словно Генри был за три комнаты от него. – Я решил вернуться домой, поехали вместе? Будем на попутных телегах добираться! Тут, конечно, богато, но дома-то всегда лучше. Я вот что подумал: Хью наверняка и без нашей помощи от Освальда сбежал, он ведь умный! Думаю, он уже домой пошел, а значит, и нам туда. Заберем моего папашу с постоялого двора, где он отсиживается, и твоего папашу тоже найдем, он же где-то там остался, верно? Ну да, нас всех из Хейверхилла выгнали, а теперь обратно примут, когда мы расскажем, какой ты знаменитый стал и как я тебе помог Сердце вернуть. Никто больше не будет на тебя охотиться, вы с отцом и в деревню можете переселиться! А Хью сам вернется, я точно знаю. Он же мой брат, а братья всегда возвращаются, даже если потерялись.

Генри покачал головой. Ему так захотелось в свою хижину в горах, что дыхание перехватило, – но он знал, что это место перестало быть его домом, когда он узнал настоящее имя своего отца.

– Слушай, мне сейчас нужно в поход. Поедешь со мной? Будет весело, – соврал Генри.

– Я тут понял, что приключения – это не мое, – важно сказал Сван, глядя на него своими темными, как у оленя, глазами. – Но ты и без меня как-нибудь справишься, да? Ты же герой! А как закончишь – приезжай к нам, я буду ждать. Пока, Генри. – Сван обнял его так, что кости захрустели, и помчался назад.

Генри долго стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а потом отправился на кухню. Он знал: тот, кто его не подведет, наверняка отыщется именно там.

* * *

Джетт, который за один день успел подружиться со всеми слугами во дворце, увязывал провизию в здоровенный мешок, одновременно смеясь до упаду над чьей-то шуткой. Вокруг было шумно, люди с посудой, тряпками и дровами сновали туда-сюда, и Генри остановился в дверях, чтобы не сбить никого с ног.

– А все-таки неплохо, что ты нашел Сердце! Люди как-то сразу подобрели, – сказал Джетт, кое-как впихнув в переполненный мешок еще несколько яблок, и с улыбкой развернулся к Генри: – Вот, уже собрался. Я на празднике встретил парня, который сегодня едет в сторону моей деревни. Он согласился меня подбросить. А ты чего такой мрачный? Ну, то есть, я хотел сказать: еще более мрачный, чем обычно.

– Ты ведь много путешествовал по королевству, так? – начал Генри.

– Все обычно называли это «бродяжничал», но спасибо на добром слове.

– Я должен кое-куда поехать. И мне пригодится помощь.

Искреннее сожаление, которое вспыхнуло на лице Джетта, сказало Генри все до того, как тот успел открыть рот.

– Ты извини, брат, но вот тут – мое сокровище, и я должен наконец-то его довезти. – Он хлопнул себя по тяжело звякнувшему карману, и Генри вспомнил: ну конечно, те самые деньги, за которые Джетт продал его Освальду. – Мне нужно домой. Прости меня, ладно? Я ведь не слепой, вижу, что тебе правда нужна помощь. Но семья есть семья, понимаешь?

– Ага. Ладно, ты… Ну, в общем, собирайся.

И Генри выскользнул из кухни, пока Джетт не успел ничего сказать. Он ненавидел прощания.

Олдус предложил Генри зайти за вещами, но тот только рукой махнул. Единственным его имуществом была книга сказок Тиса, а ее брать с собой было уж точно незачем.

– Хорошо, что мы в королевском дворце, где ни в чем нет недостатка, – сказал Олдус, хлопнув Генри по плечу. – Уилфред уже собрал для вас сумки и велел навьючить их на коня.

– На коня? – переспросил Генри.

Почему-то он думал, что ему дадут большую удобную телегу, вроде тех, какие он видел у людей.

– Конечно! Вы что, все прослушали? Это довольно далеко, а зверь сказал, что рыцарь должен явиться не позже, чем на закате третьего дня, иначе он начнет убивать скот. Кротовые ходы в сказках действуют только в одну сторону, и вряд ли они стали работать иначе. Вы же умеете ездить верхом? – спохватился Олдус, и по его голосу Генри сразу понял: героям положено уметь.

– Вроде да, – уклончиво ответил Генри, решив не уточнять, что делал это один раз.

– Отлично! Уилфред сказал, в королевской конюшне есть очень быстрый конь, которого никто из придворных никогда не берет для тренировок, он совершенно свободен.

Потом Генри думал, что эти слова должны были его насторожить, но в тот момент он был слишком занят грустными мыслями о том, что друзья с ним не поедут, и просто кивнул.

– Зовут Снежок, – жизнерадостно прибавил Олдус. – Из-за цвета. Будете как истинный белый рыцарь на белом коне! Ну, пойдемте, все уже собрались на церемонию торжественного прощания.

Прозвучало это как-то зловеще, но Генри без возражений поплелся за Олдусом через сад.

* * *

Конюшня оказалась длинным, потемневшим от времени сараем в глубине королевского сада. «Что ж я творю», – безнадежно думал Генри, стараясь идти как можно медленнее. Если при любой угрозе он начнет на кого-нибудь бросаться… Оставалось только надеяться, что поход будет совсем не опасным, зверь – не страшным, а одолеть его получится, не потеряв спокойствия и невозмутимости. Если нет – дела будут очень, очень плохи.

Генри оглядел всех, кто выстроился перед конюшней: те же десять мужчин-придворных, Эмма, Уилфред и король. Настроение у них явно улучшилось: то ли они были рады, что Генри наконец уедет, то ли наслаждались возможностью поучаствовать хоть в какой-нибудь церемонии. Правда, торжественность момента несколько портило бешеное конское ржание, раздававшееся из конюшни. Генри нахмурился. Такие звуки способно издавать только животное, готовое затоптать любого, кто подойдет близко.

– А вот и наш герой, – сказал король так громко, будто надеялся заглушить коня. – Никакой особой церемонии посвящения в белые рыцари, к сожалению, нет – рыцарем мог стать любой, кто хотел, – но мне пришла в голову неплохая мысль. Когда-то в любой семье меч дарили мальчику на совершеннолетие. А я решил, что для вашего похода сам подарю вам меч из дворцовых запасов!

Из-за его спины вышел дворцовый стражник, неся на вытянутых руках меч в ножнах, прилаженных к кожаному поясу. Он передал его королю, а король все так же бережно протянул меч Генри.

Тот замешкался. Таскать за собой такое неудобное оружие, пожалуй, еще хуже, чем ехать верхом.

– А можно мне лучше нож, лук и колчан стрел? – спросил он.

Придворные подавились воздухом, Уилфред прижал ладонь к лицу, а Олдус пихнул Генри локтем в бок.

– Это огромная честь, – прошептал он. – Встаньте на одно колено, возьмите меч, коснитесь губами ножен, а потом руки короля.

– Не буду, – упрямо выдохнул Генри.

Он и так согласился ехать, не будет он таскать за собой огромный кусок железа, да еще ради этого унижаться.

Генри уже готов был сказать это вслух, но тут Олдус просто поклонился королю, взял пояс с мечом и надел его на Генри. Тот от тяжести едва не сел, но не успел даже возразить – Олдус хлопнул его по плечу и с широкой улыбкой сказал:

– Ваш конь уже оседлан и навьючен. Глядите, какой красавец!

Двое слуг в темной одежде вывели из конюшни здоровенного брыкающегося коня. Они держали его за поводья, но он так мотал головой, что едва не отрывал бедолаг от земли. Конь был совершенно белый, и его темные, дикие, налитые кровью глаза смотрелись особенно впечатляюще. Единственный конь, на котором Генри довелось ездить, был смирной крестьянской лошадкой, которая дала сесть на себя верхом без малейших возражений, но этот…

– Зато мы выделили вам самое удобное седло, – успокаивающе сказал Уилфред, держась от коня как можно дальше. – Характер у Снежка непростой, но какая скорость! На другом коне вы за три дня не доберетесь.

– А ты на чем поедешь? – спросил Генри у Петера, чтобы оттянуть момент знакомства со Снежком.

– Я не поеду, господин, – еле слышно сказал тот. – Вам придется скакать день и ночь, чтобы успеть: дороги вокруг нашей деревни совсем плохие, да и в других местах наверняка тоже. Я своим ходом буду добираться.

Он трясся, как от лихорадки, и Генри покачал головой.

– Не надо тебе никуда ехать. Останешься здесь, пока я не вернусь и не скажу, что все в порядке. О тебе позаботятся и хорошо накормят.

На лице Эммы тут же отразилось все, что она думает о еще одном грязном простолюдине, который будет мозолить ей глаза, и Генри мрачно улыбнулся, когда король сказал:

– Ни о чем не волнуйтесь, Генри. Мы примем юношу как гостя.

Петер вдруг заплакал, тихо и безнадежно, – а потом резко перестал, вытер глаза и, глядя на Генри, сдавленно спросил:

– Господин, вы не знаете, что такое «скрипач»? Это как «предатель»?

Все недоуменно переглянулись – кажется, такого слова никто не знал, – а Генри вдруг кое-что вспомнил.

– В Башне мастеров я видел на каком-то предмете слово «скрипка». Когда Петер отдохнет, отведите его туда, пусть глянет – вдруг поймет, как с ней управляться?

Тут у Генри над ухом раздалось такое дикое ржание, что он чуть не втянул голову в плечи. Снежок, выпучив свои безумные глаза, смотрел на него сверху вниз, по-прежнему пытаясь вырваться из рук своих поводырей.

– А у вас есть какая-нибудь лестница? – пробормотал Генри, отступая назад.

– Лестница? – растерялся Уилфред.

– Ну да. Когда я в прошлый раз садился на такого зверя, я забрался на большой валун и оттуда влез ему на спину, но по лестнице, наверное, еще удобнее.

Все переглянулись.

– Надо просто вставить ногу в стремя, ухватиться за седло, подтянуться и перекинуть вторую ногу, – сказал Олдус; кажется, он понял, что всадник из Генри так себе.

– Может, покажете? – спросил Генри, но Олдус, покосившись на Снежка, покачал головой.

Генри вздохнул. Отец часто ему говорил: если надо сделать что-то неприятное, просто делай и не думай. Он постарался не смотреть на дергающуюся из стороны в сторону морду с оскаленными зубами, ухватился за седло и попытался взобраться, но ручка меча неудобно вдавилась в живот, зверь всем телом рванулся влево, и Генри, потеряв равновесие, упал назад. Вторая попытка закончилась тем, что Генри повис на седле, как мешок, недоумевая, зачем люди добровольно подвергают себя таким мучениям. С третьей попытки он кое-как сел на коня и вдел ноги в стремена, но тут слуги посчитали, что дело сделано, и выпустили поводья. Снежок встал на дыбы, меч потянул Генри набок, он потерял равновесие и скатился на землю, больно ударившись о ножны. Старые придворные попытались замаскировать смех под приступ кашля.

– Может, мне себя веревкой к нему привязать? – спросил Генри, но все, видимо, решили, что он шутит, и веревку не принесли.

– Ничего, вы быстро научитесь, – уверенно сказал король. – Все герои ездили на конях. Давайте попробуем еще раз. Олдус, подсадите его.

К тому времени как Генри наконец взгромоздили в седло, устал, кажется, даже конь.

– Что надо сделать, чтобы он поехал прямо и не брыкался? – спросил Генри, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ткните его пятками в бока и держитесь, – посоветовал король. – Но только…

К сожалению, Генри сначала последовал совету, а потом уже дослушал.

– …не слишком сильно, – закончил король, но было поздно.

В удар пятками Генри вложил всю силу, какая у него еще осталась после попыток залезть на коня. Он думал, что этим покажет злобному Снежку, кто здесь главный, и тот присмиреет, но куда там – конь сначала встал на дыбы, потом выгнул шею, норовя укусить седока, и наконец рванул вперед с такой скоростью, что Генри захлебнулся воздухом.

Кто-то крикнул ему вслед «Удачи!», но кто, Генри разобрать не смог. В этот момент он по достоинству оценил поводья: хоть было за что держаться, когда Снежок вылетел на песчаную дорожку среди деревьев, пронесся через круглую площадку, утоптанную десятками других копыт, и полетел вдоль крепостной стены к незнакомым Генри воротам.

Стражники, дежурившие внутри хода сквозь стену, выглянули в сад, чтобы посмотреть, кто приближается, – и Генри с ужасом понял две вещи. Первое: он не успел спросить, как остановить животное. Второе: прямо впереди – закрытые деревянные ворота, и они неумолимо приближаются.

– Открывайте! – рявкнул Генри.

Получилось не очень-то громко: встречный поток воздуха забивал ему глотку так, что он едва мог открыть рот. К счастью, вид Снежка, готового снести все на своем пути, впечатлял настолько, что охранники тут же потянули тяжелые деревянные створки на себя, одновременно стараясь закрыться ими от коня. Снежок при виде свободного пути всхрапнул и удвоил скорость.

«Мне конец», – успел подумать Генри – и вдруг произошло нечто прекрасное.

Кажется, правило «не выходить за крепостную стену», которым триста лет пользовались все жители дворца, касалось и коней. Снежок вылетел на старинную, мощенную булыжником дорогу и остановился как вкопанный. Видимо, его напугал громкий звенящий стук, который издала под его копытами мостовая: в дворцовом саду повсюду была мягкая земля. Генри перевел дух и с трудом поборол желание слезть с коня.

Он кое-как вспомнил, что ехать ему велели на восток. Ну, а дальше разберется: Петер сказал, его деревня называется Подгорье, а рядом с ней – Разноцветные скалы, которые все местные называют Злобными. Наверняка все в королевстве знают, где это, и покажут ему дорогу. А пока – на восток. Генри осторожно тронул пяткой бок Снежка, и тот с неохотой пошел вперед.

Глава 3

На восток

Дорога через хвойный лес вела на север. Если бы Генри шел пешком, он бы сразу свернул с нее вправо, на восток, но из-за Снежка приходилось терпеливо ждать поворота: в чащу на таком звере не сунешься, ветки все лицо располосуют.

Снежок был по-прежнему озадачен звоном под своими копытами и тащился вперед неохотно, с опаской, так что Генри наконец задышал полной грудью, не боясь рухнуть вниз. День был солнечный и холодный, повсюду пахло мокрой землей. Здесь, в отличие от пышного королевского сада с диковинными растениями, весна была скудная и знакомая: ряды сосен по обеим сторонам дороги, подстилка из рыжей хвои, кое-где рябина с иссохшими прошлогодними ягодами да ежевичные заросли с голыми шипастыми ветками. И Генри вдруг понял, что одиночество, только что, во дворце, казавшееся таким жутким, здесь стало привычным и добрым спутником. Снова отвечать за себя одного, не путаться в правилах, не задыхаться от неловкости – что может быть лучше?

К тому времени как впереди показался перекресток, Генри уже так наслаждался лесной прогулкой, что только в последний момент сообразил: придется как-то заставить Снежка свернуть с маршрута, по которому тот мрачно брел целый час. Генри попытался мысленно заставить коня повернуть, но, конечно, ничего не вышло. Громкий приказ «Направо!» Снежок также оставил без внимания. Тогда Генри, пораскинув мозгами, сообразил, что поводья вполне могут пригодиться, и дернул их вправо в надежде, что конь повернет. Это внезапно подействовало, и они оказались на восточной дороге. Генри вздохнул с облегчением. Он даже не думал, что поворот в верную сторону может так поднять настроение.

Покосившийся столб на обочине украшали стрелки с названиями ближайших деревень: «Малые Слизни», «Гринхем» и «Иглобрюшье». Когда впереди три дня пути, нечего спрашивать дорогу в первой же деревне, и Генри поехал мимо. Скоро остались позади и Малые Слизни (дома всех оттенков синего и большие стада неизвестных рогатых животных), и Гринхем (пестрые лачуги вокруг пруда с утками, на которых Генри поохотился бы, будь у него нормальное оружие), и таинственное Иглобрюшье. А потом вдоль дороги начали попадаться таблички.

На старых деревяшках, гвоздями прибитых к стволам сосен, были выцветшие надписи: «Детям не ходить!», «Не вздумайте сюда лезть!», «Там нет ничего интересного», «Узнаем, что вы сюда ходили, – искать не будем!». Затем Генри попалась куча валежника, наваленная поперек дороги, видимо, для того, чтобы преградить путь тем самым детям.

Снежок, увидев преграду, повел себя странно – взбодрился, заржал, на миг замер, а потом набрал скорость и прыгнул. Генри успел только прижаться к его холке – ему показалось, что от этого прыжка у него внутри что-то оборвалось, как от падения в холодную воду. В ту секунду, которую они провели в воздухе, Генри был уверен, что конь сейчас упадет, переломав себе – и ему – ноги, но тот приземлился неожиданно ловко и рысцой двинулся дальше.

Как это часто бывает, когда удачно переживешь что-то страшное, Генри поймал себя на мысли, что не отказался бы такое повторить. То же самое он чувствовал, когда впервые переплыл горную речку под одобрительные понукания отца, и когда в первый раз стрелой убил кролика, а отец стоял на склоне и улыбался своей скупой, мрачноватой улыбкой. Эти воспоминания были такими счастливыми, что Генри стало не по себе. Он старался не думать об отце, но тот занимал все его воспоминания, каждый его день с тех пор, как он себя помнил. Генри был даже рад, когда ему стало не до размышлений, потому что выложенная плоскими камнями дорога закончилась и Снежок остановился как вкопанный.

Впереди тянулась замшелая стена высотой в два человеческих роста, а в ней была полукруглая арка. Генри опасливо заглянул в проем: еще две стены тянулись вдаль, образуя что-то вроде уходящего вперед коридора без потолка. Земля в нем поросла первой сочной травой, окон не было. Если это был дом, который построили себе древние люди, то спланировали они его довольно странно. Впрочем, куда больше Генри удивляло, откуда жители такой зеленой и равнинной местности натаскали столько камней. Генри огляделся: стена тянулась в обе стороны насколько хватало глаз. Можно было, конечно, попытаться ее объехать, но вокруг было полно сухих ежевичных кустов – в одиночку он кое-как бы пробрался, а вот с конем… Тот весь расцарапается, и кто знает, вдруг снова озвереет?

Это место выглядело бы совершенно безобидным, если бы не десятки грозных надписей на стене – видимо, от тех же родителей из деревни Иглобрюшье. Надписи эти, как и предыдущие, обещали детям различные кары за то, что они сюда пришли. Некоторые были даже адресованы кому-то лично: некий Сэм упоминался раза три. Самая длинная из посвященных ему надписей гласила: «Сэм, зайдешь внутрь – останешься без тянучек на неделю. Быстро домой!» Судя по облупленной, посеревшей краске, Сэм с тех пор успел вырасти и обзавестись внуками.

Пока Генри размышлял, что ему делать, Снежок начал щипать траву под стеной. Гулкий хрупающий звук, который он при этом издавал, напомнил Генри, что зубы у коня что надо и не следует его злить. Генри аккуратно вдавил пятки Снежку в бока, и тот, с трудом оторвавшись от еды, вошел в арку.

С минуту Генри думал, что сейчас что-нибудь рухнет ему на голову и он поймет, почему это место так не нравилось здешним родителям, но ничего не произошло. Снежок бесстрашно шагал вперед, и Генри перестал беспокоиться. Они идут прямо на восток – а значит, все в порядке. Так он думал, пока тропа не раздвоилась.

Впереди острым углом торчала еще одна стена, а тропа обходила ее с двух сторон. Генри понятия не имел, как выбрать дорогу, и предоставил право Снежку. Тот побрел по левой тропе, и следующие пять минут они ехали по заросшему травой широкому ходу, пока он не разошелся еще на три. Генри потянул Снежка вправо, и вскоре оказалось, что путь, которым они поехали, превращается в два, на этот раз – полукруглых, дугой огибающих очередную стену.

Генри едва не застонал. Впервые в жизни он оказался в таком бессмысленном пространстве. У того, кто потратил кучу сил, чтобы выстроить переплетение каменных коридоров, видимо, было слишком много свободного времени. Генри успел побывать еще на трех развилках, прежде чем решил, что с него хватит и лучше он как-нибудь проведет коня сквозь лес, обогнув эту бесполезную громадину.

На то, чтобы развернуть коня в каменном коридоре, потребовалось столько смекалки и упрямства, что хватило бы на поимку какого-нибудь хитрого лесного зверя, но наконец Снежок все-таки побрел назад. Генри каждый раз выбирал ту же тропу, что и в первый раз, у него была хорошая память, и он не сомневался, что вот-вот выйдет в длинный коридор, ведущий к арке, но куда там! Дороги множились, а земля здесь почему-то не сохраняла следов – пружинила и разглаживалась сразу после того, как на нее надавливало копыто. Через полчаса Генри пришлось признать, что он, умелый охотник, позорно заблудился.

Это было так смешно, что Генри хмыкнул, – а потом заметил кое-что, отчего смеяться тут же расхотелось. За одним из поворотов под копытом коня что-то громко хрустнуло, тот испуганно дернулся назад, и Генри увидел кости, лежащие поперек дороги в таком правильном порядке – от маленького черепа до длинных суставчатых стоп, – что сразу было ясно: ребенок лежал здесь лет сто, никем не тронутый, пока Снежок не наступил на него. Генри похолодел. До него дошло, почему родители запрещали детям ходить сюда: те из любопытства залезали в эти коридоры, а потом не могли найти дорогу назад.

«Очень глупо», – шепнул знакомый голос, и Генри замер. Нет, только этого не хватало! Он испугался, и огонь тут же решил этим воспользоваться. Опять это мерзкое чувство, будто кто-то шепчет на ухо изнутри. Голос подсказывал снять перчатки, уничтожить все стены вокруг себя. Генри по привычке попытался заставить его замолчать, но вдруг понял: а ведь это неплохая идея. Дар уже работает в полную силу, и если он воспользуется им снова, хуже не будет.

Генри стянул перчатку и коснулся стены. Тело прошило удовольствием, камни под его рукой пеплом посыпались вниз, но тут конь заржал, встал на дыбы и сбросил Генри – тот в мареве наслаждения от прикосновения к чему-то голой рукой забыл держаться за поводья.

От удара о землю Генри разом очнулся. Он даже не успел испугаться, что конь его затопчет, – тот метнулся вперед и, не разбирая дороги, побежал по ближайшему проходу. Генри схватил с земли перчатку и надел ее, пока еще мог себя заставить. Жар сразу отступил, и Генри понял две вещи. В стене теперь дыра, и это хорошо. Но Снежок сбежал, и это плохо, потому что на нем остались сумки, в которых наверняка провизия и вода. Генри прислушался: земля была слишком мягкая, чтобы различить стук копыт, но Снежка отлично выдавали сумки, хлопавшие его по бокам. И Генри, прихрамывая, побрел следом – при падении дурацкий меч больно ударил его по бедру.

Он размышлял о том, что этот день не мог бы стать еще хуже, когда именно это и произошло. Неподалеку Генри вдруг услышал чих, приглушенный рукавом или ладонью и явно человеческий. Может, кто-то, хорошо знающий это место, прячется здесь, ждет, пока заблудившиеся дойдут до отчаяния, и отбирает у них вещи? Когда дело касается имущества, от людей можно всякого ждать.

Генри сжал пальцы на рукоятке меча и потянул его на себя – хоть какое-то оружие, – но, увы, пользовался он им впервые в жизни, поэтому неловко чиркнул лезвием о ножны. Теперь грабитель наверняка понял, что его заметили. Генри хотел было остаться на месте, но отец учил его встречать опасность лицом к лицу, и он двинулся туда, где слышал звук. Надо заставить грабителя показать ему выход, это лучший способ отсюда выбраться. Генри бесшумно пролез сквозь дыру в каменной кладке, свернул раз, другой. Если тот, кого он ищет, еще не сбежал, они встретятся за следующим поворотом.

Генри вскинул меч, опять поразившись, насколько это тяжелая штука. Драться таким куском железа невозможно, а чтобы припугнуть – сойдет. Он храбро выскочил из-за угла, но что-то металлическое сразу ударило меч с такой силой, что Генри едва не выпустил его из рук.

Железным предметом оказался почти такой же меч, а в руках его держал…

– Да чтоб тебя! – вскрикнул Эдвард, пятясь и поднимая меч выше. – Не подходи. Ни шагу.

– Опусти, – выдохнул Генри.

При виде направленного ему в грудь острия желание снять перчатки шевельнулось снова.

– Я что, больной? – заорал Эдвард, крепче сжимая рукоятку. – Ты мне в глотку вцепишься! А ну пошел отсюда!

Генри медленно сел на землю, опустив меч рядом. Если хочешь показать мирные намерения, стань ниже ростом – со зверями это обычно работает. Сработало и сейчас: руки у Эдварда перестали дрожать.

– Просто дай нам уйти, и никто не пострадает, – пробормотал он. – Да успокойся ты!

Последнее относилось к черному коню, стоявшему за его плечом, – он толкал Эдварда лбом в спину, еле слышно всхрапывая.

– Ты сбежал сразу, когда отец выгнал тебя из зала, так? – мрачно спросил Генри.

Он бы, пожалуй, все же предпочел встречу с грабителем. Помимо того что нужно самому отсюда выбираться, теперь придется терять время на то, чтобы вернуть этого болвана домой.

– Думал, я еще раз позволю тебе отнять мои подвиги? – процедил Эдвард, отпихнув коня, который ткнул его носом в ухо. – Имей в виду, я хорошо владею мечом. Если хочешь отнять еще и мою жизнь, придется постараться.

– Если бы я хотел, ты бы тут уже не стоял, – огрызнулся Генри.

Ему совершенно не нравилось сидеть на земле, когда Эдвард нависал над ним, но он боялся, что если встанет, тот и правда со страху треснет его мечом. Разговор зашел в тупик, и минуты две они молчали, исподлобья глядя друг на друга. Генри размышлял о том, как его угораздило оказаться в таком местечке в такой компании, а Эдвард все перехватывал меч поудобнее – кажется, руки у него порядком затекли. Черному коню надоело, что на него не обращают внимания, и он начал мирно щипать траву. Все это наверняка продолжалось бы еще долго, если бы вдалеке не раздалось пронзительное ржание, при звуках которого Эдвард подскочил. Он с опаской обогнул Генри и заглянул за угол, словно думал, что конь все это время стоял там.

– Ты что, потерял несчастное животное? Здесь? Ты в своем уме?

– То, что мы оба потерялись, волнует тебя меньше, чем конь?

– Я не потерялся, – церемонно ответил Эдвард. – Я занимался поиском выхода. Такие постройки предки создавали для развлечения, а значит, выход найти должно быть не очень сложно.

– Скажи это скелету ребенка, который лежит вон там.

Генри неопределенно махнул в сторону. Он уже настолько запутался в коридорах, что не смог бы отыскать то место, даже если бы вдруг захотел.

– Думаешь, напугал? Я сам видел два, причем взрослых, – скривился Эдвард. – В древние времена такого не случалось. Если бы ребенок потерялся, любой неглупый взрослый легко бы его нашел. А тут родители, видимо, искали сына, но… Здесь и на крик, по-моему, невозможно дойти куда надо. И как ты вышел прямо на меня? Ладно, хватит болтовни. Ты идешь своей дорогой, я своей, каждый сам ищет выход. И не вздумай уходить без коня, он не должен жизнью платить за то, что ему достался такой седок.

Эдвард взял своего коня за поводья и, утягивая его за собой, начал пятиться в ближайший коридор.

– Стой, – сказал Генри. Ему не хотелось обращаться за услугой, но делать было нечего. – Ты вроде разбираешься в конях. Как мне его приманить?

– Как ты на него сел, не зная даже этого? – утомленно спросил Эдвард.

– Меня Олдус подсадил. И двое слуг. Не уверен, что без них смогу залезть обратно.

Эдвард застонал.

– Только ради коня, – предупредил он. – Пошли, надо его найти. Не хочу застрять в лабиринте до вечера.

– В лаби… чем?

– О, прости, забыл, что твой словарный запас поместился бы на трех страницах, – проворчал Эдвард и осекся, будто вспомнил, с кем имеет дело. – Иди первым, – дрогнувшим голосом сказал он.

Генри вложил свой меч в ножны и поднялся.

– Если уберешь оружие и не будешь к нему прикасаться.

Эдвард послушался, делая вид, что без меча ему не очень-то и страшно.

* * *

Пока они спорили, Снежок ухитрился уйти так далеко, что его даже не было слышно. Генри выбирал путь, Эдвард щелкал языком и повторял: «Ко мне», но оба никакого успеха не добились: Снежок как в воду канул, а повороты по-прежнему множились без всякого порядка. Черный конь устало брел, опустив голову едва ли не до земли. Видимо, Эдвард гнал его из дворца во весь опор, стараясь оставить Генри далеко позади.

– Я еще раз могу попробовать уничтожить этот ларибинт, – в конце концов сказал Генри. Эдвард в ответ возмущенно фыркнул, и Генри прибавил: – Ты отойдешь подальше, а я буду делать перерывы и почаще надевать перчатки.

– Лабиринт – это достояние всего королевства, – отрезал Эдвард.

– Отличное достояние.

– Как думаешь, почему за три века никто его не разрушил и даже не заколотил вход? Наверняка это волшебное место, и оно само себя защищает, дыры в нем тут же зарастут. Здесь надо действовать умнее, поставить себя на место предков, и…

Генри развернулся так резко, что Эдвард отпрянул и натолкнулся на коня.

– «Поставить» – это идея! Мы можем обмануть этот ла-бри… это место, – взбудораженно начал Генри. – Значит, так. Ты встаешь у стены, я встаю тебе на плечи, забираюсь на стену и смотрю, где выход.

– Во-первых, я к тебе ближе, чем на три шага, не подойду. Во-вторых, почему это ты мне на плечи, а не я тебе? Я выше по происхождению.

– И килограммов на десять тяжелее. Это все равно что лося поставить на кабана.

Судя по взгляду Эдварда, тот никогда не видел ни того ни другого и потому объяснения не понял.

– Я бы и без тебя забрался, но стена слишком гладкая. Если струсил, так и скажи, – бросил Генри и сразу понял: его слова возымели прямо-таки волшебное действие.

Вскоре выяснилось, что не так-то просто залезть на плечи тому, кто наотрез отказывается наклониться, потому что выше по происхождению, но в конце концов Генри кое-как справился. Сапоги, правда, пришлось снять – уверения Генри, что они не такие уж грязные, были оставлены без внимания. Эдвард, кряхтя, выпрямился, Генри поудобнее переступил босыми ногами и схватился руками за край стены, но, увы, сразу понял: недостаточно высоко. В таком положении он мог разве что нос за стену высунуть. Какое-то время он упрямо пытался подтянуться на скользких камнях, а Эдвард – не уронить его, пока оба не выбились из сил.

– У меня есть другая идея, – выдохнул Генри, когда они, тяжело дыша, сели у подножия стены.

– Боюсь даже спрашивать.

– Все то же самое, только ты будешь на коне.

Эдвард уставился на него во все глаза.

– Такое только ты мог придумать.

– Спасибо, – кивнул Генри. Он был польщен. – Если просто встать коню на спину, будет то же, что сейчас, а так у нас есть шанс. Залезай. Но если у тебя другие идеи – валяй, говори.

Других идей у Эдварда не было, и он нехотя подсадил Генри на коня, а потом залез сам. Генри встал ему на плечи и оттуда легко перебрался на стену.

– Ух ты, – пробормотал он, выпрямившись в полный рост.

Отсюда были видны все переходы – оказалось, что эта постройка представляет собой огромный квадрат, наполненный спутанными коридорами. Они уже как-то прошли половину пути – вторая арка смутно виднелась вдалеке, а Снежок мирно щипал траву в левой части квадрата.

– Ну что, куда идти? – нетерпеливо спросил Эдвард, и тут Генри понял, что есть одна непредвиденная проблема.

Он видел, где выход, но понятия не имел, какой из коридоров надо выбрать, чтобы до него добраться.

– Сейчас, сейчас, – забормотал Генри, лихорадочно просчитывая разные варианты, но каждый из них уводил от выхода только дальше.

Когда Эдварду надоело ждать, он внезапно доказал, что тоже способен придумать что-нибудь дельное. Порывшись в сумке на спине коня, он вытащил мятый лист бумаги и угольную палочку вроде тех, какими пользовалась Агата.

– Нарисуй то, что видишь, а потом по рисунку найдем выход, – сказал он, протянув все это Генри.

Тот взял и попытался изобразить все переходы. Это оказалось не так-то просто для человека, который не рисовал ни разу в жизни, но спустя четверть часа он все же спрыгнул и отдал Эдварду рисунок, заполненный кривыми линиями.

– Это самая уродливая картина, какую я видел. Даже мой шестилетний брат рисовал лучше, – фыркнул Эдвард, и на секунду его челюсти сжались, как от злости.

То, что и Эдвард, и король до сих пор не могут забыть своего умершего родича, казалось Генри жутким и завораживающим одновременно. Он всегда думал, что мертвецы для людей – то же, что для зверей: живые просто оставляют их позади и идут дальше, но, видимо, он ошибался. Генри внезапно захотелось поговорить об этом, но он справедливо рассудил, что ничего хорошего не выйдет, и вслух сказал:

– Если хочешь, отгадывай сам.

Эдвард выхватил у него лист, сел на землю и минут на пять затих, а потом с самодовольной улыбкой протянул обратно тот же лист, но с жирной извилистой линией, ведущей к выходу таким причудливым путем, что Генри уважительно кивнул.

* * *

На этот раз дорога была не такой уж утомительной – они шагали все быстрее, без колебаний сворачивая в новые коридоры, солнце весело освещало траву под ногами, и даже черный конь приободрился. Скоро впереди показался длинный коридор с аркой в конце, и Генри первым бросился к нему. Когда он выбежал из арки, на секунду ему показалось, что он вернулся туда же, откуда пришел: дорога тянулась вперед, под стеной, исписанной предупреждениями для детей, теснились кусты ежевики. Но потом он заметил: деревья здесь не такие высокие, чаще попадаются березы, а кое-где видны следы вырубки – низенькие сухие пни. Значит, люди близко.

Черный конь, сообразив, что его больше никуда не тащат, начал щипать траву, а Эдвард полез в сумку, вытащил плетеную флягу с водой и начал пить с видом человека, едва избегшего смерти. Генри потянул было руку к фляге, но Эдвард отвернулся.

– Мало ли какой заразы ты нахватался у себя в лесу, – огрызнулся он, и Генри с облегчением понял, что простая человеческая неприязнь окончательно победила в Эдварде страх перед разрушителем. – У тебя своя есть – никогда не поверю, что флягу не навьючили на твоего…

Они посмотрели друг на друга.

– Проклятье, – сказал Эдвард.

– Мы кое-что забыли, – пробормотал Генри.

Оба так стремились побыстрее выбраться, что даже не вспомнили про Снежка.

* * *

На то, чтобы вывести из лабиринта усталого коня, они потратили еще полчаса. Пришлось снова лезть на стену, рисовать маршрут «Снежок – выход» и отправлять Эдварда обратно, поскольку Генри не слишком рассчитывал на то, что, увидев его самого, Снежок радостно бросится навстречу.

Генри со стены наблюдал, как Эдвард, не отрывая носа от рисунка, добрался до коня и повел его за собой. Получилось у него до обидного легко: он бормотал что-то успокаивающее и тащил Снежка вперед, а тот не пытался ни лягнуть его, ни укусить. Как только они вышли, Генри спрыгнул на землю, и Снежок шарахнулся в сторону.

– Ну, счастливо оставаться, – фыркнул Эдвард, глядя, как Генри пытается поймать отступающего Снежка за поводья. – Поверь, к тому времени, как ты доберешься до Разноцветных скал, от похитителя кур останутся рожки да ножки.

Сам он, несмотря на болезненную бледность, вскочил в седло так ловко, что Генри почувствовал укол зависти.

– Я бы на твоем месте вернулся домой, а то рожки да ножки останутся вовсе не от зверя, – пробормотал он и наконец-то ухватил Снежка за поводья.

Тот задергался, но Генри рывками подтащил его к ближайшему дереву и привязал поводья к ветке – залезть в седло наверняка легче, если конь не может сбежать. Генри собирался уже попытаться, но тут заметил, с каким любопытством смотрит на него Эдвард, и передумал. Тот, видимо, ждал веселого представления, и Генри решил, что не станет его развлекать. Заодно он вспомнил, что у него тоже должна быть фляга с водой, и попытался найти ее в сумках, висящих по сторонам седла.

Там оказалось куда больше вещей, чем Генри ожидал найти. Он осмотрел все свертки и обнаружил две пары сменной одежды, два одеяла, тяжелый мешочек с монетами, карту, огниво, моток веревки, сухари, копченое мясо неизвестной птицы, яблоки и еще какую-то незнакомую пищу. Уилфред ухитрился положить даже расческу, полотенце, мыло и мочалку, хотя без них Генри точно бы обошелся.

Отыскав наконец воду, Генри приник к фляге так жадно, что не сразу заметил, как изменился взгляд Эдварда. Теперь в нем читалась зависть – и, посмотрев на его сумку, Генри сообразил, почему: она была раза в два меньше. Ну конечно, он же сбежал тайком, толком собраться было некогда.

Генри отошел от Снежка подальше, чтобы тот не ударил его копытом, и принялся за копченую птицу – он только сейчас почувствовал, что голоден как волк.

– Я уезжаю, – заявил Эдвард, старательно избегая взглядом кусков мяса, которые исчезали у Генри во рту.

– Если научишь меня вот так заскакивать на лошадь, отдам тебе половину мяса, – не переставая жевать, сказал Генри.

Взгляд у Эдварда мечтательно затуманился, и Генри уже протянул руку, чтобы скрепить сделку, когда тот очнулся и покачал головой.

– Думаешь, мне нужен кусок жалкой курицы? Я тебе расскажу, что будет дальше. – Он развернул карту. – На пути мне попадется пара деревенек. Прямо рядом с нами, к примеру, место под названием Элвуд, где крестьяне уж точно накормят своего будущего монарха всей снедью, какая найдется. Да они меня на руках носить будут, и…

В воздухе раздался короткий свист, и прежде чем Генри успел хотя бы проглотить кусок, стрела сбила Эдварда с коня. Еще одна стрела насквозь пробила курицу. Генри замер. Он считал, что они с отцом – единственные люди в королевстве, умеющие так метко стрелять.

– Мой эполет! – простонал Эдвард.

Генри думал, что это какая-то часть тела, но потом увидел: Эдвард держится за золотую нашивку на плече.

– Руки вверх, – скомандовал мрачный женский голос.

Глава 4

Хозяйка секретов

Из-за дерева вышла девушка в мешковатых штанах и рваной куртке. На поясе у нее висели три кроличьи тушки, а в руках был лук со стрелой и крепко натянутой тетивой. Генри с одного взгляда определил: этот лук не сравнить с теми, какие он видел у посланников из дворца и охотников из Хейверхилла. Он походил на те, что вырезали они с отцом: новый, удобный. Стрела была с ровным, аккуратным оперением – такая полетит точно в цель. Генри сжал зубы. Радость при виде хорошо сделанной вещи тут же потухла, когда внутри проснулся огонь.

Эдвард, впрочем, опасности не оценил – вид у него был скорее раздраженный, чем испуганный. Он поднялся и выдернул стрелу из украшения на плече – на острие остались обрывки золотых ниток.

– Милая девушка, ну и странные у вас тут способы приветствия, – снисходительно проговорил он. – Что это за деревня, где женщины охотятся и носят мужскую одежду? Пожалуй, мне лучше проехать мимо.

Он обернулся к Генри, будто надеялся, что тот разделит его недовольство, – и, приглядевшись к его лицу, вздрогнул.

– Беги отсюда, – совсем другим голосом сказал девушке Эдвард. – Ты не понимаешь, что делаешь. Он опасен, может броситься и…

Девушка фыркнула и слегка опустила лук. Речь ее не впечатлила, и, обернувшись снова, Эдвард увидел почему. Генри за это время успел отстегнуть от пояса меч, положить его на землю и лечь рядом, глядя в небо и мерно дыша.

В голове стучали знакомые приказы: «сними перчатки», «убей», «забери чужие силы», – но он не собирался слушать.

– Она же просто женщина, – растерялся Эдвард. – Ты что, испугался женщины?

– Не вижу разницы, у кого в руках оружие – у женщины или у мужчины, – с усилием произнес Генри.

У него было чувство, будто рот ему залепило смолой. Огонь не хотел разговоров. Он хотел действий.

– Слуга у вас не слишком храбрый, – насмешливо проговорила девушка. – А теперь идите за мной. Наш старейшина разберется, что с вами делать.

– Да, конечно, уже бегу. Когда ты узнаешь, кто я, будешь умолять меня простить тебя, дуреху, за неуважение, – бросил Эдвард. – Я сын короля, и тебе крупно повезло. Честь видеть меня своими глазами выпадает не каждому.

Восхищенного вопля, которого он ждал, не последовало.

– И правда повезло, – невозмутимо ответила она. – Раз ты сынок короля, тот кучу денег отвалит, чтобы тебя вернуть. Хоть чем-то отыграемся за то, что он отбирает у нас пятую часть заработка.

– Пятую? Налог с жителей составляет десять процентов, это каждый знает! – возмутился Эдвард. – Все, мне это надоело. Тебе повезло, что я всего лишь еду своей дорогой, а то я бы велел твоим родителям поучить тебя хорошим манерам.

– Вот этой дорогой к нам никто еще не приезжал. – Девушка кивнула на лабиринт. – Подозрительно. Ну да ладно, об этом пусть у старейшины голова болит.

Эдвард с видом человека, утомленного чужой глупостью, собирался уже сесть в седло, но следующая фраза девушки его остановила.

– Сядешь на коня, и ему конец. Я не промахнусь, не сомневайся.

– Так и будешь лежать? – прошипел Эдвард, оборачиваясь к Генри.

Тот кивнул. Самого себя он боялся куда больше, чем охотницу. А потом ему в голову пришла великолепная мысль, от которой жар наконец отступил.

– У тебя дар охотницы, верно? Проснулся в последние три недели.

Она хохотнула.

– Вы что, тоже с ума сошли? Никаких даров не бывает.

– Почему «тоже»? – спросил Генри.

– Хватит болтать, – выплюнула она, и лицо ее скривилось от злости. – Все просто: либо идете со мной, либо я вас убью. Я безумная, мне терять нечего.

Генри поднялся, взял под уздцы притихшего Снежка и зашагал вперед.

– Куда? – рявкнул Эдвард. – Ты что, будешь слушать угрозы девчонки?

– У тебя что-то не то с чувством опасности, – устало пробормотал Генри. Он взял себя в руки с таким трудом, что вымотался, как после долгого бега. – Она не шутит. Если будешь дальше ее раздражать, она выстрелит.

– Слуга вам дело говорит, – сказала девушка. – Шагайте, ваше высочество.

Еще минуту Эдвард стоял на месте, расправив плечи и вскинув голову, будто всерьез ждал, что от его впечатляющего вида девушка передумает. Когда этого не произошло, он мрачно взял коня за поводья.

– Как только в твоей деревне узнают, кто я такой, они в ногах у меня будут валяться, – предупредил он.

Но по его голосу Генри сразу понял: Эдвард уже и сам начал в этом сомневаться.

* * *

Вскоре справа от дороги замелькали крыши темных, будто разбухших от сырости и времени домишек. Кажется, этим путем никто сюда и правда не ходил, не было даже тропинки от дороги к деревне. Шагая по опавшей хвое, Генри часто косился на девушку и видел: чем ближе деревня, тем мрачнее становится ее лицо. Как только они вышли на покрытую весенней грязью улицу, Генри узнал почему.

– Глядите-ка, чокнутая Марта нашла себе дружков! – хохотнул парень, копавшийся в огороде перед домом.

– Ничего себе дичь! – подхватила женщина, которая развешивала покрытое заплатами белье. – Эй, Марта, поделишься? Зачем дурнушке такие шикарные кавалеры?

Она подмигнула Эдварду, и тот гневно отвернулся.

– Эй, Марта, продай кроликов! – крикнул мужчина, сидевший на крыльце своей лачуги. – Надеюсь, то, что их поймала ты, на вкусе не отразится!

Марта подошла к нему, не сводя глаз с Эдварда и всем своим видом показывая, что если тот решит сбежать – пожалеет. Она убрала стрелу в колчан и положила кроличьи тушки на крыльцо, а мужчина пошарил в кармане и достал несколько монеток. Марта протянула за ними руку, но мужчина бросил их ей под ноги.

Щеки у нее немедленно налились красным, но она молча собрала монеты и сунула в карман куртки.

– А почему они называют тебя сумасшедшей? – не выдержал Генри.

– Не заметно? – зло спросила Марта, снова доставая из колчана стрелу.

– Была нормальная девушка, дочь потомственной прачки, – ответил мужчина, придирчиво разглядывая кроликов. – А пару недель назад переоделась в мужской наряд, сама сделала лук и стала по лесам бегать. Говорит, так охотиться захотела, что спать не могла. Слышали когда-нибудь такую ерунду?

– Не в юбке же ей зверей ловить, – пожал плечами Генри. – Наверняка это неудобно.

Марта посмотрела на него так, будто ничего прекраснее в жизни не слышала. Лицо у нее было бледное, измученное, и Генри внезапно заметил кое-что странное. Все остальные на этой улице выглядели так же – словно долго болели. Он хотел уже спросить, что с ними, но Марта угрожающе ткнула луком в его сторону, и он предпочел молча направиться туда, куда она указывала.

Через пять минут они оказались на грязной, заваленной мусором площади. Посреди нее высилось дерево в блекло-зеленом мареве распускающихся листьев, под ним вяло, будто через силу, играли дети. Когда Марта прошла мимо них, один швырнул в нее ореховой скорлупой, но она, не оглядываясь, направилась к темно-красному двухэтажному дому, перед которым толпились человек тридцать.

На крыльце стоял смуглый парень в оранжевой куртке с ветхими кружевами. Генри уже понял, что у людей яркая и старая одежда – признак богатства и власти. Так и оказалось: мускулистый седой человек, стоявший перед парнем, кланялся ему, как старшему.

Все, кто стоял рядом, были так увлечены разговором на крыльце, что на новоприбывших и внимания не обратили.

– Эй, Лиам, что тут творится? – пронзительно крикнула Марта.

Парень подскочил. У него были крупные руки, сильные плечи – и все равно он казался совершенно больным. Даже Эдвард, который всю жизнь не выходил из дворца, а позавчера едва не протянул ноги, выглядел лучше.

Как только Марту заметили, все вокруг нее подались в стороны, будто она могла их чем-то заразить, но парень по имени Лиам в нелепом кружевном воротнике ответил ей вполне дружелюбно.

– Джек говорит, что уже третий день кто-то по ночам работает в его кузнице. С утра он приходит, а все раскочегарено, никого нет, и на столе лежат новые лезвия для ножей.

– Духи предков небось шалят, – заявила старушка рядом с Генри. – Что за напасти на нашу деревню? Три человека умерли за две недели, а теперь это!

– Господин Лиам, сделайте что-нибудь! Попросите отца на этих духов управу найти! – взмолился кузнец, кланяясь так, что едва не ударился лбом об пол.

– Не думаю, что моего отца стоит беспокоить из-за такой безделицы, – твердо сказал Лиам. – Ему нездоровится, сами знаете. Кузница стоит у самого леса, стук никому не помешает, а если есть желающие ночью пойти и проверить, кто там озорничает, – прошу.

Желающих не нашлось.

– Джек, вы наш единственный потомственный кузнец, другим неоткуда взяться. Думаю, вы сами эти лезвия сделали и забыли, а потом воображение разыгралось, – продолжал Лиам.

– Да вот же, глядите, какое тонкое! Я такие и делать-то не умею!

Мускулистый Джек протянул ему лезвие, Лиам отвернулся, и, наверное, они препирались бы еще долго, но тут Марте это надоело.

– Лиам, позови своего отца, или я сама позову.

Парень покачал головой.

– Не посмеешь. Женщинам не положено напрямую обращаться к старейшине, даже ты это зна…

– Господин старейшина, выходите! – крикнула она так громко, что все ахнули.

На втором этаже дома скрипнула дверь, и на балкон вышел одутловатый человек в золотистом халате.

– Я же сказал: со всеми вопросами к Лиаму, пусть учится управлять! – проскрипел он. – Мне нехорошо.

– Глядите, кого я привела, господин старейшина! – умоляющим голосом начала Марта. – Это сам принц со слугой и двумя конями! Я охотилась и услышала их. Мы все знаем, сколько добра вы раз в полгода отвозите в столицу, но теперь-то мы королю покажем! Надо посадить принца под замок и написать королю, что мы вернем его сына, если он освободит нас от половины налога!

– Да налог и так небольшой, что за ерунду вы несете! – заорал Эдвард, разом забыв про свои хваленые манеры.

В глазах старейшины появилось то особенное выражение, которое Генри уже научился различать: он мысленно подсчитывал прибыль.

– Пожалуй, король ради сына скупиться не будет, – протянул он. – Думаю, и золота нам немало отмерит. Так, ну вот что, держите принца и его мальчишку крепче, а я решу, как нам… – не закончив, он надрывно закашлялся и прижал руку ко рту.

При виде мрачных мужчин, развернувшихся к ним, Генри стало не по себе. До него только теперь дошло, какую чудовищную глупость он сделал, согласившись на этот поход. Единственное, что он хорошо умеет, – драться, а теперь нечего об этом и думать. От одних только угрожающих взглядов его голову застилает горячим туманом, а что будет, если он встретит настоящую опасность?

– Прошу минутку внимания, господа! – воскликнул Эдвард, вскинув руки. Было заметно, как он старается, чтобы голос не дрожал, и это немного портило впечатление. – Уважаемый старейшина и жители деревни! Я принес вам радостную весть. Сердце волшебства вернулось, а вместе с ним – и дары, и волшебные существа. Король отправил меня на восток, чтобы побороть опасную тварь, грозящую людям. Я – первый из белых рыцарей нового мира, и если вам дорого наше королевство, вы должны меня отпустить.

– Белый рыцарь? – переспросил старейшина. Глаза у него забегали. – А знаете, я передумал. Мы вас отпустим. Таков мой приказ. Прошу! – И он широким жестом обвел площадь, показывая Эдварду, что путь свободен.

Генри нахмурился. Он был уверен, что все обрадуются, начнут расспрашивать про Сердце и дары, но вместо этого люди растерялись, замерли, будто напуганные чем-то. Отец учил Генри всему искать разумное объяснение, но Эдвард был так восхищен силой своего красноречия, что ни о чем больше, видимо, думать не мог. С самодовольной усмешкой он вскочил на коня, и все расступились, освобождая ему дорогу.

Какая-то часть Генри мечтала только о том, чтобы ни во что не вмешиваться и радоваться избавлению. Но другая часть, та, что когда-то заставила его довести до конца безумный поход за Сердцем, велела ему остаться на месте.

– А что вы все так плохо выглядите? – спросил он, и люди посмотрели друг на друга так, будто впервые это заметили.

– Ваше высочество, не очень-то у вас воспитанный слуга, – промямлил старейшина.

– Я ему не слуга, я наследник Сиварда. Это я нашел Сердце волшебства.

– Угу, конечно, – фыркнула Марта. – Где это видано, чтобы принц без слуги путешествовал?

– А Барс уж наверняка кого-нибудь покрупнее бы выбрал, – прибавила какая-то старушка.

Генри в который раз пожалел, что Барс явно не все продумал. Куда удобнее было бы, например, если бы над головой у Генри загорелась надпись: «Я правда избранный» – и никогда не пропадала. Тогда не пришлось бы каждый раз доказывать всем одно и то же.

– Вид у вас хуже некуда, – сказал он, махнув рукой на объяснения. – Вы что, болеете чем-то?

– Такие вопросы задавать неприлично, – прошипел Эдвард и, повернувшись к какой-то девушке, громко прибавил: – Вы прекрасно выглядите, не слушайте его.

– Совсем не прекрасно, – заупрямился Генри. – Серьезно, что с вами?

– Вас отпустили, что вам еще нужно? Хотите денег? – Старейшина пошел красными пятнами. – Мы вам заплатим, и вы немедленно уйдете, договорились?

– Принимаю ваше любезное предложение, – кивнул Эдвард.

– Ты что, не видишь? – выдохнул Генри, дернув его за стремя. – С ними что-то не так!

– Слушай, это не мое дело и уж точно не твое. Уносим ноги.

Генри крепче вцепился в стремя.

– Если поможешь выяснить, в чем дело, отдам тебе курицу.

Пару секунд Эдвард размышлял, а потом его лицо разом преобразилось. Когда он хотел кому-то понравиться, в нем будто загорался свет.

– Господа, я глубоко обеспокоен вашим здоровьем, – громко сказал он. – Долг короля и всех во дворце – заботиться о подданных. Не бойтесь, расскажите мне, в чем дело. Я ваш друг.

Когда никто не ответил, он подъехал к бледному мальчику лет шести и слез с коня. Мальчик уставился на него как на чудо.

– Привет, малыш. Скажи мне, почему мы должны уехать? Чего вы все боитесь? – мягко спросил его Эдвард. – Я не буду тебя ругать, и никто не будет.

– Она рассердится, если вы останетесь, – пробормотал мальчик, затравленно озираясь.

Эдвард перевел взгляд на встрепанную Марту со сбитым в сторону воротником.

– Она? – нахмурился он.

Ребенок покачал головой. Мать стояла рядом и держала его за руку, но он смотрел не на нее, а искал взглядом кого-то в толпе.

– Вы знаете, о ком он говорит? – спросил Эдвард у женщины.

– Нет, – быстро ответила она, оглядываясь и прижимая к себе сына.

Генри вздохнул. Пора было брать дело в свои руки. Он подошел и ткнул в мальчика пальцем.

– Ты храбрец или трус? – спросил он. – Если не можешь заставить себя делать то, что не хочешь, значит, ты просто слабак и никогда не вырастешь мужчиной.

Отец часто ему это говорил, и слова вспомнились легко. Правда, Эдварду они почему-то не понравились.

– Простите его, он неграмотный, – убитым голосом сказал Эдвард женщине. – И с детьми разговаривать не умеет.

Генри даже ухом не повел. Главное, что подействовало: мальчик покраснел и заговорил:

– Она. Страшная женщина с волосами, как сосульки. Я играл там, на окраине, где груда песка. Она подошла ко мне и сказала, что знает мой секрет. Знает, что это я сломал дедушкино кресло. – Он опустил голову ниже, смаргивая слезы.

– Ты? – ахнула его мать, и мальчик втянул голову в плечи. – Да это же было наше лучшее кресло! Я думала, оно от старости развалилось! Ах ты паршивец!

Женщина занесла руку, чтобы отвесить ему подзатыльник, но Эдвард ее остановил.

– Она сказала, что, если я разрешу ей взять меня за руку, она никому не расскажет, – сквозь слезы проговорил мальчик. – Рука у нее холодная, она подержала минуту, а потом ушла. И все. Она сказала, что я могу почувствовать себя плохо, но это от стыда и ничего страшного.

– С кем-то еще подобное произошло? – по-прежнему оттесняя мать от мальчика, спросил Эдвард.

– Нет, – буркнул старейшина. – Какая глупость!

Эдвард тихо рассмеялся.

– Это Секретница. Я читал про нее: волшебное существо, которое питается силой людей. У нее всего одна способность – она видит твои тайны. Селится в какой-нибудь деревне и пьет силы жителей, а за это обещает не рассказывать никому их секреты. Люди выглядят бледными, усталыми, будто сохнут от тоски. Те трое, которые умерли, были старыми и больными, так? – Он понял, что спросил это слишком уж бодро, и поспешно сделал мрачное лицо. – У них просто было слишком мало сил.

На площади стало очень тихо. К этому моменту сюда, кажется, собралась едва ли не половина деревни.

– Я думал, что сошел с ума, – пролепетал худощавый парень.

– Она приходила ко всем вам, – понял Генри. – И каждый боялся признаться, чтобы его не назвали сумасшедшим. – Он повернулся к Эдварду: – А в твоей книге было написано, как от нее избавиться?

Настроение у Эдварда тут же испортилось. Он покачал головой.

– Где она живет? – спросил Генри у Лиама. Тот казался самым разумным в этой деревне.

– Никто не знает, – еле слышно выдохнул Лиам. – Она просто приходит.

– У тебя что, есть от меня секреты? – Старейшина гневно перегнулся через перила балкона. – Ты крал мои деньги? Нашел мои заначки? Которую из них? Все?!

– Нет, отец, я…

– Милый, она и к тебе приходила? – гневно выпалила какая-то женщина, схватив за обе руки своего притихшего мужа. – У тебя что, есть тайны?

– Да так, ерунда из прошлого, – промямлил тот. – А у тебя?

Те же самые вопросы раздавались по всей площади. Местные жители не только им, чужакам, не хотели рассказывать про Секретницу, они и друг другу-то не рассказали.

– Ну, давай, – обреченно сказал Генри, поворачиваясь к Эдварду. – Бросай этот свой вызов.

Он думал, Эдвард будет орать от восторга, что у него наконец-то есть шанс разобраться с волшебным существом, он же за этим и поехал, – но Эдвард только скривился.

– Ей нельзя бросить вызов! – прошипел он. – Тогда она расскажет всем твои тайны, а это позор. Я бы сразился, если бы надо было драться на мечах, но это… Нет уж, надо уходить. Главное – тихо и с достоинством. – Он прокашлялся и громко объявил: – Дорогие жители деревни! Нам нужно серьезно обдумать, как одержать победу над этим существом! Мы посоветуемся и пришлем вам помощь!

И он начал отступать вместе с конем к краю площади. Генри обвел взглядом рыдающего мальчика, которого мать ругала за сломанное кресло, растерянную Марту в мешковатых штанах, перепуганного Лиама, твердившего отцу, что не брал он никаких денег. Если Олдус сказал правду, ни одно существо не может отказать белому рыцарю в праве с ним сразиться.

– Я бросаю тебе вызов, – обреченно сказал он.

Его не услышали даже те, кто стоял рядом, но Генри знал: для волшебных существ это неважно. Они какими-то своими способами слышат, когда их зовут.

А потом он ее увидел. Сквозь толпу к нему шла румяная девушка с длинными рыжеватыми волосами и в красном платье. Генри в жизни не встречал человека с таким здоровым, ярким лицом. Она шла словно поневоле, будто ноги сами ее вели. Вызов, брошенный Генри, тянул ее к нему, но никто не обращал внимания на Секретницу – все были заняты ссорой.

– Все очень просто, – негромко протянула она, остановившись рядом с Генри. – Ты садишься на коня и уезжаешь, не говоря больше ни слова. Иначе я скажу им, кто ты такой, и тогда всем не поздоровится. – Она с улыбкой кивнула на его руки, а потом повернулась к застывшему рядом Эдварду: – Тебя это тоже касается. Ты же не хочешь, чтобы все узнали про господина Теодора?

У Эдварда всегда легко менялся цвет лица, но Генри еще не видел, чтобы он достигал настолько малинового оттенка.

– Нам пора, – быстро сказал он, и у Генри упало сердце.

– Так волшебство и правда вернулось. Ты мне не привиделась, – выдохнула Марта прямо у него над ухом, с ненавистью глядя на Секретницу. Генри даже не слышал, как Марта подошла, что лишний раз доказывало: она настоящая охотница. – У меня дар охоты. И я не сошла с ума!

В следующую секунду произошло то, чего Генри никак не ожидал. Марта вытащила из колчана стрелу, подняла лук и коротким, гладким движением выстрелила Секретнице в грудь.

Секретница задумчиво на себя посмотрела. Стрела попала прямо в сердце, но крови на платье не было. А потом Секретница потянула за древко, и стрела вышла бесшумно, как из воды.

– То, что я выгляжу как человек, еще ничего не значит, – насмешливо сказала она, бросив стрелу на землю. Вокруг становилось все тише, люди один за другим поворачивались к ней. – Но все равно неприятно. Ты сама напросилась, Марта. Я скажу всем правду, и прошлые насмешки покажутся тебе ерундой.

– Не надо! – ахнула Марта, но Секретница уже вскинула руки и заговорила пронзительным, как птичий крик, голосом: – Эй, жители деревни! Вот она я! И теперь это мой дом, хотите вы этого или нет. Много сил я у вас не заберу, не волнуйтесь. Победить меня нельзя, попробуете выгнать – расскажу все ваши секреты. А чтобы показать, что я не шучу, проучу-ка я ту, что посмела в меня выстрелить. – Она повернулась к Марте. – Ты по уши влюблена в Лиама. Обхохочешься: дочка потомственной прачки влюбилась в сына старейшины!

Марта побагровела, Лиам растерянно заморгал, но Генри на них едва взглянул. Он смотрел на платье Секретницы. Когда живешь в северном лесу, учишься различать малейшие оттенки цвета. Алое платье чуть побледнело, когда Секретница сказала правду. А что, если…

– Я разрушитель, – объявил Генри поскорее, чтобы не передумать. – У меня дар огня. Если я сниму перчатки, я уничтожу что угодно.

Люди на площади испуганно притихли, Секретница замерла, и Генри ей мрачно улыбнулся.

– Тебе жить надоело? – выдохнул Эдвард.

– Смотри на платье, – прошептал Генри.

И Эдвард, кажется, наконец-то заметил: платье еще немного потеряло цвет.

– Теперь вы знаете его тайну, убейте его! – крикнула Секретница, но никто не сдвинулся с места.

– И кто такого умом обиженного взял королевскому сыну прислуживать? – шепотом спросил один из местных у другого.

– А вдруг не врет?

Человек фыркнул.

– Да ладно. В сказках принцы никогда без слуг не ездят. Что он, сапоги сам себе чистить будет?

Генри чуть не засмеялся от облегчения. Его расчет оправдался. В том, что ему никто не верил, были и хорошие стороны. Он надеялся, что до Эдварда теперь дойдет, что нужно делать, и, к счастью, тот не обманул его ожиданий.

– Ему в детстве камень на голову упал, не слушайте, – громко сказал Эдвард. У него было такое лицо, будто он сам не верил, что открыл рот. – А вот я вам скажу чистую правду.

Он полез в сумку, висящую на спине коня, и вытащил оттуда маленького тряпичного медведя с наполовину оторванной лапой.

– Это господин Теодор, наша семейная игрушка. Мама в детстве давала его мне только перед сном, чтобы я не испортил старинную вещь, играя с ней днем. Говорила, что он будет меня защищать от страшных снов. Я до сих пор сплю, положив его на подушку.

Он в упор посмотрел на Секретницу. Та закусила губу.

– Мне уже восемнадцать, а я еще ни разу не целовался с девушкой, – обреченно договорил Эдвард. – Но один раз я решил потренироваться и поцеловал медведя, и это был совсем не дружеский поцелуй. Мне до сих пор перед ним неловко, и я надеялся унести этот секрет с собой в могилу.

Такой гробовой тишины при таком скоплении народа Генри не слышал, даже когда нашел потерянную корону.

– А теперь посмотрите на нее, – продолжал Эдвард, кивнув на Секретницу. Уже невозможно было не заметить, что ее платье и румянец на щеках теряют цвет. – Если тайна раскрыта, она больше не дает ей власти. Вот как можно ее победить. Кем вы хотите быть: слабаками или храбрыми мастерами?

– Это я работал в кузнице по ночам! – крикнул Лиам. Он тоже покраснел, а Секретница побледнела, будто отдала цвет и силу обратно хозяину. – Боялся, что, если расскажу, меня тоже обзовут сумасшедшим. – Он спрыгнул с крыльца и сжал запястье Марты. – Прости. Не такой я храбрец, как ты.

– Ты сын старейшины и будешь старейшиной, ты не можешь стать жалким кузнецом! – взревел его отец, хватаясь за перила балкона.

– Могу я хоть один раз сделать, что хочу? – выпалил Лиам. – А теперь твоя очередь, отец. Скажи им правду, или я скажу сам.

Но тут раздался голос девочки из толпы:

– Мама, я не потеряла куклу, она сломалась!

– Милый, это я разбила твою телегу! – призналась какая-то девушка.

– У меня не такие уж больные ноги, мне просто нравится, когда за мной все ухаживают, – сказала седая женщина и отбросила костыль.

И со всех сторон посыпались секреты. Генри думал, что на этом все хорошо закончится, но не тут-то было. Кажется, большинству секретов никто не был рад.

– Как ты мог! Я думала, ты меня любишь!

– Так это ты забрала деньги?

– Ах ты гад! – слышалось отовсюду.

Но все умолкли, когда раздался голос старейшины.

– Настоящий налог не двадцать, а десять процентов. Остальное я брал себе. Я же для семьи! – умоляюще глядя на сына, сказал он. – Ты все унаследуешь!

Все на площади тут же позабыли свои обиды и повернулись к старейшине с такими лицами, что Генри стало за него страшновато. Кажется, старейшине тоже, потому что он ткнул в сторону Секретницы и крикнул:

– Да, я вас обманывал, но она-то всех нас чуть не прикончила! Бей ее, ребята!

Секретница бледнела на глазах, а ее платье выцветало и наконец стало совершенно белым. Рыжий оттенок из волос пропал, они повисли бесцветными прядями.

– Хватит! – перебил Эдвард. Судя по лицу, он был счастлив, что за остальными новостями его история с медведем как-то забылась. – Я белый рыцарь и повелеваю поступить, как велит традиция. Побежденное волшебное существо отпускают на все четыре стороны. Давайте будем уважать правила, и да воцарятся на этой земле мир и процветание! Вон отсюда, Секретница! Деревня свободна!

Секретница перекосилась от злобы, но сразу было ясно: делать тут ей больше нечего. И она побрела прочь.

– А что до секретов, то вы из-за них чуть не погибли. Простите друг друга и живите дальше, – продолжил Эдвард. – Теперь у вас есть дела поважнее, чем ссоры: искать свои дары, например. Старейшину я своей властью смещаю с должности. Его место по закону должен занять старший сын.

– Я не хочу, – выпалил Лиам.

– До потери Сердца, насколько я знаю из книг, старейшин выбирали, – пожал плечами Эдвард. – Попробуйте сделать то же самое.

Все открыли рты.

– А так можно? – не поверила Марта, и Эдвард рассмеялся.

– Можно. И пожалуйста, не бейте бывшего старейшину. Хватит вашей деревне неприятностей. Просто отправьте его на покой, отобрав все, что он украл. Лиам, проследите за этим?

Тот кивнул и взял Марту за руку. На Эдварда все на площади смотрели с обожанием, несмотря на историю с господином Теодором, и Генри вдруг царапнуло чувство такой зависти, что он едва не задохнулся.

«У него есть все, а ты разрушитель и сын злодея, – нараспев протянул голос огня. – Рано или поздно я тебя одолею, ты же знаешь. Я возьму свое, а пока что прими добрый совет: избавься от принца. Никто не узнает. А когда вернешься из своего похода, король будет любить тебя как сына и навсегда оставит во дворце. Он добрый, справедливый, не то что твой отец, а? Ты ведь хочешь этого?»

– Заткнись! – крикнул Генри, давясь воздухом.

Эдвард, говоривший речь о новых временах, в недоумении обернулся к нему.

– Простите его, господа. Он у нас немного не в себе, – церемонно сказал он. – Так вот, о дарах…

Все снова повернулись к Эдварду. Генри опустил голову, и больше никто не обращал на него внимания.

* * *

Следующие полчаса Эдвард купался в почестях, благодарности и восхищении. В честь визита принца хотели устроить пир, но тот, благосклонно приняв в подарок мешок еды, сообщил, что ему нужно спасать следующую деревню, и попросил лишь об одном: заточить его меч.

– Вашему слуге тоже? – почтительно спросил Лиам.

– Ни в коем случае, – быстро ответил Эдвард. – Он неуравновешен и может кого-нибудь поранить.

Их провожали до самой дороги. Генри вел обоих коней – от усталости они превратились в удивительно послушных животных. Даже Снежок объявил временное перемирие – видимо, в королевской конюшне таких утомительных деньков у него не бывало.

– Пока, господин белый рыцарь! – звонко крикнула Марта, размахивая рукой и глядя на Эдварда. – И простите, что я ваш эполет испортила.

– Можно мне взять твой лук? – спросил Генри. – Ты ведь новый теперь можешь сделать, верно?

Марта потянула лук с плеча, но Эдвард ее остановил.

– Не нужно, – натянуто проговорил он. – Он такой неуклюжий, что оружие ему лучше не доверять.

Они молча шли рядом, пока веселые голоса деревенских жителей, желавших принцу удачи, не стихли далеко позади.

– Ну все, дальше я еду сам, – сказал Эдвард, запрыгивая на коня. – Удачи с верховой ездой, звереныш.

Генри его не слушал. Неподалеку хрустнула ветка, а он был уверен, что ни один зверь не подошел бы к людям так близко. И оказался прав: из леса вышла Секретница.

Конь Эдварда отшатнулся, перепуганно косясь на нее, а она подошла ближе и схватила его за поводья бледной рукой с синеватыми ногтями. Выглядела она ужасно: бескровное лицо, грязно-серое платье, черные от грязи босые ноги.

– О, мой прекрасный юноша, у меня есть одна просьба, – прошептала она, глядя на Эдварда. – Прилюдно я не могла о ней сказать: ты бы мне отказал, а здесь не откажешь. Я будто ослепла, мне придется начать все сначала. Знаешь, почему я всегда начинаю с детей? Когда я слаба, я вижу только маленькие секреты. Мне нужно много есть, чтобы увидеть что-нибудь посерьезнее. Потом приходит черед взрослых с их мелкими тайнами, вечно одними и теми же – деньги и любовь, полученные не по правилам. Когда я ими насыщаюсь, начинаю видеть убийства, ненависть, предательство. Но только когда я в полной силе, я могу разглядеть настоящие тайны, то, чего иногда и сам человек не знает. И одна такая есть у тебя. Я сразу ее заметила, ведь эти дурачки так щедро меня накормили. Я могу сказать тебе, что на самом деле произошло в тот день.

Она говорила с жаром, и Генри стало страшно. Эдвард замер, вцепившись в поводья так, что пальцы побелели.

– В какой? – едва слышно спросил он.

– В тот, когда твоя жизнь рухнула. Думаешь, твой брат случайно сорвался с утеса? Как бы не так. Я скажу тебе, только дай подержать тебя за руку. Это настоящая тайна, она дорого стоит. Но ты ведь заплатишь, верно? В королях и героях больше силы, чем в других смертных.

Эдвард протянул ей руку, но Генри остановил его.

– Ты ослабел, когда меня вылечил. Она заберет у тебя столько силы, сколько сможет. Даже если ты после этого и не умрешь, далеко точно не уедешь.

– Отстань, – выдохнул Эдвард, пытаясь вывернуть запястье из его хватки, но Генри держал крепко.

– Ты видела, кто я такой, верно? – холодно спросил Генри, глядя на Секретницу. – Я могу уничтожить что угодно, в том числе тебя. Хочешь проверить? Мне терять нечего.

Он говорил спокойно, даже не злился по-настоящему и уж точно не собирался ее убивать, но угрожающему тону он учился у Освальда, а тот был в этом непревзойденным мастером. Секретница закусила губу и шагнула назад.

– Кстати, твой секрет не так уж дорого стоит, – прибавил Генри, чтобы закрепить успех. – Я и так знаю, что в тот день произошло, и сам ему скажу.

Эдвард опустил руку.

– Про тебя я тоже кое-что видела, – проворковала Секретница, глядя на Генри неподвижным, как у ящерицы, взглядом. – Есть что-то в твоем прошлом, чего ты и сам не помнишь, верно? Что-то, связанное с твоей матерью и твоим отцом. Большая, настоящая тайна. Я не смогла рассмотреть ее как следует, не хватило сил. – Вглядевшись в лицо Генри, она рассмеялась. – Ничем не могу помочь, ты ведь не дал мне подкрепиться. Впрочем, может, оно и к лучшему. Правда не всегда приносит облегчение. Некоторые секреты, темные секреты, лучше хоронить поглубже. Может быть, ты кого-то убил, а? Ты ведь разрушитель, чего еще от тебя ждать?

Генри видел: она уже знает, что ей ничего не достанется, и просто хочет испортить ему настроение. Но он все равно вспомнил тот сон: руки, перепачканные землей. А Секретница расправила плечи и пошла обратно в лес, с достоинством переступая через древесные корни. Удобной способностью исчезать и появляться в любом месте она, видимо, не обладала.

– Откуда ты можешь знать, что произошло? – без выражения спросил Эдвард, глядя ей вслед.

– Твой брат не сам свалился в ущелье. Джоанна с Освальдом убили его, чтобы твой отец впал в отчаяние и во дворце расплодилось побольше духов вражды.

Эдвард посмотрел на него так, что Генри захотелось втянуть голову в плечи.

– Ты два дня не мог найти времени, чтобы это сказать?

– Я и не собирался говорить. Ни тебе, ни королю.

– Прости, я, кажется, не расслышал.

– Слушай, вы достаточно себя изводили этой историей. Ну, теперь ты знаешь, и что? Вам обоим пора забыть и жить дальше. Прошлое ничего не значит, – зло сказал Генри, сам не понимая, кого хочет в этом убедить: его или себя.

– И это говорит тот, кто едет так далеко ради безделушки, которая возвращает память. Раз ты согласился идти в поход, выходит, цветок памяти тебе все-таки нужен, верно? – Эдвард нагнулся к нему с коня. – Вот только он тебе не достанется, даже если мне придется его разбить. Прошлое ведь ничего не значит, да?

Он пятками ткнул коня в бока, и тот сорвался с места. Генри и поникший Снежок остались стоять на дороге, и несколько долгих, будто растянувшихся секунд Генри задыхался от предчувствия беды. Что-то похожее испытываешь, когда стрела летит в твою сторону, и ты уже заметил ее, но не знаешь, успеешь ли уклониться. Лес вокруг был темным, незнакомым, приближался закат, и сначала Генри решил, что ему не по себе оттого, что придется ночевать там, где и его, и коня ночью может кто-нибудь съесть, но тут же понял: дело не в этом. В груди разливалось приятное, успокаивающее тепло. Огонь был рад, что Генри снова один.

– Погоди! – в панике крикнул Генри. – Я еще кое-что знаю!

Эдвард резко дернул поводья, конь поднялся на дыбы и развернулся. Кажется, он решил, что Генри вспомнил еще что-нибудь про Джоанну, но Генри заговорил не об этом:

– Я знаю, что ты хочешь сразиться со зверем и доказать свою силу. А еще я знаю, что за эти полдня четыре раза помог тебе. Один ты бы не выбрался из лабиринта так быстро. Разозлил бы Марту, и она бы в тебя выстрелила. И не догадался бы, как победить Секретницу. А потом отдал бы ей свои силы. Боюсь, если бы не я, твой поход закончился бы еще до заката. Но у меня тоже есть проблема: я больше не могу сражаться. Не спрашивай почему. – Генри шагнул ближе. – Давай заключим сделку. Я помогу тебе добраться до места целым и невредимым, ты победишь зверя, а в награду за помощь отдашь мне цветок.

Эдвард коротко рассмеялся.

– Меня тошнит от тебя, – с чувством сказал он.

Он снова повернулся, чтобы уехать, и тут Генри понял, что надо сказать. Каждому можно предложить то, от чего он вряд ли откажется.

– Принц не путешествует без слуг, верно? – обреченно спросил Генри. – Если ты согласишься, я на время похода притворюсь твоим слугой. Буду делать все, что скажешь.

Эдвард подъехал к нему. По его лицу Генри сразу понял, что попал в точку: кажется, больше всего Эдвард хотел его унижения. Хотел так сильно, что этот довод тут же перевесил все остальные.

– Ты, наследник Сиварда, не будешь совать всем в нос свои заслуги? И больше не попытаешься меня убить, как сегодня утром?

Эдвард с настороженным видом поднес к его лицу руку в перчатке. Когда Генри послушно приложился к ней губами, как делали все, приветствуя членов семьи короля, Эдвард злорадно улыбнулся. Видимо, это окончательно убедило его, что Генри не шутит.

– Отдай мне ту копченую курицу, – на всякий случай отъехав на пару шагов, велел Эдвард.

– У тебя же теперь полно припасов. – Генри кивнул на мешок на спине коня.

– Все вещи слуги могут в случае необходимости считаться собственностью господина. Законы королевства, том третий, глава шестая.

Генри нашарил в сумке сверток с остатками курицы и бросил ему.

– Лезь на коня, – уже с большей уверенностью приказал Эдвард. – Снежок утомился, он не будет сопротивляться даже такому варвару.

Генри, кряхтя, вполз на спину Снежка. Получилось только с третьего раза.

– Великолепно, – кивнул Эдвард. – А теперь за мной. И держись позади, слуги господ не обгоняют, к тому же так мне не придется тебя видеть. И развлеки меня беседой. Я слышал, охотники вечно рассказывают друг другу всякие байки.

– Может, еще на руках пройтись? – сухо спросил Генри.

– Спасибо за идею, но это подождет до привала, – безмятежно ответил Эдвард. Генри впервые видел его настолько довольным. – Кстати, за грубость к господину слуга может быть наказан лишением еды.

– Однажды мой отец выслеживал косулю, – покорно начал Генри, запоздало сообразив, что Эдвард выжмет из их уговора все возможное. – У косули сильные ноги, она может бежать очень быстро, но если почва влажная…

– Неинтересно, – перебил Эдвард. – Давай что-нибудь повеселее. И не забудь называть меня «ваше высочество».

Генри вздохнул. Зря он разозлил дрозда-разбудильника: теперь удачи от этого дня ему точно не дождаться.

Глава 5

Фарфор и ножницы

Кое-что Генри в тот день уяснил очень твердо: он ненавидит верховую езду. Никогда еще он с такой ясностью не чувствовал, сколько в его теле мышц. Сейчас все они вопили от боли, а в суставы будто насыпали песку. Снежок от поездки тоже никакого удовольствия не получал – плелся еле-еле, низко опустив голову и изредка всхрапывая с таким надрывом, будто сейчас упадет замертво. Хорошего настроения не добавляло то, что Эдвард ехал, не сгибая спины и ухитряясь любоваться окрестностями, хотя на вкус Генри более унылых и однообразных мест и в природе-то не существует: низенький голый лес со скользкой подстилкой прошлогодних листьев. Генри казалось, что это безрадостное путешествие тянется уже целую вечность, но когда он нашел в себе силы поднять голову и взглянуть на солнце, выяснилось, что оно даже не доползло до заката. Генри прикусил губу, чтобы не застонать. Только чувство собственного достоинства не давало ему умолять Эдварда о передышке и ночлеге.

Когда впереди показался перекресток, Генри уже почти лежал головой на холке Снежка. Но тут Эдвард резко остановился, кони чуть не столкнулись, и Генри быстро выпрямился, делая вид, что бодр и полон сил.

– Нам не нужно сворачивать, восток впереди, – громко сказал он.

Эдвард покосился на него через плечо.

– Спасибо, умник, тогда поезжай первым.

Он потянул коня за поводья, тот шагнул в сторону, и Генри наконец понял, в чем дело. Дороги не было.

Назад, влево и вправо уходили широкие тропы, выложенные камнями. Впереди был только лес. Эдвард сгорбился в седле, тупо уставившись в старинную хрупкую карту.

– Здесь должна быть дорога, – сказал он таким голосом, будто дорога, почувствовав его негодование, тут же появится.

– Этой карте триста лет? – уточнил Генри.

– Триста пятьдесят. Но что могло за это время измениться? – возмутился Эдвард.

Он был настолько потрясен, что даже не возразил, когда Генри забрал карту у него из рук. Чернила на ней выцвели, бумага покрылась заломами и трещинами, но что-то разобрать было еще можно. Дорога на карте действительно была, но Генри сразу понял, почему она исчезла.

– Дальше на этом пути куча всяких мест со странными названиями, – проговорил Генри, осторожно водя пальцем по старой бумаге. – «Фарфоровая беседка», «Подземный водопад», «Сияющий лес» – это какие-то волшебные места, так? Наверное, все они перестали работать, когда Сердце исчезло. Толку от них больше не было, люди разобрали дорогу и использовали камни для чего-нибудь еще. Камни неплохие, хорошо обтесаны, – со знанием дела сказал Генри, глядя вниз. – Прямо ровные кубики. Из них наверняка очаг хорошо складывать или…

– Можешь оставить при себе эти бесценные сведения. – Эдвард выдернул карту у него из рук, чуть не оторвав от нее половину. – Если поедем направо, там будет поворот на другую восточную дорогу. Надеюсь, ее эти варвары не разобрали. Что за люди! Уилфред всегда говорил, что чернь на все способна, но вот это просто…

Генри взял у него карту, изо всех сил стараясь держать спину прямо – ему казалось, что так он выглядит более внушительно.

– Другая дорога примерно в дне пути отсюда, а Разноцветные скалы – считай, что прямо напротив нас. Потеряем кучу времени на объезд – а вдруг той дороги тоже нет? Нет уж, надо ехать напрямик. Подумаешь, лес.

– Кони тут не проедут.

– Их родичи олени и лоси живут в лесу всю жизнь, значит, и эти как-нибудь проберутся.

– А, ну с этим не поспоришь, – ядовито сказал Эдвард, протягивая руку за картой. – Ладно, едем здесь. Как я могу ослушаться великого знатока?

Его конь побрел в лес, с хрустом давя копытами мелкие ветки на земле. Снежок, не дожидаясь от Генри указаний, потащился следом. Генри уже давно подозревал, что Снежка в движение приводят не столько неумелые команды седока, сколько пример товарища по несчастью.

Генри надеялся, что лес скоро поредеет, но он становился только гуще, кряжистее. Ни подлеска, ни кустарников – только старые морщинистые деревья. Кони осторожно переступали через корни, торчащие из земли, как спины змей. Больше всего Генри не нравилось, что этот лес слишком тихий, словно вымер. Единственными живыми существами, которые попались им на пути, были бабочки, иногда бесшумно пролетавшие мимо. Это было странно: бабочки живут там, где есть цветы, а их тут не было и в помине.

Солнечный свет наконец-то изменился, стал мягким, оранжево-красным – Генри, кажется, никогда еще так сильно не ждал наступления ночи. Изменился и лес: почва стала рассыпчатой, песчаной, среди обычных деревьев все чаще попадались какие-то невиданные: с сухими сероватыми листьями и курчавыми желтыми соцветиями, на вид хрупкими, как пепел. Генри понятия не имел, как они успели засохнуть такой ранней весной. На земле не было ни одного опавшего листа, там вообще ничего не было – ни веток, ни камней, ни звериных следов. Конские копыта оставляли глубокие вмятины, и Генри вдруг стало не по себе оттого, что они потревожили это сонное место, где людей, возможно, сотни лет не бывало.

Эти мысли так его занимали, что он упустил из виду кое-что важное.

– Слушай, – начал он. Эдвард не откликнулся, и Генри нехотя прибавил: – Ваше высочество. Мы едем не на восток, ты забираешь сильно к югу.

– И с чего ты это взял? – бросил Эдвард, не оборачиваясь. – Тебе что, и компас выдали?

Такого слова Генри не знал, но вопросов задавать не хотелось – в основном потому, что даже говорить было больно. Мышцы живота ныли, будто по нему врезали кулаком.

– Солнце. – Он кивнул на скупые лучи, редкими полосами лежащие на земле.

Положение Эдварда было довольно трудным: либо упрямо брести неизвестно куда, либо послушаться Генри и свернуть. Эдвард размышлял над этим неловким выбором так долго, что лучи успели растаять окончательно. Лес сразу лишился красок, стал бесцветно-серым, – но продолжалось это недолго.

– Эти деревья… – пролепетал Генри. – Они…

Невзрачные соцветия на ветках едва заметно светились, будто в них остался солнечный свет.

– Сияющий лес, – выдохнул Эдвард, снова хватаясь за карту. – Ехали бы прямо вдоль бывшей дороги – не увидели бы. Он спрятан в чаще. Хорошо, что я предусмотрительно свернул к югу.

– А можно ты теперь предусмотрительно свернешь обратно? – раздраженно спросил Генри. Он так вымотался, что красотой его было не впечатлить. – Куроед о состоянии дорог не думал, а у нас три дня, чтобы добраться до места.

– Если устал, так и скажи.

Генри покачал головой. Отец учил его никогда не признавать своих слабостей.

– Ну, раз ты такой бодрый, милостиво позволяю тебе ехать первым, – сказал Эдвард и посторонился, довольный тем, как вышел из положения.

Деревья вокруг разгорались все ярче, воздух нагревался. Эдвард позади что-то говорил про сказки об этом лесе, но Генри его не слушал – он был слишком занят тем, чтобы держать северо-восточное направление без солнца, мха на деревьях и любых других признаков, по которым можно определить стороны света.

Судя по карте, этот странный лес должен был давно уже остаться справа, но то ли он за триста лет тоже изменился, то ли Генри все-таки сбился, – сияющих деревьев вокруг становилось только больше.

– Если ты устал, можем заночевать тут, зверей вроде нет, – на пробу сказал Генри, когда ночь сгустилась окончательно и цветы загорелись в полную силу.

– Я? Ничуть, – фыркнул Эдвард. – Ты прав: чем больше проедем, тем быстрее доберемся до цели.

Какое-то время они ехали молча. Генри радовался тому, что вообще перестал чувствовать собственные ноги, а Эдвард позади него озирался, глупо приоткрыв рот. Сияющие деревья окончательно вытеснили обычных собратьев – вокруг светились тысячи огней, и в их свете кора и листья деревьев казались серебряными. Генри вдруг стало любопытно, как устроены эти деревья, и он отломил маленькую ветку с цветком.

В ту же секунду свет вокруг потускнел, откуда-то налетел сухой пыльный ветер, а с ним – бабочки. Генри обернулся к Эдварду, и тот, увидев в его руке ветку, застонал.

– Чем ты слушал? – прошипел он. – Я же сказал, тут нельзя ничего трогать! Эти деревья живут вечно, новые ветки у них не отрастают! Странника ради, как можно быть таким идиотом? Нам конец.

– Ага, конечно. Бабочки съедят? – фыркнул Генри, хотя сердце у него противно сжалось.

Бабочек действительно становилось все больше, они кружили среди деревьев, как опавшие листья, подхваченные ветром. А потом разом стянулись в одно место, каждая замерла в воздухе, мелко хлопая крыльями, и Генри понял, что все вместе они теперь составляют огромное лицо с дырами вместо глаз и рта.

Генри показалось, что все его внутренности подернулись коркой льда, но все равно он не смог отказать себе в удовольствии взглянуть на Эдварда и убедиться, что тот позеленел и вытаращил глаза, как лягушка. А лицо тем временем открыло рот и с усилием произнесло:

– Навредили. Прощайте.

Слова едва можно было различить – звук был соткан из хлопанья крыльев. В ту же секунду лицо рассыпалось, а бабочки ринулись в атаку. Генри завопил так, что сам не узнал своего голоса. Он и не представлял, что хоботки для питья цветочного сока могут быть такими острыми, но они прокалывали кожу, как иглы. Отец рассказывал, что бабочки любят соль и при случае с удовольствием пьют пот или слезы людей и животных, но до Генри только сейчас дошло, что больше всего соли – в крови. Он махал руками, расшвыривая мохнатые тела с тонкими крыльями, наталкиваясь на усы и лапки, но бабочек были сотни, и Генри с ужасом понял, что драться с ними бесполезно. Даже если он снимет перчатки, даже если сможет достать нож, это его не спасет. Пару секунд он надеялся, что его кожа их обожжет, но бабочки забирались ему под воротник, вползали в рукава. Генри вскрикнул от отвращения, которое было сильнее страха, и одна из бабочек тут же влетела ему в рот.

Он успел подумать, что это будет самая глупая смерть, какую можно вообразить, – но внезапно все закончилось. Бабочки разлетелись в стороны, а затем вновь сложились в разноцветное лицо. Генри выплюнул ту, что влетела ему в рот, и без сил рухнул на холку коня. Как ни странно, Снежок и его собрат спокойно разглядывали землю в поисках травы. Бабочки не тронули коней, а те не видели в поведении бабочек ничего необычного.

Генри с трудом огляделся, пытаясь понять, что спасло ему жизнь, и увидел, что Эдвард ухитрился слезть с коня и застыл в странной позе: стоял на коленях, прижав руку к сердцу и отведя вторую назад.

– О великий Рой, прости моего слугу за невежество и глупость, – трясущимся голосом проговорил он. – У него плохо с головой, он сам не знал, что делает. Умоляю, прости нас за то, что мы нарушили священный покой этого места. Мы уважаем твою великую силу и клянемся, что ни одна ветка больше не пострадает. Наши сердца полны раскаяния, прими его благосклонно!

Лицо некоторое время молча глядело на него сверху вниз, а затем повернулось к Генри.

– Извините, – промямлил он, сполз с коня и поклонился.

Его трясло так, что он едва стоял. Лицо продолжало бесстрастно смотреть на него, и Эдвард, не разгибаясь, с такой силой дернул Генри за ногу, что тот повалился на землю.

– Извиняйся как следует, или они нас прикончат, – прошептал Эдвард.

Генри крепче прижался лбом к земле. Он и слово «извиняться» только недавно выучил, а что к нему еще прибавить?

– Простите, – выдавил он. – Глупо было отламывать ветку. Волшебство проснулось только недавно, я еще не понял, что можно, а что нельзя. Но я научусь. Только отпустите, я не хочу здесь умереть.

– Великолепная речь, – прошипел Эдвард таким тоном, что сразу было ясно: это не похвала.

Генри оторвался от земли и посмотрел на застывшее над ним лицо из бабочек. Оно придвинулось ближе – и рассыпалось. Генри закрыл голову руками, но его не тронули. Хлопанье крыльев становилось все тише. Когда он наконец решился открыть глаза, бабочек вокруг больше не было. Генри тут же вскочил, вытащил из чересседельной сумки флягу с водой и начал жадно пить. Он никак не мог отделаться от мерзкого ощущения, что бабочка все еще у него во рту.

– Не стоит благодарности, – фыркнул Эдвард, ощупывая красные точки укусов у себя на лице. Видимо, ему тоже досталось. – Хотя в списке степеней выражения признательности этот случай тянет на десятку.

– Э… спасибо? – осторожно проговорил Генри, убирая флягу обратно.

Он понятия не имел, что благодарность можно выражать как-то еще, но Эдвард, не вставая с колен, прижал руки к сердцу и, глядя на Генри широко открытыми глазами, взволнованно проговорил:

– Ваше высочество, вы мне жизнь спасли! Я не знаю, как выразить свои чувства, мое сердце переполнено! Несомненно одно: я навечно ваш должник и буду счастлив доказать свою преданность словом и делом. – Он встал, тут же сделав нормальное лицо. – Примерно так. Но поскольку тебя воспитывали не то волки, не то медведи, «спасибо» сойдет.

– Никогда не думал, что бабочки так свирепо защищают деревья, – пробормотал Генри.

– Видимо, способность образовывать Рой вернулась с волшебством, – сказал Эдвард, успокаивающе поглаживая коня, хотя тот, кажется, и так чувствовал себя прекрасно. – У животных, птиц и насекомых есть лишь искры разума, но если их виду или их земле угрожает что-то серьезное, они собираются вместе, и все эти искры сливаются в одну. Это и называется Рой. Он имеет разум, может общаться с людьми и наказывать преступников – и снова распадается, когда опасность минует. Нам повезло, что ближе всех к месту твоего варварства оказались бабочки, а не ядовитые змеи.

Генри поднял ветку, которую уронил, когда на него напали. Она была теплой и по-прежнему светилась. Древесного сока на сломе не оказалось – ветка была совершенно сухой, будто отломили ее неделю назад. Генри хотел выбросить ее, но передумал и спрятал в карман куртки.

Эдвард тем временем полез обратно в седло, и Генри вынужден был признать, что соревноваться с ним в упрямстве сложнее, чем он надеялся.

– Ты не возражаешь, если мы отдохнем? Я немного устал, – через силу проговорил Генри, и Эдвард милостиво кивнул.

Генри надеялся, что они просто рухнут и заснут, но Эдвард зачем-то начал снимать с коня сумки, седло и упряжь, а потом намочил водой из фляги кусок ткани и принялся протирать коня.

– Воду лучше зря не расходовать. – Генри ткнул носком ботинка сухую, как пыль, землю. – Ручья поблизости точно нет.

– Снежок терпел тебя весь день. Еще немного хамства с твоей стороны, и, боюсь, к нам опять примчится Рой, на этот раз – из злобных коней, которых ты оскорбил в его лице, – невозмутимо ответил Эдвард.

Когда Генри, путаясь в ремнях, кое-как расседлал коня, Эдвард швырнул ему тряпку. Генри скрепя сердце полил ее водой и начал вытирать Снежка, стараясь держаться так, чтобы тот не смог дотянуться зубами до его руки. Но тот не пытался укусить – он понуро стоял, переминаясь с одной дрожащей ноги на другую, и Генри внезапно почувствовал что-то похожее на жалость. Он никогда не жалел взрослых зверей, только детенышей, оставшихся без родных, и, не зная, как это выразить, похлопал Снежка по носу. Тот посмотрел на Генри своим полубезумным взглядом и ткнулся носом в его ладонь.

– Есть просит, – сказал Эдвард. – Проверь свои богатые припасы, наверняка там что-нибудь для него найдется.

Сам он был занят тем, что скармливал черному коню яблоки, и Генри с трудом заставил себя сделать то же самое. Он с детства охотился на зверье и ел его. В том, чтобы кормить животное самому, было что-то неправильное.

– Ты что, на ночь его не привяжешь? – не поверил Генри, когда Эдвард расстелил на земле одеяло и сел, прислонившись спиной к дереву.

– Он уже привязан. Ко мне, – лениво ответил Эдвард, не открывая глаз. – Лошади – это друзья, не просто звери. Болдера я полжизни знаю. А Снежок младше, так что не уйдет, пока не ушел Болдер.

Речь его становилась все более невнятной, и под конец фразы Эдвард, кажется, просто вырубился от усталости – с тем же важным видом, с каким бодрствовал. Это было отлично: Генри наконец-то можно было не изображать, что ему все нипочем, и он со стоном растянулся во весь рост, уткнувшись лицом в землю. Вот только сон почему-то не шел – сколько Генри ни ворочался с одного бока на другой, сколько ни подкладывал под голову седло, узел с одеждой или куртку, ничего не помогало. Свет деревьев был мягким, убаюкивающим, даже кони уснули прямо стоя, опасности не было, вокруг ни зверя, ни птицы, но впервые в жизни Генри не мог заставить себя уснуть. Потом ему пришло в голову переместиться в дом Тиса и поспать там, на удобной кровати, но он побоялся: время в облачном доме идет быстрее, наверняка он не успеет вернуться к утру.

Генри бессмысленно смотрел в подсвеченную золотым сиянием темноту, пока она не начала светлеть. Когда первый луч рассвета тронул небо, Генри показалось, что поблизости захлопали птичьи крылья, но он не успел оглядеться – сон обрушился на него, как удар.

Проснулся он оттого, что на лицо ему лили воду. Она попала в нос, Генри вдохнул и закашлялся, отплевываясь.

– Я уж думал, ты ноги протянул, – сказал Эдвард, убирая флягу. – Хотя вряд ли я бы от этой новости заплакал.

– Нечего расходовать воду, – прохрипел Генри. Судя по солнцу, он проспал меньше часа. – Мог просто ткнуть меня сапогом.

– Да я все ноги об тебя отбил. И руки. И сорвал голос. В спячку тебя, видимо, медведи учили впадать, – проворчал Эдвард и отошел, довольный собственной шуткой.

Под деревом он уже успел разложить еду и посуду – так, словно думал, что он все еще во дворце. Генри достал из своей сумки вяленое мясо и начал жевать, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми.

– Не мог бы ты отсесть подальше? – спросил Эдвард. – А то такое чувство, будто у меня над ухом дикий зверь раздирает добычу.

Генри уставился на него, не вынимая изо рта кусок мяса. Эдвард ел курицу ножом и вилкой, положив на колени тарелку и ткань с кружевным краем. Вот это действительно выглядело дико, и Генри сел с другой стороны дерева, чтобы не смотреть. Он догрыз мясо и заел его какими-то сушеными фруктами из дворца, поневоле прислушиваясь к тому, что происходит за спиной. Там было так тихо, что Генри высунул голову, чтобы убедиться, что Эдвард не сбежал, – но тот продолжал есть, только почему-то совершенно бесшумно. Увидев, что Генри таращится на него, Эдвард тут же скривился.

– Лицо вытри. Да не рукавом! – рявкнул он и, скомкав кружевную ткань у себя на коленях, швырнул ее в Генри.

Тот поймал ее на лету – и вдруг в голове его ярко, до боли, вспыхнуло слово, которого он никогда раньше не слышал.

– Салфетка, – выдохнул он.

Генри разглядел кусок ткани со всех сторон. Он никогда бы не поверил, что люди используют такую красоту за едой, но какое-то смутное воспоминание говорило ему: кружева – это не обязательно, салфетками пользуются не только богатые.

Забыв про еду, он крутил салфетку в руках, пока в голове не всплыло что-то еще. Он сложил ткань несколько раз, перегнул, вывернул – и получилось что-то вроде неуклюжего цветка с четырьмя лепестками.

– Вот это – зимняя звезда, – выдохнул он, поглаживая ткань.

Эдвард смотрел на него так, будто всерьез полагал, что Генри сошел с ума.

– Ну да, так складывают салфетки на Зимний день. В любом доме, насколько я знаю. Это традиция. Я понятия не имел, что у этого узла еще и название есть, – сдержанно проговорил Эдвард. – А теперь, может, перестанешь играть с салфеткой?

Генри не двинулся. У них с отцом не было салфеток, они не праздновали Зимний день, но он откуда-то знал то, чего не знал даже принц. «Тайна в твоем прошлом, – сказала Секретница. – Может быть, ты кого-то убил? Ты разрушитель, чего еще от тебя ждать?»

– Я не помню, – пробормотал Генри. – Но у меня же была мать, да? Ты ведь помнишь свою, а она давно пропала. Почему я не могу вспомнить?

Эдвард посмотрел на него с вежливым раздражением.

– Послушай, у нас, видимо, возникло недопонимание. Ты как будто думаешь, что мне есть дело до твоих проблем. Но мне – усвой это хорошо, я повторять не буду – наплевать. Мы не друзья и никогда ими не будем. Ты можешь оказаться полезен, но держи при себе душещипательные истории о пропавшей мамочке. Если ты закончил, поехали. Снежка я уже оседлал – ты бы с этим полдня возился.

Он встал, аккуратно собрал посуду и взял у Генри салфетку. Зимняя звезда сразу распалась, и Генри заморгал, будто просыпаясь. Он с трудом залез на коня, и Эдвард как будто случайно пропустил его вперед – видимо, не хотел снова сбиться с дороги.

За все утро они больше не сказали друг другу ни слова.

Было уже за полдень, когда Эдвард решил сделать привал. Сияющий лес давным-давно остался позади, вокруг тянулся обычный перелесок – то поляны, то скопления деревьев. Ничего волшебного и никакого человеческого жилья – скучная, однообразная местность, где ничто не отвлекало Генри от мыслей о том, как у него невыносимо болит все, что только можно.

– Ты никогда не сидел в седле, верно? – спросил Эдвард, легко спрыгивая на землю.

– Однажды, когда мы убегали от черной армии Освальда. Я научился сам.

– Я вижу.

Генри со всей силы дернул поводья – он уже понял, что это заставляет лошадь остановиться, – и, кряхтя, слез на влажную, едва пробившуюся сквозь палые листья траву. Ноги у него дрожали, как травяное желе, которым когда-то угощал его Тис.

Кони с хрустом принялись щипать траву, а Генри хотел было лечь на огромное поваленное дерево, чтобы унять ломоту в спине, но Эдвард велел встать.

– Ты уже прекрасно усвоил, как нельзя сидеть на коне, но я покажу еще раз, – сказал Эдвард, перекидывая ногу через ствол лежащего на земле дерева. Затем он, согнувшись в три погибели и втянув голову в плечи, стал раскачиваться из стороны в сторону. – Если бы Снежок умел говорить, поверь, ты бы много о себе услышал. Думаешь, приятно, когда тебя колотят пятками в бока и дергают за голову? А вот так сидят верхом нормальные люди. – Он расправил плечи, прижал локти к бокам и осторожно тронул пятками дерево. – Повторяй. А то ты так тащишься, что мы никогда до места не доберемся.

Следующие полчаса Генри, чувствуя себя глупее некуда, безропотно делал вид, что поваленное дерево – это конь, а две тонкие ветки – поводья. Эдвард ходил вокруг и сыпал указаниями.

– Заскакивай рывком, не копайся. Седло сползет, пока ты на нем болтаешься. Управляй бедрами, а не руками. Держи спину. Представь, что вы с деревом, то есть с конем, одно целое.

Возможно, эти унижения продолжались бы еще долго, если бы Генри не заметил вдалеке кое-что очень странное. Не слушая окриков Эдварда, он встал и пошел к лесу. Ботинки с чавканьем вдавливались в землю, колючки цеплялись за одежду, но Генри упрямо пробирался вперед – в заросли можжевельника, туда, где высился куст, непохожий на остальные.

Он был подстрижен в форме сужающейся спирали, как улиточный панцирь, вытянутый вверх. Генри сперва подумал, что можжевельник вырос таким сам – хотя это было странно, потому что его собратья были самыми обычными, – но, подойдя вплотную, он увидел сладко пахнущие хвоей срезы на конце каждой ветки. В чаще, далеко от человеческого жилья, кто-то неизвестно как (и, главное, неизвестно зачем) потратил уйму времени, чтобы придать кусту такую замысловатую форму.

Услышав восхищенный стон, Генри обернулся. Эдвард все-таки пошел за ним и теперь смотрел на куст, как голодный на мясо. А потом судорожно вытащил из кармана карту, какое-то время таращился в нее и бросился назад, отпихивая ветки с дороги. Генри молча поплелся следом. Эдвард несся к своему коню с таким видом, будто сейчас ускачет, даже не вспомнив про то, что приехал не один.

Пока Генри вскочил в седло (рывком, не копаясь), Эдвард уже почти доскакал до леса, ловко объезжая колючие кусты.

– Приподнимись в стременах, а то весь зад себе отобьешь, – крикнул Эдвард и скрылся за деревьями прежде, чем Генри успел ему сказать, что он опять едет не на восток.

Генри привык учиться быстро – отец терпеть не мог тупость. Оказалось, что советы Эдварда были не так уж плохи, и Снежок словно почувствовал разницу – воспрял духом, стал держать голову выше, а когда Генри послал его вперед, послушно перешел на рысь.

Редкие деревья замелькали быстрее, полтора оставшихся эполета Эдварда ярко сверкали на солнце, и Генри, стараясь не терять их из виду, вгляделся в ближайшие островки можжевельника. Фигурно вырезанных кустов попадалось все больше – шары, спирали, пирамиды и даже целая можжевеловая стена с башенками и выступами, как стена королевского дворца. Ветер приносил волны хвойного запаха, а потом к нему стал примешиваться запах воды, и скоро впереди замелькала полоса серебристых бликов – река.

Генри долетел до берега на всем скаку и остановил Снежка только у самой воды – аккуратно, по всем правилам. Как бы ни было обидно это признавать, он ждал похвалы, но Эдвард даже не оглянулся.

– Фарфоровая беседка еще стоит, – тихо сказал он. – Но это, кажется, ненадолго. Вдруг мы последние, кто ее видит?

Посреди узкой, в пару десятков шагов, речушки был остров, а на нем – маленький дом из блестящего белого материала с синими украшениями, который напомнил Генри чашки и тарелки, которые он видел во дворце. Ни двери, ни окон не было, внутрь вел широкий проем – через него было видно, что в домике совершенно пусто, если не считать песка и полусгнивших листьев, которые, наверное, занесло туда ветром еще в прошлом году.

Куда больше Генри заинтересовало то, что он увидел в воде: здоровенные рыбы с большими ртами и толстыми загнутыми усиками. Он никогда еще не видел такого количества рыбы в одном месте, и в голове невольно замелькали картинки: вот он вручную, как делают медведи, ловит несколько рыбин, вот разводит костер и жарит их. Запах жареной рыбы вспыхнул в его воображении так ярко, что Генри спрыгнул на землю и потянул руки к воде, – но Эдвард тут же его оттолкнул.

– Что? – разозлился Генри. – Они быстро поджарятся!

Эдвард со стоном закатил глаза и вдруг рухнул на колени у кромки воды, прижавшись головой к мокрому песку, который тут же набился ему в волосы.

– Простите его за неудачную шутку, духи реки. Не сердитесь и позвольте нам и нашим коням испить из вашего священного источника.

Эдвард зачерпнул руками воды, втянул ее в себя и поднялся. На Генри он взглянул так, что тот сразу бухнулся на колени и уткнулся лбом в песок. Он слишком хорошо помнил рой бабочек и не хотел проверять, на какую месть способны рыбы.

Пробормотав все слова приветствия, извинения и благодарности, какие только знал, Генри зачерпнул воды. Он думал, что мелкие серебряные искры в ней были отсветами солнца, но даже сейчас, когда на воду падала тень от его головы, они не исчезли. На вкус вода оказалась не хуже, чем из горных рек около Хейверхилла, и на секунду Генри почувствовал себя как дома. Он пил, пока не промокла вся рубашка, и усталость потускнела, отступила, будто и не было ни бессонной ночи, ни мучительных часов в седле. Рядом, всхрапывая и роняя с морды крупные капли, пил Снежок, поодаль – Болдер, так тихо, будто его тоже обучали во дворце. Рыбы проплывали мимо, сурово глядя на них выпученными глазами.

Когда Генри наконец упал на берег и отвел со лба мокрую челку, он увидел, что Эдвард ходит вокруг фарфорового дома, вглядываясь в полосу украшений у самой крыши. С этим берегом остров соединяла каменная насыпь, узкая, как бревно. Подойдя к дому, Генри даже не решился прикоснуться к стене – она была покрыта сеткой мелких трещин, и казалось, что вот-вот разлетится на осколки.

Украшения на стене тоже были из фарфора, только синего: странные существа, похожие разом и на людей, и на каких-то мелких мохнатых зверьков. Все они держали в лапах скрепленные лезвия, и Генри вспомнил, как называется такой предмет: ножницы. Ему внезапно почудилось, что эти фарфоровые изваяния, проступающие из стены, чуть повернули головы ему вслед, но когда он обернулся, все было таким же неподвижным, как раньше.

– Это обезьяны, легендарные существа, символ мудрости и разумного устройства мира, – сказал Эдвард, проводя рукой по выпуклым изображениям зверьков.

– Они что, стригут кусты? – чувствуя себя ужасно глупо, спросил Генри.

Эдвард кивнул, как будто нет ничего более обычного, чем фарфоровые создания, оживающие, когда никто не видит.

– Да уж, со сказками у тебя совсем беда, – хмыкнул он. – Чем ты все детство занимался, кроликов ловил?

– Не только. Еще белок, горностаев и…

– Мне неинтересно. Так вот, путешественники древних времен приходили сюда, чтобы беседка их одарила, – сказал Эдвард, когда они обошли дом и встали у входа. Голос у него подрагивал от предвкушения. – Она дает каждому тот предмет, который больше всего ему нужен. В сказках говорится, что на сокровища и золото здесь рассчитывать нечего, но Славному Джонасу из «Песни героев севера» она дала кинжал из черной стали, которым он победил лютую тварь из Хамайна. Стой тут, я первый.

Эдвард зашел внутрь, снова опустился на колени и надавил на изображение серебристой рыбины посреди пола. Под домиком что-то щелкнуло, и край плитки с рыбой приподнялся – она была не толще тарелки. Эдвард убрал ее в сторону и заглянул в отверстие в полу.

– Значок? – простонал он. – Не примите это за неуважение, но вы что, издеваетесь?!

Он вытащил что-то из углубления в полу, мрачно вернул квадрат фарфора на место и пошел к выходу. Взгляд, который он бросил на Генри, ясно говорил, что если тот посмеет вытащить что-нибудь ценное, то очень об этом пожалеет.

– Такие значки когда-то выдавали простым людям за особые заслуги, – пробормотал Эдвард, разглядывая круглый металлический предмет с выпуклым изображением короны и надписью: «Верный друг короля». – Это, конечно, старинная волшебная вещь и все такое, но одолеть куроеда она точно не поможет. Ну, вперед, что встал? Посмотрим, что достанется тебе.

Генри вынул из тайника в полу нечто такое, что настроение у Эдварда сразу исправилось: металлический шар, на который сверху была прилеплена ушастая голова из такого же тусклого металла. Эдвард поставил эту штуку на землю, наклонил – и она стала раскачиваться, а из глубины ее шарообразного тела раздался громкий скрипучий голос:

– Прыг-скок, – повторял он каждый раз, когда игрушка доставала головой до земли. – Прыг-скок.

– Никогда не видел игрушки глупее, – с облегчением сказал Эдвард и полез на коня. – Это место триста лет не работало, думаю, оно просто сломалось. Все, поехали, нам пора.

Генри оглядел заросшие можжевельником берега реки. Все кусты здесь были пострижены в форме рыб, кроликов и прочих животных. Ему не очень хотелось думать о том, что синие фарфоровые существа оживают и зачем-то стригут кусты, но если это так, то это место вовсе не сломано. Металлическая игрушка была хоть и тяжелая, зато крошечная, можно в кулаке сжать. И Генри убрал ее в карман – мало ли, вдруг и правда пригодится?

Он как раз собирался переехать через реку на коне – она выглядела довольно мелкой, – когда Эдвард его окликнул:

– Не вздумай. Это священный ручей, его нельзя попирать ногами – ни зверю, ни человеку. Судя по карте, тут был навесной мост, но он, видимо, сгнил пару сотен лет назад. Будем прыгать.

– Это запросто, – сказал Генри и направился в ту сторону, где речка сужалась до трех шагов. Бесконечные правила этого мира начинали его утомлять. – Только что делать с конями?

– На них мы и будем прыгать.

– Что? Это невозможно, они так далеко не…

Эдвард отъехал от берега, заставил Болдера разбежаться, и они точным прыжком перелетели через ручей. Генри завистливо поморщился. Он не мог не признать, что это было красиво.

– Ладно, без проблем, – с куда большей уверенностью, чем чувствовал, сказал он. В конце концов, Снежок вчера тоже перепрыгнул через валежник. – Я один раз так уже делал.

– Звучит многообещающе, – фыркнул Эдвард.

Генри разогнал Снежка и думал, что тот, как в прошлый раз, перепрыгнет сам, но конь остановился у воды и опять начал пить. Генри попробовал еще раз, но Снежок снова не понял, чего от него хотят.

– Все лошади в нашей конюшне любят прыгать, их с детства этому учат, – пожал плечами Эдвард. – Просто Снежок устал, ты ему не нравишься, и он никогда еще не был так далеко от дома. У него нет настроения.

– И что мне теперь, песню ему спеть? – огрызнулся Генри, с силой оттягивая Снежка от воды и стараясь не думать о том, как глупо он выглядит.

– Он тебе не враг, – неожиданно спокойно сказал Эдвард. – Уважение, звереныш. С этим у тебя так себе. Ты должен сам хотеть прыгнуть и всем своим существом поощрять его к прыжку. И не делай такое лицо, будто сейчас открутишь бедному коню голову. Сможете прыгнуть вместе – значит, сможете подружиться.

Генри отъехал от реки и попытался представить, каково это – учить лошадь прыгать. Каково это, когда конь слушается тебя с удовольствием, и хоть он и животное, ты не убегаешь от него, а он не убегает от тебя, вы друг другу не враги и не добыча.

Он медленно выдохнул, пригнулся к холке и всем телом вообразил прыжок, почувствовал, как напрягаются мышцы, – и тут Снежок побежал вперед. Генри так удивился, что не успел испугаться, когда Снежок, сам выбрав момент, оттолкнулся и распластался в воздухе. Приземление было не самое мягкое, но Генри не обратил внимания – он был в таком восторге от ощущения полета, что засмеялся взахлеб.

– Неплохо, да? – взбудораженно спросил он.

– Какой же ты молодец, возьми яблоко.

Генри протянул было руку, но запоздало понял, что Эдвард разговаривал со Снежком, и сделал вид, что собирался почесать шею. Рыбы собрались в воде полукругом, глядя на них и сердито шевеля усами.

– Пока, ребята, – сказал Генри.

Рыбы несколько раз открыли свои большие рты и, махнув хвостами, поплыли по своим делам.

– Восток вон там, – кивнул Генри. – Можешь ехать первым, я скажу, если собьешься.

– Если твои указания не заведут нас в ближайшую трясину, к вечеру доберемся до деревни с прекрасным названием «Хлебосолье», – глядя в карту, сказал Эдвард. – Предвкушаю богатый прием и ночь на мягких перинах.

Он поехал вперед, к счастью, не замечая, что Генри повторяет его позу и каждое движение. Ездить верхом оказалось вовсе не так ужасно, и Генри был уверен: он станет отличным наездником еще до конца дня.

Глава 6

Рыцари болот

Бледное солнце катилось к горизонту так быстро, словно ему надоело освещать эту унылую местность. Генри уж точно не находил в ней ничего интересного: он вырос в горах, и десятки километров без единого холма вгоняли его в тоску.

Первый признак того, что человеческое жилье близко, Генри обнаружил, когда свет уже почти растаял.

– Гляди, шапка! – Он свесился с коня и указал на кусок ткани, сшитый в форме колокола с вывернутыми краями.

Эдвард припустил вперед, и Генри едва его догнал. Он уже освоился в седле, но это не значило, что езда рысью давалась без усилий и обходилась без боли.

– Скоро увидим знаменитые деревянные шпили! – прокричал Эдвард, когда вокруг начали попадаться клочки распаханной земли. – В Хлебосолье были поразительные мастера деревянных дел – они создавали такие вещи, что ни один путник не мог проехать мимо. Повара тоже были хороши: яства, которые тут подавали, в «Истории великих путешествий» описывают три страницы подряд!

Но сколько они ни вглядывались в сумерки, вокруг не было ничего, кроме деревьев, – разве что бледный столбик дыма, тянувшийся вверх не меньше чем в паре тысяч шагов от них и совсем в другой стороне.

– Едем туда. Возможно, высоту зданий в книгах преувеличили и отсюда их не разглядеть, – неуверенно сказал Эдвард.

Когда впереди наконец показалась деревня, Генри сделал два открытия. Во-первых, «преувеличили» – это еще слабо сказано. А во-вторых…

– Так вот куда делась дорога, – пробормотал он.

Здания из квадратных каменных плит – точно таких же, какими была выложена дорога из королевского дворца, – теснились без всякого порядка, в нескольких шагах друг от друга, будто от испуга сбились в стадо. Дома были настолько маленькие, что вряд ли в них можно было встать в полный рост; видимо, дорожные плиты оказались слишком тяжелыми и их просто не смогли поднять выше. Окон не было, вместо крыш – охапки соломы. На секунду Генри показалось, что не люди, а какие-то звери возвели такие странные норы. Но потом за скоплением этих каменных уродцев он заметил здание куда выше и просторнее, вроде шалаша, обтянутого сшитыми вместе шкурами. Из дыры посреди его крыши тянулся дым, и приходилось признать: звери огонь разводить не стали бы.

– Разворачиваемся, – слабым голосом сказал Эдвард. – Пожалуй, лучше переночевать в лесу, он хоть не такой уродливый.

Генри покачал головой. Кое-что он за последний месяц выучил твердо: люди не так опасны, как звери. Если они не имеют ничего против тебя лично, вроде охотников из Хейверхилла, которые гоняли его по лесу, то с ними вполне можно договориться. А вот если они наткнутся в лесу на волка – точно придется драться, и тогда огонь снова проснется. При мысли об этом у Генри от ужаса будто скручивало позвоночник.

– Струсил? – поинтересовался он, и этого оказалось достаточно: Эдвард сердито ткнул Болдера пятками в бока и въехал в тесный проход между каменными хижинами.

Когда они добрались до здания из шкур, до Генри дошло, почему они еще никого не встретили: судя по голосам и стуку посуды, доносившимся изнутри, все были там. Ну, почти все: на утоптанной площадке перед входом стоял конь и ел лежащую перед ним солому, а рядом сидел мальчик в поразительно грязной одежде и вытаращенными глазами смотрел на гостей.

– Э… привет, – сказал Генри, когда стало ясно, что отвращение к местному образу жизни полностью лишило Эдварда дара речи. – Это Хлебосолье?

Мальчик смотрел на него так, будто с ним заговорил конь.

– Не бойся. Меч у меня тупой, а конь не укусит, если не злить, – попытался успокоить его Генри, но мальчик выпучил глаза еще сильнее и опрометью кинулся в шалаш.

Через минуту, которую Генри провел, рассчитывая лучший путь к отступлению, шкура у входа откинулась и оттуда вышла молодая женщина. Одежда у нее была немногим лучше, чем у мальчика, волосы острижены под корень, на шее – воспаленный шрам, как от звериного когтя. Несмотря на все это, при виде нее у Генри взмокли руки. Он еще не выучил, что люди считают красивым, а что нет, но то, как кожа облегала кости ее лица, как были сжаты мягкие губы, показалось ему прекрасным, как лес на рассвете. Он покосился на Эдварда, но так и не разобрался в выражении его лица: не то презрение, не то интерес, и все это – с изрядной долей ужаса. Жилка у него на шее билась так, будто сейчас лопнет.

– Добрый вечер. Он белый рыцарь, а я его слуга, – сказал Генри, когда окончательно понял, что никто из участников этой сцены не собирается говорить ни слова. – Можно у вас переночевать?

О том, что Эдвард принц, он решил умолчать: не хватало еще, чтобы в этой деревне его тоже задумали схватить и требовать у короля выкуп.

– Но белый рыцарь уже приехал, – хрипло сказала женщина. – Нам не хватит ячменя, чтобы заплатить двоим. Уезжайте.

– Что?! – От потрясения Эдвард сразу очнулся. – Это ложь, нет других белых рыцарей! Ты просто женщина и все перепутала. Иди позови старейшину.

– Это я. Меня зовут Алисия.

– Женщина не может быть старейшиной, – сказал Эдвард таким голосом, будто говорит с тупицей, хотя Алисия вовсе не выглядела глупой. – Эта должность передается от отца к сыну.

– А что делать тем, у кого только дочери? – шепотом спросил Генри. – Нет, серьезно, такое бывает. Даже у волков в одном помете могут оказаться только самки.

Эдвард поморщился как от головной боли и хотел сказать что-то злобное, но тут шкура у входа снова отдернулась в сторону, и из шалаша вышел широкоплечий мужчина. Генри хмыкнул, увидев растительность у него на лице. Борода была сбрита, но здоровяк зачем-то оставил волосы над верхней губой, загнув их так, что они торчали вверх, как кисточки на ушах у рыси.

– Вышел проверить, почему очаровательная хозяйка столь поспешно убежала, – пробасил он. – Если вам докучают эти типы, скажите, и я их выгоню. Подвиги – мое призвание, господа! Я – Гилби, первый из белых рыцарей нового…

– А ты хоть знаешь, кто я такой? – возмутился Эдвард. – Я…

– Он тоже защитник всех, кому нужна помощь, – встрял Генри, невольно принюхиваясь к чудесным запахам костра и еды, доносившимся из шалаша. – Отлично, что мы все тут собрались, да? У вас, наверное, какая-то проблема, ну, помимо слишком низких домов. Если мой хозяин и человек с волосами над губой помогут вам с ней разобраться, вы разрешите нам тут переночевать? Платить не надо, ячмень нам не нужен – кстати, что это?

Генри был готов болтать еще долго, только бы Алисия продолжала смотреть на него, – но тут шкуру, закрывавшую вход, отодвинули изнутри, и оттуда высунулись с десяток чумазых, коротко стриженных мужчин и женщин. Лица у них были такие, будто происходит что-то невиданное.

– Хорошо, – решительно сказала Алисия, закрывая их спиной, словно опасалась, что гости их укусят. – Думаю, вместе вы точно победите Лесной Голос. Когда вернетесь, получите мешок ячменя и три связки сушеных грибов, как договаривались. – Она кивнула Гилби и исподлобья посмотрела на Эдварда. – А вы получите ночлег. Идет?

– Идет, – тут же ответил за всех Генри. – Мы все сделаем. Мы уже побеждали раньше и…

Но она уже затолкала своих подопечных обратно в шалаш и скрылась сама, задернув за собой шкуру.

– Для человека, который сегодня первый раз в жизни увидел чужаков, эта куколка отлично держится, – мечтательно проговорил Гилби и вскочил на своего рыжего коня так лихо, что Эдвард помрачнел еще больше. – А теперь послушайте меня, ребятки. Вы, видимо, тоже поняли, что Сердце волшебства вернулось, и решили удаль показать. Но если хотите сохранить головы на плечах, вы подождете меня вот тут. – Он поехал к темному лесу и ткнул в сторону полянки со свежими пнями. – Я спас три деревни от проснувшихся тварей, спасу и четвертую.

– От чего же, интересно? – сверля Гилби угрюмым взглядом, спросил Эдвард.

Гилби обернулся, чтобы ответить, но тут из леса раздался вой – такой жуткий, что у Генри сердце ушло в пятки. В этом вое было что-то почти человеческое, казалось, вот-вот разберешь слова. А хуже всего было то, что он доносился сразу со всех сторон, будто кольцом сжимал деревню. Из шалаша, оставшегося позади, послышался многоголосый вопль ужаса.

– Уже две ночи не дает им спать, – мрачно пояснил Гилби. – Какая-то тварь бродит вокруг деревни, но не показывается. Меня чутье привело – две недели направляет туда, где нужна помощь. Ждите тут, а я придумаю способ одолеть это существо. Когда вернемся, скажем, что победили вместе, и вас оставят на ночлег. По рукам?

– Мы согласны, – быстро сказал Генри.

Он не собирался влезать в неприятности, а Эдварду такая зверюга точно не по зубам. Если уж они встретили настоящего белого рыцаря – тем лучше, пусть трудится. Но одного Генри не учел: за последние дни самолюбие Эдварда, кажется, пережило слишком много ударов.

– Я тут не останусь, – отрезал он, вытаскивая меч. – Эй, чудовище! Кем бы ты ни было, я бросаю тебе вызов! Я сын короля и не дам очередному простолюдину отнять мои подвиги.

Он презрительно кивнул на потрепанную одежду Гилби, но если Эдвард надеялся его смутить, ничего не вышло: Гилби подъехал к нему, сощурившись, как змея.

– Тут не столица, ваше высочество. И я последний раз говорю: вы и ваш дурачок останетесь здесь, иначе сильно пожалеете.

– Как ты смеешь раздавать мне приказы? – важно спросил Эдвард и первым поехал в лес.

– Я тут подожду, – крикнул Генри ему вслед, и Эдвард глянул на него так, будто голову ему сейчас открутит.

– Ты едешь за мной, – отрезал он, и Генри нехотя повиновался.

Если нарушит приказ – Эдвард наверняка разорвет уговор и не отдаст ему цветок памяти, и тогда все будет зря.

– А факелы нам с собой нельзя попросить? – спросил он, кивнув на уютно подсвеченный изнутри шалаш из шкур.

– Для факелов нужно масло, – натянуто ответил Гилби. – Это роскошь, а у них тут даже мыла нет – они стригут волосы под корень, чтобы в них насекомые не заводились.

– А что стало с той деревней, которая была красивой? – громко спросил Генри.

Разговаривать во весь голос на охоте было глупо, но в глубине души Генри надеялся отпугнуть существо. Месяц назад он бы не поверил, что будет трусливо избегать опасности, но теперь все изменилось. Теперь он сам мог превратиться в опасность, если не сможет держать себя в руках.

– Они мне рассказали, что деревянное Хлебосолье сгорело двести пятьдесят лет назад, – ответил Гилби. Почему-то его тоже не волновало, что они спугнут добычу. – У их предков не осталось вообще никаких старых вещей – сами едва спаслись. По местной дороге к тому времени давно уже никто не ездил, и в паре километров к северу от старой деревни они решили построить новую – прямо на дороге, чтобы далеко камни не тащить. Из дерева строить побоялись: вдруг опять сгорит. В хижинах они только спят – говорят, зимой там довольно тепло, – а едят и проводят время в шатре. Раз в год старейшина ездит в ближайший городок, отвозит ячмень и тыквы, которыми они платят королю налог, а часть урожая меняют на самые нужные вещи и…

Генри остановился. Он уже давно не слушал. За ближайшей полосой деревьев кто-то был, кто-то следил за ними, а Гилби продолжал рассуждать как ни в чем не бывало. Генри не представлял, как тот ухитрился исполнить свои рыцарские обязанности в предыдущие три раза, потому что было ясно: охотник из него так себе. И Генри совершенно ясно представил, что будет дальше. Существо, ждущее за деревьями, сейчас бросится на них, Гилби и Эдвард запаникуют, кони понесутся в чащу и в темноте выколют себе глаза ветками. В его воображении все это выглядело так ужасно, что он сжал кулаки. Отец учил его не тянуть с решениями. Генри вдохнул глубже, успокаиваясь, и нащупал в сумке нож.

Чувство опасности вспыхнуло сильнее, и он, изо всех сил стараясь, чтобы пульс не ускорился, спрыгнул с лошади и бесшумно понесся туда, откуда слышал чье-то дыхание. Лучше уж напасть первым, чем ждать, когда тебя застанут врасплох. Может, тогда ему удастся не выйти из себя.

Он различил среди деревьев чей-то силуэт и бросился на него, стараясь думать об Алисии и жителях деревни, о том, что спасет их, главное – хладнокровие, только не злиться, только не… Генри уронил кого-то на землю и прижал к его шее нож, мимоходом удивившись, как это существо похоже на человека. В ту же секунду оно издало такой вопль, что Генри чуть не оглох.

На него смотрел перепуганный верзила, сжимавший в руке предмет, который Генри тут же узнал. Рог громкоговорения – старинный предмет для усиления голоса. Генри убрал нож и сел на землю. Он все понял.

– Гилби, ты что творишь? – рявкнул верзила, бросая рог на землю. – Кто это такие?

Гилби подъехал к ним и спешился, враждебно глядя на Генри.

– Нет никакого существа, – сказал Генри, увидев, что Эдвард медленно пробирается к ним, отводя ветки на пути коня. – Они… Есть какое-нибудь слово для людей, которые выманивают у других деньги или еду, заставляя их верить в то, чего нет?

– Мошенники, – сурово уронил Эдвард, изо всех сил пытаясь сделать внушительное лицо вместо испуганного.

– Запомню, – обрадовался Генри. Он чувствовал немыслимое облегчение оттого, что страшным голосом в лесу оказался всего-навсего человек. – Они ездят из одной деревни в другую и воют по ночам, а когда у местных жителей сдадут нервы, является Гилби и берет плату за то, чтобы избавить их от существа. Неплохо придумано!

Гилби застонал.

– И в чем был твой план? – прогудел верзила, наступая на него. – Раз за тобой был хвост, зачем ты сюда пошел?

– А что мне было делать? – скривился Гилби, опасливо косясь на Генри. – Я думал, ты услышишь, что я не один, и будешь сидеть тихо! Кто ж знал, что мальчишка такой резвый? Я думал, он вообще без мозгов!

– Вой доносился с трех сторон, – медленно проговорил Генри. – Значит, есть еще двое. Зачем так много?

– Чтобы страшнее было, – огрызнулся верзила.

– Надеюсь, вы понимаете, что ваши действия не останутся без последствий, – с удовольствием проговорил Эдвард. Он явно обрадовался, что другой белый рыцарь оказался поддельным. – Я сам бы вас арестовал, но слишком занят. Мы отправим посланникам сороку с описанием ваших примет, они развесят повсюду объявления о розыске, и вы окончите свои дни в Цитадели. Всего хорошего. Не хочу даже стоять рядом с вами.

Он вскинул голову и развернул коня в сторону деревни, а Генри пожалел, что слугам, кажется, не положено обзывать хозяина идиотом. При слове «Цитадель» пристыженно-растерянные лица мошенников разом превратились в злобные. Тот, кого загнали в угол, дерется до последней капли крови. Если Эдвард не знает даже этого, чему он вообще научился из своих книжек?

– Если ваш приятель хотел подкрасться незаметно, не стоило ему надевать красную куртку с золотыми пуговицами, – громко сказал Генри, вглядываясь в темноту.

Он просто хотел разговором оттянуть драку, но не рассчитывал на такой впечатляющий результат. Гилби и верзила подскочили и, забыв про Эдварда, уставились туда, куда показывал Генри.

Человек в ярком наряде, кажется, тоже его услышал: он вышел из-за дерева и двинулся в их сторону. В следующую секунду Генри понял сразу две вещи: во-первых, мошенники понятия не имеют, кто это такой. Во-вторых, это был, кажется, вовсе не человек.

Долговязый и бледный, он был еще и слегка прозрачным, будто ему чуть-чуть не хватало краски, чтобы полностью сойти за существо из плоти и крови. Увидев его, верзила сел на землю, как будто у него отказали ноги, Гилби взвизгнул, а Эдвард, конечно же, схватился за меч. Видимо, в тех книгах, из которых он почерпнул все свои знания о жизни, так полагалось делать, даже если противника мечом точно не победить.

Снежок неподалеку продолжал щипать почти незаметную мелкую траву, из чего Генри в очередной раз сделал вывод, что лошади не такие уж пугливые звери.

– Привет, – сказал Генри и приподнял руки, вспомнив, что этот жест у людей считается знаком дружелюбия. – Как тебя зовут?

Существо задумалось, будто вспомнить ответ на этот вопрос было не так-то легко.

– Я Привратник, – мягко проговорил он и ткнул своим длинным пальцем в сторону Эдварда. – Ты бросил мне вызов, и я принимаю его.

– Волшебное существо. Настоящее, – пролепетал Гилби.

– Идите за мной, я покажу вам нечто необыкновенное. Красоту, какой вы еще не видели, – все тем же успокаивающим голосом сказал Привратник и зашагал куда-то в лес, неспешно переставляя свои тонкие, как лучины, ноги.

Генри был уверен, что на такое приглашение трудно ответить что-нибудь, кроме «Нет, спасибо, ни за что», – но с удивлением почувствовал, как ноги сами ведут его вперед. Остальные потянулись за ним: Гилби и Эдвард верхом, здоровяк на своих двоих.

Земля становилась все более влажной, чавкала громче, всасывала подошвы сапог. То, что впереди болото, было очевидно, но тревогу заглушал усыпляющий голос Привратника:

– Взгляните направо – разве это не величественное сооружение? Увидев его, уже никогда не забудешь.

Генри повернул голову и бездумно уставился на едва различимое переплетение деревьев – черных на фоне темного неба. Здесь в нос сильнее бил запах застоявшейся воды, и Генри, изо всех сил пытаясь стряхнуть оцепенение, сосредоточился на нем, вдыхая мокрый воздух полной грудью. Неподалеку лениво и медленно текла река, напитывая влажностью землю кругом, делая ее жирной и скользкой. Там, где почва окончательно превращалась в топь, Генри заметил что-то круглое, неподходящее для такого места – и, вглядевшись, понял, что это колесо от телеги. Оно торчало из жижи, но еще не начало гнить, а значит, попало сюда недавно.

– Прямо перед вами – известнейшая таверна востока. Отведайте местной кухни, особенно рябчиков в клюквенном сиропе, – посоветовал Привратник, и Генри изо всех вцепился зубами в нижнюю губу, чтобы не слушать эту безумную речь.

За спиной у него было тихо, если не считать шагов и стука копыт. Никто не пытался возражать или бороться, все послушно шагали вперед, и Генри заставил себя прокусить губу насквозь. На охоте он иногда сжимал рукой острую ветку, чтобы не заснуть, но тут нужно было что-то посерьезнее.

Во рту наконец появился железный привкус крови, боль ярко вспыхнула в голове, и Генри заставил себя думать, думать как следует. Направление он давно потерял, но легкий ветер по-прежнему касался правой щеки, а Генри по многолетней привычке еще при въезде в деревню отметил, что он дул с запада, а значит, сейчас они идут строго на юг. В памяти всплыли слова Гилби, на которые он тогда едва обратил внимание: «…В паре километров к северу от старой деревни они решили построить новую».

– Стой, – через силу проговорил Генри. – Ты не хочешь ничего плохого, но той деревни больше нет.

Привратник остановился и повернул к Генри свое некрасивое длинное лицо. В глазах у него стояли слезы, и, хоть через Привратника и просвечивало болото, его печаль выглядела настоящей.

– Эдвард говорил, что никто не мог пройти мимо Хлебосолья. Ты заманивал сюда всех, кто проезжал мимо, так? – догадался Генри. – Через триста лет проснулся, а деревни уже нет. Но ты не умеешь ничего другого и делаешь то же, что делал раньше. Человек с телегой утонул в болоте. Он был не из деревни – это ведь его шапку мы нашли по дороге?

Привратник вдруг издал такой безнадежный, горестный звук, что Генри поежился. Он оглянулся на остальных, но те просто замерли, остекленевшими взглядами уставившись в пустоту. И Генри подошел к Привратнику, с трудом вытягивая ноги из жидкой грязи. Топь с каждым шагом становилась глубже, а Привратник стоял посреди нее в своем прекрасном наряде с золотыми пуговицами и рыдал, как ребенок. Генри похлопал его по плечу. Ощущение было странное: словно трогаешь что-то мягкое, почти бесплотное, как мешок с пухом.

– Она была такая красивая, – простонал Привратник, вытирая глаза рукавом. – Волшебных существ создают желания и страхи людей, а жители так хотели поделиться красотой своей деревни, что появился я. Зазывал сюда тех, кто ехал по дороге, – и они были счастливы! А теперь все, все погибло, даже река! Наверное, выше по течению бобры построили плотину, и здесь получилось болото! Люди и бобры все испортили!

Вид у него был немного сумасшедший, но Генри успокоил себя тем, что после трехсот лет сна любой был бы не в себе.

– Отец мне говорил, что прошлого не вернешь, так что и плакать над ним нечего, – сказал он. – Может, перейдешь работать в столицу?

– Не могу! – взвыл Привратник. – Только величайшие из волшебных существ могут бродить, где хотят. А мы привязаны к тому месту, что нас породило.

– Но кто-то же может разрешить тебе переселиться? – гнул свое Генри.

Привратник сосредоточенно замер, будто прислушивался к чему-то далекому, но тут же опять скривился.

– Ты силен, но этого недостаточно. И в нем я чувствую силу. – Он кивнул на застывшего Эдварда и внезапно издал радостный звук, похожий на кряканье утки. – Если попробуете вместе, может получиться. Просто возьмитесь за руки и пожелайте освободить меня.

Он щелкнул пальцами, и все пятеро – кони, мошенники и Эдвард – дернулись и перепуганно замотали головами.

– Некогда объяснять, – сказал Генри и чуть не засмеялся: эта же фраза в исполнении скриплеров всегда его раздражала. – Возьми меня за руку, ваше высочество.

– Даже спрашивать не хочу, – отрезал Эдвард, пытаясь унять Болдера, который вел себя так, будто запутался в собственных ногах.

– Либо моя рука, либо смерть в болоте.

Эдвард застонал и вытянул руку в сторону с таким видом, словно думал, что Генри вцепится в нее зубами. Верзила тем временем попытался сбежать, но поскользнулся в грязи и растянулся во весь рост. Генри огляделся, пытаясь представить себе, каким было это место раньше, – и тут ему в голову пришла отличная идея. Он сжал руку Эдварда, которая дергалась из стороны в сторону, потому что Болдер не желал стоять на месте.

– Повторяй за мной. Мы, наследник Сиварда и принц волшебного королевства, велим тебе защищать новое Хлебосолье, приводить туда путников и помогать жителям чем сможешь.

Эдвард нехотя повторил и тут же выпустил его руку, чтобы схватить за шкирку Гилби, который как раз отошел от пережитого ужаса и попытался скрыться. Привратник закрыл глаза и растопырил свои длинные, как у лягушки, пальцы.

– О да, я освободился от власти болот, – прошептал он и тут же снова заплакал. – Я так надеялся, что мастера Хлебосолья выжили и возвели себе новые дома! Хотел их найти, но к северу наткнулся на скопление каких-то мерзких оборванцев. Пришлось вернуться: мне нельзя подходить к другим деревням, кроме своей.

– Хм. Тебя ждет… – Генри повернулся к Эдварду, который с довольным видом приставил к Гилби наконец-то пригодившийся меч. – Есть какое-нибудь слово для очень неожиданных событий?

– Сюрприз. Эй, вытяни здоровяка из той грязной лужи. Хочу, чтобы эти мерзавцы предстали перед правосудием.

Генри вздохнул. Он понятия не имел, как Эдвард собирался искать правосудие ночью среди болот.

– Сюрприз – это чудесно! – весело сказал Привратник. – Жду не дождусь! Куда идти?

* * *

Генри готов был поспорить, что такая странная компания не бродила по этим лесам уже сотни лет: он сам с криками «Снежок, Снежок!» шел впереди, рядом брел поникший верзила, за ним на лошади ехал Гилби, которого Эдвард легонько тыкал в спину мечом, а последним, напевая какую-то песенку, шел Привратник. Ему велено было следить, чтобы пленники не сбежали, и с четверть часа те боялись его до одури, – но трудно всерьез опасаться того, кто так весело поет. Вскоре Гилби перестал трястись и осторожно повернулся к Эдварду.

– Ваше высочество, будьте милостивы, – заныл он, пристыженно втянув голову в плечи. – Я же не виноват, что не знаю другого ремесла. Сами понимаете, в королевстве каждый мужчина становится тем, кем был его отец. А мой дед, столяр, ненавидел свое дело и стал мошенником. У него так хорошо получалось, что он и моего отца всем приемам обучил, а тот – меня. Разве я виноват? Да и пользы я немало принес: три деревни благодаря мне поверили в волшебных существ, а значит, и в Сердце! Видели бы вы, как они меня радостно провожали!

В ответ Эдвард окатил его презрительным взглядом, но Генри стало любопытно.

– А откуда ты про Сердце узнал?

– Недели две назад мы с ребятами сидели на мели в одном городке неподалеку и увидели человека, который водой повелевал, – охотно ответил Гилби. – Переносил ее с места на место без всякого ведра, прямо по воздуху двигал! Помнишь, Сэм, я вам всем тогда сказал: «Зуб даю, что Сердце вернулось, и на этом можно заработать!»

Верзила сплюнул. Очевидно, эти воспоминания удовольствия ему не доставляли.

– Пропади оно пропадом, это Сердце, – уронил он. – Того парня с водой из города выгнали. Камни ему вслед швыряли, сказали, если вернешься – пожалеешь. Кому нужен тот, кто такие штуки проделывает?

Генри нахмурился. Он был уверен, что люди будут счастливы, когда найдут свои дары, но оказалось, что все не так просто.

– А чем вы до этого зарабатывали? – спросил он, чтобы отвлечься.

– О, это великолепный список! – оживился Гилби, но, покосившись на Эдварда, тут же сделал печальное лицо и простонал: – Постыдный список ужасных деяний, и только их перечисление облегчит мою совесть! Я продавал богачам бумаги на владение волшебными местами – ну, знаете, Башней загадок, Фарфоровой беседкой и прочим, – торговал цветочными букетами, якобы способными внушить девушке страсть к любому болвану, который его подарит, а однажды полгода с успехом путешествовал в качестве принца королевства!

– Никто бы в такое не поверил, – фыркнул Эдвард, и Гилби расправил плечи.

– Видели бы вы, какой принц из меня получился! Добрый, веселый, учтивый к каждому бедняку! Все плакали, когда со мной прощались!

– И что было потом? – поинтересовался Генри.

– Увы, ветер сорвал мои волосы.

– Какая-то метафора? – мрачно спросил Эдвард.

– Если это слово значит что-то вроде «катастрофа», то именно так! Я купил у одной красавицы ее волосы и пришил к шляпе – кто ж поверит в принца без белокурых локонов? Они у меня были подлиннее, чем у вас, аж до самого пояса висели! Люди были в восторге! И вот в городке, откуда я как раз собирался с почестями уезжать, налетел сильный ветер и сорвал с меня шляпу. Я еще легко отделался – мне сломали нос, отняли все вещи, но хоть посланников не вызвали. Так моей великой идее пришел конец – кто ж поверит в принца со сломанным носом?

– Даже не знаю, что хуже: то, что ты хотел разжалобить меня такой историей, или то, что все верили в принца с волосами до пояса, – пробормотал Эдвард.

Генри так увлекся этим разговором, что забыл подзывать коня, – но зато наконец разглядел в темноте огонек шалаша. В ту же сторону двигалось светлое пятно, и Генри с облегчением узнал в нем Снежка. Лошади оказались не только храбрыми, но еще и неглупыми: видимо, Снежок помнил, как рыжего коня в деревне кормили соломой, и, не найдя достаточно травы в промозглом лесу, направился туда.

– Когда доберемся, запру вас где-нибудь, а посланникам отправлю сороку. Пусть приедут за вами, – с удовольствием сказал Эдвард, глядя на огонек.

Видимо, дурную привычку торжественно рассказывать о своих планах он тоже почерпнул из сказок.

– Ваше высочество, не надо, – простонал Гилби. – Вы видели местных дикарей? И зачем меня в эту деревню понесло! Когда они узнают, что мы их обмануть хотели, шею нам свернут еще до приезда посланников!

С этим Генри был согласен: он уже видел, с какой яростью люди отстаивают свое добро.

– Если вы меня отпустите, я исправлюсь! – взмолился Гилби, развернувшись к Эдварду. Теперь меч упирался ему в грудь, и Генри был невольно впечатлен тем, что Эдвард еще не устал держать такую тяжесть. – Найду свой дар и стану самым полезным членом общества, какого вы только видели! Никого больше не обману, даже если буду голодать!

Верзила фыркнул. Он, видимо, не верил в такое преображение, но Гилби зашептал с удвоенным жаром:

– Ваше высочество, у меня прямо глаза открылись! Жизнь изменилась, волшебство снова с нами! Если существует прозрачный болотный хмырь в красном сюртуке, то возможно все что угодно!

– Эй, полегче, я все слышу, – обиделся Привратник, прерывая свою песню.

– Извините, любезный господин, – поклонился ему Гилби и вдруг соскользнул с коня.

Эдвард, конечно, был не готов пустить в ход свой драгоценный меч – он растерянно замер, и если бы Гилби хотел сбежать, ему бы это удалось. Но он просто рухнул на землю и обхватил ногу Болдера, рискуя получить удар копытом.

– Ваше высочество, какой от меня прок в Цитадели? – взвыл Гилби. – Разве можно встречать будущее в таком ужасном месте? Умоляю вас, поверьте в меня, и вы не пожалеете, клянусь моей семьей, моими дряхлыми родителями – пусть не будет им здоровья и спокойной старости, если совру!

Эдвард сделал такое лицо, будто к его коню прицепился огромный слизняк, и брезгливо дернул поводья назад так резко, что Болдер встал на дыбы.

– Не утомляй меня нытьем и шагай вперед, – отрезал Эдвард, не замечая, что копыто Болдера приземлилось рядом с Гилби, чудом не раздробив тому ладонь.

– Думаю, мы должны их отпустить, – сказал Генри.

– О, как же это я не спросил великого знатока законов, – огрызнулся Эдвард. – Эти молодчики – воры, они начнут обирать жителей в первой же деревне. Люди не меняются.

Генри покачал головой, трогая языком снова разошедшуюся ранку на губе. Он знал, как ужасно сидеть в Цитадели, и знал, как важно, чтобы кто-то в тебя поверил, но дело было не в этом.

– Он ведь сказал, что клянется своими родителями.

– И что?

– Я бы такое слово не нарушил. И ты бы не нарушил. И он не нарушит. Для людей семья – это главное, верно?

Эдвард выдохнул так, будто его ударили в живот. С минуту он пытался придумать ответ, а потом крепче перехватил меч, стукнул Гилби лезвием по плечу и хмуро, через силу проговорил:

– Властью будущего правителя волшебного королевства беру с тебя обещание больше не обманывать. Будь честен и проявляй к другим такую же милость, что проявили к тебе. Иди и найди свой дар, Гилби.

Эдвард вложил меч в ножны, и Гилби, схватив его за руку, приложился к ней губами. Верзила быстро подошел и сделал то же самое. Эдвард стерпел все это со страдальческим видом и незаметно вытер руку о мундир.

– Заберите своих сообщников, которые прячутся где-то в кустах, и передайте им мое пожелание стать добропорядочными пекарями или вроде того, – сказал он и поехал в сторону деревни.

Привратник и Генри пошли за ним, а Гилби, верзила и рыжий конь остались на месте, глядя им вслед. Генри по привычке еще долго прислушивался, не нападут ли на них со спины, но сзади было тихо, ни шагов, ни разговора.

– Это было неплохо, – сказал он, когда силуэт шалаша впереди стал совсем четким.

– Не нуждаюсь в твоих жалких комплиментах, – церемонно ответил Эдвард, но Генри видел, что углы губ у него немного приподняты.

– Только зачем ты положил ему меч на плечо? – с интересом спросил Привратник. – Не знаю такой традиции, это что-то новенькое?

– Да нет, только что придумал. Надо будет запомнить, – небрежно бросил Эдвард, но губы у него растянулись чуть шире.

Снежок шагал вперед с такой целеустремленностью, что, кажется, едва заметил, как Генри догнал его и вскочил в седло. Ветер доносил из шалаша запах какой-то похлебки, и Генри полностью погрузился в мечты об ужине и сне, когда Привратник ахнул и прижал свои длинные руки ко рту.

– Мы подходим к этому ужасному месту, но меня ничто не останавливает. А значит, это… Это что, мое новое Хлебосолье?

Его бледное лицо помрачнело, и у Генри волосы на затылке встали дыбом, как от близкой опасности. Хуже всего было то, что он понятия не имел, как успокаивать разъяренное волшебное существо.

– Да, это место красотой не блещет, но зато ему есть куда расти. И однажды все тут будет лучше, чем было, – вдруг сказал Эдвард все тем же голосом будущего правителя, и Генри перевел дыхание: какое счастье, что он еще не вышел из роли. – Волшебство вернулось, и, по-моему, здесь оно нужно больше, чем где-нибудь еще. Я в тебя верю, Привратник. Все будет хорошо.

Злобное выражение на лице Привратника растаяло. Он поправил свой красный сюртук и вздохнул.

– Ладно, ведите, чего мы встали? Мне надо поскорее осмотреться и выдумать, чем привлекать сюда гостей. Пока что мой приговор таков: болото и то было симпатичнее.

Оказалось, что у Алисии не только прекрасное лицо, но и мощный голос. Услышав шаги коней, она выскочила из шатра, наткнулась на Привратника и завопила так, что остальные выбежали вслед за ней. Теперь закричал уже Привратник от ужаса.

– Где ваши волосы? – взвыл он.

– Где Гилби? – дрогнувшим голосом спросила Алисия, пытаясь заслонить остальных, как птенцов.

Эдвард открыл рот с таким возмущенным видом, что Генри приготовился услышать длинную разоблачительную речь, но в конце концов тот, кажется, решил, что пересказывать эту историю будет слишком долго.

– Вдохновение позвало Гилби навстречу новым подвигам, – без выражения сказал он. – Просил передать, что ячмень можете оставить себе. А вот этот господин теперь будет защищать вас.

– Какой-то он странный, – протянула женщина со светлым пухом на голове, выглядывая из-за плеча Алисии.

– Странный? На себя посмотрите! – возмутился Привратник.

– Такой хилый, а так жутко выл, – прошамкал дед со впалыми щеками.

– Я не выл! Две ночи тут выли какие-то люди, а я ни при чем, я… – начал Привратник, но Эдвард перебил:

– У него просто зубы болели, поэтому он издавал такие звуки. Но он уже совершенно здоров, и это больше не повторится. – И Эдвард так выразительно поглядел на Привратника, что тот промолчал.

– Можно нам теперь что-нибудь съесть и поспать? – вставил Генри.

Алисия так долго размышляла над ответом, что Снежок успел найти и подъесть остатки соломы, не доеденной конем Гилби. Болдер в ту сторону даже не посмотрел – видимо, как и его хозяин, он ел только красиво поданную еду.

– До вас, кстати, дошло, что дары вернулись? – спросил заскучавший Генри.

Ему хотелось, чтобы мрачное лицо Алисии стало веселым, но она только фыркнула.

– Думаете, раз мы так убого выглядим, то сразу верим в байки для дурачков? Гилби их тоже рассказывал. Я могу поверить, что существа вернулись, – опасливо косясь на Привратника, сказала она. – Может, из-за того, что выдалась теплая зима. Но дары – это уж слишком.

– Откуда у тебя шрам? – спросил Генри, ткнув пальцем в сторону Алисии.

Эдвард бросил на него гневный взгляд.

– Простите, мой слуга – болван. Дня не может прожить без неприличных вопросов.

– Да ничего. – Алисия прикрыла шею рукой. – Бычок поранил рогом, когда я его запрягала.

Эдвард сжал зубы. Он понял, к чему Генри клонит.

– Не смей указывать мне, что делать, – процедил он.

– Сам знаешь, что это хорошая идея. – Генри несколько раз видел, что люди умеют просить глазами, не только голосом, но впервые пробовал сделать это сам. – Пожалуйста, ваше высочество.

Он даже не понял, что больше поразило людей: обращение «ваше высочество» или то, что было дальше. Эдвард посмотрел на Генри так, будто немыслимо от него устал, но все же спрыгнул с коня, шагнул к Алисии и накрыл ладонью ее шрам. Она вскрикнула и дернулась назад – кажется, решила, что он хочет ее задушить, – но он уже убрал руку. Там, где только что была уродливая воспаленная полоса, кожа стала гладкой.

Все вокруг повалились на колени, как подкошенные.

– А, ну вот это уже неплохо. Я включу эту сцену в свое описание новой истории Хлебосолья, – раздался довольный голос Привратника.

Генри рассмеялся, спрыгнул на землю и загородил собой Эдварда, к которому тянули руки со всех сторон. Тот был бледный, как луна, – отвращение при виде такого количества грязных ногтей, кажется, подкосило его не меньше, чем использование дара.

– Он может вылечить только одного человека в день, а то ноги протянет, – объявил Генри. Наверняка он этого не знал, но проверять не собирался. – Теперь нам можно зайти?

Сразу десяток рук потянулись, чтобы распахнуть перед ними шкуры, закрывающие вход в шалаш.

* * *

Внутри никакой мебели не было – только расстеленные на земле шкуры. На них сидело столько народу, что Генри едва не повернул обратно. В людных местах он всегда прикидывал, как добраться до выхода, если на него решат напасть, а здесь даже рассчитывать на побег было нечего. К счастью, увидев Привратника, все подались в стороны, и тот спокойно прошествовал к огню, а Генри поспешил за ним. Рядом с костром стоял котелок, и оттуда пахло чем-то таким вкусным, что Генри позабыл об остальном. Алисия взволнованно рассказывала новости тем, кто их еще не слышал, а Генри нюхал котелок, пытаясь определить, что там. Кажется, это была какая-то незнакомая крупа с грибами и ягодами одновременно.

Эдвард с каменным лицом сел рядом, всем своим видом показывая, что не таких застолий он ожидал от своего похода.

– У нас тут ячменная похлебка, сейчас разогрею, – засуетилась Алисия и торопливо повесила котелок над огнем.

Генри долго смотрел на ее руку, деревянной ложкой помешивавшую варево. Второй ладонью она поминутно трогала шею, будто не могла поверить, что шрама там больше нет.

– У тебя красивые ногти, – брякнул он. – И совсем не грязные.

– Спасибо, – растерянно пролепетала она.

– Думаю, он хотел сделать вам комплимент, – пробормотал Эдвард и вдруг подскочил как ужаленный.

Оказалось, что девочка, сидевшая рядом, протянула руку и коснулась его волос. Судя по всему, она так привыкла к виду своих лысых собратьев, что эти золотые пряди поразили ее в самое сердце.

– Скоро себе такие же отрастите. Не трогайте его, он устал, – сказал Генри, и впервые в жизни Эдвард посмотрел на него почти с благодарностью.

– Так-так, ну ладно, все это можно представить как необычный отдых с дикарями, – бормотал Привратник. – Вы умеете петь какие-нибудь песни? Нет? Ладно, я научу. А что у вас с едой? Человеческую пищу я не ем, оцениваю только запах и вид. – Он понюхал котелок. – Неплохо, неплохо. А теперь поглядим на сервировку.

Алисия взяла три щербатые глиняные миски, которые ей кто-то протянул, и начала раскладывать по ним еду.

– Ужас, – подытожил Привратник.

– Спасибо, я не голоден, – быстро сказал Эдвард.

Он, видимо, представил, сколько людей ели из этих мисок до него, но Генри быстро нашел выход из положения. Какой-то мальчик притащил вслед за ними их чересседельные сумки – наверно, чтобы они не волновались о своем имуществе, – и Генри отыскал тарелку и столовые приборы.

– Ему сюда положите, он только из таких ест. А мне можно и в вашу.

– Вот это другое дело, из такой посуды не стыдно и гостей кормить! – закивал Привратник. – Можете ее нам оставить?

– Легко, – махнул рукой Генри. – Во дворце полно всяких таких плошек.

Еда оказалась вкусная – Генри умял две порции, и его так разморило, что он едва не заснул сидя. Вокруг было очень тихо – сначала все пытались задавать вопросы, но Привратник строго велел им не расспрашивать гостей, когда они голодны и устали, и никто не решился с ним спорить.

– На ночь мы уступим вам один из наших домов, – с поклоном сказала Алисия. – Пойдемте, я провожу.

– Отлично! – воодушевился Привратник. – Потом из этого дома сделаем историческую гостиницу и повесим табличку, что там ночевал принц!

– Я не хочу ночевать в этих каменных гробах! – еле слышно прошипел Эдвард, и в кои-то веки Генри был с ним согласен.

– А можно мы тут останемся? – спросил он. – Тут тепло, а табличку вы и так можете повесить какую хотите. Он разрешает.

Шалаш тут же опустел – все выходили из него спиной вперед, чтобы подольше смотреть на невиданных гостей.

– Я за триста лет выспался, так что полежу, глядя на звезды, – сказал Привратник и направился к выходу.

– Ты вроде стал не таким прозрачным, – сонно пробормотал Генри, растянувшись у костра.

– Конечно, я же питаюсь восхищением и благодарностью. Когда моя работа нравится людям, я набираюсь сил и становлюсь на вид почти таким же, как они, – объяснил Привратник. – Знаете, ко мне еще никогда не проявляли такого внимания! Для их предков я был просто хорошим работником, а эти… Они, кажется, меня полюбят!

– Да здравствует прекрасный новый мир, – прокряхтел Эдвард, безуспешно пытаясь удобно лечь, и Привратник с хрипловатым смехом выскользнул наружу.

Эдвард ворчал и жаловался не переставая минут пять, а потом заснул как убитый. А Генри лежал и смотрел в круглую дыру на потолке, куда уходил дым затухающего костра. Сон опять к нему не шел. Он слушал, как кони снаружи хрупают сеном, как напевает мальчик, расседлывая их и протирая тряпкой, как бормочет Привратник на площади, как кричат в лесу ночные птицы.

Когда Генри наконец уснул, ему приснилась мокрая земля, ее запах, и что-то ужасное под ее слоем, что-то, чего он не мог разглядеть.

Глава 7

Огонь

Разбудило его хлопанье крыльев, но когда Генри кое-как заставил себя открыть глаза, никаких птиц вокруг не было, шатер был залит светом, а Эдвард с видимым удовольствием пинал его в бок.

– Спишь так, что я удивляюсь, как тебя не съели в твоем лесу, – сказал он, пока Генри со стоном ощупывал раскалывающуюся от недосыпа голову. – Пошли, а то все веселье пропустишь.

Генри вяло потащился за ним, но, выйдя из шатра, тут же очнулся. На площади стояла запряженная мохнатой лошадкой телега, а в ней сидели испуганные мужчина, женщина и девочка. Перед ними стоял Привратник, а вокруг толпились местные жители.

– За скромную плату вы сможете ощутить вкус местной жизни и переночевать в традиционных жилищах, – с жаром говорил Привратник. – На завтрак вам предложат травяной чай и кашу из отборного ячменя с сушеной клюквой, а ваша лошадь получит лучший уход – жители прекрасно обращаются с домашними животными, у них целых три вполне счастливые коровы. Здесь вы в полной безопасности, я лично за это отвечаю!

Гости прижались друг к другу теснее – кажется, обещание полупрозрачного существа не слишком их убедило. Женщина пугливо оглянулась, но все пути к отступлению были отрезаны толпой. И тут раздался голос Эдварда.

– О, это невероятно! – воскликнул он, оглядывая Болдера, которого подвел к нему чумазый мальчик. – Никогда еще не видел своего коня таким довольным! А сам я никогда еще так вкусно не ел и так хорошо не высыпался! Дамы и господа, оставайтесь и не пожалеете!

Увидев его, притихшее семейство ожило: женщина поправила волосы, девочка восхищенно взвизгнула, даже мужчина приосанился, – и Генри в который раз пожалел, что не умеет производить на людей такое впечатление.

– Дорогая, отдых нам и правда не помешает, – неуверенно сказал мужчина. – Раз такой важный юноша доволен, вдруг и о нас здесь хорошо позаботятся?

И он, взяв дочь на руки, нерешительно слез с телеги. Жители деревни как завороженные глядели на длинные рыжие волосы девочки, но руки никто не тянул – видимо, Алисия запретила им пугать гостей.

– Я на рассвете почувствовал их за пару километров отсюда, – шепнул Привратник, вырастая у Генри за плечом. – Они ехали в другую сторону, но я использовал все свои силы, чтобы их заманить. Эй, ваше высочество, куда вы? И чаю с гостями не попьете?

– Меня ждут дела, а почести иногда так утомляют, – небрежно бросил Эдвард, залезая на коня.

Генри от чаю бы не отказался, но мысли о еде тут же вылетели у него из головы, когда к ним подошла сияющая Алисия. Ее улыбка в основном предназначалась Эдварду, но Генри все равно почувствовал себя так, будто его бросили в горячую воду.

– Ты очень красивая, не только ногти, – выпалил он. – Даже без волос, хотя с ними было бы лучше.

Она улыбнулась шире, и Генри почувствовал незнакомую, покалывающую изнутри гордость. Раньше он думал, что гордиться можно только своими победами, меткостью стрельбы и скоростью бега.

– Удачи, старейшина, – весело сказал Эдвард.

– От всей души желаю удачи вашему высочеству, – поклонилась Алисия и взглянула на Генри мягко, с улыбкой, как люди смотрят на детей. – И вашему слуге.

– Слуге? – с негодованием спросил Привратник. – Он не слуга! Это был…

Но Генри уже вскочил на коня и вслед за Эдвардом поехал к выходу с площади. Все махали руками им вслед, но выше всех поднималась бледная ладонь долговязого Привратника.

– Может, мне и Розе надо сказать что-нибудь вроде этого? У нее красивая кожа. И зубы тоже, – задумчиво протянул Генри, когда они выбрались из скопления каменных домишек и поехали дальше на восток. – Она, по-моему, на меня обиделась. Спросила, люблю я ее или нет, а я сказал, что не знаю.

– Да ты галантный кавалер, – фыркнул Эдвард, не оборачиваясь.

– Но я правда не знаю! У меня пульс становится чаще, когда я на нее смотрю, и на Алисию тоже. Мне как-то… неуютно, но хорошо. Я странно себя чувствую и…

– Нет, нет и нет, мы не будем это обсуждать! – с ужасом перебил его Эдвард. – Разговоры о девушках с тобой должен был проводить отец.

– А твой проводил?

– Нет! – рявкнул Эдвард. – Он десять лет был немного не в себе, если ты не заметил. Но у меня была библиотека. Там, правда, не очень-то много полезного – любовные поэмы устарели, а трактатом «О символическом значении цветов в букетах» никого точно не впечатлишь. Я надеялся отыскать что-нибудь поинтереснее, но…

– Так вот зачем ты прочел все книги во дворце, – пробормотал Генри, напряженно прислушиваясь к звукам леса.

– Нет! Не только!

– Тихо.

– Да ты сам про это заговорил!

– Тихо, – с нажимом повторил Генри, дергая поводья коня. Ему и самому жаль было прерывать эту беседу. – Тут кто-то есть.

Эдвард огляделся. Деревня уже скрылась за лесом, вокруг тянулись деревья в зеленом мареве первых листьев. Мирное, тихое место, но у Генри волосы на затылке встали дыбом.

– Выходите, – сказал он, уже чувствуя, что с надеждами на спокойное утро можно попрощаться.

Из-за деревьев неспешно выехали четыре всадника в странных нарядах: с шарфами до самых глаз и в шерстяных шапках, надвинутых на нос. Все это было бы даже забавно, если бы в руке у каждого не было ножа.

– Давайте сюда сумки, иначе проститесь с жизнью! – прохрипел самый крупный из них.

Эдвард вытащил меч.

– Идите и сами возьмите! – сказал он таким тоном, что Генри решил: кажется, он всю жизнь мечтал произнести эту фразу.

Генри сжал зубы, дыша как можно глубже. Вокруг было слишком много оружия.

– Привет, Гилби, – через силу проговорил он. – Быстро ты нарушил свои обещания.

Самый низкий из четверых со стоном убрал нож и стащил с себя шарф и шапку.

– Как ты меня узнал? – растерянно спросил он. – Мы же переоделись!

– Конь, – кратко ответил Генри, сжимая поводья так, что костяшки пальцев заломило.

– Да, но мы поменялись, я все предусмотрел! – простонал Гилби.

Он и правда сидел на хилой серой лошадке, но Генри ткнул в сторону рыжего коня, который был теперь под самым крупным из седоков.

– Конь тот самый! – пробормотал Эдвард так удивленно, что сразу было ясно: без подсказки и не заметил бы. – Кстати, напомни-ка, чья была идея отпустить этих ребят? Я же сказал: люди не меняются.

– Я не виноват! – слабо запротестовал Гилби. – Когда мы с Сэмом рассказали все Хансу, он решил, что нельзя отпускать принца с кучей золота. Я пытался его убедить, что нельзя так поступать, но Ханс…

– Гилби, ты болван! – перебил самый крупный из грабителей – видимо, тот самый Ханс. По сравнению с ним даже верзила Сэм уже не так впечатлял. – Что, развесил уши и поверил в их доброту? Этот королевский сынок в первом же городе отправит в столицу ваши с Сэмом приметы! А как только посланники вас схватят, вы и нас сдадите. Да у этих парней с собой столько добра, что мы до конца жизни сможем безбедно сидеть где-нибудь в тихом углу!

К счастью, он, кажется, вырос на тех же сказках, что и Эдвард, и считал своим долгом произнести длинную речь и рассказать о своих планах. Генри за это время успел все рассчитать: четверо наступали на них спереди, а путь назад был свободен, и он попытался взглядом показать Эдварду, чтобы тот гнал коня туда. Они просто вернутся в деревню, а оттуда поедут другой дорогой или попросят провожатых, словом, выдумают что-нибудь. Главное – убраться как можно дальше от людей с ножами. Все, кроме пристыженного Гилби, смотрели на их чересседельные сумки так, будто и правда думали, что там несметные сокровища. Генри даже лиц не видел – только горящие жадным огнем глаза между шарфами и шапками.

Но план побега, увы, разбился об обстоятельство, которого Генри не учел: желание Эдварда хоть кого-то треснуть мечом было сильнее его инстинкта самосохранения. Не обращая на Генри никакого внимания, он выше поднял меч и с наслаждением протянул:

– Думаете, струсил? Башку снесу первому, кто подойдет.

Теперь, когда все заявили о своих намерениях, пора было начинать драться, и Генри едва успел вклиниться между Эдвардом и Хансом, который, видимо, решил проверить его угрозы на себе.

– Вы что, с ума сошли? – спросил Генри, пытаясь унять дрожь в руках. – Это принц. Если с ним что-нибудь случится, король вас из-под земли достанет, и Цитаделью не отделаетесь. Он будет ломать вам по кости каждый день, пока не сойдете с ума.

Эдвард приоткрыл рот. Он не представлял своего отца в такой роли. Генри, впрочем, тоже, но грабителям знать об этом было необязательно. К сожалению, у Ханса с инстинктом самосохранения было еще хуже, чем у Эдварда, – вместо того чтобы испуганно податься назад, как мудро сделали остальные трое, он рассмеялся:

– Нам терять нечего, дорогуша. Чтобы пожаловаться папочке, его высочество должен живым до столицы добраться, а в королевстве и без нас опасностей полно. Нечего было таким чистеньким мальчикам выходить из дома – кто-то ваше добро к рукам точно приберет, и лучше уж это будем мы.

То, что его тоже отнесли к чистеньким мальчикам, рассмешило бы Генри до слез, если бы в следующую секунду все не вышло из-под контроля. Ханс вытащил из-за пазухи камень и с меткостью, достойной лучшего применения, швырнул его Эдварду в голову. Тот был не готов к битве в таком стиле и даже не попытался уклониться, хотя Генри на его месте успел бы. Эдвард выронил меч и свалился на землю, а Ханс спокойно подъехал и начал снимать с коня сумку. Гилби ахнул – он, кажется, тоже не был готов к такому повороту событий, – а вот Сэм времени терять не стал.

– Слезай, – резко сказал он, тыча ножом в сторону Генри.

«Ну конечно, давай веди себя как трус, – шепнул голос огня, и Генри согнулся, как от боли. Каждый раз эта мерзость застает его врасплох! – Будешь послушным слизняком или покажешь, на что способен?»

– Нет, – без выражения ответил он, едва понимая, что говорит вслух. – Уходи.

Сэм, видимо, решил, что Генри обращается к нему, потому что глухо хмыкнул в шарф, убрал нож и обеими руками сильно толкнул Генри в грудь. Тот полетел вниз. От удара о землю он вскрикнул: не потому, что было больно, а потому, что огонь вспыхнул сильнее, прокатился по каждой вене, по каждой мышце.

– Хорошие кони, чистопородные, их тоже заберем, – услышал он как будто сквозь сон.

Генри открыл глаза. Гилби и Ханс поспешно складывали сумки на своих коней, даже не проверив содержимое, – видимо, решили сделать это в более укромном месте. Сэм и человек, имени которого Генри так и не узнал, тянули за поводья Снежка и Болдера, а те упирались, ржали и вставали на дыбы. Эдвард мотал головой и безуспешно пытался встать. Его золотые волосы были перепачканы землей и кровью.

«Хватит трусить, – сказал огонь. – Ты тот, кто есть, – может, пора этим воспользоваться?»

Генри сгорбился, вцепившись руками в землю и представляя, как прыжком собьет с ног своих врагов, одного за другим. Схватит их за шею и почувствует, как бьется пульс, сначала быстро, потом медленнее, и сила этих жалких болванов перейдет к нему, никто даже не узнает, тут лес, а они бродяги, которых нигде не ждут. Последним он схватит Эдварда, тот не сможет драться, и Генри возьмет всю его силу, всю его жизнь, и потом никто его больше не остановит. Эта мысль взорвалась в его голове таким наслаждением, что Генри закричал.

Он сидел на коленях и орал во всю глотку, пока в голове не прояснилось. Кто-то начал смеяться, но смех оборвался, когда Генри поднялся на ноги, оскалившись, как зверь.

Все четверо смотрели на него, застыв на месте, и на их лицах был такой беспомощный ужас, что даже сквозь горячий туман, наполнявший голову, Генри задумался, что же они увидели в его глазах. Ханс попятился к своему коню, и Генри мягко, добродушно удивился, что пять минут назад этот человек казался ему страшным.

– Иди сюда, не бойся, – сказал он, чувствуя, как язык выталкивает из него слова, которых он не собирался произносить.

Никогда еще Генри не видел, чтобы человек так быстро садился на лошадь – такого искусства не достиг даже Эдвард. Вслед за Хансом на коней вскочили и остальные. Через минуту поляна была пуста – четверка грабителей гнала коней прочь так, что дрожала земля. До Генри не сразу дошло, что он чувствует дрожь земли, потому что лежит на ней, хотя и не помнит, как упал. Он полежал, глядя, как кружится над ним изрезанное линиями веток небо, а потом закрыл глаза.

* * *

Из забытья его вывел удар по щеке и последовавшая за ним ругань в таких выражениях, каких Генри еще не слышал, – видимо, из библиотечных книг. Он открыл глаза. Эдвард сидел рядом, одной рукой держась за голову, а вторую разглядывая так, будто видел ее впервые.

– Ты как раскаленный котел, – возмущенно заявил он и подул себе на ладонь.

Но исследовательское рвение все же победило осторожность – он снова потянулся и ткнул Генри пальцем в щеку.

– Роза чокнутая, – прошипел он, отдернув руку. – Когда она тебя поцеловала, я сразу понял, что у нее странные вкусы, но не до такой же степени!

Генри с трудом сел. Ему было так холодно, что он с грустью вспомнил свою любимую охотничью куртку, в которой когда-то вышел из дома. Вот бы что сейчас пригодилось.

– Я тогда не обжигал, – выдавил он. Губы онемели так, словно их пчелы изжалили, но он не хотел, чтобы Эдвард считал, будто Розе могло понравиться причинять себе боль. – Когда я нашел Сердце, все прошло. А вернулось, когда я освободил Алфорда.

– Волшебника? Отца мастеров? – нахмурился Эдвард, и Генри запоздало понял, что так и не рассказал никому о том, что Алфорд был заперт в теле чудовища.

А потом он сообразил, что забыл еще кое о чем, – и чуть не рассмеялся от того, как это было глупо. Он ведь мог попасть в Разноцветные скалы без всякого похода, не выходя из дворца.

– Алфорд! – крикнул он, но получилось едва слышно. Он прокашлялся и попробовал еще раз: – Алфорд!

– Тебя что, тоже по голове ударили? – фыркнул Эдвард.

И вскрикнул, потому что в следующую секунду на поляне их было уже трое.

– Привет, Генри! Вот и увиделись, – дружелюбно сказал Алфорд.

Выглядел он так же, как и три дня назад, – растрепанный молодой человек в длинной серой одежке, – но на этот раз в руке у него была кисть, а все лицо измазано краской.

– Прости за мой вид, я пытаюсь донести до трехлетней девочки, что у нее дар живописца. Все так усложнилось! Раньше достаточно было в нужный момент подтолкнуть к ребенку кисть, чтобы до него дошло, какой у него дар, но люди перестали понимать намеки. Я начал с детей – лучше всего дар осваивают те, кто нашел его рано. – Алфорд вытер со лба краску. – Ну ничего, каких-то двадцать лет – и мастерство будет повсюду. Ладно, мне пора возвращаться. Я взял и исчез, а девочка там наверняка плачет. Рад был тебя видеть!

– Стой! – выпалил Генри. – Нам нужна помощь.

Тут Алфорд наконец догадался осмотреться и заметил, что они на поляне среди глухого леса, по которой беспокойно бродят два перепуганных коня, на земле сидит Эдвард с окровавленной головой, да и сам Генри уж точно не выглядит как человек, который от скуки захотел поболтать с волшебником.

– О, – кивнул Алфорд. – Кажется, у вас неприятности. А ты, наверное, принц? Здравствуй, дружок.

Эдвард не ответил. Он смотрел на Алфорда так же, как дикие жители Хлебосолья накануне смотрели на него самого.

– Волшебник, – пробормотал он, и Генри решил, что пора переходить к сути дела.

– Можешь перенести нас к Разноцветным скалам?

Генри был уверен, что теперь-то эта история точно закончится за час: Алфорд поможет им разобраться с куроедом, перенесет их обратно во дворец, и все будут довольны. Но Алфорд только покачал головой.

– Ты разве не помнишь девиз Странника? «В пути ты обретаешь перемены». Само путешествие важнее места назначения, ведь каждое препятствие делает тебя сильнее.

– Джоанна все время перемещает Освальда, куда ему нужно!

– И очень зря. Этим она нарушает все правила волшебников и…

– Правила, правила, как вам самим не надоело? – крикнул Генри. – Скриплеры, волшебники, вечно одно и то же – «сам догадайся», «сам сделай», «еще не время для этих знаний», «испытания закаляют» и прочее! Почему вы не можете сразу помочь?

– Это все равно что спрашивать мать, почему она не дает ребенку печенье каждый раз, когда тот попросит, – мягко заметил Алфорд.

Генри раздраженно выдохнул. Сравнения он не понял: откуда ему знать, чем и насколько часто люди кормят своих детей?

– Простите его ужасные манеры, господин волшебник, – смирным голосом сказал Эдвард, – но я тоже был бы глубоко признателен, если бы вы нам помогли. Бандиты отняли у нас вещи и ударили меня по голове. Я, конечно, не уверен, может ли член королевской семьи приказывать волшебнику, но предполагаю, что…

Алфорд почесал кистью ухо, отчего то немедленно окрасилось в синий цвет.

– По законам приключения герой может один раз просить волшебника о помощи. Просить, а не требовать, мои юные друзья. И думаю, вам лучше поберечь эту возможность на случай безвыходного положения.

– А, то есть сейчас все в порядке? – не поверил Генри.

– Безвыходное положение вы сразу узнаете, уж поверьте. А пока выше нос – для горячих юных сердец что может быть лучше приключений?

И с этими словами он исчез.

– Да у меня теперь даже сменной рубашки нет! – проворчал Эдвард, отпихивая Болдера, который подошел и ткнулся носом ему в щеку. – Я одного не понимаю: зачем ты орал тут как девчонка вместо того чтобы спасать наши вещи?

Генри сжал зубы. Валяясь на земле, Эдвард, видимо, не уловил всех деталей происходящего.

– Вернемся в деревню, попросим у них еду, огниво и прочее.

– Ни за что. Я ушел как герой и не вернусь как побитый пес, – гордо ответил Эдвард и зашипел, ощупывая рану на голове. – Так, себя я, кажется, лечить не могу. Мне нужен лекарь.

– В висок не попали, а над ним кость крепкая, ничего с тобой не будет, – отрезал Генри. – Поехали, нам пора.

– Ты мне приказы не раздавай, тем более что толку от тебя пока маловато, – огрызнулся Эдвард. Кажется, он продолжал этот спор только потому, что, как и Генри, не мог встать. – Я не понимаю, что творится в твоей безумной башке. Ты мог броситься на них, как на меня в Золотой гостиной, и они бы сбежали, поджав хвосты. А так они, если ты не заметил, твои вещи тоже украли, не только мои!

Генри сглотнул. Его до сих пор трясло от пережитого ужаса, но гнев растворился без следа. До него только сейчас дошло: Эдвард имел самое смутное представление о том, как работает дар огня, а значит, все это время думал, что Генри по своей воле давил мечом ему на горло, и боялся его вовсе не без причины. Генри мучительно захотелось все ему рассказать, но он не привык жаловаться.

– Это просто вещи, – сказал он, с трудом поднявшись на ноги, и принялся шарить по карманам. – Отец мне говорил, чтобы я к ним не привязывался. Надо посчитать, что у нас осталось. Может, все не так плохо. У меня есть игрушка «Прыг-скок» и ветка из Сияющего леса. Ну и еще тупой меч.

– Ни еды, ни одежды, ни тряпки для мытья коня, ни фляги с водой, – проворчал Эдвард, подбирая с земли меч. – У меня только значок из Фарфоровой беседки, и я не уверен, что он заменит все остальное.

Уже не слушая его, Генри пошел к краю поляны. Когда грабители перевешивали сумки на своих коней, они, видимо, не заметили, как из одной из них кое-что выпало.

– Ты действительно называешь его господин Теодор? – спросил он, подняв с земли тряпичного медведя с наполовину оторванной лапой, и бросил его Эдварду.

Тот сердито затолкал игрушку за пазуху и полез на коня. Получилось с третьей попытки. Генри взбирался на Снежка и того дольше. Кажется, огонь мстил за непослушание: ноги подрагивали, в горле пересохло, все тело отяжелело.

– Карты тоже нет, – мрачно уронил Эдвард.

– Не думаю, что восток от этого теперь в другой стороне.

– А спать мы без одеял как будем?

– Добро пожаловать в лес, – сказал Генри и выехал с поляны первым.

Снег повсюду уже стаял, и прошло с четверть часа, прежде чем Генри наконец заметил в развилке между двух веток дерева мокрый ледяной блеск. Он подъехал ближе, выскреб весь лед и протянул Эдварду.

– Приложи к ране.

– И не подумаю. Он грязный.

– Это просто крошки от коры. – Генри положил кусок в рот, чтобы хоть немного притупить жажду. – Либо прикладывай, либо я съем.

Эдвард нехотя приложил лед к слипшимся волосам. Ударили его и правда сильно, но Генри не собирался ему этого говорить. Отец повторял: «Это просто царапина», даже когда лиса прокусила Генри руку.

– В лесу можно найти все, что нужно для жизни, – сказал он и поехал дальше, высматривая следующую порцию льда.

– Для жизни мне нужны рубашка, зубная щетка и полотенце. Надеюсь, они где-нибудь тут растут.

– Не волнуйся. Пара дней в лесу, и ты забудешь все эти слова, – пообещал Генри.

И хмыкнул, услышав в ответ несколько новых выражений. Кажется, библиотека не такая уж бесполезная, если там можно узнать такие словечки.

* * *

Как назло, восток оказался теплее запада. Краски вокруг становились ярче, запах зелени – сильнее, и на лед теперь можно было не рассчитывать. Генри попытался мысленно вызвать кошек Тиса, но ничего не вышло, – видимо, приказывать им он все-таки не мог. И очень об этом пожалел, потому что рана испортила Эдварду настроение окончательно и бесповоротно.

– Эй, звереныш, не обгоняй, ты слишком быстро едешь! И спой, что ли, какую-нибудь веселую охотничью песенку.

В ответ Генри только зевнул. Он понятия не имел, какие бывают песни.

– Когда зеваешь, прикрывай рот рукой. И найди мне что-нибудь поесть, знаток лесов.

– Орехов и ягод сейчас нет, а охотиться мне нечем, – сухо ответил Генри и снова зевнул. Он уже три дня как следует не спал. – Если с едой будет совсем плохо, съедим коней. Лучше дойти пешком, чем ноги от голода протянуть.

– Ты с ума сошел?

– Не кричи в лесу. А что? – Генри оценивающе похлопал Снежка по спине. – Они вроде похожи на оленей, а у тех мясо отличное.

– Болдер, зажми себе уши. А ты, дикарь, не обгоняй, я же сказал!

– Ты едешь слишком медленно.

– Интересно почему. Может, из-за того, что меня чуть не убили бандиты, которых ты и пальцем не тронул? Что, родство душ с ними почувствовал?

– Так, ну вот что. – Генри развернулся и подъехал к нему. – Мы в лесу, и здесь ты будешь слушаться меня. Езжай быстрее и не жалуйся. Меня не интересует, как ты себя чувствуешь. Мой отец говорил, что раны – не повод для нытья, и слабакам лучше сидеть дома.

– А, ну теперь ясно, в кого ты вырос таким козлом.

– Уверен, что хочешь меня злить? Я… – угрозу Генри закончить не успел, потому что зевнул так, что потянул себе мышцы челюсти.

– Тебя как будто дрозд-разбудильник проклял, – фыркнул Эдвард.

Генри вытаращил глаза. Про угрозы дрозда он давно забыл, но что, если…

– Откуда ты знаешь? – сощурился он, сразу вообразив, что Эдвард подговорил разбудильника над ним издеваться.

Видимо, эти мысли отразились у него на лице, потому что Эдвард опасливо подался назад.

– Так всегда говорят, когда человек плохо спит или не может проснуться по утрам. Ты же не хочешь сказать, что… Да ладно! Ты видел настоящего разбудильника?!

– Говори, что надо делать, чтобы он отменил свое проклятие.

– А где волшебное слово?

– При чем тут волшебство? – нахмурился Генри. – Отвечай на вопрос.

– Вежливость и уважение, звереныш, – насмешливо протянул Эдвард. – Ты хоть чему-то научишься?

Генри сжал зубы и поехал дальше.

– Догоняй, ждать не буду, – бросил он через плечо и вдруг неожиданно для себя самого прибавил: – Я уже много чему научился и вполне справлюсь без тебя.

Подействовало: Эдвард притих и ехал теперь прямо за Генри, не издавая ни звука, а Генри все думал о тех словах, что у него вырвались. Эдвард ведь и правда ему не нужен. Без знаний о сказках и столовых приборах он обойдется, владение мечом еще ни разу не пригодилось, к тому же какой из раненого боец? Рано или поздно он снова начнет отставать, а до Разноцветных скал нужно добраться к вечеру. Побеждать волшебных существ оказалось не так сложно: драться не обязательно, достаточно поговорить, а с этим Генри уже два раза отлично справился.

При мысли о том, чтобы опередить Эдварда, Генри почувствовал облегчение. Настроение у него исправилось, усталость как рукой сняло. Ему стало так хорошо, что на секунду это его насторожило, – но он сказал себе, что решение разумное, и сразу успокоился. Здесь, в лесу, он чувствовал себя тем, кем был всю жизнь до побега из дома: охотником, для которого важна только цель, и это было приятно, как влезть в любимую куртку. Ничего с Эдвардом не случится: вернется домой, и все, а Генри заберет цветок и докажет королю, кто здесь герой. Это будет справедливо. Генри собирался вырваться вперед прямо сейчас, но что-то его останавливало, хотя что – он и сам не мог понять. Ладно, будет и более подходящий момент.

– Да говори ты громче, я ни слова не разберу, – вдруг сказал Эдвард.

Генри подскочил и обернулся.

– Я молчал.

– Сделаю вид, что от такого ответа мне не стало жутковато.

Генри пожал плечами. Видимо, Эдварду сильно повредили голову, раз ему мерещится то, чего нет.

* * *

Оказалось, что потеплело не просто так: местность становилась все более гористой, под копытами Снежка теперь хрустели камни. Насколько Генри мог вспомнить карту, скорее всего это были те самые горы, что едва различимо виднелись со стен королевского дворца. На карте дорога отсюда резко сворачивала на юг, а им нужно было перебраться через горы и выйти на равнину, за которой начинались Разноцветные скалы. Никаких трудностей с этим Генри не ждал – горы в этом месте были пологие.

– Странно, – подал голос Эдвард. – Надеюсь, я не прерываю очередную твою беседу с самим собой, но я всегда думал, что в горах жуткий холод, а тут весна идет полным ходом.

– Любой ребенок знает, что в предгорьях теплее, чем в низине, – ответил Генри, стараясь не раздражаться.

Эдвард ехал еще медленнее – то ли боялся, что конь оступится, то ли окончательно выбился из сил, и Генри мрачно подумал о том, что тут его не бросишь: горы – слишком опасное место.

Вокруг становилось все больше сосен и низкорослых елок, горных кустарников и полян с первоцветами. Над дальними вершинами лежали тучи, но здесь ярко сияло солнце, и, сколько бы Генри ни петлял, выбирая более подходящую для коня тропу, держать направление на восток было легче легкого.

Генри понял, что они забрались довольно высоко, когда оказался на лугу среди лесистых скал, похожих на зеленые зубы. В просвет между склонами открывался вид вниз: уступы помельче, потом равнина, а за ней – скалы совершенно невероятного вида: они действительно были разноцветными. Генри думал, что такая красота его впечатлит, но внутри все молчало, он чувствовал только смутное удовлетворение от того, что близко подошел к цели. Отсюда можно было различить даже темное скопление крыш у подножия скал: ту самую деревню, куда они шли. Солнце висело прямо над головой, а значит, были все шансы добраться до места вовремя.

– Ты бы в жизни сюда не дошел, – не сдержался Генри.

Эдвард не ответил: он слез с коня и растянулся на земле.

– Мне надо отдохнуть, – сказал он, прикрывая глаза запястьем. – Я больше не могу.

– Можешь. Отец говорил, что…

– Странника ради, замолчи. Надоело слушать пересказ книги «Сборник лучших изречений моего отца».

– Нет такой книги.

Эдвард убрал руку с лица.

– Как и слова «шутка» в твоем словаре.

Выглядел он так себе, но Генри твердо решил, что его это не разжалобит. Эдвард долго смотрел на него, будто пытался что-то понять, и наконец сказал:

– Дай Снежку хоть полчаса отдохнуть. Трава на вид вкусная – я уже и сам готов ее попробовать, меня останавливает только чувство королевского достоинства.

Генри поколебался, но все же спешился и лег, закрыв глаза, чтобы не смотреть на солнце. Земля была теплой, трава приятно щекотала шею, кони паслись рядом, и веки у Генри сразу налились тяжестью, будто на них положили по камню. Он успел подумать о том, что спать ни в коем случае нельзя, и соскользнул в сон, как в воду.

* * *

Открыв глаза, Генри потянулся с таким удовольствием, что суставы хрустнули. Он прекрасно выспался, и несколько секунд эта мысль так его занимала, что он не заметил, насколько все вокруг изменилось: темно-серое небо висело прямо над головой, холодный ветер ерошил траву, а на поляне были только он и Снежок.

Генри вскочил. Из-за туч даже намека на солнце не было видно, но собственное ощущение времени сказало ему, что он проспал часа три, не меньше.

– Эдвард! – рявкнул он, все еще глупо надеясь, что тот поблизости, но ответа не получил, только Снежок навострил уши, встревоженный криком.

Генри вгляделся в просвет между склонами, ожидая увидеть всадника, мчащегося по равнине, но там было пусто, и больше Генри времени терять не стал. Он вскочил на коня и со всей силы врезал ему пятками в бока.

Эти тучи сползли сюда с горных вершин, тяжелые, наполненные дождем, и почему-то они пугали Генри так, что у него чуть руки не тряслись. Он петлял среди ущелий, выбирая дорогу получше, разрываясь между страхом опоздать и страхом перед дождем. Хотелось свернуться в какой-нибудь пещере и переждать, пока опасность не исчезнет, но вместо этого он твердо держал направление на восток.

Он видел, что Болдер прошел здесь совсем недавно: на земле попадались раздавленные камешки, примятая трава, кое-где можно было различить отпечатки подков. Эдвард ехал верно, тем путем, который Генри и сам бы выбрал, но это продолжалось недолго. На каменистом перешейке следы вели направо, туда, где путь казался более безопасным, но все, что Генри знал о горах, говорило ему, что на самом деле эта дорога уводит выше, а идти надо влево. Ну, если Эдвард заблудился, тем лучше. Генри уже повернул налево – и замер.

Три дня назад они с Эдвардом смотрели с крепостной стены на эти самые горы, и Генри спросил его, что за ними, а тот ответил: «Там полно загадок и приключений, а еще где-то там прячется злобный Освальд. Мы однажды найдем его и покажем, где раки зимуют. Как тебе такой план?»

Теперь от этого воспоминания сердце ныло, будто в нем засела заноза. Генри снова и снова повторял про себя эти слова, и что-то менялось: таял и страх перед дождем, и радость от собственного одиночества. В небе рокотал гром, над вершинами белесо вспыхивали молнии, приближалась гроза, – и Генри с внезапной ясностью понял, что никогда не боялся дождя. Никогда, кроме дня, когда огонь впервые проснулся и горел в полную силу.

– Чтоб ты сквозь землю провалился и летел так, что ночные стражи не догонят, – тихо сказал он огню внутри себя и сразу понял, зачем люди изобрели такие пожелания: ему немного полегчало.

Если Эдвард еще не сломал себе шею, надо будет запомнить побольше из его библиотечных ругательств.

Глава 8

Вода

Когда Генри свернул направо, забытая усталость и ломота в костях навалились на него так, что он едва не упал с лошади. Значит, после встречи с бандитами огонь не заснул. Это он подсказал идею ехать дальше одному, надеясь исподтишка заставить хозяина избавиться от спутника, если уж не удалось уговорить его снять перчатки. Генри невольно прижал руку к груди: там все опять болело, будто его драли когтями.

– Не старайся, – выдавил он. – Убивать не станешь, а остальное потерплю.

В ответ огонь вспыхнул сильнее, и Генри велел себе запомнить на будущее еще и его мстительность.

Дорога резко шла вверх, в стороны тянулись бесконечные расселины – теперь хоть было ясно, почему Эдвард не вернулся, когда понял, что идет не туда, а кружил среди скал без всякого смысла, забираясь только дальше. Искать на скупой горной земле собственные следы он не умел, а вот Генри видел их отлично. Если он мог выследить в горах даже невесомых горностаев, то тяжеленный конь точно не мог пройти незамеченным.

Правда, скоро задача усложнилась, потому что Генри нашел самого коня. Болдер растерянно стоял на каменистой тропе и, кажется, не знал, куда податься. Увидев Генри, он пошел ему навстречу и попытался ткнуть мордой в лицо, но Генри вовремя уклонился – вдруг укусит.

– Ну, где хозяин? – спросил Генри, сам не веря, что всерьез разговаривает с животным.

Вместо ответа Болдер начал толкать носом Снежка, видимо, показывая, как рад его видеть, и Генри со вздохом начал искать следы ног. При выборе дороги Эдвард в панике принимал худшие решения из всех возможных, так что вскоре Генри тоже спешился – ехать верхом по такой неровной земле он не решался. Теперь приходилось тянуть за собой двух коней, но те, к счастью, хотя бы не сопротивлялись.

А потом произошло то, чего Генри боялся больше всего: начался дождь. Капли падали чаще и чаще, крупные, холодные, и Генри заметался в поисках укрытия, уже зная, что его не будет, – по пути ему не встретилось ни одной пещеры, ни одного раскидистого дерева. Едва не срываясь на бег, он дотащил коней до какой-то поляны с травой и мелкими цветами, колышущимися под ударами дождя. Здесь росло несколько низеньких кривых елок, и Генри трясущимися руками привязал к одной из них поводья обоих коней, забрался под брюхо Снежка и припал к земле, надеясь, что тому не придет в голову треснуть его копытом. Но Снежок стоял спокойно, и Генри немного отпустило: капли воды на голой коже были как пчелиные укусы, а тут его хотя бы не заливало.

Он лежал, по-звериному свернувшись в клубок, и смотрел, как дождь смывает с земли следы. Ему запоздало пришло в голову, что не обязательно было искать Эдварда по-охотничьи, он же не добыча, можно было просто позвать, но теперь и думать об этом было нечего: горло отекло так, что он и дышал-то с трудом.

На то, что дождь скоро прекратится, можно было не рассчитывать: небо до самого горизонта затянули набухшие, почти черные тучи. Скоро земля размокла так, что Снежок уже не спасал, и Генри, свернувшись в огромной луже, тоскливо ждал, когда закончится этот кошмар. В прошлый раз ему стало лучше, когда он промок насквозь, – огонь будто ушел в глубину, испугавшись воды, и дождь тут же перестал казаться таким опасным. Вот только на этот раз не сработало, и Генри испугался бы до дрожи, если бы он уже не трясся, как от лихорадки.

Огонь корчился внутри, кричал, требовал спрятаться в сухом месте, но не уходил, и Генри не мог понять: то ли огонь по какой-то причине стал сильнее и просто не может ускользнуть, то ли нарочно его мучает. Это было как болезнь, живущая по собственным законам и убивающая тебя прежде, чем успеешь понять, что с тобой происходит. Генри вдруг до слез захотелось увидеть отца – кем бы он ни был, что бы он ни натворил, Освальд все равно был его семьей, учил его, защищал. У отца всегда был ответ на любой вопрос – интересно, что бы он сказал сейчас?

«Никогда не сдавайся» – вот что. Генри медленно выдохнул, разжимая зубы. Он должен, обязан справиться – какой смысл зайти так далеко и умереть от боли под обычным безобидным дождем?

От воды все равно никуда не деться, а лучший способ победить страх – отвлечься. И Генри вылез из-под Снежка, представляя, что отец стоит рядом и смотрит на него.

Вода обрушилась на Генри сразу со всех сторон. Он постоял на четвереньках, а потом заставил себя встать на ноги. Он найдет Эдварда. Прямо сейчас. Это, конечно, безумие, но не большее, чем лежать и загибаться от страха.

Кони стояли, понурившись, и даже не ели траву – кажется, ливень им тоже не нравился. Генри оставил их привязанными к елке и, согнувшись в три погибели, вернулся туда, где дождь прервал его поиски. Полагаться на зрение и слух он больше не мог, дождь стирал следы, заглушал звуки, превращал все вокруг в блеклые контуры, но Генри все равно осматривал каждую тропу, ведущую от того места, где он потерял след. Отец говорил, что нет на свете качества ценнее, чем упорство, и Генри собирался использовать свое на всю катушку. Мокрая одежда противно липла к телу, путь то и дело преграждали потоки грязи, кое-где сверху сползли целые пласты земли, но Генри упрямо перебирался через них, думая только о том, куда ставить ногу в следующую секунду. Для него все упростилось до самых основных вещей: дыхание, сердцебиение, поиск. У него даже не было сил удивиться, когда он действительно нашел то, что искал.

Тропа вдоль края скалы делала резкий поворот и исчезала, будто вливалась в склон. Один неосторожный шаг – и летишь вниз, что Эдвард, видимо, и сделал, потому что сидел теперь на дне ущелья. Болдеру крупно повезло, что он не провалился вместе с ним, – видимо, Эдвард вел его за собой и упал первым, а конь пару шагов не успел дойти до опасного места. Почему Эдвард не смог вылезти, тоже было ясно. Обрыв был из мягкой породы, по такому трудно подняться: вскарабкаешься на пару метров, и какой-нибудь камень, за который ты цеплялся, обязательно раскрошится.

Ущелье было глубиной в три-четыре человеческих роста, Генри мог бы и не заметить, что Эдвард там, но помогли эполеты. Видимо, эти золотые нашивки нужны были как раз для того, чтобы в случае чего легче было найти их обладателя.

Генри сполз по склону и приземлился рядом с Эдвардом, подняв брызги мелких камней и размокшей почвы. Тот с хрипом завалился на бок, и Генри растерялся. Это был странный способ выражать благодарность за спасение.

– Что это такое? – простонал Эдвард, пытаясь отползти, но на дне ущелья было уже столько грязи, что он не сдвинулся и на метр.

Генри прислонился плечом к склону, чтобы не упасть, и молча смотрел, как Эдвард пятится от него, то поднимаясь на ноги, то оступаясь и падая обратно в грязь. На радость это точно было не похоже. Генри подумал: «Не бойся, если бы я хотел отомстить за то, что ты меня бросил, я бы просто не стал тебя искать», но вслух ничего не сказал. Одеревеневшее горло по-прежнему не слушалось.

– Тебя что, змея укусила? – выдавил Эдвард, когда натолкнулся на каменный валун и понял, что отползать больше некуда.

И до Генри наконец-то дошло: Эдвард же чувствует боль других, и как только Генри оказался рядом, Эдвард на своей шкуре ощутил то же, что и он. Несколько секунд эта мысль доставляла Генри мстительное удовольствие, которое тут же прошло, когда он присмотрелся к сморщенному от боли лицу Эдварда.

– Я понял, – сглатывая дождевые капли, пробормотал тот. – Вода. Ею убивали разрушителей. Я читал в библиотеке.

Генри через силу кивнул, соображая, как бы теперь взобраться обратно. Может, в этом были виноваты оглушительные удары грома, но ему казалось, что склон дрожит. Если земля окончательно размокнет и сползет, их тут завалит.

– Ты пришел заключить сделку, да? – Эдвард кое-как сел и начал раскачиваться взад-вперед. – Я должен тебя вылечить, а ты за это поможешь мне выбраться, так?

Генри об этом и не думал, но кивнул: он был не в том состоянии, чтобы отказываться от такого щедрого предложения. Он сильно переоценил свои силы, когда предположил, что сможет подняться наверх, а уж двое в таком состоянии точно никуда не доберутся. Как же ему повезло, что люди привыкли к бесконечному обмену: Эдварду и в голову не пришло, что Генри искал его не ради выгоды.

– Нет. Нет. Если я такое вылечу, потом точно не выберусь, – забормотал Эдвард. Он трясся так, что Генри едва разбирал слова. – Ты-то свою часть сделки не выполнишь, конечно нет. Обещал помогать мне, а сам… Я по глазам видел, что ты меня собрался бросить, потому и решил успеть первым. Я отдам тебе свои силы, и ты сбежишь, вот что будет! – крикнул он, и Генри даже позавидовал, что он еще в состоянии кричать. – Я что, идиот? Мучайся и сдохни, зверюга, понял?

Голос у него сорвался, он уперся лбом в колени и затих. Генри тоже опустился на землю. Он понятия не имел, что им теперь делать.

Какое-то время Эдвард не двигался, а потом вдруг встал и пошел к нему, оскальзываясь в грязи. Генри сразу вспомнил, что у Эдварда на поясе по-прежнему висит действительно острый меч, но испугаться не успел.

– Не понимаю, как ты еще не свихнулся, если ты так себя чувствуешь с начала дождя, – пробормотал Эдвард и положил руку ему на лоб.

Генри изо всех сил надеялся, что сейчас дождь перестанет обжигать, но не удивился, когда этого не произошло. Эдвард растерянно заморгал. Он, может, и не любил свой дар, но все равно неприятно поразился, что тот внезапно его подвел.

– Это не болезнь, – проскрипел Генри, мимоходом удивившись, что к нему вернулась способность говорить, хотя с неба по-прежнему лились бесконечные потоки воды. – Просто я такой.

– Как же ты моешься? – пробормотал Эдвард, подставляя руку под дождь – видимо, все-таки обжегся. – Серьезно, как?

Генри вдруг почувствовал что-то странное: ему захотелось смеяться. Они сейчас легко могут погибнуть, а Эдварда волнует такая ерунда.

– С трудом, – прохрипел он. – И быстро.

Эдвард долго смотрел на него с непонятным выражением лица – будто не мог решить, пожалеть Генри или отхватить ему голову мечом. А потом, кряхтя, взял Генри за шкирку и поднял.

– Если ты еще не протянул ноги, то вполне можешь взобраться на эту гору. Лезь, а я буду повторять все за тобой. Не хочу умереть на дне ущелья, как мой брат. Когда мы с ним встретимся в Серебряной роще, боюсь, он меня не поймет.

Генри понятия не имел, что такое Серебряная роща и как можно встретить того, кто умер, но голос Эдварда был полон такой решимости, что Генри невольно послушался и, нащупав камень покрепче, подтянулся.

Он лазил по скалам с детства и даже сейчас мог отличить надежный выступ от того, который сразу раскрошится. В таком состоянии это было то еще развлечение, но он все равно полз вверх, медленно, как гусеница. Под руками чавкала грязь, сверху лилась вода, но зато вспышки молний пришлись как нельзя кстати – они на секунду выхватывали склон из полутьмы, и Генри успевал присмотреть следующую опору. Эдвард карабкался за ним, оскальзываясь и кашляя, когда в горло попадала вода. Когда он совсем отставал, Генри спускался вниз и молча показывал, за что ухватиться. Ему стало казаться, что он прополз этот склон вдоль и поперек десять раз, – но силы, как ни странно, еще не кончились. Эдвард его не вылечил, но попытался, и это впечатлило Генри сильнее, чем все ужасы сегодняшнего дня.

Когда они наконец выбрались на тропу, Генри без сил рухнул на нее и собрался полежать. Но Эдвард побрел вперед, держась за скользкую потемневшую скалу, с упорством, которого Генри не ждал от неженки из дворца. Пришлось встать и идти следом, пока Эдвард еще куда-нибудь не провалился.

Спотыкаясь и пошатываясь, как два больных старца, они дотащились до места, где Генри оставил коней. Те были живы и здоровы, и Эдвард тут же бросился к ним с таким видом, будто думал, что Генри их съел, пока его не было. Генри лег под чахлую елку поодаль от них – все равно вода теперь везде, а тут хоть не наступят копытом.

Эдвард гремел упряжью, расседлывая коней, и Генри понял зачем, только когда тот подошел к нему, держа в руках два седла и две подстилки из толстой ткани, которыми были накрыты спины коней, – видимо, чтобы им не терли ремни седел. Одну из подстилок Эдвард деловито расстелил на земле и перекатил на нее Генри, как бревно. Потом приподнял его голову и положил под нее седло, накрыл Генри второй подстилкой, а другое седло поставил на бок так, чтобы оно загораживало его голову от косого дождя. Все вещи были влажные, но это определенно было в сто раз теплее и суше, чем лежать в луже. Эдвард сел рядом и похлопал его по плечу так же, как только что успокаивал Болдера.

– Нам надо что-то сделать, чтобы тебе стало лучше, долго я так не протяну, – сказал он и подоткнул все слои ткани, чтобы под Генри не заливалась вода. – Других идей у меня нет, так что буду петь. Мы с братом вечно что-нибудь себе расшибали, и тогда мама пела нам вот такую песенку. – Он прокашлялся и начал: – «Боль надолго не приходит, не грусти, не плачь, малыш, боль пугается восхода и сбежит, пока ты спишь…»

Пел он очень плохо. Генри не знал, каковы правила исполнения песен, но чувствовал, что Эдвард нарушает добрую половину из них.

– Так и знал, что поможет. У меня прекрасный голос, – сообщил Эдвард, и Генри только после его слов понял, что ему и правда стало легче. – Продолжаю.

Дальше Генри услышал песни о невезучем мастере-поваре, старом медведе-зануде и превратностях судьбы поросенка по имени Любимчик, а также азбуку в стихах. Сразу было ясно, что Эдвард не обновлял свой набор песен с тех пор, как ему было восемь, но Генри не жаловался. Ему вдруг показалось, что такое уже было когда-то, – он лежал в кровати, а кто-то пел ему. Женщина, понял он. Женщина с тихим, хрипловатым голосом.

– Теперь вместе, – решительно сказал Эдвард пару песен спустя. – Кстати, насчет дрозда-разбудильника: чтобы он перестал злиться, надо любезно попросить у него прощения и спеть с ним дуэтом. Он это обожает, если сказки не врут. Не так я себе представлял подвиги, но уж ладно, поехали. «Жил-был в лесу зайчонок, мечтал он волком стать, но не было силенок врагов своих кусать. Однажды он проснулся и…»

Сначала Генри просто шевелил губами, потом запел громче. Ощущение, что он улитка с разбитым панцирем, которую поливают кипятком, отступало все дальше. К тому времени, когда на горизонте начало проясняться, он уже выучил наизусть всю рифмованную ерунду, которой была набита голова Эдварда, и убедился, что Сван был далеко не худшим поэтом в королевстве.

Потоки воды превратились в редкие капли, а вскоре исчезли и они. Синяя полоса на горизонте ширилась, будто расталкивая тучи во все стороны, показалось рыжее вечернее солнце, от которого Генри чуть не ослеп. В том, как сияла каждая травинка и каждая капля воды, было что-то ошеломительное, – как будто, сколько бы ты ни жил, такой момент никогда больше не повторится. Горы, только что смертельно опасные, сейчас были удивительными и мирными, и от этого Генри хотелось поговорить о чем-то, о чем он говорить не умел, – о красоте, о смерти и страхе. Но он молча встал и отдал Эдварду вещи, а тот молча начал седлать коней.

Путь, которым они сюда добрались, Генри уже не нашел бы, но неожиданно быстро отыскал другой. Эдвард без вопросов ехал за ним, предоставив ему право выбирать дорогу, – он был больше занят тем, что прямо на ходу выливал воду из сапог и отжимал волосы.

Генри понял, что они спустились с гор правее, чем надо, когда увидел на пологом, уже переходящем в равнину склоне зеленоватую полосу реки, которую видел на карте. Выходит, деревня Петера осталась далеко слева. Генри безнадежно посмотрел на небо. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, а их путь удлинился еще на пару часов.

– Думаю, у нас будет время на легкий ужин перед битвой, – лениво протянул Эдвард. – А то на голодный желудок драться нет настроения.

– К закату мы не успеем даже полпути проехать.

– О, ты забываешь, что у нас за кони, – хмыкнул Эдвард. – Это самые чистопородные и самые тренированные скакуны в королевстве, мастера бега. Если дать им волю, они могут скакать раз в восемь быстрее, чем мы едем сейчас.

– А раньше ты не мог об этом сказать?

– Тогда ты бы загнал двух прекрасных животных. Что, скажешь нет? Ты останавливаться вообще не умеешь.

Тут Генри пришлось признать, что он прав.

– Нам крупно повезло, что эта равнина каменистая и не так уж сильно размокла, – продолжал Эдвард, внимательно глядя под копыта Болдера. – Для триумфальной скачки я предпочел бы землю посуше, но и так сойдет. Вот только я не уверен, что ты не вывалишься из седла.

– Я быстро учусь. Шагом еду теперь не хуже тебя.

– Самомнение у тебя тоже в отца?

– В этом мне до него далеко, – честно ответил Генри.

– Ладно, умник, слушай, два раза повторять не буду. Немного затяни стремена, приподнимись в седле, не нагибайся слишком далеко вперед и…

Следующие минут десять Эдвард потратил на объяснения, а Генри кивал, беспокойно поглядывая на солнце. Вершины гор были залиты теплым розовым светом, который прямо-таки кричал о том, что закат не заставит себя долго ждать.

– Ты вообще меня слушал? – утомленно спросил Эдвард, когда закончил.

– Сейчас увидишь, – сказал Генри и послал Снежка вперед: не только ударом в бока, но и поводьями, коленями, всем телом, всеми мыслями, – как велел Эдвард.

И едва не вылетел из седла, потому что Снежок рванул вперед так, будто весил не больше зайца. Генри однажды ехал галопом, но деревенские лошадки, на которых они убегали от Освальда, и близко не были способны на такое. Мокрая земля летела во все стороны, конь двигался так легко, что у него даже копыта ни разу не увязли.

Он думал, что Эдвард сразу вырвется вперед, но тот держался позади, разрешая Генри выбирать направление. На такой скорости перед глазами все сливалось, да и непонятно было, как заставить коня повернуть, если он мчится не туда, – но, к счастью, Генри взял правильный курс в самом начале, и этого оказалось достаточно. Сначала впереди появилось темное пятно, потом оно выросло, распалось на отдельные точки, и Генри чуть не засмеялся от облегчения, когда понял, что это деревня. Скачка его не вымотала, наоборот – он чувствовал прилив сил, восторг от скорости и смутную радость оттого, что путешествие подходит к концу. С волшебным существом они как-нибудь договорятся, а потом он возьмет цветок памяти и вернет себе то, что каким-то непонятным образом умудрился забыть.

Мечтать было приятно, и Генри слишком поздно сообразил, что деревенские домики надвигаются на него со скоростью снежной лавины. Он лихорадочно вспомнил все правила остановки лошади, о которых говорил Эдвард, но то ли сделал все неверно, то ли Снежок слишком разошелся, – не сработало. Генри успел запаниковать так, как и на охоте никогда не паниковал, когда за спиной у него раздался громкий, длинный свист, – и Снежок замедлил бег, постепенно переходя на неспешную рысцу.

– Я же говорил, останавливаться не умеешь, – весело сказал Эдвард, выезжая вперед. Он даже не запыхался. – Поехали в деревню, еще час солнце точно не зайдет.

И правда: у подножия гор свет почти растаял, но стоило отъехать дальше, солнце будто приподнялось. Теперь вершины розовели вдалеке, а долину заливало яркое сияние, но Генри все равно покачал головой. Оказалось, деревня не стоит вплотную к Разноцветным скалам, между ними не меньше пятисот шагов.

– Едем сразу в скалы. Надо осмотреться, пока светло. Местные нам ничем не помогут, только задержат. Разберемся с этим их куроедом, а уж потом в деревню.

– Я не буду совершать подвиги в мокрой одежде. Не надеюсь найти у этих ребят прекрасно пошитых вещей, но я согласен и на простыню с дырой для головы, лишь бы она была сухая.

Генри проследил за его мечтательным взглядом и уже собирался обозвать его слабаком и неженкой, – но вдруг кое-что заметил.

– Куры, – выдохнул он, глядя на птиц с короткими крыльями, бродивших вокруг деревни и выклевывавших что-то из земли.

Генри никогда раньше не видел таких птиц, но слово само вспыхнуло у него в голове.

– И что? – раздраженно бросил Эдвард, глядя на них. – Значит, этим крестьянам будет чем нас накормить.

Он поехал в сторону деревни, но Генри, догнав его, схватил за локоть с такой силой, что Эдвард поморщился.

– Куры, – повторил Генри.

Эдвард открыл уже рот, чтобы сказать что-то неприятное, – и тут до него дошло. Генри смотрел, как меняется его лицо, как сжимаются губы.

– Куры, – эхом повторил Эдвард. – Петер сказал, что существо убило их всех.

– Он соврал.

Теперь, внимательно приглядевшись к деревне, Генри понял, что еще странно. Там, где живут люди, хоть над одной печной трубой поднимается дым. Здесь его не было, и от этого жилища выглядели безжизненными, брошенными. Кое-где Генри заметил распахнутые двери, и сердце у него противно заныло. Люди крепко держатся за свое добро, не оставляют его без присмотра. Но он уже видел такое раньше: в деревнях, из которых Освальд угнал жителей. Закатное солнце по-прежнему било в лицо, ярко освещало влажные пятна мха на стенах домов и беспокойно бродящих вокруг птиц, – но даже этот свет теперь казался зловещим, умирающим и холодным. Генри вдруг понял, что вцепился пальцами в гриву Снежка, будто ища поддержки.

– Подумаешь, куры, – громко сказал Эдвард. – Это ерунда. Поехали, расспросим местных, и ты увидишь, что все в порядке.

Генри затряс головой. Он хотел сказать, что маленькая ложь – наверняка часть большой, но Эдвард уже ехал в сторону деревни, расправив плечи, готовясь произвести впечатление на людей, которые выбегут ему навстречу. Генри не сдвинулся с места. Он уже почувствовал, что выбегать некому, и издали следил, как Эдвард остановился, будто запнулся обо что-то, и вдруг свернул в сторону – туда, где за голыми распаханными огородами тянулась старинная, почти рассыпавшаяся каменная ограда. Генри сначала решил, что это еще один огород, но потом заметил, что внутри разложены чурбаны – будто кто-то разрубил высокое дерево на равные части и положил их набок на одинаковом расстоянии друг от друга. Большинство из них от старости потемнели, растрескались и заросли мхом, но штук пятьдесят были новенькие, со свежим, бледно-бежевым срезом. Эдвард оставил коня у ограды, подошел к этим чурбанам странной нетвердой походкой и вдруг опустился на колени, беспомощно уронив руки вдоль тела. То, что он не побоялся испачкать колени размокшей от дождя землей, было так на него не похоже, что страх окатил Генри с новой силой. Он послал Снежка вперед, и тот пошел – неохотно, словно тоже не ждал ничего хорошего.

– Что это такое? – спросил Генри, въезжая в неаккуратную арку, оставшуюся от старинных ворот.

– Ты издеваешься? – глухо спросил Эдвард, не оборачиваясь.

Генри хотел просто ответить «нет», но почему-то начал оправдываться.

– Отец всю жизнь прятал меня в лесу. До Зимнего дня я никогда близко не видел ни людей, ни их поселений. Откуда мне знать?

Эдвард положил обе руки на чурбан, лежавший перед ним.

– Предки делали прекрасно украшенные могильные камни, – через силу начал он. – И всегда высекали на них, какой был дар у покойного мастера. Но с тех пор, как Сердце потеряли, люди стали класть на могилу деревянный чурбан, а на нем вырезать имя умершего, день смерти – и все. Посмотри на эти надгробия. Посмотри ближе, тупица.

– Люди что, отмечают место, где зарыли мертвых? – не поверил Генри. – Но зачем? Они же их потом не откапывают, так зачем тогда…

Эдвард резко обернулся, но, увидев непонимание на лице Генри, смягчился.

– Мы оказываем уважение мертвым, потому что без них не было бы нас. Предки верили, что память спасает, что без прошлого нет будущего. Мы же не звери, чтобы бросать тела как попало.

Генри кивнул. Он понял это так легко, будто уже знал когда-то давно, но забыл. Ему вдруг стало тошно – запах мокрой перекопанной почвы был прямо как в его сне. Он вспомнил свои руки, перепачканные землей, и к этому внезапно добавилось другое воспоминание: он моет ладони в ручье, потому что боится, что кто-то заметит землю у него под ногтями и поймет, что он сделал. Ощущение было таким ярким, что Генри вздрогнул и, чтобы не думать, спрыгнул с коня и начал разглядывать чурбаны.

Увиденное поразило его так, что он тут же забыл обо всем остальном. На всех свежих надгробиях были одни и те же цифры: 19, 20, 21. Даты в королевстве считали от Зимнего дня. Генри вспомнил, что, когда он нашел корону, был семнадцатый день, а значит, сейчас двадцать первый.

Жители не бросили свою деревню. Они все умерли – сегодня, вчера и позавчера. Генри опустился на землю, тупо глядя на вырезанные на ближайшем надгробии лук и стрелу, а выше имя «Сайлас Алскер» и число 20. На соседнем чурбане было нацарапано «Мог залечить свои раны». На следующем – «Швея». Некоторые успели найти свои дары, прежде чем умереть.

– Он не убивал кур, они ему не нужны, – выдавил принц. – Это лютая тварь. Они убивают только людей. Зачем гаденыш соврал?

Генри даже отвечать не стал, и так понятно: они бы не приехали, если бы знали, как это опасно. В королевстве, где за триста лет все в совершенстве научились не лезть в чужие дела, никто не явился бы сражаться с тварью, способной за три дня уничтожить целую деревню. Генри волновал другой вопрос: если зверь убил всех, кто закопал последних?

Он пошел вдоль надгробий, глядя себе под ноги, и скоро нашел то, что искал. По мокрой земле тянулась цепочка следов, такая четкая, что сразу было ясно: они появились уже после дождя, а значит, кто-то скрылся как раз перед их приходом. Отпечатки небольших ног вели в ближайший к огородам дом, и Генри пошел туда, чувствуя, что притихший Эдвард идет следом.

В доме пахло золой и сыростью, за дверью в соседнюю комнату кто-то шумно, неровно дышал.

– Мы пришли помочь. Это белый рыцарь, а я его слуга, – проговорил Генри, едва замечая, что все еще повторяет эту глупую, смешную ложь. – Не бойся.

Половицы надрывно заскрипели под его ногами, когда он медленно перешагнул порог второй комнаты. За дверью сидела женщина с прилипшими к лицу мокрыми волосами и с топором в руках. Она была очень худая, а живот большой и круглый, как у зверей, когда они ждут детенышей.

– Ты вырезала рисунки на могилах. Ты мастер по работе с деревом. Ты храбрая и умная, ты хорошо пряталась, и он не нашел тебя, – сказал Генри, глядя в ее бессмысленные от страха глаза. – Расскажи про зверя. Нам надо придумать, как его победить.

Вместо ответа женщина встала и, пошатываясь, направилась к входной двери. Сделав десяток шагов по улице, она остановилась и ткнула пальцем в землю, усыпанную мелкими камнями. Генри сглотнул. Вдоль улицы росли высоченные старые деревья, и благодаря им глубокие следы, оставленные еще до дождя, размыло не до конца, – в них налилась вода, но форма еще угадывалась.

Каждый след был в три раза больше его собственного, и Генри едва не попятился, но вместо этого по охотничьей привычке заставил себя присмотреться внимательнее. Следы могут много сказать о том, кто их оставил. Этот зверь куда крупнее лося, ходит на четырех лапах, непохожих на лапы других зверей: пять длинных суставчатых пальцев, почти человеческих, только с острыми, загнутыми вперед когтями. Генри огляделся. На стенах и порогах домов кое-где остались несмытые дождем следы крови, будто зверь с невероятной силой бил людей обо что попало.

– Почему вы все не сбежали? – выдохнул Эдвард. – К северу есть другая деревня, я помню карту!

Женщина посмотрела на Генри тоскливым взглядом, будто просила его объяснить, чтобы ей не пришлось тратить слова, – и Генри догадался, что она хочет сказать. Он помнил, отчего люди были в таком отчаянии, когда Освальд уничтожил их дома.

– Их бы никто не принял, люди ненавидят бездомных, – медленно проговорил он. – Никто не оставит свое жилище по доброй воле. Позавчера, когда зверь явился в первый раз, вы думали, что больше он не придет. Но он пришел. А потом вернулся в третий раз.

Она мелко закивала, прикусив трясущуюся губу.

– А если он и за вами вернется? – не отставал Эдвард, и голос его слегка окреп, будто он вспомнил, что должен казаться храбрым. – Я сын короля, и я вам приказываю уходить.

Он лихорадочно зашарил по карманам и вытащил значок с надписью: «Верный друг короля».

– Помните, в сказках король давал такой знак героям и храбрецам? – с неловкой улыбкой спросил Эдвард, и женщина завороженно кивнула. – Вы достойно похоронили мертвых, несмотря на страх. Когда в той деревне увидят знак, они поймут, что вы не лжете. Скажите, что сын короля велел оказать вам помощь.

Генри хотел было сказать, что знак выглядит довольно невзрачным и вряд ли впечатлит скупых и мрачных крестьян, – но тут Эдвард приколол значок к одежде женщины, и Генри присвистнул. Внутри что-то вспыхнуло, переливчато, как радуга, и под короной проступила надпись: «Линда Алскер, деревянных дел мастер. Храбрость и честь». Вспышка погасла, но теплый, едва заметный золотой свет остался.

Эдвард наклонился и коротко приложился губами к ее животу.

– Да пребудет удача с вами и будущим мастером, – сказал он. – Идите и используйте свой дар. Живым тут делать нечего, теперь это деревня мертвых.

Еще несколько секунд женщина смотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом поцеловала его руку и, расправив плечи, твердым шагом пошла на север. Умирающее вечернее солнце заливало ее ярко-красным светом. Она не оглядывалась.

– Идем. Мне пора бросить чудовищу вызов, – без выражения проговорил Эдвард, щурясь от солнца.

– Никакого вызова не будет, – отрезал Генри. – Мы возвращаемся, докладываем все твоему отцу, и пусть он решает, что делать. Плевать, что сейчас уже закат третьего дня. Существо свою часть сделки не выполнило, и мы не обязаны выполнять свою.

– Я должен его победить. Не тебе одному подвиги совершать, – упрямо сказал Эдвард, и Генри почувствовал такую ярость, что в глазах потемнело.

Он рывком нагнул Эдварда к гигантским следам на земле.

– Посмотри на это, придурок, – сквозь зубы выдавил Генри. – Ты кролика в жизни не убил. Такой зверь тебя задерет за две секунды, ты меч вытащить не успеешь. А я тебе не помощник. Я не могу драться с такой тварью, иначе… Иначе…

Он захлебнулся воздухом и выпустил Эдварда. Тот был странно спокоен и даже не сказал, что принцев нельзя хватать за шею. Генри посчитал это дурным знаком.

– Ничего страшного, – как ни в чем не бывало проговорил Эдвард. – Если меня победят, скрывайся. Сам видел, на что способен Снежок. Вернешься во дворец и расскажешь моему отцу, что я красиво умер в битве, защищая королевство.

– Красиво умер? Если зверь разорвет тебе артерию когтем, мне придется тебя добить, чтоб не мучился. Предпочитаешь камнем по башке или мечом в сердце?

– Не ори на меня. Ты вообще ничего не понимаешь, – ровным голосом ответил Эдвард. – Отец меня презирает. Я лучше со скалы брошусь, чем вернусь к нему с поджатым хвостом. Он скажет, что и не ждал от меня ничего другого. Но я ему докажу.

– И кто же станет королем, если ты умрешь?

Эдвард пожал плечами.

– Моя мать пропала десять лет назад. Наверняка она уже давно мертва, никто не осудит отца, если он женится снова. Ему тридцать семь лет, он еще может произвести много наследников. Я серьезно, звереныш: если меня победят, беги. Это приказ.

С этими словами он развернулся и решительно зашагал к скалам. Генри стало не по себе. Кажется, Эдвард был даже рад, что куроед оказался огромной злобной тварью, – его тяге к самоубийственным подвигам это отвечало как нельзя лучше. Генри сжал зубы и пошел за ним. Предчувствие у него было хуже некуда.

Глава 9

Зверь

Догнав Эдварда, Генри без большой надежды поинтересовался:

– В книжках из библиотеки случайно не было написано, как победить лютую тварь?

Эдвард покачал головой, тоскливо оглядываясь на Снежка и Болдера, которые мирно щипали траву среди надгробий. Генри отлично понимал, зачем он оставил коней – толку от них все равно бы не было. Увидев зверя, они бы сбросили седоков, убежали и погибли, сломав себе шеи в горах.

– Лютые твари все время разные, – уронил Эдвард. – Раз в пару сотен лет в каком-нибудь углу королевства появлялось существо, которое убивало людей сотнями, прежде чем его удавалось остановить. Такие твари привязаны к тому месту, где земля их породила, но, когда убьют достаточно народа и наберутся сил, могут оборвать эту связь и вырваться на свободу. У них всегда красные глаза, но способности разные. Дышать огнем, замораживать, убивать взглядом. Неизвестно, чего от них ждать.

– А убийство белого рыцаря дает лютой твари сразу кучу сил, верно? – сухо спросил Генри, и Эдвард нехотя кивнул.

Скалы приближались – искрящиеся, великолепные. Генри умел различать с десяток пород камня, но здесь их были сотни. Низ той скалы, к которой они шли, был черным, на высоте человеческого роста в черный цвет врывался рыжий, будто два вида камня в незапамятные времена были жидкими и влились друг в друга, как мед влился бы в сажу. Рыжий с золотыми искрами камень отвесной стеной поднимался вверх, а в вышине вдруг бледнел, превращался в прозрачно-желтый – и этот пик сейчас сиял под солнцем так, что глазам было больно.

От скал веяло неживым холодом – у подножия еще попадались деревья и кусты, но Генри уже видел – дальше, среди утесов, нет ничего живого, ни травинки, ни цветка. Даже река в широком ущелье была странно тихой, вода текла так лениво, что казалось, будто она не движется вовсе.

Эдвард остановился между двумя скалами и провел рукой по сырому от дождя камню – темно-красному, с золотыми искрами в глубине.

– Я бросаю тебе вызов, – выдохнул Эдвард, так быстро, словно боялся передумать.

В этой мертвой, абсолютной тишине его слова показались оглушительными. Внезапно потемнело, и Генри вздрогнул, но тут же сообразил: ничего страшного, просто село солнце. Скалы сразу погасли, будто солнце забрало с собой их яркие цвета и блеск – теперь они казались темными глыбами.

Генри напряженно вслушивался в тишину. Он ждал шагов, тяжелого звериного дыхания, но услышал кое-что совсем другое: пение. Женский голос выводил рифмованные строчки умело и грустно, как соловей:

– Мы вернемся однажды домой,

Даже если уже будет поздно,

Ведь далекие яркие звезды

Нас в ночи поведут за собой.

Хотелось идти на этот голос, немедленно увидеть, кто так поет, и Генри, едва соображая, что делает, побрел вперед. Эдвард шел рядом, но Генри не мог повернуть к нему голову, не мог ничего сказать, голос звал его, растворял все мысли. Когда вокруг затрещали птицы, Генри поежился от отвращения – писк и щебет отвлекали его, заглушали прекрасную песню.

Назойливая трескотня становилась все громче, и Генри прислонился к сырой гладкой скале, морщась от головной боли. Птицы вызывали в нем такую ярость, что хотелось им шеи свернуть. Он с трудом, будто вынырнув из сна, осознал, что вокруг окончательно стемнело, он стоит глубоко в лабиринте скал, Эдвард держится за голову рядом с ним, а птицы носятся вокруг, время от времени неприятно касаясь крыльями их лиц. Самые обычные пернатые, каких везде полно: воробьи, синицы, лесные голуби. Еще минуту Генри стоял и отмахивался от них, глупо злясь на то, что его отвлекли от важного дела.

А потом наконец-то понял. Это было какое-то безумие. Кто-то пением заманил их сюда, а птицы спасли. Генри схватил Эдварда за запястье и со всей силы надавил ему на болевую точку между сухожилиями. Тот вскинулся и, кажется, окончательно пришел в себя. Это был как раз подходящий момент, чтобы вытащить меч, но Эдвард застыл, прижавшись спиной к камню. Видимо, его воображаемые подвиги обычно проходили при дневном свете, и в них не было такого беспомощного, древнего, как мир, страха, когда ты знаешь, что зверь пришел разорвать тебя на куски.

– Выходи! – дрогнувшим голосом сказал Генри. Он ясно чувствовал чье-то присутствие, но не мог никого разглядеть. – Я тебя слышу. Выходи!

На небе – ни луны, ни звезд, даже разноцветные камни и текущая неподалеку река теперь казались черными, будто вобрали в себя тьму. Генри зашарил по карманам, глупо надеясь обнаружить хоть какое-то оружие, хотя знал, что там ничего нет. Пальцы наткнулись на металлическую игрушку, а потом вдруг – на что-то тонкое и теплое.

Генри вытащил из кармана свою находку, и все вокруг залил свет. Это была ветка из Сияющего леса. При дневном свете она казалась просто сухой бесполезной палкой. Но сейчас, ночью, сияла так же ярко, как деревья в ее родном лесу. Свет затопил все вокруг – и Генри с жалким, сиплым звуком отшатнулся. То, что он все это время считал небольшой скалой неподалеку, внимательно смотрело на него.

Самым жутким было то, что этот Зверь напоминал человека, только с хищно вытянутым вперед лицом, красными глазами и толстой черной чешуей, покрывавшей все тело. Подслеповато щурясь от внезапного света, Зверь бесшумно подошел ближе – на четырех лапах, но со странной неуклюжестью, будто человек решил ради смеха пройтись, опираясь на руки. Птицы давно разлетелись, вокруг было тихо, только журчала неразличимая в темноте река, да еще Эдвард дышал так, будто сейчас задохнется и умрет, не дожидаясь драки, хотя на него Зверь даже не взглянул. Он остановился напротив Генри, по-прежнему не отрывая от него глаз, и вдруг улыбнулся. Генри сначала решил, что это оскал, но маленькие красные глаза светились удовольствием, будто зверю сделали замечательный подарок. Генри постарался не думать о том, что этим подарком, кажется, является он сам, и сосредоточился на другом.

– Где девушка, которая пела? – глухо спросил он. – Как ты заставил ее тебе помогать?

Не то чтобы он всерьез ждал ответа, просто тянул время, но Зверь вдруг с тихим чмоканьем пошлепал губами, будто вспоминал, как ими правильно двигать, и произнес неожиданно красивым, низким голосом:

– Глупый вопрос.

Эдвард издал тихий, полузадушенный стон, и Зверь со скучающим видом повернулся к нему.

– Ты бросил мне вызов, дар исцеления. Будешь трястись или начнем драться? А то мне не терпится перейти ко второму блюду.

До Генри медленно начало доходить, что дела у них еще хуже, чем он думал. Если Эдвард будет и дальше стоять, как баран, тварь убьет его и перейдет к Генри. Он понятия не имеет, как отсюда выбраться, а значит, не сможет сбежать. Был и еще один выход, худший из всех. То, что этот выход ему пригодится, нашептывал голос, который грел его изнутри все сильнее с каждой секундой, ласкал теплыми, убаюкивающими прикосновениями. «Нам с тобой достаточно было бы просто коснуться, – напевал огонь. – Давай же, ну, давай, давай сделаем это».

Свет вокруг изменил направление, сполз вниз, и Генри понял, что уронил ветку. Теперь лицо существа терялось во тьме, Генри приходилось до боли в затылке задирать голову, чтобы видеть его. Еще минуту все стояли неподвижно. Потом Зверю это надоело.

Он размахнулся и ударил по Эдварду лапой с такой силой, что расплющил бы его о скалу, если бы попал. Но Эдвард с ловкостью, которую дарит смертельный ужас, присел и в последнюю секунду уклонился от удара. Зверь снова полоснул по воздуху своей когтистой ладонью. Эдвард, поднырнув под нее, увернулся и даже почти попал по ноге Зверя мечом. Генри просто стоял, обхватив себя за плечи, чтобы не было соблазна снять перчатки, и уныло ждал, когда все закончится. На победу Эдварда в этой драке он бы не поставил и яблочный огрызок. И дело не только в том, что чудовище было огромным, – просто Эдвард невероятно плохо дрался. Он слепо отмахивался мечом, как в жаркий день веткой отгоняют комаров. Зверя он даже не поцарапал, и меньше чем за минуту это сражение, мрачно подсвеченное снизу, закончилось тем, чем и должно было закончиться: Зверь пнул Эдварда задней лапой, тот отлетел, ударился о скалу и выронил меч. И тогда Зверь со свистом рассек воздух передней лапой, пугающе похожей на человеческую руку, и хотел когтями разодрать Эдварду горло, но тот успел перекатиться, и удар пришелся по локтю. Эдвард глухо вскрикнул и сжался на земле. Зверь занес лапу для последнего удара, но в следующую секунду произошло то, чего Генри не ожидал. Он сам сорвался с места, плюнув на свое нежелание ввязываться, подобрал меч и со всей силы вогнал его Зверю в пятку.

Для такого удара большого умения обращаться с мечом не понадобилось – только решимость, отчаяние и куча самоубийственной глупости. Никаких крупных сосудов он, естественно, не задел, – Зверь взревел и развернулся с такой бешеной яростью, что в голове у Генри немедленно перестало работать все, что отвечало за сопротивление огню.

Огонь взвыл от восторга от предвкушения драки, и Генри показалось, что взвыл и он сам – хрипло, в голос. Точно он сказать не мог, потому что его собственная личность в этот момент сжалась, как испуганная гусеница. Меч упал на землю – он был больше не нужен. Теперь Генри не боялся, нет, какой тут может быть страх? Он смотрел на Зверя как на источник пищи, источник силы, которую он заберет себе. Зверь попятился, шипя, приподняв верхнюю губу, чтобы отпугнуть врага своими мощными зубами. Генри шагнул вперед.

И остановился, потому что Эдвард закричал. Огонь на секунду притих. Он был силен, но ему нужен был Генри, чтобы понимать, что происходит, и вовремя различать опасность. А Эдвард кричал, срывая голос, на одной ноте, так, будто на них сейчас упадет небо. Зверь и Генри повернулись к нему, и Эдвард наконец замолчал – и повалился вперед.

– Стойте! Хватит! – крикнул он сорванным голосом, жалкий, расцарапанный и перепуганный до смерти. – Я не хочу умирать! Не могу. Я хочу домой. Великий Зверь, пожалуйста, отпусти меня! Я скажу тебе, как его победить, если отпустишь!

– Говори. Отпущу, – уронил Зверь, и Эдвард разрыдался от облегчения, надрывно, как ребенок.

– Он боится воды. Вон там река, вон. Загони его в нее, там ты легко победишь, там его дар слабее, я видел, что вода с ним делает, а я не хочу, не хочу, не могу умереть, – пробормотал Эдвард, давясь слезами, словами и воздухом.

Генри был потрясен. Он вспомнил, что чувствовал, когда его подставил Джетт, но предательство Эдварда почему-то было еще хуже. Огонь попытался снова захватить контроль, но Генри отодвинул его вглубь с легкостью, которая впечатлила бы его, если бы он мог соображать. Он шагнул к Эдварду, сам не зная, чего хочет больше, – вогнать меч ему в сердце или просто от всей души врезать, – но Зверь, к сожалению, времени не терял. Он с ревом бросился на Генри и ударил его передними лапами в грудь, а потом схватил за ногу, в три прыжка дотащил до воды и швырнул в нее. Кожу обожгло такой болью, что Генри едва заметил когтистую лапу, прижавшую его ко дну мелкой речки. Он в панике вдохнул, и вода наполнила легкие. Лапа надавила на грудь сильнее, было совершенно ясно, что вырваться не получится, но Генри все равно брыкался, тратя последние силы на бесполезную борьбу. А потом чудовище взвизгнуло, тонко, как кабан, и выпустило его. Генри кое-как сел, а вдохнуть не смог. Легкие судорожно сокращались, но воды в них было слишком много, и он тихо, с присвистом хрипел, глядя на темные фигуры на фоне темного неба.

Зверь лежал на боку с мечом, торчащим из позвоночника. Эдвард кое-как вытащил меч и рубанул по шее Зверя. Меч был очень острый, он перерубил артерию легко, как нитку, и кровь хлынула на берег. Генри не видел ее в темноте, но слышал тяжелое бульканье и густой железный запах, который ни с чем не перепутаешь.

Оба удара были смертельными – вот только Зверь не умер. Он отполз подальше от Эдварда и поднялся на ноги.

– Хорошо, что у одного жителя деревни был дар лечить себя, – сказал Зверь. У него было перерезано горло, и Генри едва разбирал слова, но красные глаза по-прежнему злобно и жадно смотрели на него. – Через сутки все зарастет. Зря вы меня разозлили. Вокруг этих скал еще три селения, и я убью там всех. Всех!

– Посмотрим, прирастет ли голова, если я ее отрублю, – прошипел Эдвард и шагнул к нему с мечом наперевес, но Зверь с неожиданным проворством попятился и скрылся за уступом скалы.

Эдвард собирался уже идти за ним, но, обернувшись к Генри, бросил меч и подбежал к нему. Он за шиворот вытащил его и положил на берег, но что делать дальше, кажется, не знал и беспомощно смотрел, как Генри хрипит и корчится, пока тот не решил взять дело в свои руки. Перед глазами у Генри все расплывалось, вены на шее вздулись от недостатка воздуха, но он из последних сил сжал пальцы Эдварда в кулак и положил себе на солнечное сплетение.

Недостатков у Эдварда было полно, но, к счастью, отсутствие мозгов к ним не относилось. Он сообразил, чего от него хотят, и со всей силы врезал Генри под дых. Это был первый раз за время их знакомства, когда его мощные кулаки действительно пригодились: вода хлынула у Генри изо рта, он смог наконец вдохнуть и закашлялся, повалившись на бок.

– Все, все, тихо, – бормотал Эдвард, хлопая его кулаком по спине и тревожно озираясь. – Извини. План-то был хороший. Если бы этот козлина сдох, мой план мог бы в историю войти!

Несмотря на боль, раздирающую легкие, Генри мысленно записал слово «козлина» в список новеньких ругательств.

– Он забирает дары, когда убивает, – прохрипел Генри.

Это было большое, хоть и не сулящее ничего хорошего открытие, но Эдвард только рукой махнул – и тут же сморщился, схватившись за локоть.

– До тебя только сейчас дошло? Я, когда услышал песню, сразу вспомнил надписи на могилах. Чудовище украло голос у девушки по имени Герда, умение незаметно подкрадываться – у охотника Сайласа, немереную силу – у парня по имени Бьорн. А некий Джон умел лечить самого себя, – хмуро сказал Эдвард. – Раньше люди с таким даром делали всякую опасную работу – чистили крыши, лезли в глубокие каменоломни. Если бы Зверь убил тебя, он бы присвоил твой дар разрушения. А если бы наоборот? Я читал, что разрушитель забирает силу тех, кого убивает. В общем, я решил, что пора вмешаться, и…

Он хотел продолжить, но скривился и крепче сжал локоть. Рукав уже пропитался насквозь – Генри только сейчас понял, что мерный стук, который он слышит с тех пор, как пришел в себя, производят капли крови Эдварда, падающие на камни. Генри бы на его месте перетянул рану до того, как начинать разговор, но, кажется, Эдвард знал о потере крови не больше, чем о спасении захлебнувшихся.

Генри с трудом поднялся с земли – никогда еще острые камни не казались ему такими удобными – и кое-как стащил с Эдварда мундир. К счастью, во дворце носили одежду трехсотлетней давности, так что мокрый от крови рукав оторвался от рубашки легко. Эту полосу ткани Генри крепко затянул над раной. Эдвард охнул.

– Еще хуже, – проскрипел он.

– Так и надо. Через полчаса снимешь.

Пару минут они сидели и молча смотрели на черную воду, лениво текущую мимо.

– Этот огонь… Он вроде как отдельно от тебя, да? – неожиданно спросил Эдвард. – Я думал, разрушители сами любят убивать и просто используют для этого дар, когда хотят. Но все не так, верно? Ты на Зверя с таким лицом бросился, что я тебя испугался больше, чем его. И вдруг понял: ты и огонь – не одно и то же.

Генри медленно кивнул. То, что Эдвард подумал об этом, тронуло его до глубины души. Агата, Сван и Джетт принимали его таким, как есть, но Генри уже начал понимать, как устроено общество людей. Его друзья были в чем-то такими же изгоями, как он сам. Эдвард был образцом всего, о чем мечтают жители этой земли: богатства, знатности, правильности. И то, что Эдвард сделал хотя бы попытку понять его, словно переворачивало в недрах королевства какие-то глубинные пласты земли.

– Рыцари из нас получились хуже некуда, – грубо сказал Генри, чтобы не показать, как он расчувствовался. – Надо возвращаться во дворец. Ты ранен, мне нельзя злиться, а про цветок памяти тварь наверняка соврала – откуда ему здесь взяться? Но если ты еще хочешь тут умереть, оставайся. Только жгут развяжи, тогда кровотечение тебя к рассвету как раз прикончит.

Эдвард, конечно, тут же встал. Генри был более чем уверен, что он так убедительно рыдал не только чтобы обмануть чудовище, но и потому, что его глупые мечты о красивой смерти натолкнулись на реальность: когда твоя жизнь в опасности, ты будешь сражаться за нее до последнего вздоха.

* * *

В таком темном и диком месте дорогу можно было отыскать только по звездам – они к этому времени как раз проступили из небесной черноты. Генри изучил их расположение, как карту, нашел запад и побрел туда, по пути прихватив с земли сияющую ветку. Громкий кашель, с которым он выплевывал остатки воды, оповестил бы о его приближении всех местных хищников, но, кажется, их тут не было. В этих скалах не шуршали ящерицы и насекомые, не блестели глазами ночные грызуны. Нагромождения камня казались безжизненными. Когда со всех сторон раздался щебет, Генри едва не подскочил. Вокруг них закружилась целая стая птиц: все те же воробьи и синицы, которым совсем не место в горах.

– Спасибо, что не дали ему заманить нас еще дальше, – сказал он, когда понял, что птицы даже не пытаются его клюнуть.

После трех дней в компании Снежка разговор с животными уже не казался ему чем-то из ряда вон выходящим.

– Они нас куда-то зовут, – выдохнул Эдвард.

Птицы и правда отлетели подальше, вернулись и снова отлетели в сторону. Их было так много, что они постоянно наталкивались друг на друга и поднимали еще больший гвалт, видимо, ругая соседей за неуклюжий полет. Ущелья были узкими, неудобными для птиц, – наверное, у них имелась веская причина, чтобы толкаться здесь, а не спать или поедать вкусных червяков в каком-нибудь более гостеприимном месте. Если бы не эта галдящая стая, Зверь одним ударом убил бы их с Эдвардом – слабых, отупевших, завороженных пением. Поэтому Генри без возражений отклонился от своего курса на запад и пошел туда, куда вел крикливый хор.

За ближайшую четверть часа Генри увидел больше видов камня, чем за всю жизнь: ярко-красные, прозрачные, синие с белыми разводами, зеленые с черными прожилками. В свете ветки они блестели так, что Эдвард то и дело восхищенно цокал языком.

– До потери Сердца в Разноцветных скалах добывали все ценные виды камня, но для этого нужны хорошие инструменты и храбрые люди – тут бывают обвалы, – сказал Эдвард, и Генри решил, что если у него хватает сил делиться историческими сведениями, то свою рану он точно переживет.

Сам он думал только о том, когда же закончится эта прогулка и можно будет лечь, – и поэтому не сразу заметил, что птицы начали кружить на одном месте. На вид этот скальный разлом ничем не отличался от остальных. А потом Генри догадался посмотреть вниз и от неожиданности чуть не выронил ветку.

На земле лежала бледная девушка с кудрявыми волосами. Генри сначала решил, что это одна из жертв чудовища, но никаких ран вроде не было, а прижав пальцы к ее шее, он нащупал пульс. Вряд ли девушка прилегла поспать среди скал, и Генри мог бы еще долго ломать голову над тем, что же с ней случилось, – но тут Эдвард опустился на колени и стряхнул с ее платья какие-то осколки, а потом, отыскав самый крупный, поднес его ближе к сияющей ветке. Это был изогнутый стеклянный лепесток с тонким, похожим на паутину узором.

– Значит, у Зверя все-таки есть сокровища. Волшебные творения предков, – прошептал Эдвард и бережно положил осколок в карман. – Это цветок смертного сна, видишь, у лепестков голубоватый оттенок? Предки его использовали, когда человек сильно ранен и страдает от боли: он засыпал и поправлялся во сне. Достаточно разбить цветок о грудь человека, там, где сердце, и все. Несколько осколков проникнут в кровь и растворятся.

– А чтобы разбудить ее, нужен какой-нибудь цветок пробуждения? – мрачно спросил Генри, без всякого результата похлопывая девушку по щекам.

– Не знаю, про это ничего не было сказано. В книге говорилось, что цветы были трех видов: голубой цветок сна, красный цветок памяти, желтый цветок забвения.

Птицы галдели так громко, что Генри задумался: раз даже злобные чудовища разговаривают, почему бы не спросить у птиц?

– Вы случайно не знаете, как ее привести в себя?

Если птицы и ответили, Генри их не понял. Он уже думал, что придется тащить девушку во дворец, хотя они и сами еле на ногах стоят, – но тут Эдвард решительно хлопнул себя по колену.

– У меня идея. Дрозд-разбудильник! Позови его. В сказках он любит почтительные извинения от тех, кого проклял.

Генри вздохнул и сел на холодные камни. Для того чтобы этот день стал еще хуже, не хватало только болтливого, щедрого на проклятия дрозда.

– Может, она сама со временем проснется? – начал он, но Эдвард покачал головой.

– Наш долг – спасать женщин, они слабые существа.

Генри хотел было спросить, с чего он это взял, но препираться не хотелось, и он послушно крикнул:

– Эй, господин дрозд-разбудильник!

Птицы тут же брызнули в стороны, и переливчатый раз-будильник стрелой пронесся мимо них. По тому, как быстро он появился, Генри заподозрил, что обиженный дрозд последние три дня вертелся неподалеку, ожидая извинений, почестей и песен. Генри решил его не разочаровывать и попытался вспомнить, как Эдвард в Сияющем лесу обращался к рою бабочек.

– О великий господин разбудильник! – заунывно начал он. – Прости меня за невежество и глупость! Мое сердце наполнено раскаянием, прими его благосклонно! Не доставишь ли ты мне удовольствие спеть со мной?

Пока дрозд кругами и восьмерками носился над ним, остальные птицы притихли. Генри так и не понял: то ли они уважали дрозда как волшебное существо, то ли на них произвели впечатление его радужные перья. Возможно, у птиц, как и у людей, тот, кто ярче одет, считается важным господином.

– Так-то, грубиян! – весело прострекотал дрозд. – Даже такого, как ты, можно научить хорошим манерам! А теперь пой со мной, три-четыре: «Сирени аромат пьянит, покой дает журчанье вод, и ветерок в березах спит, но нам уже пора в поход!»

Генри слышал эту песню впервые в жизни, но, к счастью, ее тут же подхватил Эдвард, и то, что Генри запаздывал на полстроки, стало не так заметно. Все новые и новые рифмованные фразы отражались от скал, эхом катились по ущельям. Первое время Генри боялся, что Зверь сейчас приползет еле живой и прибьет их, чтобы они замолчали. Но потом успокоился – голоса приятно сливались, птицы одна за другой присоединялись к ним, насвистывали ту же мелодию:

Каким бы долгим ни был путь

И как бы ни было темно,

Вернись домой, тебя там ждут,

Хоть ты ушел давным-давно!

Последнюю строчку они прокричали во все горло, и скалы еще несколько секунд разносили голоса по окрестностям.

– Замечательно! – с глубоким наслаждением сказал дрозд и сел на руку девушки, по-прежнему лежавшей на земле. – Извинения приняты, молодой человек. У вас неплохой голос, хотя петь вы совершенно не умеете.

– Спасибо, – обрадовался Генри. На похвалу он не рассчитывал. – А теперь можете ее разбудить?

Дрозд допрыгал до лица девушки, сел ей на щеку и зачем-то заглянул в ухо.

– Это смертный сон, – важно сказал он. – Тут я вам не помощник. Ладно, у меня много других дел, пора убаюкивать детей. Прощайте и до встречи.

Генри не успел и рот открыть, а дрозд уже поднялся в воздух и яркой искрой умчался в темноту.

– Ну, хоть развлеклись, – проворчал Эдвард, беспомощно глядя на девушку. А потом его лицо просветлело. – У меня есть другая идея. Ты должен ее поцеловать.

Генри вытаращил глаза.

– Я ее обожгу.

– Вот именно! – крикнул Эдвард таким взбудораженным голосом, что Генри стало не по себе.

Он развязал жгут у Эдварда над локтем – вдруг от пережатых сосудов у него начался бред? Но тот его движения даже не заметил.

– Есть сказка о принце, который поцелуем разбудил заколдованную красавицу.

– Вот сам и целуй, – буркнул Генри.

Он делал это всего два раза, но у него создалось впечатление, что для этого нужно особенное настроение и живая девушка.

– Дело не в поцелуе, это просто сказка! А твое прикосновение – это ожог, – внятно сказал Эдвард. – Если от такого она не вскочит на ноги, то я уж и не знаю, что делать. Целуй быстрее, это приказ.

Генри нехотя наклонился и прикоснулся губами к губам девушки, стараясь не думать о том, какие они неподвижные. Впрочем, оставались они такими недолго: через пару секунд девушка дернулась, и Генри отшатнулся.

– А из меня неплохой лекарь, – протянул Эдвард, глядя, как девушка садится, дико озираясь и прижимая руку к губам.

– Где Петер? – хрипло спросила она, и Генри наконец понял, у кого он видел похожие темные брови и кудрявые волосы.

– Петер? – протянул Эдвард. – Ты что, сестра этого коз… этого юноши?

– Где он? – пронзительно крикнула она – и вдруг замерла, будто к чему-то прислушивалась, хотя никаких звуков, кроме бестолкового щебетания птиц, не было. – Петер ушел во дворец через ход в скалах, потому что Зверь велел ему привести белого рыцаря, – медленно проговорила она, глядя прямо перед собой. – Вы пришли. И спасли меня, хотя сойка полагает, что целовать должен был тот, который по человеческим меркам считается более красивым.

Девушка быстро заморгала и будто очнулась.

– У тебя дар понимать язык птиц, верно? – добродушно спросил Эдвард, пытаясь приладить рукав мундира обратно на больную руку. – Ну что ж, вот теперь мы можем возвращаться во дворец. Кстати, я сын короля.

– А я Лотта, – выдохнула девушка, и Эдвард улыбнулся покровительственной улыбочкой, от которой Генри скривился.

Чаще всего Эдвард разговаривал с женщинами так, будто считал их одновременно милыми и тупыми, и Генри решил как-нибудь поинтересоваться, входит ли это в список того, что люди называют хорошими манерами. Но пока что у него было дело поважнее: убраться из этих скал.

– Твои птицы могут показать нам тот кротовый ход, по которому ушел Петер? – спросил он у Лотты. – Он сейчас во дворце, и мы возьмем тебя с собой.

Птицы загалдели и всей стаей полетели в темноту.

– Видимо, это было «да», – сказал Эдвард и помог Лотте встать.

– Но деревня… – пролепетала она. – Я должна вернуться, найти отца, он был с нами, когда мы пошли в горы, а дома наш дедушка, он волнуется, что нас так долго нет и…

Генри немедленно пошел вслед за птицами, стараясь не терять их из виду. Он представления не имел, как сказать ей правду, и думал, что хоть Эдвард найдет слова, но тот молча повел Лотту за собой.

Глава 10

Петер-скрипач

Кротовый ход оказался непримечательным разломом в скале, но Генри легко поверил, что это волшебное место: хотя ночь была тихая, из щели дул ветер, пахнущий разом и снегом, и зеленью – тем, чего здесь не было и в помине. Генри собирался уже шагнуть вперед, но тут Эдвард выругался и остановил его.

– Тебе не кажется, что мы кое-что забыли? – спросил он.

Генри хотел ответить, что не проведет в этих скалах ни одной лишней минуты, даже если Эдвард потерял где-нибудь эполет, пуговицу или другое ценное имущество, – но тут до него дошло.

– Кони, – простонал он. – Лотта, можешь попросить птиц отвести меня к ним?

Сложнее всего было уговорить Лотту остаться и убедить Эдварда в том, что ему за конями идти тоже не стоит: чтобы привести их сюда, нужны две здоровые руки, а он такой роскошью не располагал. Оставаться с Лоттой, которая наверняка спросит, почему ей нельзя в деревню, Эдвард трусил. Генри хлопнул его по плечу в знак поддержки и обещал вернуться поскорее.

Болдер и Снежок оказались единственными в этих окрестностях, кто хорошо провел вечер: они мирно паслись там, где их оставили. Стараясь не смотреть на темные контуры пустой деревни, Генри потащил коней за собой. Они хоть и послушались, но нехотя – уже в который раз за эти дни их отрывали от свежей травы и заставляли куда-то шагать. Идти за птицами им не нравилось – от их жизнерадостного щебета оба коня беспокойно подергивали ушами.

Генри еще издалека услышал рыдания – и, дойдя до кротового хода, сразу понял, что тут было в его отсутствие. Лотта скорчилась на земле, обхватив голову руками, и кричала в голос, хрипло и дико, как животное. Эдвард сидел рядом и расстроенно бормотал какие-то невнятные утешения.

– Я ей рассказал, – уронил он, когда Генри отдал ему поводья Болдера, и первым пошел в кротовый ход, громко сказав: – В королевский дворец.

Лотта вытянула руки перед собой, и десяток мелких птиц тут же расселись на них, как на ветках.

– Я никогда не вернусь домой, никогда, – сказала она птицам. Ее лицо блестело, слезы капали с подбородка на воротник. – Но с вами мы еще увидимся, да?

Птицы загалдели громче, перекрикивая друг друга, и, поднявшись в воздух, нырнули в кротовый ход. Так вот откуда они взялись в таком неподходящем месте! Девушка с даром понимать птиц родилась там, где и птиц-то, кажется, не водилось, – но они ее все равно нашли. Лотта дождалась, когда их голоса окончательно стихнут, и, держась за каменную стену, молча пошла за Эдвардом.

Генри думал, что перемещение будет волшебным, вроде путешествий с Тисом – но ход просто тянулся в глубь скалы, ветка освещала пласты камня и низкие своды, от которых отражался стук копыт и спотыкающиеся шаги Лотты. Постепенно впереди начал пробиваться тусклый свет, а потом ход закончился – так обыденно, будто они перебрались на другую сторону скалы. Вот только, когда Генри оглянулся, никаких скал за спиной не было.

Они стояли в королевском саду. На темную траву падали огромные квадраты света – окна дворца сияли так ярко, что Генри сразу понял: Агата не теряла времени зря. Сотни болотных огней населяли теперь дворцовые люстры. Он бережно убрал разом потускневшую от такого соседства ветку и покосился на Лотту. Та стояла, прижав руки к груди, и во все глаза смотрела на дворец. Генри решил, что она восхищена красотой и светом, но, проследив за ее взглядом, понял, что дело не только в этом.

В окнах тут и там мелькали люди – ярко одетые фигурки, спешащие по своим делам. Но одна из фигур застыла на месте: у окна второго этажа стоял Петер и делал что-то странное. Левой рукой он прижимал к плечу что-то вроде плоской деревянной груши с длинной ручкой, а в правой держал тонкую палку и водил ей по этой деревяшке. Прислушавшись, Генри понял, что все это вместе издает какой-то звук – простой, едва различимый за оконным стеклом, но странно волнующий, как будто нажимавший на болевую точку где-то глубоко внутри тебя, но не слишком сильно, почти приятно. От этой незамысловатой мелодии Генри вдруг почувствовал грусть не только о себе, а разом обо всем вокруг. О пустой деревне, о Лотте, о своем злом отце, которого он не должен больше любить, о забытой матери, обо всем королевстве, обо всех испуганных и одиноких, с которыми он даже незнаком. Генри молча слушал, пока Петер не опустил руки и не сел на подоконник, прислонившись виском к стеклу. Он их не заметил: они стояли в темноте, за границами света.

– Это скрипка, – хрипло уронил Эдвард. – Кажется, все готовятся праздновать наше триумфальное возвращение. Вперед, пора их разочаровать.

Он побрел в сторону дворца, но Генри не сдвинулся с места. Ему казалось, что от этой музыки у него в голове стало больше места, и он совершенно ясно понял, что нужно делать, – словно эта мысль уже давным-давно была в нем, но сейчас проклюнулась, как семечко, и стремительно начала расти.

– Что король может сделать? – медленно спросил он. – Отправит посланников бороться с чудовищем? Я видел, какие из них охотники. Зверь смог бы убить их даже с мечом, торчащим из позвоночника.

Эдвард обернулся, вопросительно глядя на него, и Генри заговорил снова:

– Может, еще удастся отпраздновать победу. Идите вдвоем, расскажите все королю, и пусть ничего не делает. А я кое-что придумал.

– В великом сборнике цитат твоего отца случайно не было чего-то вроде «Учись на своих ошибках»? – негромко спросил Эдвард. – Если бы не я, у тебя под дождем сердце могло от боли остановиться. Если бы не ты, я бы из ущелья не вылез. Вместе мы воюем лучше, чем в одиночку. Что бы ты там ни придумал, я пойду с тобой.

– Это опасно, – покачал головой Генри. – Действительно опасно. Куда хуже, чем все, во что мы влипали до этого.

– А, ну тогда остаюсь, я-то надеялся на шикарный пикник. – Эдвард внезапно расплылся в диковатой, кривой улыбке, которой Генри еще ни разу не видел на его мрачном лице, и, подойдя ближе, протянул ему синевато-бледную, измазанную кровью ладонь. – Если ты когда-нибудь видел шахматный набор, в нем два белых рыцаря.

Генри фыркнул и осторожно пожал его руку. Мягкая ноющая грусть от музыки Петера все еще наполняла его до краев и подсказывала, что Эдварду будет куда тяжелее вернуться сейчас во дворец, чем пережить любую опасность. Месяц назад Генри бы сказал, что ему не нужен соратник, который еле шевелит рукой, но теперь он знал то, во что раньше бы не поверил: иногда не обидеть кого-нибудь важнее, чем показать свою силу.

– С благодарностью принимаю твою помощь, – проговорил он и вдруг понял, что красивые слова действительно подходят для важных моментов больше, чем обычное «спасибо».

– Я иду с вами, – сказала Лотта, по-прежнему не отрывая взгляда от Петера.

– И речи быть не может. Ты девушка, – предсказуемо ответил Эдвард.

– Мои птицы вам пригодились, верно? – спросила она, поворачивая к ним свое несчастное, опухшее лицо. – И наверняка снова пригодятся.

– А еще ты, уж извини, сестра предателя. Как тебе доверять? – гнул свое Эдвард. – Твой брат заманил нас в ловушку, откуда нам знать, что ты не сделаешь то же самое?

– Зверь уничтожил мою деревню. Я хочу, чтобы он сдох. И когда однажды встречу в Серебряной роще свою семью, смогу им всем сказать, что отомстила. А Петер… – Лотта заморгала и зло вытерла нос кулаком. – Мы в детстве мечтали, чтобы у нас были дары. Пусть он использует свой, а я свой. А потом вернусь за ним, и мы где-нибудь далеко начнем новую жизнь, такую, как в сказках. Куда идем, направо или налево?

– Для начала нужно оставить коней, – сказал Генри и тронул ее локоть, чтобы показать, что он все понял. – Они устали. Туда, куда мы идем, они нас доставить не смогут, да и в скалах от них пользы нет, только ноги переломают. А уж обратно как-нибудь доберемся.

Эдвард кивнул и повел Болдера в сторону конюшни. Он был, кажется, согласен на все, только бы Генри не заставил его остаться.

Последний раз Генри видел этот длинный сарай с резной крышей всего три дня назад, но с тех пор тут кое-что изменилось. Снаружи вся конюшня была разрисована мелом: от земли к крыше тянулись раскидистые белые деревья, на ветках которых сидели невиданные птицы и звери. Рисунки были неуклюжими, но почему-то все равно прекрасными. Настоящими.

– Кажется, у нашего конюха дар живописца, – уважительно пробормотал Эдвард, кивая на старую шляпу, лежащую у двери.

В конюшне было тепло, неразличимые в темноте лошади уютно хрустели сеном. Эдвард завел Болдера в деревянный загон, показал Генри, куда отвести Снежка, и оба молча начали расседлывать животных.

На прощание Генри погладил Снежка по носу, а тот принялся жевать воротник его куртки. Генри решил считать это знаком дружеского расположения, кое-как вытянул ткань из крепких лошадиных челюстей и пошел к выходу. Он не думал, что будет скучать по коню, который три дня назад норовил сломать ему шею, но начал скучать, еще не дойдя до двери.

Эдвард переживал разлуку с Болдером вполне достойно – стоял снаружи и пинал камни. И Генри понял, что осталось сделать только одно, прежде чем идти дальше. Он поднял с земли оставленный конюхом кусок мела и большими буквами написал на той стене, которая еще не была покрыта рисунками: «Папа, я жив и скоро вернусь домой». Король наверняка был бы рад получить от сына какую-нибудь весть, хотя, судя по гримасе, которую скорчил Эдвард, тот в этом сомневался.

– Ну а вот теперь пора. – Генри прокашлялся и позвал: – Алфорд!

Лотта, сидевшая на скамейке около двери конюшни, тихо взвизгнула и прижала руки ко рту. К появлению людей из воздуха она не привыкла.

– А, вы уже вернулись? – добродушно спросил Алфорд. На этот раз руки у него были покрыты чем-то тягучим, вроде светлой мягкой глины. – Вот, помогаю булочнику с его первым удачным тестом. Рад, что моя помощь не понадобилась. Приятно тебя видеть, Генри, но мне уже пора.

– Стой! – выпалил Генри. – Помощь как раз нужна. Это и есть наше безвыходное положение.

Алфорд с сомнением посмотрел на ярко освещенный дворец, но все же сказал:

– Ну что ж, тогда внимательно слушаю.

– Я уверен, что ты не знаешь имени моего отца, – с нажимом проговорил Генри, – но вдруг ты сможешь перенести нас туда, где он сейчас?

Алфорд вытаращил глаза.

– Но… – слабо начал он.

– Конечно, ты не знаешь, кто он, – повторил Генри, надеясь, что до Алфорда дойдет: нельзя, чтобы Эдвард узнал правду. – Но ты обещал помочь. Всего раз. Дальше справимся сами.

Алфорд долго молчал, задумчиво вытирая руки о свою длинную одежку.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – наконец сказал он. – Я догадываюсь, где его искать, но внутрь проникнуть не смогу – сам знаешь, кто поставил защиту от волшебников.

Генри почувствовал укол разочарования. Почему-то он надеялся, что отец вернулся в их дом около Хейверхилла, но, кажется, Алфорд имел в виду какое-то другое убежище. Хуже всего было то, что защитить это место от таких же, как она, могла только Джоанна, злобная подружка отца, с которой Генри уж точно не хотел бы встретиться снова.

– Тогда перенеси нас так близко, как сможешь, – твердо произнес Генри.

Еще минуту Алфорд смотрел на него, как взрослый медведь смотрел бы на медвежонка, который заявил, что хочет один прогуляться по лесу. А потом со вздохом протянул ему ладонь:

– Хватайтесь.

Эдвард тут же взял за руки Лотту и Генри, а тот свободной рукой ухватился за Алфорда. Он собирался взглянуть на дворец, чтобы запомнить его таким прекрасным на случай, если они не вернутся, – чем больше времени Генри проводил с людьми, тем больше его тянуло на всякую чувствительную ерунду, – но не успел. В последний раз он путешествовал с волшебником, когда Тис вытащил его из Башни загадок, и успел подзабыть это чувство: когда землю словно выдергивают из-под ног, воздух со всей силы толкает тебя в грудь, и вот ты уже неизвестно где.

Не успев даже открыть глаза, Генри понял, что место, куда они попали, приятным не назовешь. Холод обжег легкие, мокрая одежда тут же промерзла насквозь. Вокруг тянулся лес, покрытый снегом, но совершенно непохожий на леса Хейверхилла: там сосны доставали до неба, а здесь деревья были хоть и хвойные, но приземистые и мелкие. Алфорд сразу исчез: кажется, он не хотел ни секунды оставаться поблизости от Джоанны и Освальда.

– Думаю, мы далеко на северо-востоке. Это самая холодная часть королевства, – слабо проговорил Эдвард.

Они с Лоттой стояли рядом, пошатываясь и дрожа. Генри так и не понял, что понравилось им меньше: волшебник как средство передвижения или место, где они оказались. Снег тут доходил до колена, нужно было срочно куда-то двигаться, пока они не отморозили мокрые ноги, – вот только ничего похожего на жилье вокруг не обнаружилось.

– Идем вон туда, – объявил Генри, изо всех сил стараясь, чтобы голос не трясся от холода, и пошел вверх по склону.

Это было сложнее, чем идти вниз, но он вдруг вспомнил, что сказал ему когда-то отец. В детстве Генри спросил, почему они не построили свою хижину ниже по склону или в ущелье, где было бы не так холодно, а отец сказал: «Лучшие дома – те, что расположены на самых высоких точках местности. Из них всегда увидишь непрошеных гостей».

Генри шел первым, пытаясь не прислушиваться к тому, как стучат у Эдварда зубы и как подол платья Лотты звенит ото льда, когда она приподнимает его, чтобы не мешал идти. Алфорд их сюда перенес не просто так, и даже если наверху дома не окажется, они хотя бы смогут осмотреть окрестности.

Но дом все же нашелся: плотные ряды кряжистых елок вдруг расступились, а за ними, на вершине заснеженного холма, обнаружилось большое двухэтажное жилище. Оно наверняка было старинным: витая труба дымохода, двери с кованым узором, – но Генри, глядя на него, понял, что не все древние мастера были любителями разноцветных, легких и резных построек. Этот дом выглядел так, будто его возвел кто-то мрачный и нелюдимый: толстые каменные стены, маленькие окна, крыша, нависшая над вторым этажом, как нахмуренный лоб. К счастью, света в окнах не было. Может, отец и волшебница куда-то отлучились или спят? Вот это была бы удача.

Под ногами громко скрипел снег, и Генри с ноющим сердцем ждал, что сейчас начнут происходить какие-нибудь ужасы – наверняка Джоанна приготовила для незваных гостей отвратительные ловушки, – но до угла дома они добрались в целости.

– Ничего себе дом у твоей семьи. Я думал, вы живете в какой-нибудь лачуге, – просипел Эдвард, поглаживая каменную стену. – Этот строительный стиль был популярен во времена короля Джошуа, пять сотен лет назад. Редкое сочетание мощности и…

Генри приложил палец к губам, приказывая ему замолчать. Вблизи дом и правда был довольно красивым: на стенах выбиты каменные украшения в виде колосьев и листьев, в окнах – узорчатые железные рамы с разноцветными стеклами, составлявшими какие-то картины, которые в темноте невозможно было разглядеть. Но Генри пришел сюда не для того, чтобы восхищаться отцовским домом, и молча указал на темное пятно в одном из окон второго этажа. Там, судя по всему, вывалилось одно из цветных стеклышек, составлявших оконный… «витраж», вспомнил Генри и вздрогнул от незнакомого слова, которое сверкнуло в памяти так ярко, будто он только вчера его забыл.

– Я открою вам окно, а вы влезете за мной, – еле слышно произнес он.

– Но почему мы не можем постучать в дверь? – нахмурился Эдвард, и Генри понял, что планом все-таки придется поделиться.

– У моего отца есть меч, способный убить кого угодно. Я думал, придется с ним торговаться или отнимать силой, но отца, к счастью, тут вроде нет. Мы найдем меч и прикончим чудовище.

В дворцовом саду идея казалась Генри потрясающей, но сейчас, рассказав ее вслух, он понял, что не продумал почти ничего: как он сможет воспользоваться мечом и при этом не разбудить огонь, как доберется до Разноцветных скал без коня и помощи Алфорда, как найдет там чудовище. Его вело какое-то безрассудное вдохновение, которое сейчас, в этой морозной ночи, начало стремительно таять.

– Откуда у твоего папаши-охотника такая вещь? – хрипло прошептал Эдвард. – Откуда у него такой дом?

Лотту, кажется, все эти вопросы совершенно не интересовали – она подтолкнула Генри в сторону стены, очевидно призывая его лезть быстрее.

– Поверь мне, ладно? – сказал Генри. Судя по лицу Эдварда, тот был полон каких-то мрачных подозрений. – Если бы я желал тебе зла, мы бы тут сейчас не стояли.

Как ни странно, такой довод Эдварда вполне удовлетворил, и Генри полез по стене. Вопреки его опасениям, на голову ему не рухнул камень, из стен не вылезли острые лезвия, – добравшись до окна, Генри беспрепятственно просунул руку в дыру на месте выпавшего стекла, нащупал ручку и распахнул раму.

Лотта лазила неуклюже, у Эдварда болела рука, но теплый проем окна манил их с такой силой, что они взобрались по стене как куницы. Лотта выдохнула с таким довольным стоном, как будто попала в натопленную гостиную, а не в холодную, заброшенную на вид комнату. Впрочем, после заледеневшего леса даже Генри казалось, что он в лучшем месте на земле.

– Ищите короткий меч в серебристых ножнах. Очень тихо, – прошептал он.

Вряд ли отец оставил меч на виду, но кое-что Генри знал точно: Джоанне он бы такое оружие не отдал. То, чем можно убить его самого, бессмертного короля Освальда, отец точно держал бы поближе к себе.

Впрочем, после осмотра двух комнат Генри понял, как трудно будет найти в этом доме хоть что-то. На вид он был почти пуст, и Генри сразу вспомнил, как отец готовил из старинных вещей напиток подчинения для своей армии. Видимо, он владел этим домом уже давно, потому что тут мало что уцелело: в одной комнате – стол и кресло, в другой – очаг таких размеров, что можно было бы зажарить целого оленя. Чтобы перебраться в следующую комнату, пришлось выйти в коридор, и сердце у Генри противно екнуло, когда под ногой скрипнула половица, – но дом по-прежнему оставался тихим и темным. В третьей комнате не было вообще ничего, и надежды на то, что в четвертой на полу будет валяться меч, таяли с каждой секундой.

Остальные комнаты второго этажа оказались такими же заброшенными – в одной была шикарная люстра, которую отец, видимо, просто не смог снять с потолка, оттого она и уцелела, в другой – несколько набитых соломой матрасов на полу с рисунком в виде еловых веток на ветхой ткани. На таких же матрасах они спали в Хейверхилле – и это были первые вещи в доме, которые действительно напомнили Генри об отце.

Все это время Лотта просто шла за ним, потрясенно озираясь, – видимо, дом казался ей верхом роскоши. А вот Эдвард не только осматривал комнаты, но и зачем-то здоровой рукой ощупывал стены, будто надеялся что-нибудь найти внутри – и в комнате с матрасами ему повезло. Одна из темных вертикальных досок, которыми были обшиты стены, под его нажатием вдруг ушла внутрь, и Эдвард, едва сдерживая радостный возглас, сунул ладонь внутрь и вытащил какой-то сверток.

Судя по скромным размерам, это точно был не меч, но Генри с любопытством смотрел, как Эдвард разворачивает плотную бумагу. В голове у него проносились варианты один другого лучше: волшебный предмет, или что-нибудь, связанное с матерью, или…

– Это рыба, – растерянно протянул Эдвард.

– Копченая лососина, если быть точным, – раздался у них за спиной знакомый голос.

Генри показалось, что от страха у него заледенели кости. Он медленно повернулся и уставился на отца, стоявшего в дверях. Пока они пробирались через темные комнаты, Генри представлял себе, что если уж отец их и застигнет, то будет в доспехах и с оружием. Но тот выглядел совершенно спокойным, в простой темной одежде, какую всегда носил дома. На ногах у него была бесшумная обувь из мягкой ткани. «Тапочки», подсказала Генри все та же смутная давняя память, которая выдавала ему слова, когда хотела.

– В тайниках внутри внешних стен дома очень удобно хранить рыбу, – как ни в чем не бывало продолжал Освальд, не сводя глаз с Генри. – Каменная кладка хорошо удерживает холод.

Генри молчал. Он ждал, когда из воздуха появится Джоанна и прикончит их всех. Ждал, когда отец начнет вести себя так, как положено Освальду, который жег дома и угонял жителей. Эдвард, не подозревавший о том, кто перед ним, убрал кусок рыбы на место и поклонился, одновременно дернув Лотту за рукав, чтобы она сделала то же самое.

– Добрый вечер. Примите мои глубочайшие извинения за то, что рылся в вашем тайнике. – Он развернулся к Генри: – Может быть, представишь нас друг другу?

Отец улыбнулся, внимательно глядя на Генри. Этот взгляд не обещал смерть, не обещал наказание, в нем был только вопрос: «И как ты из этого будешь выпутываться?» Он точно знал, что Генри не рассказал бы никому, кто на самом деле его отец, и, оттого что они все еще понимали друг друга без слов, Генри стало не по себе.

– Это мои друзья, – выдавил Генри. Речь он на такой случай не заготовил и теперь сильно об этом жалел. – Давно ты понял, что мы здесь?

– Когда вы поднимались по холму. Заведи привычку оглядываться, когда идешь из одной комнаты в другую. Учишь тебя, учишь, – пожал плечами отец. – Генри, поверь, я рад видеть тебя, но, может, объяснишь, что ты тут забыл?

– Мне нужен меч. Тот меч. Ты знаешь.

– Надеюсь, ты не думал, что я украсил им каминную полку на случай, если ты заглянешь?

– Что ты хочешь в обмен на то, чтобы дать его мне на один день? – выдавил Генри, морщась оттого, как жалко, по-детски звучит его голос.

– Сейчас уже ночь, вы все мокрые насквозь, юная леди, кажется, долго плакала, а твой друг еле стоит на ногах. Оставайтесь ночевать, а утром поговорим.

– Ни за что, – отрезал Генри.

Спать в доме самого опасного человека в королевстве – уж точно плохая идея. Но отец вдруг улыбнулся такой невеселой, усталой улыбкой, что у Генри кольнуло в груди.

– Ты ведь знаешь: я делаю только то, что мне выгодно, Генри. Вы бродили по моему дому как три болвана, неспособных заметить слежку. Прошу прощения у юной красавицы за такие слова, но уж что правда, то правда. Если бы я хотел вам зла, вы бы и через подоконник не успели перебраться – поверь, в этом доме намного больше сюрпризов, чем ты успел увидеть. Я вас не трону.

– А она? – спросил Генри, так и не решившись произнести имя Джоанны.

– Ее здесь нет. И знаешь что? Раз уж ты пришел ко мне, дитя мое, это значит, что ты в отчаянии. Если у тебя имеются другие планы на вечер, можешь вылезти из того же окна, в которое влез. Но поскольку у тебя их нет, разреши мне проводить вас в гостевые спальни – на первом этаже кое-какая мебель еще осталась.

Эта речь была так хороша, что Генри почувствовал непрошеную зависть. Что бы ни творилось вокруг, отец тут же приспосабливался. Конечно, он был прав: Генри явился без всякого запасного плана, ни минуты не подумав о том, что будет делать дальше.

Еще до того, как Генри открыл рот, отец понял, что тот скажет «да», и зашагал в сторону лестницы. Оробевшие Эдвард и Лотта потянулись за ним, и Генри оставалось только присоединиться. Он старался не думать о том, что делает: раз не подумал до этого, теперь-то уж поздно.

* * *

Первый этаж выглядел так же грустно, как и второй, но когда отец распахнул скрипучую дверь одной из комнат, оказалось, что внутри все неплохо: кровать, очаг и даже ковер на стене, узор на котором вызвал у Эдварда приступ многословного восхищения и похвал хозяину и его дому. Отец любезно его поблагодарил, и Генри некстати задумался, почему отец не учил его всем этим вежливым словечкам, если так хорошо их знал.

Мысли становились ленивыми, сонными – осторожность сдалась под натиском усталости, тем более что Джоанна ниоткуда так и не выскочила, а отец ничего ужасного так и не сделал. Эдвард важно рассказывал Лотте про особенности плетения старинных ковров, отец разводил огонь из сложенных около камина поленьев, и Генри сел на пол рядом с ним.

– Зачем ты оставил дурацкий ковер, если переплавил почти все остальное? – пробормотал он, с наслаждением втягивая смолянистый запах дров.

– Не мог же я совершенно разорить дом.

– Где Джоанна?

– Когда ты нашел корону и остановил бунт, она меня покинула. Сказала, что потратила на меня слишком много времени, а я не оправдал ее ожиданий. Дескать, из-за тебя я потерял боевую хватку и ни на что уже не способен, – без выражения сказал отец и сильнее раздул огонь.

– А где Хью?

Отец рассмеялся так, будто это был невероятно смешной вопрос.

– После того как ты вернул Сердце, Джоанна перенесла меня и доблестного Хьюго сюда. Надеюсь, ты не думал, что я приковал его цепью в подвале и морил голодом. Это не мой метод. Мы дали ему кучу золота, красивую одежду, меч, и дурачок быстро утешился. Во время твоих приключений во дворце он сидел тут, подъедал мои запасы и размахивал мечом перед зеркалом. Я надеялся, что он для чего-нибудь мне пригодится, но Джоанна произвела на него такое неизгладимое впечатление, что, когда мы с ней расстались, Хью немедленно ушел с ней. Не могу их винить – юноша впервые в жизни увидел великолепную женщину, а ей приятно, что такое бесхитростное создание смотрит ей в рот и считает любое ее слово великой истиной. Мы с ней уже лет двести не осуждаем друг друга за маленькие причуды.

– Его ждут дома, – сказал Генри, едва смолчав о том, что на его вкус Джоанна не великолепная женщина, а злобное чудовище.

– Думаешь, за всю неделю, что Хью тут провел, он хоть раз попытался сбежать? Нет. Он из тех людей, которых легко отвлечь от любой печали едой и деньгами, так что не волнуйся. Каждый сам выбирает себе судьбу.

Генри крепче прижался виском к нагревшемуся боку очага. Раньше они вот так же сидели у огня, вырезали стрелы или чистили шкуры, и эти воспоминания были такими хорошими и занимали внутри него так много места, что он ничего не мог с ними поделать.

– Мы раньше жили здесь? До Хейверхилла? – вырвалось у него.

Лицо отца изменилось, как будто его ударили под дых, и Генри стало не по себе.

– С чего ты взял, что до Хейверхилла мы жили где-то еще? – хрипло спросил он.

Генри растерялся. Он не привык, что отца можно застать врасплох.

– Я иногда вспоминаю вещи, которые вроде знал раньше, но забыл.

На секунду ему показалось, что отец сейчас выругается, как и не снилось Эдварду с его библиотечными проклятиями.

– Пора спать, все устали, – сказал отец и встал на ноги прежде, чем Генри успел прибавить хоть слово.

В следующие полчаса отец был настолько радушным хозяином, что Генри от этого даже устал. Для всех гостей были найдены подушки, одеяла, сухая одежда, вода для мытья и хлеб с холодным мясом. Потрясенную таким уходом Лотту оставили отдыхать в спальне с ковром, а им с Эдвардом отец выделил вторую гостевую комнату, где немедленно развел огонь, застелил две кровати, промыл и перевязал Эдварду руку, после чего, три раза пожелав гостям спокойной ночи, скрылся.

– Он славный. Просто загадка, как ты ухитрился вырасти дикарем, – пробормотал Эдвард, забравшись под одеяло, и уснул быстрее, чем Генри сумел выдумать достойный ответ.

В очаге уютно трещал огонь, кости ломило от усталости, кровать была мягкой, проклятие дрозда-разбудильника больше не мешало, но Генри изо всех сил старался держать глаза открытыми, оглядывал комнату, пытаясь вспомнить, бывал ли он здесь раньше. Его взгляд переходил с одной вещи на другую, пока не упал на предмет, от которого Генри меньше всего ждал открытий.

Он встал и подошел к камину, рядом с которым Эдвард посадил насквозь промокшего от дождя господина Теодора. Генри повертел в руках жалкого, мокрого медведя. Ощущение мягкого брюшка, набитого тряпками, было странно знакомым.

– Положи на место, – пробормотал Эдвард, словно и во сне следил за своим имуществом.

– Кажется, у меня тоже когда-то был тряпичный зверь, – рассеянно ответил Генри, возвращая игрушку на место. – Заяц или сова. Или лиса, не могу вспомнить.

– Повезло. – Эдвард заворочался и отвернулся к стене. – Вот бы и мне все забыть.

В комнате воцарилась тишина, и Генри, так ничего и не вспомнив, лег в постель. На этот раз ему ничего не снилось, будто даже сон о перепачканных землей руках растворился и исчез, чтобы не дать ни одной подсказки, не вернуть ему ни одного потерянного слова.

Глава 11

Возвращение домой

Он открыл глаза и долго лежал, наслаждаясь мягкой подушкой под щекой, теплым воздухом в комнате, ощущением света на лице. Бледное солнце проходило сквозь цветные оконные стекла, дробясь на яркие пятна, и Генри вылез из постели только ради того, чтобы поставить ногу в одно из них. Теперь его ступня стала зеленой, и он как раз собрался перешагнуть на пятно алого цвета, когда до него дошло, что соседняя кровать пуста.

Генри почувствовал, как сердце у него провалилось в живот. Он выскочил в коридор и распахнул дверь спальни, где ночевала Лотта. Пусто. В одной из дальних комнат что-то стучало, и Генри бросился туда.

Это оказалось что-то вроде большой, скупо обставленной столовой. Отец сидел за столом и резал рыбу тонкими, полупрозрачными кусками.

– Где они? Что ты сделал? – крикнул Генри.

– Убил их и зарыл в саду, – рассеянно ответил отец. – Ты не знал, что в сказках злодеям положено украшать жилище свежими трупами?

Генри сел на пол, хватая ртом воздух. Как он мог их сюда привести? Отец еще пару секунд смотрел на него, а потом расхохотался.

– Ох, Генри. Вот зачем нужны дети: приятно видеть свежесть чувств, на которую сам давно не способен. Эдвард в моей библиотеке – у него какая-то великая идея на тему того, как вам победить чудовище. Лотта на улице, общается со своими пернатыми друзьями. Пока ты спал как сурок, мы все давно позавтракали.

Генри поднялся и сел за стол, чувствуя себя глупее некуда.

– Они уже и про чудовище тебе рассказали? – мрачно спросил он.

Завтрак был такой же, как всегда у них дома: горячая вода с лимонником, сухари и копченая рыба – очевидно, тот самый лосось, которого Эдвард вчера нашел в тайнике. Генри налил себе воды из котелка и зажмурился от наслаждения. Никакой чай не мог заменить ему того, что он всю жизнь пил каждое утро. Генри положил на сухарь сразу три ломтя рыбы и начал жевать, роняя крошки. Краем глаза он заметил, что на стол выставлены салфетки, вилки и тонкие блюдца – все, чего отродясь не было у них дома.

– Почему ты не учил меня всему этому? – хмуро спросил он с набитым ртом. – Ты же был королем, умеешь красиво есть и все такое.

– Я хотел, чтобы ты вырос охотником, готовым к опасностям, – пожал плечами отец. – Зачем для этого уметь пользоваться салфеткой? Из своего богатого жизненного опыта я понял, что гораздо вкуснее есть так, как ты сейчас.

С этим Генри не мог не согласиться. Он жадно ел, пока не прикончил все, что перед ним лежало, а потом залпом выпил воду и поднялся.

– Говори, что ты попросишь в обмен на меч.

– Ничего.

Генри фыркнул и пошел к выходу. Он не собирался покупаться на такие обещания.

– Последние дни были худшими за все триста сорок лет моей жизни, – сказал отец ему в спину. – Знаешь почему?

Голос у него был какой-то странный, и Генри остановился.

– Я тут понял, что так долго тянул с захватом престола, потому что мечты о будущем и предвкушение победы нравились мне больше, чем скучная реальность. А теперь благодаря тебе мне и мечтать-то не о чем. Короля уже не свергнуть. Каким бы жалким, нерешительным слабаком он ни был, он у всех на глазах надел великую корону – и кто после такого пойдет за злобным стариком Освальдом? Уж проиграл так проиграл.

Генри медленно повернулся, краем глаза невольно косясь на измазанный рыбой нож. Если отец решит пустить его в ход, ему и вставать не придется – он всегда отлично метал ножи. Отец проследил за его взглядом и отодвинул нож дальше.

– Я не на тебя злюсь, олух, – устало проговорил он. – Я сам во всем виноват. И вот уже три дня сижу здесь, уничтожаю свои запасы крепкой анисовой настойки и думаю, где я просчитался. Моя подруга меня бросила, сын боится, даже в видениях ничего интересного не показывают. И все вдруг как-то надоело. – Он перевел дыхание, глядя в стену. – Извини, что в Доме всех вещей заставил тебя использовать дар. Но просто… Я так долго ждал этого момента. Огонь – могучее оружие, и Сивард не смог с ним совладать, но он был совсем другим. Мне казалось, что ты, с твоей силой и храбростью, способен превратить этот дар во что-то бесконечно могущественное. Меня завораживает власть, Генри. Я видел людей, которых отравляет страсть к выпивке, деньгам, безделью, женщинам, играм и прочему, а я люблю держать в руках чужие жизни. – Отец с силой потер лицо и посмотрел прямо на Генри. – Но от вредных привычек рано или поздно приходится избавляться. Я был в отчаянии, пока ты не пришел. Не знал, что делать. А вчера понял: нужно меняться, когда мир вокруг меняется.

– Не заговаривай мне зубы, – пробормотал Генри.

Он видел своего отца злым, уставшим, разочарованным, – но никогда не видел его несчастным. А отец тем временем встал, подошел к буфету, достал оттуда что-то длинное, завернутое в ткань, положил на стол и развернул.

– Это же меч Тиса, – выдохнул Генри.

– Да. Если хочешь, забирай. – Отец шагнул в сторону, и Генри, настороженно подойдя к столу, провел рукой по серебристым ножнам.

Он сразу узнал это головокружительное, ни с чем не сравнимое ощущение: как будто сам воздух вокруг меча плотный, наполненный волшебством. Меч, способный убить кого угодно. Меч, которым отец убил Тиса и Сиварда. Интересно, если прямо сейчас вогнать этот меч ему в грудь, он умрет, несмотря на свое бессмертие?

– Да, – сказал отец, будто услышав его мысли, но не сделал ни шагу назад.

– Ты ведь делаешь только то, что тебе выгодно, – пробормотал Генри, не убирая руку от металла. – Зачем тебе отдавать мне меч?

– Когда-то все верили, что людей связывают невидимые золотые нити, – уронил отец, глядя на меч. – И сильнее всего эти нити связывают нас с семьей. Ты сейчас очарован красотой дворца, общением с королем, всем этим блеском, но это не твоя жизнь, Генри. Приличия, правила, глупая болтовня и бездействие. Ты свободный и сильный, и тебе скоро там надоест. Я просто хочу, чтобы мы могли иногда проводить время, как раньше. Охотиться, рыбачить. Помнишь наш дом в горах? Там сейчас весна. Вода течет с гор и прокладывает себе дороги через снег, помнишь?

Генри опустил голову. Оглушительный весенний шум, с которым спускается с вершин талая вода, будто был частью его, он помнил его не просто головой – всем телом.

– Там наш дом, Генри, – тихо сказал отец, подходя ближе. – И я даже вспомнить не могу, где еще был так счастлив. Ты можешь сам выбирать, что делать со своей жизнью, и я не буду тебе мешать. Совершай подвиги, побеждай чудовищ, ищи друзей, но давай не будем навсегда прощаться. Пожалуйста. И прости за все неприятности, в которые ты из-за меня попадал. Я хотел сделать тебя сильнее – и разве у меня не получилось?

Генри казалось, что сердце у него грохочет прямо в горле. Это была самая длинная и самая искренняя речь, какую он только слышал от отца, и грустно обвисшие между ними золотые нити, в которые верили предки, натянулись снова. Генри помнил про убитых Тиса и Сиварда, про огненных тварей и сожженные дома, но все это будто отодвинулось. Сейчас его отец был его отцом.

– Расскажи про мою мать, – попросил Генри.

Лицо отца сразу помрачнело.

– Не спрашивай, Генри.

– Раз твоя подруга Джоанна смогла лишить Агату голоса, она вполне могла лишить меня воспоминаний, да? – выпалил Генри. – Ты хотел, чтобы я забыл что-то плохое.

Это пришло ему в голову вчера вечером, и сейчас по лицу отца он понял, что угадал.

– Некоторым тайнам лучше оставаться тайнами, поверь мне, – сказал отец так безрадостно, что Генри отвел взгляд. – Они причиняют только боль.

То же сказала и Секретница, и Генри вдруг испугался того, что может узнать, – но любопытство по-прежнему жгло его, как раскаленное железо. Отец не может знать про цветок памяти, который хранит чудовище. Надо во что бы то ни стало достать цветок и выяснить, на что была похожа их жизнь до Хейверхилла.

– Дома ты коптишь рыбу как-то не так, – медленно проговорил он.

– Тут сделал с розмарином. Эта трава под Хейверхиллом не растет.

Отец нерешительно, будто не знал, что делать с руками, раскинул их в стороны, и Генри показалось, что солнце засияло ярче, когда он шагнул к отцу и тот его обнял. Ему было стыдно чувствовать себя таким счастливым после всего, что сделал отец, но… «Золотые нити», – подумал Генри, уткнувшись лбом отцу в плечо.

– Ты знаешь, как победить Зверя? – спросил Генри, и отец покачал головой.

– За те годы, что я прожил до потери Сердца, лютых тварей в королевстве не было – они появляются не так уж часто. Знаю только, что они злобные и кровожадные, рождаются в отдаленных углах королевства и собирают груды сокровищ.

– Зачем?

– Просто любят отнимать то, что нравится людям. – Отец сжал его плечо и отстранился. – А теперь я уберу со стола и подумаю, как тебе помочь. Мы с тобой в два счета избавимся от этого зверя, вот увидишь. Осмотри пока дом, сад, что хочешь.

– Ты мне разве не скажешь: «Только не ходи в комнату за зеленой дверью», или вроде того? – спросил Генри, внезапно вспомнив какую-то сказку.

Отец фыркнул.

– Худший способ что-то скрыть – это сказать: «Только не ходи туда». Смотри что хочешь. Все, что тебе не надо видеть, ты и так не найдешь.

Меч Генри оставил на столе – не расхаживать же с ним по дому – и вышел на крыльцо, с силой втянув ледяной воздух.

Даже когда он три недели назад уходил из Хейверхилла, там не было таких трескучих морозов. Отец выбирал для жизни места одно холоднее другого. Несмотря на мороз, вокруг оглушительно чирикали птицы, и, оглядевшись, Генри понял, что их привлекло. На скамейке с заснеженной спинкой сидела Лотта и, задрав голову, улыбалась стае птиц незнакомого вида – наверное, местных. Генри вернулся в дом, прихватил отцовскую шерстяную куртку, висевшую у входа, и пошел к Лотте. У него было такое отличное настроение, что хотелось им с кем-нибудь поделиться.

– Привет, – сказал он и сел рядом. – Ты что, можешь звать птиц, когда хочешь? Как это вообще работает?

– Сама не знаю. Вот, пытаюсь понять. – Она улыбнулась ему, и Генри невольно улыбнулся в ответ.

Отец выдал ей длинную темную одежку с меховым воротником, шею она обернула вышитым платком с бахромой. Очевидно, все это принадлежало Джоанне, но на Лотте наверняка смотрелось куда лучше.

– Спасибо, что спас меня, – проговорила Лотта. – Когда ты меня поцеловал, это было так… странно. Как будто я обожглась.

– Извини, я знаю, что было неприятно. Мы просто хотели тебя разбудить. У меня дар огня, – объяснил Генри, решив сразу сказать правду.

– Бедный. Тебе, должно быть, тяжело.

Это было совсем не то, что Генри обычно слышал от людей, узнававших про его дар, и он промямлил что-то невразумительное. А Лотта вдруг посмотрела на него странным решительным взглядом, прижала край узорчатого платка к его щеке, прикоснулась к ней губами и тут же отпрянула.

– Извини. Мы… Мы ведь можем погибнуть, верно? – выдавила она, беспокойно накручивая на палец угол платка. – Как все в моей деревне. Просто умереть. А я никогда не целовалась, ну, до вчерашнего дня.

Она смотрела на него, и вид у нее был испуганный и такой живой, что Генри показалось, будто его легкие наполнились воздухом сильнее, чем это физически возможно. Он взял край ее платка и через него коснулся губами ее щеки, положив руку ей на затылок и даже сквозь перчатку чувствуя ее пушистые кудри. Лотта повернула голову и прижалась ртом к его рту. Генри два раза целовался с Розой без всякого платка, но и этот приглушенный тканью отголосок ощущения был прекрасным. Сквозь шум в голове у Генри мелькнула мысль, что поцелуи – лучшее изобретение людей, лучше, чем волшебные предметы и…

Со стороны дома раздался гневный вопль, и они отшатнулись друг от друга. Из распахнутого окна на первом этаже высунулся Эдвард.

– Поразительно! – крикнул он. – Ты способен угробить прикосновением, но тебе достаются все поцелуи! Забыл еще одну дуреху, которая влюблена в тебя как умалишенная? Все, хватит глупостей, идите сюда.

Окно с грохотом захлопнулось, они с Лоттой посмотрели друг на друга – и засмеялись. Генри даже не мог объяснить, что в этом смешного, просто наслаждался хохотом Лотты и своим собственным. А потом ее лицо вдруг поблекло, будто выцвело – она подумала про чудовище, и Генри сжал ее руку и потянул за собой. От того, как она хваталась за его ладонь, ему было хорошо и тревожно, и он снова вспомнил про золотые нити.

– Идем, послушаем, что он там придумал, – сказал Генри, глядя, как она свободной рукой комкает платок. – Идеи у него бывают двух видов: либо ужасные, либо бесценные.

* * *

Библиотека по сравнению с королевской была небольшая: четыре полки. Видимо, две с детства знакомые Генри книги, «Лук и стрелы своими руками» и «Звери северных лесов», перекочевали к ним домой именно отсюда. Когда они зашли, Эдвард, сидевший за столом у окна, закатил глаза, будто хотел еще раз отчитать Генри за поведение, но потом раздумал. Он казался не таким больным, как вчера, даже волосы сияли. Отец выдал ему самую простую одежду, рука висела на перевязи, сделанной, кажется, из старого полотенца, но Эдвард все равно умудрялся выглядеть так, будто все вокруг должны при виде него складываться в поклоне. Он поднялся, уступая Лотте место за столом, – больше стульев не было, – и тут в комнату зашел отец. По взгляду, который он бросил на Эдварда, Генри сразу понял: ничего умного отец от него не ждет.

– У меня со вчерашнего дня крутилась в голове одна мысль, – небрежно начал Эдвард, но Генри заметил, какой гордостью сияют его глаза. – Я освежил в памяти «Историю королевства» – благодарю любезного хозяина за то, что разрешил воспользоваться своей библиотекой, – и перерисовал карты тех мест, где лютые твари совершали нападения. Взгляните.

Все сгрудились вокруг стола, и Эдвард подвинул к ним лист бумаги с кучей маленьких схем, нарисованных углем.

– В те времена сообщение между деревнями работало лучше, и все знали, что, если уж тварь напала на какую-то деревню, всем в округе можно забыть о спокойном сне. Но кто именно будет следующим, никто никогда не знал: иногда тварь одну деревню разоряла дотла, а соседнюю не трогала, – продолжил он. – Вот это карта нападений древнего Анборнского чудовища. Оно успело разорить шесть деревень, вырваться с дальнего юга королевства и дойти чуть ли не до столицы, пока его не прикончила команда белых рыцарей. Теперь глядите: я провожу через эти шесть деревень три линии, и они пересекаются в одной точке. А вот тут у меня схема нападений алого волка: он успел пройти по трем деревням на берегах великих болот и шел в четвертую, когда его убили. – Эдвард нарисовал две пересекающиеся линии. – Не буду утомлять вас подробностями, но в остальных случаях все работало примерно так же. А наш Зверь сам сделал ошибку: сказал, что вокруг Разноцветных скал еще три деревни, в которые он наведается и убьет там всех.

Генри потер лицо. Он вдруг вспомнил женщину с большим животом, которую они послали, видимо, как раз в одну из этих деревень. А Эдвард тем временем перевернул лист бумаги: всю другую его сторону занимала карта Разноцветных скал. По краям были четыре жирные точки: деревня Петера и три другие, – и еще две, едва заметные.

– Но вот что самое интересное: на самом деле деревень шесть. Почему о двух он не упомянул? – Эдвард показал на две бледные точки на карте, которые и правда были расположены совсем близко к остальным. – Потому что он о них либо не знает, либо отчего-то не может туда добраться. Они не попадают на прямую, вдоль которой он может наносить удар.

И он нарисовал через четыре жирные точки две линии, пересекающиеся в центре.

– Есть такая шахматная фигура, называется «шут». В старинных книгах ее иногда называли «слон», но поскольку это слово вообще ничего не значит, название не прижилось. Так вот, шут может двигаться только по диагонали от того места, где стоит. Ясно, к чему я веду?

Все покачали головами.

– Когда лютая тварь уничтожит несколько городов или деревень вокруг того места, которое ее породило, ее связь с местом обрывается. С этого момента тварь входит в полную силу, может идти, куда хочет, и будет убивать, пока ее не остановят, – это знали и до нас. Но никто не знал, по какому принципу тварь вначале выбирает, какие деревни уничтожить. А ведь все просто: пока тварь не вошла в силу, ее ходы ограничены, как у шахматного шута. Она может напасть только на то, что лежит от нее по диагонали. Наш Зверь, к примеру, может дойти до четырех деревень, включая знакомое нам Подгорье. Он просто не видит, что поблизости есть еще две, потому что они не попадают в область его ходов. Но, уничтожив все на диагоналях или убив белого рыцаря, наш злобный шут становится как всесильный шахматный ферзь и может ходить куда захочет. А вот теперь самое интересное. – Эдвард бросил кусок угля на стол и торжествующе улыбнулся. – Как думаете, что может находиться в точке пересечения диагоналей?

– Логово, – выдохнул Генри.

– За всю историю только несколько раз людям удавалось отыскать несметные сокровища, хранимые лютой тварью. – Улыбка Эдварда поползла к ушам. – А ведь это было бы так просто.

– Но почему никто не догадался сравнить все карты нападений? – спросил Генри, чувствуя, что и сам начинает улыбаться.

– Самое разумное объяснение в том, что им Зверь не приносил ответ на блюдечке. Я в детстве обожал разглядывать карту королевства и вчера весь вечер думал: «Я же помню, что на карте вокруг тех скал шесть деревень, с чего он решил пощадить две из них?» Но мне больше нравится другое объяснение: у предков в распоряжении не было моего острейшего ума.

– Зверь сказал, ему нужны сутки на то, чтобы прийти в себя. – Генри хлопнул Эдварда по плечу, показывая, что впечатлен. – Если мы сможем попасть вот сюда до вечера, если упросим Алфорда помочь нам еще разок, то нападем на Зверя прямо в логове, и я найду цве… Мы найдем его сокровища.

– Есть одна проблема: я плохо сражаюсь левой рукой, тебе нельзя драться, чтобы ты сам не превратился неизвестно во что, а Лотту я в качестве убийцы чудовища не рассматриваю, – проворчал Эдвард. – Остается надеяться, что меч, который любезный хозяин, надеюсь, одолжит нам, нанесет чудовищу смертельную рану, даже если я просто отхвачу ему коготь на задней лапе.

Генри повернулся к отцу. Тот улыбался, как положено любезному хозяину, но Генри всю свою жизнь изучал одно-единственное лицо и легко различал на нем выражения. Отец злился, что не ему в голову пришла эта идея. Он терпеть не мог, когда кто-то другой оказывался умнее его.

– Думаю, лучше всего будет, если я пойду с вами и сам убью Зверя, – спокойно сказал отец, кое-как взяв себя в руки. – Я хорошо обращаюсь с мечом.

И тут Эдвард сделал то, чего в присутствии отца делать было нельзя. Он презрительно фыркнул.

– Я очень благодарен вам за помощь, и вы наверняка хороший охотник, но где вам было научиться искусству обращения с мечом? Эти знания хранят только во дворце. Думаю, что справлюсь сам.

Отец едва заметно поморщился.

– Уверяю вас, юноша, я вполне способен держать в руках меч. Могу показать, – с легким раздражением сказал он. – Пройдемте во двор. Если вы победите меня левой рукой, сможете победить и Зверя, а я тогда, пожалуй, останусь дома.

Эдвард тут же пошел на улицу с таким надменным видом, что Генри едва за голову не схватился, но молча двинулся следом. Когда в лесу два медведя хотят помериться силой, третьему лучше не лезть. Он чувствовал, что Лотта идет рядом, положив руку ему на локоть, но не мог сосредоточиться на этом прикосновении. То, что отец собрался идти с ними, вызывало у Генри такой ворох противоречивых чувств, что шея взмокла. Конечно, о таком союзнике в борьбе со Зверем можно только мечтать, но что, если отец врал? Что, если отец предаст его? Что, если…

Он сел на скамейку, рассеянно сжимая пальцы Лотты, которая тихо поглаживала его ладонь. Отец вынес на улицу два меча: тот, что Эдвард таскал за собой все путешествие, отдал ему, второй взял себе.

– Это тот самый? – благоговейно спросил Эдвард, глядя на меч.

Освальд коротко взглянул на Генри и кивнул.

* * *

Бой был таким жалким, что Генри даже смотреть не хотел. Ему не нравилось, с каким удовольствием отец раз за разом выбивал меч у Эдварда из рук. Мысленно он умолял Эдварда прекратить, но тот упрямо поднимал оружие, пока отец коротким выпадом не оцарапал ему шею.

– К вопросу о том, достаточно ли легкой раны, нанесенной этим мечом: не знаю. С тех пор как он был выкован, им воспользовались дважды, и оба раза побежденным пробили грудную клетку, – будничным тоном сообщил отец, опустив меч. – Но есть немалая вероятность, что хватит и царапины, так что теперь вы, молодой человек, скорее всего, умрете.

В глазах у Эдварда мелькнул ужас, и Генри вмешался. Он не любил жестокие шутки.

– Это не тот меч, а обычный, – сказал он. – Отец хотел тебя проучить. Показать, что высокомерие однажды тебя прикончит.

Эдвард вытер лоб и сглотнул.

– Не сердитесь, юноша, – мирно проговорил отец. – Думаю, теперь мы установили, что чудовище одолею я. Вас, Эдвард, оно убьет за полминуты, а ты, Генри, действительно не сможешь сдержаться. Разрушитель, видя опасность, использует огонь. Это инстинкт – как у рыси выпустить когти. Так что вы втроем с юной леди будете наслаждаться зрелищем битвы и убедитесь, что не зря взяли меня с собой. А теперь, думаю, пора в путь. Алфорд нам не нужен – он не будет помогать… – Отец с трудом проглотил слово «мне» и сказал: – второй раз. Это же он перенес вас сюда? Больше некому. В общем, ждите здесь, пойду оденусь.

Он скрылся в доме, а Эдвард хмуро подошел к скамейке.

– Твой отец знает Алфорда и обращается с мечом так, как и во дворце никто не умеет, – пробормотал он. – У него богатый дом и прекрасная библиотека. Скажи мне прямо сейчас, Генри, кто он такой?

Эдвард впервые в жизни назвал его не «звереныш», а по имени, и Генри захотелось все рассказать ему, захотелось, чтобы они вместе придумали, как быть, но он точно знал: скажет правду – все рассыплется. Эдвард каждое утро колотил мечом чучело бессмертного злодея Освальда, и если он только узнает, кто взялся помочь им одолеть чудовище… Некоторым секретам лучше оставаться секретами. И Генри впервые в жизни соврал, глядя кому-то в глаза.

– Он просто охотник, – упрямо произнес он.

Конечно, Эдвард не поверил – он смотрел с таким мрачным подозрением, что Генри в голову пришла одна мысль. Противная и холодная, она билась внутри, как рыбина. Что, если отец провернул этот трюк с битвой на мечах не для того, чтобы поставить Эдварда на место, а чтобы их рассорить? Посеять между ними недоверие, испортить дружбу, которую Генри так хотелось получить. Эдвард еще минуту внимательно глядел на него, а потом отвернулся. На крыльцо вышел отец – в сапогах и куртке, с мечом Тиса в одной руке и с тем мечом, который Генри выдали во дворце, в другой.

– Хороший меч. Утром я его заточил, – бодро сказал он, протягивая Генри пояс с ножнами. – Драться тупым мечом – все равно что целоваться с девушкой через платок.

Он улыбнулся Генри, показывая, что шутит, и тот выдавил улыбку в ответ. Ему отчего-то было неприятно, что отец тоже следил за ними из окна.

– Пойдемте, друзья. – Отец, кажется, успокоился, и снова был само обаяние. – Я не зря когда-то выбрал себе дом именно здесь. В королевстве пять кротовых ходов, все они в отдаленных, малонаселенных местах, и один из них – прямо тут.

Они обогнули дом. За ним росло дерево с разломом посередине ствола – не такое уж высокое, но по сравнению с местными хилыми елочками даже оно казалось гигантом. Из разлома дул слабый теплый ветер.

Значит отец не всегда звал Джоанну, когда ему нужно было куда-нибудь отправиться. Генри невольно спросил себя, не расположен ли третий ход около Хейверхилла и не потому ли отец выбрал эту деревню, чтобы скрываться там вместе с ним.

– Есть только одна проблема, – жизнерадостно объявил отец. Генри казалось, что силы и азарт возвращаются к отцу с каждым вдохом. Его уже было не сравнить с бледным, уставшим человеком, которого он встретил вчера. – Кротовые ходы понимают только простые, четкие приказы: названия населенных пунктов или крупных, известных мест вроде Ледяного леса. Непостоянные вещи, скажем «логово большого злого чудовища», им предлагать бесполезно – выведут в такую глушь, что домой потом не вернешься. Поэтому нам придется прогуляться. Надеюсь, у всех удобная обувь.

И Освальд шагнул в разлом первым, громко сказав: «Самый высокий пик Разноцветных скал». Из щели сразу потянуло промозглой дождевой сыростью, и Генри протиснулся следом, успев заметить тяжелый, неспокойный взгляд, которым наградил его Эдвард.

Проход сужался с каждым шагом – хорошо, что шагов пришлось сделать всего пять. Увидев, где они оказались, Генри присвистнул.

Глава 12

Легенды великого прошлого

Генри всю жизнь провел в горах и отлично знал, что вид сверху – лучше всего: можно изучить местность, отследить перемещения добычи (если ты на охоте) или вооруженных парней из Хейверхилла (если охотятся на тебя). Но тут оказалось, что вид сверху может быть не только полезным, но и невероятно красивым. Они стояли в самой высокой точке Разноцветных скал: земля вокруг уходила резко вниз, а дальше, насколько хватало глаз, громоздились хребты и ущелья, перепутанные, как линии на человеческой ладони. Видимо, недавно шел дождь – воздух был сырой и свежий, но кое-где в прорехах между тучами виднелись полосы ярко-синего неба. Солнце висело как раз в одной из них, заливая все вокруг светом такой силы, что влажные камни сияли, как огромная стеклянная люстра.

– Когда Барс создавал королевство, земля в этом месте разломилась, волшебство вырвалось из своего мира и застыло в виде скал. Поэтому здесь можно отыскать все цвета, какие есть на свете, – сообщил Эдвард, с трудом перекрикивая ветер.

– Ну и чушь, – бросил отец.

Он тревожно оглядывался, сжимая в руках мятый листок с нарисованной Эдвардом схемой, – и то, что он видел, ему не нравилось.

– Я читал про это в «Легендах великого прошлого», – оскорбился Эдвард.

– Да-да, я тоже. Четыре тома полного бреда. У них там даже солнце – это сияющий мяч, который Барс случайно закинул на небо, – пробормотал отец, и Эдвард подошел к нему.

– Этот четырехтомник есть только в королевской библиотеке. Он огромный, с места не сдвинешь, и его никогда не переписывали. Где вы могли это прочесть?

Отец развернулся, глядя на Эдварда так, что тот попятился.

– У нас есть проблема поважнее, чем мой читательский опыт, – учтивым голосом проговорил отец. – До места, которое вы, юноша, обозначили на карте, невозможно добраться.

И он сунул хлопающий на ветру листок Эдварду в руку. Генри через его плечо заглянул в карту, аккуратно перерисованную из книги, – и сразу понял, что отец имел в виду. Оказалось, древний художник не стал рисовать сложное, запутанное устройство скал. Угольные линии вполне точно показывали все основные хребты и даже скалу с раздвоенным пиком, на которой у Эдварда сходились линии передвижений чудовища, – вот только на карте между тем пиком и вершиной, где они стояли, не было вообще ничего. В реальности на пути была отвесная скала из синего камня и пропасть шириной метра в четыре.

– Блеск, – сказал Генри.

Ему хотелось выругаться, но ничего достаточно красочного в голову не пришло.

– Напрямую добрались бы за полчаса, но про это, увы, можно забыть, – проговорил отец. – Спустимся с этого пика, сделаем крюк вон там и будем надеяться, что к раздвоенной скале можно подобраться с другой стороны.

– Но это займет весь день! Где-то должен быть короткий путь, сейчас, минутку… – Взгляд Эдварда лихорадочно заметался по путанице скал. – Что это такое? Вон там, справа?

– С ума сойти, – выдохнул Генри, приглядевшись к отвесной синей скале, которая мешала им добраться до места кратчайшим путем.

Едва заметные неглубокие выступы тянулись по ней вверх такой ровной линией, что сразу было ясно: эти ступени сделаны людьми.

– Выглядит как самая опасная лестница в мире, – завороженно пробормотал Эдвард. – И мы попадем по ней как раз туда, куда нужно.

– На тот свет? Если вы не заметили, ступени выходят прямо к пропасти. Это такая широкая бездонная щель в земле, – холодно пояснил отец. Генри сразу понял: он злится из-за того, что сбросил тот путь со счетов как невозможный и потому не заметил лестницу. – Как вы собрались перелезть через пропасть?

– Я верю в предков. Они бы не построили лестницу, которая никуда не ведет, – с жаром ответил Эдвард. – Мы же не видим отсюда всю пропасть. Может быть, как раз там, где она закрыта от нас скалами, она сужается и через нее легко перебраться.

Отец стиснул зубы.

– «Может быть»? А если нет? Мы там застрянем – от ступеней мало что осталось, а сейчас они к тому же мокрые. Если окажется, что через пропасть никак не перебраться, спуститься по ним будет еще тяжелее, чем залезть наверх. Все, хватит. Мы сделаем так, как я говорю.

– Хотите, скажу, кто я такой? Я принц, так что придется вам меня послушаться.

– Раздавайте свои приказы во дворце. Хотя и там, думаю, их никто не слушает. – Отец мило улыбнулся, зная, что попал в цель: Эдвард тут же покраснел.

– Да кто вы такой, чтобы так со мной разговаривать? – процедил он.

Генри почувствовал, как что-то горячее изнутри стукнуло ему в ребра. Огонь чувствовал рядом злость, тянулся к ней, она его радовала, обещала драку, и Генри невольно сгреб в горсть куртку на груди. Надо было давно привыкнуть к тому, что огонь может вернуться в любую секунду, маленькая ссора – и он тут как тут, но каждый раз огонь заставал его врасплох. Эдвард с отцом продолжали препираться, и жжение в груди стало сильнее.

– Хватит! – от испуга Генри крикнул так яростно, что оба тут же замолчали.

– Тогда выбери, кого будешь слушать: меня или его сиятельное высочество, – устало проговорил отец.

Генри вдохнул глубже, наслаждаясь тем, что злой, тяжелый жар в груди растаял. Отец сам ему когда-то повторял: если не можешь принять решение, слушай чутье.

– Помнишь, мы были в штуке под названием «лабиринт»? – Он ткнул в Эдварда. – Ты хорошо нас оттуда вывел. Идем так, как ты предлагаешь.

Эдвард с торжествующим видом начал спускаться по узкой тропе, но тут же поскользнулся на мокрых камнях, взмахнул руками и едва не рухнул, кое-как удержавшись на ногах.

– Папа, иди первым, – обреченно сказал Генри, стараясь не встречаться с отцовским взглядом и запоздало думая о том, что доверять Эдварду искать путь в горах – все равно что поручить козе охотиться на рысь.

Генри повернулся к притихшей Лотте – и понял, что у них, кажется, есть еще одна проблема. Бледная до синевы Лотта сидела на земле, обхватив руками колени, и остановившимся взглядом смотрела вниз.

– Ты пошла в горы, зная, что боишься высоты? – без выражения поинтересовался отец.

– Я не знала. Я ведь еще никогда не была так высоко, – жалко пробормотала Лотта, и Генри подумал, что с таким ответом не поспоришь.

Отец сел рядом с ней и встряхнул за плечи, заставив посмотреть ему в глаза.

– Мы не можем отправить тебя назад. Кротовые ходы работают только в одну сторону, а ближайший – у подножия гор, очень далеко. Поэтому ты останешься здесь и будешь ждать нас.

– Долго? – тихо спросила она.

– Столько, сколько потребуется, – отрезал он.

Генри сразу узнал эту интонацию: когда он был маленьким, отец так разговаривал с ним на охоте, показывая, что сейчас не время для капризов. Генри привык не спорить, если отец говорит таким тоном – и потому сейчас с трудом заставил себя открыть рот.

– Нельзя ее здесь оставлять. А если не сможем вернуться?

– Она будет нас задерживать, а чудовище, разреши напомнить, с каждым часом все ближе к выздоровлению. Стая не ждет самого слабого зверя, ты прекрасно это знаешь.

Генри рывком поставил Лотту на ноги и, крепко схватив ее за руку, спросил:

– Тебе нравится на меня смотреть?

– Умеешь ты выбрать момент, – огрызнулся Эдвард, и Генри, не оборачиваясь, пнул его в ногу.

– Нравится или нет? – повторил он, и Лотта растерянно кивнула. – Тогда смотри только на меня, когда будем спускаться, ясно? Вперед.

Отец угрюмо поднял руки в знак того, что сдается, и ловко пошел вниз. Эдвард двинулся следом, повторяя каждое его движение, а Генри потащил за собой Лотту.

Ему нравились горы и нравилось держаться за руки с девушкой – но одно с другим плохо сочеталось. Камни, как и предсказывал отец, были чудовищно скользкими, Лотта стискивала его руку так, будто мечтала сломать ему пальцы, гора была куда выше, чем казалось сверху, да еще Эдвард впереди то и дело спотыкался, и Генри каждый раз мучительно решал: поднимать его свободной рукой или дать разобраться самому. До подножия они доползли, как улитки, и Генри все время ловил себя на мысли, что вдвоем с отцом они спустились бы еще полчаса назад. Отец, дожидавшийся внизу, видимо, думал о том же – он сидел на камне с такой мрачной скукой на лице, что Генри стало жаль его. Он наверняка не привык ходить в горы с неумехами.

Они вышли на тропу, которая вела по дну ущелья из синего камня, так что головокружительное чувство высоты исчезло, но Лотта все равно не выпускала руку Генри и поминутно сглатывала, плотно сжав бледные губы. Когда они добрались до ступеней, она издала сдавленный мычащий звук, и вот тут Генри вполне разделил ее ужас. Ступени и триста лет назад были узкие и неглубокие, просто зарубки в камне, – но дожди и время стерли их почти окончательно.

– Я смогу, – еле слышно выдавила Лотта.

– А он – нет, – сказал отец, кивнув на Эдварда. – Тут постоянно придется подтягиваться, рана на руке разойдется – жаль, что вы об этом не подумали, ваше высочество. Сидите тут, и если через пропасть негде перебраться, скоро увидимся.

Отец полез вверх хватко, как белка, а Эдвард подавленно уставился ему в спину. Генри готов был спорить на что угодно: отец давно понял, что Эдвард не сможет влезть, и нарочно берег это замечание до последнего, чтобы был повод идти дальше без него. Но отец не учел одного: предчувствия опасности, которое охватывало Генри все сильнее с каждой секундой. Ничто не указывало на то, что чудовище близко, но Генри знал это, как знал в лесах Хейверхилла, с какой стороны в него полетит стрела. Когда олени чувствуют хищника, они держатся вместе. Тот, кто отстал от стада, – верная добыча.

– Разделяться не будем, – ровным голосом сказал Генри. – Если идем, то идем все вместе.

Он забрал у Эдварда меч и повесил себе на бок, потом снял с Лотты тяжелую верхнюю одежду и привязал себе на пояс – карабкаться легче, когда ты налегке. Эдвард вынул руку из перевязи и задумчиво пошевелил пальцами. Ощущения ему не понравились – он болезненно поморщился, но Генри не обратил внимания.

– Я видел твой порез. Сильный, но мышцы не задеты, – отрывисто начал Генри, чувствуя, что заговорил так же, как отец. – Будет больно, но потерпишь. Этот подъем займет примерно шестьсот секунд. Считай до шестисот и ни о чем не думай. Я точно знаю, что ты сможешь. Поэтому мы с Лоттой лезем за тобой, если сорвешься – убьешь нас обоих. Оцени мое доверие, и вперед. – Он толкнул растерянного Эдварда к лестнице и повернулся к Лотте: – Смотри, куда я ставлю руки и ноги, и повторяй за мной. Отступать уже некуда.

Восхождение оказалось еще хуже спуска. В лесу Генри любил смотреть, как птенцы учатся летать, но только сейчас понял, какие чувства при этом испытывают их родители. Подъем требовал хорошей формы даже в сухой день, когда камни не скользят, и уж точно не был предназначен для человека с разодранной рукой и девушки, которая боится высоты. Прислушиваясь к болезненному дыханию Эдварда и Лотты, Генри громко повторял, что они отлично лезут, а сам думал только одно: сейчас сорвутся.

Когда они все-таки выбрались наверх, Генри пару минут лежал и поверить не мог, что все живы. Он с удовольствием полежал бы еще, но тут по камням захрустели шаги отца. Тот, видимо, ходил проверять, есть ли переход через пропасть, и по его лицу Генри сразу понял: нет.

Он бросился вперед, туда, где расступались скалы, и едва не застонал от разочарования. Пропасть ломаной линией тянулась и вправо, и влево – та ее часть, которой не было видно с вершины, оказалась такой же широкой, как остальные. На той стороне высились скучные бесцветные скалы – Генри даже не думал, что в этих роскошных цветных горах такие есть, – а прямо за ними, совсем близко, поднималась к небу двуглавая вершина.

– Обратно эти двое не спустятся, сам знаешь, – спокойно проговорил отец, встав рядом. – Пусть сидят тут, а мы с тобой вернемся вниз и пойдем тем путем, который я предложил с самого начала.

– Не может быть, – упрямо выдохнул Эдвард, подходя к ним. Правую руку он прижимал к себе. Сразу было ясно: сегодня он карабкаться по скалам больше не сможет. – Куда вели ступени? Тут ведь ничего нет, кроме обрыва! Зачем было древним каменотесам стараться и делать их?

– Это было так давно, – пролепетала Лотта у него за плечом.

– Всего триста лет назад! Что могло измениться в горах, где и нога человека с тех пор не ступала? Ты знаток гор, так скажи мне! – спросил Эдвард, и Генри задумался.

– Обвал, – медленно проговорил он. – Но обвала не было. Все скалы вокруг гладкие, ровные. Папа, он прав. Ты сам говорил, что горы растут и меняются очень медленно. Триста лет назад, когда человек поднимался по этим ступеням, ему некуда было деться – только как-то перебраться через пропасть. Так, вот что. Давайте попробуем найти что-нибудь странное, тут должно что-то быть!

Эдвард и Лотта кинулись исполнять его приказ с такой готовностью, будто чувствовали, что их хотят бросить, а отец, прижав руку к лицу, опустился на землю.

– Генри, это глупо. Здесь просто добывали камень, больше в этих горах ничего нет. Кто-то сделал бы тут ступени, только чтобы добраться до ценных пород – но на той стороне их нет. Смотри, там обычный серый сланец, и тянется он во все стороны. Кому он мог понадобиться среди такого изобилия? Уж скорее мастера добывали что-то внутри этой пропасти. Спускались туда на веревках. Вдруг там проходит золотая жила? Но мы не можем сидеть тут и терять время, когда…

– Вот это не подойдет? – шепотом спросила Лотта, и Генри без большой надежды пошел к ней.

На одном из камней у самой земли была выбита едва заметная надпись, длиной не больше пальца. Всего одно слово.

– «Вперед», – прочел отец, тут же оказавшийся у Генри за спиной. Он начал ощупывать стену из красного камня, возвышавшуюся над ними, и по его лицу Генри сразу понял: отец впечатлен, хоть и старается этого не показывать. – Надо подумать, что это значит. Может, из скалы выдвинется мост, если нажать на правильный камень? В те времена любили всякие загадки.

Остальные тут же принялись шарить руками по камням, и Генри отошел в сторону. Что, если искать надо не в скале? Он встал у края пропасти ровно напротив слова «Вперед» и глянул вниз. Никаких спрятанных мостов – только далекое, темное дно. Генри еще раз повернулся к надписи, и ему в голову пришла мысль настолько странная, что он хмыкнул. А что, если слово «вперед» значит просто «вперед»?

Вытянув ногу, он осторожно поставил ее в пустоту – и негромко рассмеялся. Воздух был твердый, как из камня. Генри сдвинул ногу в одну сторону, потом в другую, проверяя, надавливая. Мост был узкий – если ставишь ногу поперек, пятка свешивается. Генри твердо сказал себе, что мост из невидимого камня – не самое странное из того, с чем он сталкивался за последний месяц, и медленно сделал шаг вперед. Ему показалось, что все внутренние органы тут же оторвались со своих мест и сжались в омерзительный ком где-то под ребрами. У него за спиной кто-то ахнул.

Генри всегда гордился своей храбростью, но на то, чтобы сделать еще один шаг, ее не хватило. Он попятился и украдкой вытер лоб, когда обе ноги оказались на земле.

– Мост есть, – выдавил он и посторонился, пропуская отца вперед. – Просто его не видно.

Отец нащупал ногой мост, шагнул вперед – и у него задрожали ноги, будто колени сводило судорогами. Он вернулся назад, попробовал снова и едва не упал.

– Я не могу, – без выражения проговорил отец, отступив на твердую землю. – Мне тошно от всего, что невозможно контролировать. Надо взять и поверить, что проклятый мост под ногами. А если это веселая шуточка мастеров, и он закончится на середине?

Отец, белый как мел, сжимал и разжимал кулаки. Генри еще никогда не видел его таким испуганным.

– «Прыжок веры», – негромко сказал Эдвард. – Я в одной книге читал, что древние мудрецы так называли трюки вроде этого. Спуститься в пропасть по невидимой веревке и все такое. Они это придумали, чтобы научиться доверять сути вещей, а не тому, что видишь глазами.

– Мудрецы? – переспросил Генри.

– Ну да. Такие просвещенные люди, которые на старости лет наголо стригли волосы и уходили в дикие места, чтобы познать свое сердце и прикоснуться к чистому волшебству.

– Старые козлы, – тихо проворчал отец, затравленно глядя на мост.

– Можем оставить вас тут и подобрать на обратном пути, – еле слышно буркнул Эдвард.

Он прекрасно знал, что без отца они чудовище не победят никогда в жизни, но не удержался, и Генри не мог его за это винить.

– Никто никого не оставит. Я пойду первым, – объявил он, стараясь говорить уверенно. – Папа, ты за мной, и ухватись за мою куртку, ладно? Эдвард, ты следующий, и поаккуратнее там. Ты вечно забираешь вправо. Лотта, держись за него. – Генри медленно втянул воздух, пытаясь успокоиться. – Я, кажется, понял, зачем лысые мудрецы это делали. Тело говорит вам, что идти по воздуху невозможно, и паникует, а вам не надо его слушать. Просто верьте, что дойдете, и неважно, прозрачный мост или нет. Все получится.

Под конец Генри уже говорил с таким жаром, что самому не терпелось приступить к переходу. Кажется, произносить речь перед важным делом – не такая уж плохая традиция: и самого себя заодно уговоришь.

– Ого, какой у нас мудрец нашелся. Если надоест быть героем, займись толкованием старинных трактатов, – фыркнул Эдвард.

– Спасибо за… – Генри наморщил лоб, вспоминая новое слово. – За комплимент.

И сделал первый шаг по мосту, краем глаза успев заметить, как кривится отец, – он ненавидел принимать помощь, но сейчас никуда было не деться. Генри подождал, пока отец сожмет руки на его куртке, и мелкими шагами двинулся вперед. Он был уверен, что идти во главе вереницы перепуганных людей будет еще сложнее, чем одному, но, оказалось, все наоборот: он так сосредоточился на звуках у себя за спиной, что на размышления о безумии происходящего места не осталось. Мост пугающе гудел и подрагивал от ветра, но Генри на него не смотрел – только вперед. И чем ближе он подходил к земле, тем яснее понимал: предки сделали в таком диком месте ступени и мост не ради ценных пород камня.

На другой стороне пропасти сам воздух был другим – плотным, гладким, он вливался в нос, как вода, но дышать от этого почему-то не было тяжелее. Отец крепче вцепился Генри в одежду сведенными от напряжения пальцами – он тоже почувствовал. Генри сошел на землю, подождал, когда дойдут остальные, шагавшие осторожно, как выводок новорожденных утят, – и тут же бросился дальше. Метрах в тридцати от них была узкая расщелина, и Генри нырнул в нее, сведя плечи, чтобы протиснуться между двумя стенами серого камня. Он запомнил этот ход, когда они смотрели сюда с вершины: узкая черная линия прошивала гору насквозь и вела прямо к двуглавой скале. Воздух здесь по-прежнему был странно упругим, и от этого Генри казалось, что он двигается под водой.

Через пять шагов серая оболочка скал вдруг оборвалась, и Генри услышал, как остальные, спешившие вслед за ним, сдавленно выдохнули. Сердцевина горы состояла из невиданного камня: лилово-прозрачного, с крупными кристаллами, – будто яркая фруктовая мякоть под неприметной кожурой. Генри был уверен, что Эдвард сейчас изречет что-нибудь, вычитанное в очередной книге, и тот не обманул его ожиданий.

– Вот эта скала стоит дороже, чем весь королевский дворец. Это аметист, камень истинной мудрости. Предки считали, что если долго держать его в руках, обретешь мудрость и просветление – тепло кожи высвобождает его силу.

– Да-да. «Чушь великого прошлого», том второй, – проворчал отец.

Генри провел ладонью по сияющему лиловому камню, даже сквозь перчатку чувствуя колкие кристаллы. Немного спокойствия и просветления ему бы точно не повредили, хотя в перчатках, кажется, нечего было на них рассчитывать. Но Генри все равно не отрывал руку от камней, пока ход не оборвался, выведя на каменистую площадку у скалы с раздвоенной верхушкой. А у подножия скалы чернела…

– Пещера, – выдохнул Эдвард. Голос у него подрагивал от волнения. – Вот так я себе все и представлял. Чудовище в таинственной пещере, о да.

В том, что они пришли куда надо, сомневаться не приходилось – из пещеры доносился тяжелый звериный запах, но в остальном это место совсем не походило на грязное жуткое логово, которое Генри себе представлял. По сторонам от входа сидели две темные статуи, выступавшие прямо из камня. Этих животных Генри узнал сразу: такие же украшали Фарфоровую беседку. Немного похожие на людей, только маленькие и покрытые шерстью. «Обезьяны», вспомнил он. У этих обезьян в лапах тоже были ножницы, причем настоящие, хотя никаких кустов, которые они могли бы стричь, тут и в помине не было.

– Какой у нас план? – бодро спросил Эдвард.

Все его мечты о роскошных подвигах, кажется, вспыхнули с новой силой, заставив забыть о больной руке.

– План простой, – негромко проговорил отец. – Я захожу и убиваю его, а вы все не путаетесь у меня под ногами. Потом спускаемся вниз, чтобы до темноты попасть в кротовый ход.

– А если что-то у вас пойдет не так? – настаивал Эдвард. – Мы же можем пригодиться! Надо обсудить, кто что делает, если…

– Если понадобится помощь – что вряд ли, – я сообщу, – холодно перебил отец.

Сразу было ясно: его терпение вот-вот лопнет. Всю дорогу ему указывали, что делать, и он больше не собирался этого выносить. Так что отец просто шагнул вперед – вот только в пещеру войти почему-то не смог, будто натолкнулся на невидимую стену.

Генри вытянул руку – воздух, и так плотный, в этом месте был как слой желе: он прогибался, но не рвался. Наверное, стену когда-то возвел тот же, кто сделал мост. Мастер, умевший, как бы это странно ни звучало, создавать вещи из воздуха. Генри нахмурился. С какой стати дикий злобный зверь выбрал себе для жизни такое странное место? Ладно, разберутся. Главное – попасть внутрь. У него было смутное, необъяснимое чувство, что отцу действительно может понадобиться помощь. К чудовищу Генри приближаться не собирался, но вдруг удастся помочь как-нибудь еще?

Отец рубанул воздух мечом, но это не помогло. Генри вдруг пришло в голову, что преграду можно разрезать ножницами, которые сжимают каменные зверьки, – но их пальцы крепко держали круглые ручки. Тогда он осмотрел все вокруг в поисках надписей и подсказок. Ничего.

– Может, постучим, пусть чудовище придет и откроет нам? – пробормотал Эдвард.

– Какой же вы остроумный, ваше высочество, – неприязненно ответил отец.

Генри еще раз потрогал ножницы. Очень острые, настоящие, совершенно не ржавые. Они выглядели такими новенькими и блестящими, что Генри не оставляло чувство, будто ответ именно в них. Генри прокашлялся. Однажды ему сказали, что в этом королевстве все живое – и пыль, и деревья, и земля, – так почему бы не спросить у каменных статуй?

– Уважаемые обезьяны, – тихо начал он, изо всех сил надеясь, что чудовище от всей этой возни не проснется. – В пещере укрылся зверь, который истребил целую деревню. Мы хотим победить его, пока он еще кого-нибудь не убил. Что нам нужно сделать, чтобы вы нас пропустили?

– Отлично, Генри. Лучший способ решения проблемы, – раздраженно бросил отец.

Генри уже и сам успел подумать, что это было глупо, когда у одной из обезьян чуть сжались пальцы, и лезвия ножниц с тихим скрежетом сошлись ближе. Все подскочили, но больше ничего не произошло.

– Прошу прощения за иронию в моих словах, это действительно сработало, – протянул отец. – Может, надо дать им отрезать себе палец? Может, им нужна кровь?

– Нет. – Генри покачал головой. – Ты посмотри на их морды. Они добрые, а не кровожадные.

В следующую секунду отец дернул Лотту к себе, одной рукой зажал ей рот, а второй сунул ее указательный палец между лезвиями ножниц. Все это он проделал таким гладким, молниеносным движением, что Генри не успел даже дернуться. Лотта сдавленно вскрикнула, но жуткого щелканья ножниц не последовало, и отец ее выпустил.

– Вы что, рехнулись? – прошипел Эдвард.

– Я сделал то, что нужно. Использовал самого бесполезного члена группы, чтобы проверить хорошую теорию. Будущему королю надо бы знать, что иногда нужно принимать тяжелые решения, разве нет? – пожал плечами отец.

Пару секунд Эдвард зло смотрел на него, а потом опустил взгляд. Лотта вздрагивала, обхватив себя за плечи, и Эдвард хотел было тронуть ее руку, успокоить, но сдержался. «Ну конечно, во дворце к девушкам не положено прикасаться», – подумал Генри.

И сразу же вспомнил кое-что еще: свой первый день во дворце. День, когда он впервые увидел ножницы: в ванной комнате, где Уилфред привел в порядок его волосы.

– Мы идиоты, – одними губами проговорил Генри. – Ножницы. Мудрецы. Эдвард, зачем те старики отстригали себе волосы?

– В знак того, что прощаются с суетой и отныне могут придать себе любую форму. Ножницы – символ изменения, – пожал плечами Эдвард – и замер. До него дошло. – Что? Я не буду стричься! Это глупо!

Но Генри уже подошел к обезьяне и, опустившись на колено, наклонил голову. В ту же секунду холодная каменная лапа коснулась его затылка, а вторая щелкнула ножницами. Генри закрыл глаза. Он сразу почувствовал, что обезьяна не хочет его поранить, и старался не дергаться, только ежился, когда холодный металл касался головы. Уилфред возился с его прической добрых полчаса, но каменная обезьяна, к счастью, уложилась в несколько минут: ножницы щелкали с невероятной скоростью. Закончив, она надавила лапой ему на лоб, и Генри отстранился. Обезьяна улыбалась ему так, будто знала про него все, даже плохое, но не сердилась, – а затем подалась назад и замерла в той же позе, что и раньше.

Генри встал и осторожно шагнул в пещеру. Преграда исчезла, но, когда отец попытался пройти следом, он снова натолкнулся на стену, и Генри вернулся назад. Он надеялся, что остальным стричься не придется, оттого и пошел первым – ему уж точно было наплевать, какой длины у него волосы, – но, видимо, пещера впускала только тех, кто подвергся обезьяньей стрижке.

– Самое бессмысленное испытание, какое я только видел, – фыркнул отец и спокойно опустился на колено.

Обезьяна сразу ожила, и несколько минут слышно было только деловитое щелканье ножниц. Когда отец поднялся, Генри пришло в голову, что без волос он выглядит другим – мощный череп и выступающие кости на висках делали его лицо властным и жестким, куда больше похожим на короля Освальда, о котором детям рассказывают страшные сказки.

– Ну все, Генри, заходим, – весело сказал отец, на пробу сделав шаг в пещеру и обратно. На этот раз ничто ему не помешало. – А вы двое ждите тут, любуйтесь аметистами, можете попытаться отколоть парочку. Не увидите, как я убью тварь, но не заставлять же ради этого зрелища стричься под корень юную даму и прекрасного принца. Женщинам и членам королевской семьи не пристало ходить без волос.

– Он прав, – кивнул Генри. Он весь был сосредоточен на одном: затолкать подальше внезапное подозрение, что отец хочет как-то подставить его, потому и пытается всю дорогу избавиться от остальных. Хуже всего было то, что Генри и правда готов был рискнуть жизнью, только бы убедиться, что отец ему не врал. – Мы пойдем внутрь, а вы сидите здесь, это безопасно.

На лице Лотты проступило облегчение.

– Я все равно не уверена, что от меня был бы толк. По дороге я пыталась вызвать птиц, и ничего не вышло. В Злобных скалах птицы вообще не водятся – они, кажется, прилетали ко мне через тот ход, по которому можно выйти куда угодно. Простите, я знаю, что от меня никакой другой пользы нет, но я не понимаю, как сделать так, чтобы они пришли. Я вас подожду.

Эдвард ни за что не расстался бы со своими прекрасными волосами, так что его Генри даже спрашивать не стал и просто шагнул вслед за отцом под свод пещеры.

– Подожди секунду, – вдруг сказал Эдвард, и Генри нехотя остановился. – Я не знаю, что делать: рваться за вами или остаться тут. И мне нужна твоя помощь.

Отец потянул Генри дальше, но тот не сдвинулся с места.

– Слушай, Генри, – Эдвард заговорил быстрее, – ты не самый приятный человек на свете, но у тебя поразительное чутье. Я все думаю: может, Барс поэтому тебя и выбрал? Мне всегда надо лет сто подумать, чтобы решить, как правильно поступить. А ты просто знаешь. Говорят, мудрецы могли доставать ответ на любой вопрос прямо из мира волшебства, и мне иногда кажется, что ты делаешь то же самое. Но в этот раз ты не сосредоточился, я по лицу видел. А мне нужно, чтобы ты точно сказал нам с Лоттой: ждать здесь или пойти с вами? Я хочу быть уверен.

Генри поднял брови. Он бы в жизни не поверил, что Эдвард такого высокого мнения о его способностях.

– Ты меня послушаешься, что бы я ни сказал? – уточнил он.

– Да, – с достоинством ответил Эдвард, наклонив голову.

Генри никогда не задумывался о том, как именно принимает решения, но сейчас честно попытался сделать то, о чем говорил Эдвард: не думать, просто знать. Как ни странно, это место отлично для такого подходило: гладкий воздух успокаивал, и, несмотря на близость Зверя, здесь легко было сосредоточиться. Не думать, просто знать. Генри закрыл глаза и вдруг почувствовал, что Эдвард прав. Что-то глубоко внутри него знало, как надо поступить.

– Идите с нами, – через силу проговорил он, стараясь не думать о том, что, если с ними в пещере что-нибудь случится, это будет целиком и полностью его вина.

Эдвард криво улыбнулся и провел рукой по волосам.

– Надеюсь, ты сказал это не для того, чтобы лишить меня прически.

А потом шагнул к одной из обезьян и опустился на колени.

– Я буду тебе нравиться без волос? – тихо спросила Лотта.

– Конечно, – кивнул Генри. – Волосы тут вообще ни при чем.

Она несмело улыбнулась ему и села на землю рядом с другой обезьяной. Быстро защелкали две пары ножниц. Генри неподвижно смотрел, как ветер подхватывает длинные кудри Лотты и золотые волосы Эдварда.

– Мне сказали, что у членов королевской семьи всегда светлые волосы, – тихо сказал он отцу, застывшему рядом. – А у тебя черные. Почему?

– У королей принято выбирать себе жен такой же светлой масти, как они сами, но мой папаша с невероятной силой полюбил женщину с волосами темными, как ночь. Мою мать, – негромко ответил отец. – Она была не похожа на всех этих дворцовых куколок. Сильная, независимая. Единственный человек, которого я когда-нибудь слушался. Умерла, когда мне было двенадцать.

– А моя мать? Какие у нее были волосы? – спросил Генри.

Отец вздохнул и сделал вид, что всматривается в непроглядную темноту пещеры.

– Никогда еще не убивал чудовищ, – сказал он. – Прямо вспоминаю свои детские мечты.

Щелканье ножниц затихло. Лотта, вытирая нос, повернулась к Генри, и он снова подумал о том, что без волос люди, кажется, становятся больше похожи на самих себя, будто в них проступает из глубины что-то настоящее, как если бы он увидел Лотту без одежды. В этой мысли не было ничего особенного – люди ведь носят одежду просто для тепла, потому что у них нет шерсти, как у животных, – но Генри вдруг почувствовал приятное, незнакомое беспокойство. Объяснить его Лотте он бы не смог, но та все равно как-то поняла, что не перестала нравиться ему, и улыбнулась. Как хорошо, что людям для общения не всегда нужны слова.

Генри с трудом выбросил из головы ненужные мысли и повернулся к Эдварду. Без своих локонов он выглядел сильнее и старше, и в то же время каким-то непостижимым образом в нем теперь было видно то, что Генри замечал всегда: страх, скрытность и неуверенность, будто он вечно ждал, что на него вот-вот обвалится ближайшая стена, но скорее умер бы, чем признался в этом. И еще Эдвард внезапно напомнил ему кого-то другого: не то виденную где-то картинку, не то живого человека, но кого именно – Генри так и не смог понять.

– Что бы там ни случилось, мы пришли все вместе и уйдем все вместе, – хрипло сказал Генри и протянул Эдварду его меч, а Лотте – ее куртку. – Ничего не бойтесь. Скоро отпразднуем победу среди кучи сокровищ.

Сработало: как только он произнес это вслух, то и сам почти поверил, что так оно и будет.

– Есть одна традиция – возможно, она даже описана в «Легендах великого прошлого», – вдруг проговорил отец, напряженно глядя на него. – Древние воины перед битвой с чудовищами вслух объявляли, зачем они в это ввязались. Они верили, что так можно отогнать страх. Начнете, юная леди?

Голос у него был такой странный, что никто не стал спорить.

– Я иду, чтобы отомстить за свою деревню. И потому, что ты идешь, – сказала Лотта, тронув Генри за рукав. – Я еще никогда не делала ничего такого… такого храброго.

– Мне надо впечатлить короля, – неразборчиво пробормотал Эдвард.

Генри едва не сказал: «Мне нужен цветок памяти», но вовремя сдержался – нельзя, чтобы отец это узнал. Да и другая причина была – не менее сильная.

– У меня дар огня. Никто не станет терпеть такого, как я, если я не буду делать что-нибудь полезное.

– А я иду, потому что действительно хочу помириться со своим сыном. У нас были небольшие… сложности. Но я хочу доказать ему, что он может на меня положиться. Собираюсь вроде как начать новую жизнь. Старая все равно не принесла мне ничего хорошего. Ну все, вперед, – сказал отец и, резко отвернувшись, вошел в пещеру.

Генри шагнул за ним, остальные потянулись следом. Дорога уходила вниз, свет за спиной постепенно исчезал, пока все вокруг окончательно не погрузилось во тьму.

Глава 13

Кровь и золото

Судя по лихорадочному дыханию Эдварда и Лотты, в этом угрюмом подземном ходе было по-настоящему страшно, но Генри чувствовал только спокойную, приятную легкость. Все лишние мысли, все вопросы и сомнения исчезли. Сейчас он делал то же, что делал всю свою жизнь: шел с отцом на охоту. Их добыча все еще ранена и обессилена, и Генри уже почти слышал звук, с которым отец вгонит меч в уродливое чешуйчатое тело, – разом и тошнотворный, и победный звук смертельного удара.

Какое-то время они двигались на ощупь, потом впереди забрезжил тусклый свет, и отец неспешно, без суеты вытащил из ножен меч. Вскоре тесный ход раздался, они вышли на открытое пространство, – и Генри подавился воздухом. Когда он представлял себе сокровища Зверя, фантазии ему хватало на ящик, набитый монетами, вроде тех, которые отец раздавал своим солдатам. Но все было совсем не так. Лучи, падающие сверху, из невидимых щелей в горной породе, скупо освещали недра подземелья – такие огромные, словно гора изнутри была полой, как гнилой орех. И вся эта пещера была завалена золотом и грудами каких-то вещей. В голове у Генри из той же темной глубины, в которой хранилось все, что он забыл, всплыла картинка: подземные переходы, набитые яркими камнями, шкатулками и мотками ткани, расшитой блестящими нитками. Сказка о бедном юноше, который попал во владения жуткого волшебного существа и нашел там…

За спиной у него раздался оглушительный грохот – Генри дернулся и обернулся. Ход, по которому они только что прошли, скособочился и просел, на земле лежали несколько огромных камней, а рядом, едва различимый в полутьме, сидел Зверь. Увидев, что его заметили, он лениво передвинулся, ударил по каменному своду – и еще несколько обломков посыпались вниз. Генри почувствовал, как пальцы Лотты до боли вдавились ему в плечо, как Эдвард придвинулся ближе, вытаскивая из ножен меч. А Зверь улыбнулся, сделал еще один плавный шаг в сторону, и его темный, почти человеческий кулак врезался в камни снова. И снова. Он бил с такой силой, что содрогалась гора, бил, пока ход наверх не осыпался окончательно – так легко, будто сделан из песка. Генри сглотнул. Страх вливался в него медленно, по капле, – и вспыхнул в полную силу, когда он посмотрел на отца. Даже хищник отступает перед тем, кто крупнее. Злющий северный песец при виде волка удирает, поджав хвост. И сейчас Генри чувствовал, что его отец, великий и непобедимый воин, думает только об одном: есть ли из этого подземелья другой выход, и если есть – насколько быстро они успеют до него добраться.

Зверь не был ранен. Не истекал кровью. Его голова поворачивалась легко и свободно, движения были мягкими и сильными, красные глаза лениво смотрели из-под нависших век. А самое главное – он совершенно не выглядел удивленным. Скорее так, будто капкан, рядом с которым он долго и терпеливо ждал, захлопнулся, и настало время для сытного обеда.

И когда Генри думал, что все не может стать еще хуже, Зверь заговорил:

– Какой почетный гость и какой прекрасный меч! Но разве это умно – приносить в мой дом оружие, которым можно убить тебя самого?

Он в упор посмотрел на отца, и Генри захлестнуло холодным, мучительным ужасом. Никто не знает, как выглядит бессмертный король Освальд без доспехов. Никто не знает про великий меч Тиса. Чудовищу просто негде было это выяснить – и все же оно знало. Генри вдруг понял, что трет ладонью грудь, но не может вспомнить, как поднял руку.

«Вы все умрете здесь, мой милый друг, – пропел огонь. – Ты думал, что вы такие умные? Зверь перехитрил вас – и что же ты теперь будешь делать?»

Генри затряс головой, вцепившись ногтями в куртку на груди. Зверь на секунду перевел взгляд на него – с улыбкой, как на безмозглого детеныша, – и снова повернулся к отцу.

– Да-да, я знаю твои секреты. Много мелких, но один… – Он поцокал языком и ткнул костлявым пальцем в сторону Генри. – Чтобы он не узнал, ты бы дорого заплатил, правда? А я ведь могу и рассказать – представляешь, что тогда будет?

Генри беспомощно смотрел, как двигаются черные губы чудовища. Ему казалось, что слова доносятся до него откуда-то со дна реки и отодвигаются все дальше.

– Вот как мы поступим. – Зверь легонько похлопал ладонью по каменному завалу на месте входа в пещеру, и валуны глухо стукнули друг о друга. – Другого выхода отсюда нет, можешь не искать. Но я выну камень вот тут, и ты уйдешь вместе со своим прекрасным мечом. Ты мне не нужен. Дар предсказания лишает жизнь приятной неожиданности.

Отец прокашлялся. Генри еще ни разу не слышал, чтобы ему не сразу удавалось справиться с голосом.

– Если я уйду, ты убьешь их всех.

Зверь рассмеялся – глухой, рокочущий звук.

– Не делай вид, что тебе есть дело. Два глупых барашка даже не знают, какой пастух их сюда привел. И тебе на них плевать, ты бы сам их убил, если бы было нужно. А третий… Если я скажу ему правду, ты все равно его потеряешь. Так что выбирай: уходи и дай мне сразиться с ним на равных, как зверю со зверем, или оставайся, и тогда я скажу ему, что…

– Не надо, – перебил отец. Голос у него звякнул, как пригоршня льда. – Вынимай камень.

Он убрал меч в ножны и пошел к завалу. Генри смотрел на его напряженную, застывшую спину, и ему хотелось упросить его остаться, крикнуть: «Папа, ты меня не потеряешь, и неважно, что ты сделал, наплевать на прошлое, только не бросай меня здесь» – но он не мог, будто язык прилип к нёбу. Жар прокатился по телу приятной, успокаивающей волной, и Генри медленно сел на землю. Ему казалось, что он проваливается бесконечно долго сквозь что-то бесконечно мягкое. Раздался грохот – Зверь аккуратно, двумя пальцами убрал в сторону валун. Остальные камни тут же поползли вниз, но, когда дробный грохот прекратился, в завале осталась щель – человек как раз сможет протиснуться. Отец подошел к ней и обернулся.

Генри встретил его взгляд – и ощущение падения в горячую пустоту исчезло. На охоте им с отцом не нужны были слова, чтобы друг друга понимать. И Генри поднял руки, не вставая с земли, – жест, которым люди объявляют о поражении. Отец учил его соображать быстро, и сейчас ему хватило трех секунд, чтобы додумать до конца то, что вертелось у него в голове с тех пор, как Зверь начал заваливать ход.

– О великий Зверь, я знаю, что ты можешь убить нас в любую секунду, но подожди хоть немного! – У Генри дрожала челюсть, голос срывался, но он изо всех сил старался говорить уважительно, как учил Эдвард. – Ты ведь сам хотел, чтобы мы пришли сюда. В первый раз ты заманивал нас песней, но птицы не дали закончить. И тогда ты нас пригласил по-другому. Ты сам сказал нам, что вылечишь свои раны за сутки и что собираешься напасть еще на три деревни. Ты не проговорился, ты хотел, чтобы мы нашли тебя здесь. Почему?

Зверь улыбнулся – и Генри наконец понял, что изменилось с тех пор, как они виделись в последний раз. Сейчас Зверь выглядел пугающе похожим на человека.

– И почему ты думаешь, что я тебе отвечу? – спросил он таким голосом, будто все это его даже забавляло.

– Люди перед дракой всегда рассказывают, что собираются делать. Заявляют о намерениях. Такая традиция, – вдохновенно сказал Генри, и Зверь захохотал, хлопнув себя по животу.

– Вот как? Ну, изволь. Я хотел, чтобы вы пришли, потому что здесь мне легче забрать твой дар, и…

Последнее слово перешло в рычание, потому что отец, который бесшумно подкрадывался к Зверю сзади, ударил его мечом по лапе. Вот только клинок безобидно соскользнул с чешуи – Зверь ловко увернулся и отскочил. Отец напал снова, но Зверь опять уклонился, пытаясь сбить отца с ног и ударить об стену, – а дальше все слилось в мелькание серебристого меча и огромных черных лап. Генри отстраненно подумал, что надо бы спрятаться, как сделали Эдвард и Лотта, – он уже несколько минут назад потерял их из виду, – но так и не встал с места.

Зверь дрался на четырех лапах, как рысь, двигался быстро и точно, под чешуей перекатывались толстые мышцы, и Генри с каким-то непонятным ноющим чувством понял, что не продержался бы против него и минуты. Это чувство затапливало его с головой – не страх, не злость, но что-то мощное и непоправимое, оглушительное, как горный обвал, и Генри долго искал ему название, прежде чем понял: это ощущение мучительной, бесконечной любви. Отец вернулся ради него. Сражался с ужасной тварью ради него. Отец боялся за какую-то старую тайну, он всегда делал лишь то, что ему выгодно, и его не волновали разрушения, которые может причинить королевству Зверь. Он был злодеем и преступником, он убил Сиварда и Тиса, но сейчас Генри было все равно, потому что отец дрался, чтобы защитить его. И Генри страдал от любви, как от боли, это огромное неловкое чувство ворочалось в его сердце, как медведь в берлоге. Ему казалось, что он понял в жизни главное, и никакие другие знания ему больше не нужны.

А потом сквозь это сияющее марево пробилась новая мысль. Зверь не просто дрался – он следовал какой-то причудливой, почти человеческой тактике: делал ложные выпады, предугадывал движения отца, заманивал его на груды золота, чтобы у него завязли ноги. Отец был сильным и умелым воином, он обращался с мечом так, будто это не тяжеленный кусок железа, а ветка дерева, и если бы он сражался с обычным животным, хоть один его удар давно достиг бы цели. Но чудовище не подпускало его близко, изматывало, ускользало ловко, как змея. До Генри медленно начало доходить: в таком бешеном темпе прошло уже несколько минут драки, и отец начал выдыхаться. А Зверь – нет: он будто нарочно берег силы, тянул время, выжидал подходящий момент для атаки в полную силу. Генри сжал зубы так, что заболела челюсть. Он понял, с той самой внезапной ясностью, про которую говорил ему Эдвард: отец проиграет этот бой. Скоро он пропустит удар, не успеет всего на долю секунды, и Зверь ударит его об стену, подберет выпавший меч, который в огромной лапе будет казаться тонким, как щепка, и вгонит его отцу в грудь.

Генри ничего не знал о любви, до этой минуты он даже всерьез не думал о том, что люди под ней подразумевают, и не был готов к тому, что произошло дальше. Оказалось, у любви есть и обратная сторона, побочное действие, которого он не ожидал. Если тому, кого ты любишь, что-то угрожает, ничто тебя не остановит. Ты можешь сколько угодно говорить себе, что не нужно вмешиваться, – а сам уже мчишься на помощь.

На этот раз огонь ничего ему не нашептывал, не уговаривал поддаться, – просто охватил его, как пламя охватывает сухую траву. И Генри с запоздалым, мимолетным ужасом понял: все, что внутри него так долго сопротивлялось, от этого отчаянного приступа любви вдруг стало мягким и податливым, и огонь вошел в его сердце легко, как нож в мягкую землю. Отец споткнулся и едва успел откатиться от удара лапы, и Генри плавным движением поднялся на ноги. В следующую секунду в нем не осталось ничего – ни любви, ни страха. Только огонь. И когда он шагнул вперед, чувствуя на своем лице чужую улыбку, он знал, что сейчас уничтожит Зверя, заберет его силу, всю, без остатка. Он сделал несколько спокойных, пружинистых шагов, наслаждаясь каждым движением своего тела. Зверь считает себя величайшим хищником? Ну уж нет. Величайшего он сейчас встретит.

Генри прошел полпути и как раз начал снимать перчатки, когда ближайшая куча золота внезапно съехала вниз, сбив его с ног. Он рывком выбрался из-под груды тяжелых монет, но встать не успел – кто-то навалился сверху, вдавливая его обратно в золото. Генри дергался и рычал, хрипло, дико, захлебываясь слюной, но тяжесть со спины сбросить не получалось, мало того – скользкая, пахнущая кровью рука легла ему на затылок, прижав лицом к золотым монетам с такой силой, будто пыталась его в них утопить. Воздух стал горячим и душным, словно раскалился докрасна, и Генри забился, собирая все силы, чтобы перевернуться и уничтожить врага. Он весь был чистой яростью, и до него не сразу дошло: ему очень больно, эта боль вспыхнула в голове так остро и ярко, что он с трудом сообразил, откуда она взялась.

Понимание пробилось к нему медленно, будто вязло в тумане, заполнявшем голову: от соприкосновения с его лицом холодные монеты нагрелись так, что теперь обжигали его самого. Генри в панике попытался вытащить руки, придавленные чужими коленями, но ничего не вышло, – и вдруг к его затылку, рядом с ладонью, топившей его в золоте, прижалось чье-то лицо. Огонь внутри него заметался, сбитый с толку сразу двумя немыслимыми вещами – ощущением ожога и тем, что кто-то не боится прикосновения к раскаленной оболочке, которая защищает его хозяина. Перед тем, кто несет смерть, надо склоняться в страхе, но вместо этого кто-то касался его щекой и что-то говорил, – Генри не разбирал слов, только чувствовал, как двигаются губы, прижатые к его уху. В красной тьме, где он барахтался, не было имен, не было причин и следствий, огонь хотел только убивать, уничтожать, брать чужие силы, ему не было в этом равных, но он не понимал, что происходит, а разбираться в сложных ситуациях без хозяина не умел. Огонь яростно зашипел, как разгоряченный схваткой зверь, которому приходится отступить, и Генри со стоном открыл глаза. Красное марево в его голове вдруг пошло прорехами, и ему показалось, что он падает снова, на этот раз – вверх. Чьи-то слова сливались в далекий гул, но с каждой секундой Генри различал их все лучше, словно они пробивались к нему сквозь туман:

– Тихо, тихо, тихо. Вернись, возвращайся, это не поможет. Я держу тебя, все хорошо, успокойся, я держу.

Генри обмяк – бешеная сила, заставлявшая его драться, иссякла. Он как будто вернулся из далекого путешествия, но, кажется, прошло не больше минуты – неподалеку по-прежнему раздавался звон меча и тяжелое дыхание чудовища. Генри попытался убрать лицо от раскаленных монет, и на этот раз ему не помешали, наоборот – перевернули на спину.

Несколько секунд Эдвард нависал над ним, подозрительно приглядываясь. Одна щека у него была ярко-красная от ожога.

– Сработало, – пробормотал он так, будто сам не мог в это поверить. – Металл хорошо передает тепло, и я решил, что монеты тебя обожгут, и ты сам…

Поблизости раздался звук падения, и Генри рванулся туда. Атака чудовища все-таки достигла цели – отец упал, выронив меч, и едва увернулся от удара огромного черного кулака. Генри бросился вперед, но Эдвард дернул его за воротник и повалил на себя, крепко обхватив руками и ногами.

– Прекрати, дубина! – выдохнул он и, зачерпнув горсть монет, сунул Генри в ладонь. – Целься в глаз.

Монеты были в крови – видимо, рана все-таки разошлась. Генри тупо уставился на них, едва соображая, чего от него хотят. Он швырнул горсть монет в Зверя, но они отлетели от чешуи, и тот даже не заметил, занес лапу снова, а отец так и не успел встать, и Генри подобрал еще одну монету. Отец учил его, что стрелять надо не туда, где цель сейчас, а туда, где она окажется через секунду. Отец учил его, что для меткого удара нужна холодная сосредоточенность, даже если на тебя несется кабан. Отец научил его всему, и Генри не имел права его подвести. Бросая монету, он уже знал, что не промахнется.

Ждать, что такая тварь ослепнет на один глаз от удара монетой, было бы глупо, но чудовище на секунду отвлеклось, дернуло головой – и этого оказалось достаточно. Отец был лучшим охотником в королевстве и воспользовался секундой сполна. Не вставая, он дернул к себе меч, сделал молниеносный выпад и проткнул Зверю заднюю лапу.

Раздался такой рев, что вздрогнули стены пещеры. Зверь сделал несколько нетвердых шагов, оставляя за собой кровавый след, и упал на золото. Меч Тиса не подвел: судя по хрипу Зверя, небольшой раны хватило, чтобы его убить. Генри без сил прислонился к какому-то сундуку. До него запоздало дошло, что Эдвард спас его от худшей в жизни ошибки. Забрав силу Зверя, он уже не смог бы остановиться и убивал бы, пока кто-нибудь не убьет его самого.

Генри повернулся к Эдварду – тот улыбался, и это было так странно, что Генри едва его узнал. Отсутствующе-вежливое движение губ, на лице Эдварда обычно означавшее улыбку, вообще не было похоже на то, что Генри видел сейчас: растерянное, счастливое выражение, которого Эдвард будто и сам не замечал. Почувствовав взгляд Генри, он обернулся и вскинул руку, будто приветствовал его.

– Это древний знак победы, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Ты должен стукнуть рукой о мою ладонь. Ай, да не так сильно! Символически стукнуть, а не кости мне ломать.

– Что такое «символически»? – спросил Генри, пока они перебирались через нагромождение сокровищ туда, где рядом с телом Зверя без сил лежал отец.

– Если будешь читать не только руководство «Меткая стрельба для начинающих», узнаешь.

– Нет такого руководства.

– Я шучу, балда, – фыркнул Эдвард и, подойдя к отцу, помог ему встать.

– Кажется, я староват для того, чтобы рубиться с таким милым созданием, – прокряхтел отец, поднимаясь на ноги.

– Да вы что! – выпалил Эдвард все с тем же сияющим видом. – Вы герой! Это лучший бой, какой я видел! Мой учитель, королевский оружейник, и близко не умел так драться, как вы! Вы просто… – Эдвард потряс в воздухе кулаком, не в силах выразить свои чувства, и отец снисходительно, добродушно ему кивнул.

Генри видел, как отцу приятно, что его заслуги ценят, и у него вырвалось то, что он раньше никогда не решился бы сказать:

– Молодец, папа.

Отец усмехнулся, вытирая расцарапанное, мокрое от пота лицо.

– Какая дешевая лесть, дитя мое, – весело сказал он, и Генри окончательно понял: все плохое осталось позади.

Теперь они смогут вместе построить что-то новое. Что-то хорошее. Прошлое в прошлом, оно не имеет значения. Отец выглядел измотанным и побитым, но глаза у него улыбались.

– Его высочество был прав: в следующий раз нужно лучше договариваться о том, кто что делает, если план летит в тартарары, – великодушно признал отец и, подобрав с земли меч, шагнул к чудовищу.

Оно лежало на боку, слабо втягивая воздух. Полузакрытые красные глаза неподвижно смотрели в одну точку, но, когда отец занес меч, чтобы для верности перерубить ему шею, Зверь слабо приподнял ладонь и перевел на него тусклый взгляд.

– Не надо, – еле слышно прохрипел он. – Дай хоть умереть со своей головой на плечах. Ты уже убил меня, великий король Освальд.

Чудовище закрыло глаза и вытянулось неподвижно, как груда черной чешуи, и на мгновение Генри обрадовался, что все кончено, а потом услышал, как у Эдварда перехватило дыхание. Генри повернулся к нему и увидел, что улыбка сползает с его губ, медленно, будто он забыл ее на лице.

– Он не… – начал Генри и умолк, не придумав, как закончить.

Эдвард уже все сопоставил, все понял – это было ясно еще до того, как он открыл рот.

– Хорошая библиотека. Старинный дом. Меч, которым можно убить кого угодно. Умение сражаться, как в древние времена. Освальд – твой отец.

– Я не знал, что он… – опять начал Генри, чувствуя себя косноязычным и тупым.

Он повернулся к отцу, надеясь, что тот как-нибудь все исправит. Тот морщился от досады – последние слова Зверя тоже застали его врасплох – но, почувствовав взгляд Генри, взял себя в руки и придал лицу примирительное выражение.

– Не буду оскорблять ваше высочество попытками доказать, что это неправда. Да уж, настало время невероятных признаний. Я Освальд, мне триста сорок лет, и Генри – мой сын. Вам, Эдвард, не за что меня любить, но давайте посмотрим правде в глаза: если бы не моя помощь, ваш героический поход закончился бы тем, что престол наследовать было бы некому. Согласитесь, что мне это было бы выгодно, – не буду кривить душой, захватить трон я бы не отказался. Но вы стоите здесь, живой и невредимый, благодаря мне. Так что давайте заключим сделку: вы никому не расскажете о том, что узнали, а взамен можете в докладе отцу не упоминать о том, что кто-то помог вам одолеть чудовище, и он будет в восторге от ваших успехов. Ну как, по рукам?

Эдвард и не посмотрел на него – кажется, всю эту длинную речь он просто не слышал.

– Ты сам сказал, что Джоанна и Освальд убили моего брата, – без выражения проговорил он, глядя прямо перед собой. – И ты все равно привел меня в его дом.

Он перевел взгляд на Генри, и тот через силу кивнул. Холодное, застывшее лицо Эдварда его пугало.

– Сын простого охотника, да? – тем же глухим голосом продолжал Эдвард. – Ты врал всем о том, кто ты такой. Изображал неграмотного дурачка. Надеюсь, ты хорошо повеселился.

Генри разлепил пересохшие губы и выдавил:

– Он помог нам. Он победил Зверя. Он…

Договорить Генри не успел, потому что Эдвард со всей силы ударил его по лицу – не кулаком, а раскрытой ладонью, будто он не заслужил нормального удара. Генри легко успел бы уклониться, но даже не попытался. А потом Эдвард перевел взгляд на меч в руке отца, и Генри сразу понял, какая мысль мелькнула у него в голове.

Этот меч – единственное оружие, которым можно убить бессмертного Освальда. Отец тоже почувствовал, к чему идет дело, и в следующую секунду острие меча уперлось Эдварду в горло.

– Не советую, – сказал отец, и на этот раз от его терпеливого, покровительственного тона ничего не осталось. Это был голос короля Освальда, от которого его враги втягивали головы в плечи. – Ты можешь хоть наизнанку вывернуться, Эдвард, но прошлого не исправишь. Твой брат умер. Повзрослей, смирись и живи дальше. – Отец скупо улыбнулся, убрал измазанный кровью Зверя меч в ножны и бодро прибавил: – Сейчас причин для вражды у нас нет, мы вместе одержали победу, так что давайте-ка приступим к изучению сокровищ.

Несколько секунд Генри казалось, что Эдвард сейчас полезет в драку, и он был не против, ему хотелось, чтобы Эдвард кричал, обвинял, злился. Но тот просто шагнул назад, неловко, как будто разучился ходить.

– Поздравляю, Генри. Тебе отлично удалось всех провести, – сказал он. – Спасибо вам обоим за помощь со Зверем. Никто не видел Лотту? Думаю, нам с ней пора.

То, что Эдвард пытался вести себя достойно и вежливо даже сейчас, выглядело по-настоящему жутко. Генри тоскливо смотрел, как он уходит, и только краем глаза заметил, что освещение вокруг изменилось, будто их всех накрыла огромная тень. Он рассеянно глянул вверх, и воздух застрял у него в горле.

Чудовище, только что лежавшее неподвижно, теперь стояло за спиной у отца, и прежде, чем тот успел повернуть голову, с размаху ударило его лапой. Отец отлетел к стене, чудовище прыгнуло к нему и, сжав, как кроличью тушку, треснуло его о камни. Раздался тошнотворный хруст, но Зверь не останавливался, бил снова и снова, а когда ему надоело, бросил тело на землю и повернулся к Генри. Тот застыл, неподвижно уставившись на заднюю лапу чудовища. Кровь из нее больше не текла, дыра в чешуе заросла, и Генри понял с запоздалой, ненужной ясностью: Зверь притворился мертвым, чтобы у него было время оправиться от раны. Он назвал имя отца, чтобы они отвлеклись и не отрубили ему голову. Значит, мечом Тиса недостаточно задеть, нужно нанести смертельный удар. Отец не двигался – судя по неестественной позе, у него был сломан позвоночник, но Генри все равно ждал, что он встанет, и не хотел верить, что бессмертие не спасает, когда у тебя раздроблена половина костей и переломана шея.

Генри был уверен, что умрет прямо сейчас, но Зверь почему-то прошел мимо, раздался грохот – и, с трудом повернув закостеневшую шею, Генри увидел, что чудовище ударило по преграде из камней, которая перекрывала выход из пещеры. Теперь на том месте, где Зверь недавно убрал камень, чтобы выпустить отца, дыры больше не было, – сплошная гора каменных обломков.

Эдвард лежал на груде золота недалеко от завала. Наверное, он потерял сознание от боли, когда чудовище убило отца, и не представлял сейчас никакой угрозы, – но Зверь все равно остановился рядом и лапой перекатил его на спину. Генри сразу сообразил, зачем, и если бы у него были на это силы, он бы ненавидел себя за то, что так хорошо соображает сейчас и ничего не понял раньше. Вчера Эдвард бросил чудовищу вызов. Он все еще белый рыцарь. Убив его, Зверь больше не будет привязан к логову – таковы правила игры. От Освальда он избавился просто потому, что тот стоял на пути, но смерть Эдварда даст ему свободу.

Зверь аккуратно, будто чистил орех от скорлупы, разорвал когтем воротник куртки и провел толстым пальцем по горлу Эдварда. Его Зверь бить о камни не стал, и все с той же мучительной, невероятной ясностью Генри откуда-то знал почему. В детстве, когда он впервые сам на охоте убил кролика, отец нарисовал ему круг на лбу кровью из тушки и сказал, что это древний обычай посвящения в охотники. Сейчас Зверь хотел омыться кровью врага в знак вступления в полную силу, как делали другие лютые твари, убивая белых рыцарей.

«Даже чудовища нашего королевства соблюдают традиции, это так мило, – прошептал огонь. – Ну как, дашь этой твари разорвать принцу артерию или начнем драться?» Но Генри только закрыл глаза, чтобы не смотреть. Ему казалось, что он постарел на сотню лет, и даже если случится чудо и он переживет все это, его дряхлое, изношенное сердце просто остановится само по себе.

Звук, который он услышал, был таким неожиданным и диким в этой наглухо замурованной пещере, что Генри вздрогнул. Это было беспорядочное хлопанье птичьих крыльев.

Сверху, через какие-то незаметные щели под сводами, в пещеру влетали сойки, воробьи, голуби – и бросались на чудовище. Такие крохи не могли ему повредить, но они лезли в глаза, в уши, в рот, и Зверь отшатнулся от Эдварда, раздраженно шипя и отмахиваясь. Генри разом вышел из оцепенения, кинулся к Эдварду и волоком потянул за собой. Затащив его за первый попавшийся сундук, Генри огляделся в поисках более надежного убежища и увидел Лотту.

Она стояла на переливающейся груде цветных камней, твердо, как человек, который занял свое место и больше с него не сойдет. Генри не вспоминал про нее с тех пор, как она спряталась, и сейчас даже не мог сообразить, когда она успела так измениться. Дело было не в стриженых волосах, а в выражении ее робкого, вечно бледного лица – сейчас оно горело решимостью, упрямством и силой. Еще несколько секунд Лотта смотрела на облепивших чудовище птиц, как генерал на храбрых солдат, а потом съехала по камням и, рухнув рядом с Генри, сжала его руку.

– Все дело в этом месте, в самом этом месте! – выпалила она. – Я смогла вызвать птиц!

Генри рассеянно кивнул. Он не понимал, что в этом особенного, она ведь делала это и раньше. Куда больше его волновало то, что чудовище перестало бессмысленно отгонять птиц и начало прицельно их убивать, по своему обыкновению расплющивая лапой о камни. Новые птицы не прибывали – видимо, Лотта уже позвала всех, кого могла. Скоро передышка закончится, и что они тогда будут делать? К счастью, Эдвард хотя бы пришел в себя и кое-как сел. Взгляд, который он бросил на Генри, ясно говорил, что надеяться на прощение нечего, но в данный момент это волновало Генри не так сильно, как злобное и совершенно живое чудовище.

– Нам нужен план, – лихорадочно пробормотал Генри и выглянул из-за сундука.

Тело отца лежало у дальней стены, и Генри велел себе не думать, ни за что не думать о том, что они никогда больше не смогут поговорить. Отец учил его не сдаваться, и сейчас Генри не мог его подвести. Меч все еще висел у отца на поясе, добраться до него будет нелегко, еще труднее – нанести твари смертельный удар, но даже прикидывать, как это сделать, было лучше, чем сидеть и ждать смерти.

– Что бы ты ни придумал, я помогу, – прошептала Лотта, свирепо глядя на чудовище, и Генри сильнее стиснул ее пальцы.

Эдвард смотрел на Генри так, будто желал ему провалиться сквозь землю, но, кажется, жить ему все-таки хотелось больше, чем ненавидеть.

– Командуй, – буркнул он.

– Эдвард, ты хоть как-то умеешь обращаться с мечом, – зашептал Генри. – Попытайся воткнуть его Зверю в сердце, а мы с Лоттой сделаем все, чтобы Зверь не добрался до тебя первым.

– Звучит как тройное самоубийство, – прошипел Эдвард, выглядывая из-за крышки сундука.

Чудовище перекрывало им путь к мечу и уже прикончило большинство птиц. Генри видел, как сосредоточенно хмурится Лотта, пытаясь вызвать подмогу, но ничего не получалось. И тогда Генри вспомнил Сияющий лес. Вспомнил бабочек и то, что Эдвард потом сказал ему.

– Рой, – выдохнул он. – Если животным или их земле что-то угрожает, они…

Лотта кивнула. Она поняла сразу – наверное, про это была какая-нибудь легенда, пережившая триста лет без волшебства.

Чудовище мокро всхрапнуло, послышалось несколько быстрых, точных ударов, и щебет птиц умолк окончательно. Тяжелое дыхание и осторожные шаги раздались совсем рядом, Лотта прижалась лицом к груди Генри. Когда она заговорила, ее слова отдавались у него в ушах как эхо.

– О великий Рой, Зверь убил твоих детей. Он скоро убьет и нас тоже, и еще многих, и если сейчас королевство не в опасности, то я уж и не знаю, что надо сделать, чтобы ты явился, – шептала Лотта. Сердце у нее билось медленно и ровно, голос не дрожал, и Генри обнял ее изо всех сил. – Пожалуйста, спаси нас. Мы тоже звери, живущие на твоей земле. Приведи мне птиц. Спаси нас.

Но вокруг было тихо, только под лапами Зверя звякнули монеты, когда он вышел из-за сундука. Как же глупо было думать, что они смогут победить такую тварь. Генри сильнее прижал к себе Лотту и передвинулся так, чтобы заслонить Эдварда. В эту секунду он любил их сильнее, чем отца, сильнее, чем свою жизнь, Сердце волшебства или будущее. Он привел их сюда и не защитил – фальшивый герой, который не может нанести ни одного удара, сам не превратившись в чудовище.

Зверь как будто почувствовал, что Генри не будет драться, – он обогнул его и неспешно подошел к Эдварду.

– Я вижу, – тихим, отсутствующим голосом сказала Лотта.

Понять, что она имеет в виду, Генри не успел: вокруг раздался свист, устойчивый и мощный, словно буря разом гнула к земле целый лес. Но это оказался не ветер, а птицы – они влетали в пещеру одна за другой, заслоняли и без того скупой свет, их было столько, что они едва не сбили чудовище с ног, облепили его, как стая муравьев, атакующая жука, и Эдвард, пошатываясь, бросился прочь. Путь к мечу был свободен, он бы успел добежать, успел заколоть Зверя, пока тот отбивался от птиц, – вот только Зверь тоже это понял. Он рванулся вперед с такой невероятной силой, что протащил за собой птиц, – и все равно двигался медленно, будто через болото, а Эдвард мчался как человек, спасающий свою жизнь. Но птицы заслоняли обзор, и Генри не сразу увидел: чудовище и не собирается догонять Эдварда, оно идет не за ним, а левее. Птицы прижимали его к земле, но оно невероятным усилием сделало еще два шага и упало на открытую шкатулку с блестящими камнями, накрыв ее собой.

«Выгодное отличие человека от зверя в том, что он может использовать в драке предметы и оружие, а не только собственное тело», – вот что однажды сказал Генри отец. Этот зверь был похож на человека, и Генри понял, что он собирается сделать, за мгновение до того, как это произошло.

Эдвард добежал до тела отца, с железным лязгом вытащил из ножен меч и помчался обратно. Чудовище с силой встряхнулось, как животное, вылезающее из воды, и на секунду смогло отбросить от себя птиц. Не вставая, оно запустило лапу в шкатулку, швырнуло что-то в Эдварда – и тут птицы снова погребли чудовище под собой. Генри надеялся, что птицы ненароком собьют с курса летящий предмет – но чудовище запустило его с такой силой, что он промчался к цели, как стрела, и ударил Эдварда в грудь. Генри успел разглядеть, что это хотя бы не нож, – если в пещере и было оружие, до него чудовище добраться не сумело. Эдвард не умер и, кажется, не был ранен, что-то стеклянное просто разбилось об него и безобидно осыпалось на пол. Но Эдвард повел себя как-то странно – он посмотрел на меч в своей руке так, будто не понимал, что это, разжал пальцы и сел.

– Эдвард, меч! – заорал Генри и сам не узнал свой голос.

Тот повернул к нему голову с выражением искреннего интереса, но встать не попытался. Раздался звук падения – это чудовище кое-как поднялось на задние лапы и рухнуло на спину, придавив десятки птиц, которые нападали на него сзади. Оно снова встало, пошатываясь и жмурясь, и упало на другой бок. Его расчет оказался верным – птиц было так много, что они не успевали отлететь, наталкивались друг на друга. Скоро большинство из них погибнет, Зверь освободится. Генри хотел приказать Лотте бежать за мечом, но она смотрела на Зверя так сосредоточенно, все ее мышцы были так болезненно напряжены, что он понял: в пещере Рой удерживает только она, ее сила и ее дар. Если бы чудовище и правда было злобным куроедом, который жаждет убивать пернатых, может быть, Рой и вмешался бы по своей воле, – но Зверя не интересовали птицы. Их позвала сюда Лотта, они гибли из-за нее, стоит ей отвлечься хоть на секунду, они скроются.

И Генри сделал единственное, что ему оставалось: бросился за мечом сам. Отец говорил, что такому, как он, меч не поможет, что дар заставит его бросить оружие и вцепиться в тварь голыми руками, но он не мог стоять и ничего не делать, когда Лотта из последних сил удерживала птиц в пещере.

Меч лежал на другом конце подземелья, рядом с Эдвардом, но Генри преодолел это расстояние за пару секунд. Ему казалось, что он превратился в чистую скорость, – так быстро он не бежал, даже когда в него стреляли охотники из Хейверхилла. Он схватил меч и помчался назад. Чудовище по-прежнему отбивалось от птиц, еще несколько секунд это точно будет продолжаться, он успеет, он успеет, он…

Генри споткнулся и упал, растянувшись на золоте, попытался встать – и снова оступился. Он вдруг понял, что уронил меч, и взял его снова, но пальцы разжимались сами по себе. Когда он услышал голос, слова щекотали кожу, будто огонь говорил ему прямо в ухо.

«Никакого железа. Драться так драться, а? Не надейся отделаться от меня. Только не в этот раз».

Генри двумя руками вцепился в меч и сделал шаг, потом еще один, и еще. Рукоятка выскальзывала из пальцев, как будто намазана жиром, но он удерживал ее, стискивал до боли в суставах. Ему пришла в голову глупейшая мысль: все они сейчас на чистом упрямстве делали то, что было далеко за пределами их обычных сил. Белая до синевы Лотта тряслась от напряжения, но заставляла птиц нападать на Зверя снова и снова. Зверь бился так, что ухитрился уничтожить уже половину Роя. Он сам брел вперед, как человек с переломанными ногами шел бы через топь, а огонь с отчаянной силой удерживал его, потому что знал: если не дать Генри победить мечом, ему придется снять перчатки, чтобы не умереть. Но Генри не собирался проигрывать этот бой – он рвался вперед, полз, падал и снова поднимался, не отводя взгляда от Лотты, которая стояла слишком близко к Зверю и даже не пыталась отойти, будто приросла к месту.

– Он не успеет, – неразборчиво прохрипел Зверь, едва открывая рот, чтобы в него не залетели птицы.

– Я знаю, – тихо проговорила Лотта.

Генри рывком преодолел еще пару метров. Ему оставалось сделать всего десяток шагов, когда Лотта, не поворачиваясь, вытянула руку в его сторону. Ее пальцы провели по воздуху, будто гладили его, и Зверь вдруг припал к земле, не сопротивляясь, когда птицы облепили его со всех сторон.

– Прощай, Генри, – еле слышно уронила Лотта.

Они со Зверем смотрели друг на друга, не отрываясь, и Генри почти успел, он был уже так близко, когда Зверь подобрался и прыгнул, на секунду отбросив от себя птиц, и сбил Лотту с ног. Раздался мокрый хруст, и сквозь мелькание птичьих крыльев Генри увидел, что Зверь ударил Лотту затылком об угол сундука. Она упала на бок, и птицы сразу же разлетелись. Больше их здесь ничто не удерживало.

Генри даже не вскрикнул, он не мог тратить время и силы на ужас, потому что Зверь сразу бросился к следующей цели – той самой, которую наметил с самого начала. Эдвард сидел, пересыпая золотые монеты из одной руки в другую, и не повернулся на звук тяжелых звериных шагов. Птицы безобидно кружили вокруг, их становилось все меньше и меньше – они скрывались теми же невидимыми путями, какими попали сюда. Меч давил Генри на ладонь, огонь шипел и нашептывал ему слова, которых он не хотел слушать, а Зверь уже был далеко, и теперь нечего было рассчитывать на то, чтобы его заколоть.

И тогда Генри швырнул меч ему вслед. Убить он не рассчитывал, но бросок получился хороший: лезвие ударило по плечу, до крови распоров шкуру. Чудовище с шипением развернулось, и Генри побежал.

Теперь, без меча, он мог двигаться быстро. Огонь потратил столько сил на борьбу с ним, что сейчас ненадолго притих, а потеря Лотты довела Генри до той степени отчаяния, которая придает силы, а не отнимает. Он домчался до Эдварда, рывком поднял его на ноги и потащил в самый темный угол пещеры. За спиной у них раздавался железный звон – чудовище било мечом о камни, пытаясь его сломать. На это Генри и рассчитывал: Зверь в курсе, что убить его можно только этим мечом, а значит, попытается разбить его на куски. В волшебных предметах Генри не разбирался, но понимал: сломанная вещь, скорее всего, лишается всех своих невероятных свойств. Меч ему было не жалко – он бы все равно не смог им драться, а так эта потеря купит им хотя бы пару минут.

– Придумай что-нибудь, пожалуйста, – отчаянно прошептал Генри, падая в темный угол. – Я не знаю, что делать. Ты умный, ну давай же.

Ответа не последовало. Генри повернулся, и все надежды на то, что Эдвард постепенно придет в себя, растаяли, когда он увидел его улыбку. Добродушная, мягкая, на лице Эдварда она выглядела так дико, что Генри почувствовал невыносимое желание треснуть его кулаком в зубы, только бы убрать ее.

Вместо этого Генри сжал его голову, заставив смотреть на себя. Нормальный Эдвард за такое тут же попытался бы сломать ему руку, а этот только улыбнулся шире. Взгляд у него был мутный, он часто моргал и глядел куда-то сквозь Генри, приоткрыв рот. Железный звон становился все громче – чудовище стремилось сломать меч, и Генри был уверен, что скоро ему это удастся: если он сумел завалить вход в пещеру, с мечом тоже управится. Последним шансом на спасение был Эдвард, если бы он придумал решение, а теперь…

– Спрячься. – Генри сдавил его виски, как будто боль могла заставить Эдварда понять, что ему говорят.

– Прятки, Роб? Место подходящее, – сонно пробормотал Эдвард, не пытаясь вырваться. – Спрячусь так, что ты не найдешь.

Генри отрывисто кивнул. Он вдруг вспомнил, как Эдвард прятался в зале королевского совета, – так бесшумно, что он со своим слухом охотника и то не сразу его заметил.

– Ты отлично прячешься, – тихо проговорил Генри и заставил себя разжать пальцы. – Не выходи, пока я не найду тебя. Ясно?

Эдвард с готовностью кивнул и выскользнул из угла. С другой стороны раздался такой звон, что Генри вздрогнул и осторожно выглянул из укрытия. Чудовище все-таки переломило меч пополам, отшвырнуло осколки в разные стороны и с улыбкой выпрямилось.

– Вот мы и остались вдвоем, дар огня, – нараспев протянул Зверь, внимательно оглядывая пещеру. Генри сжался в углу, стараясь не выдавать себя даже дыханием. – Я теперь понимаю язык птиц. Знаешь, что они тебе говорят?

Генри поднял взгляд. Под сводами пещеры до сих пор метались несколько воробьев, щебеча во все горло. Он до последнего надеялся, что Лотта ранена, что она не умерла, но если Зверь забрал ее дар, значит, надеяться больше не на что.

– Они говорят тебе: «Беги». – Зверь медленно поворачивал голову, пытаясь уловить хоть какое-то движение. – Глупые создания. Они могут вылететь через любую щель, но у тебя-то нет крыльев.

Зверь подходил все ближе, навострив уши, – значит, все-таки услышал. Генри вдруг глупо, по-детски захотелось накрыть голову руками, как будто это могло сделать его невидимым. Помощи ждать было неоткуда. Он остался один.

– У тебя были большие планы, верно? Убить меня, найти цветок памяти, – продолжало чудовище. И зачем оно с ним говорит, почему не подкрадывается молча? – Вот только у меня его нет. Среди моих сокровищ были два других предмета, сделанных тем же мастером: цветок забвения и цветок сна. Они всего лишь навели меня на мысль, как завлечь тебя сюда. Я бы и сам мог сказать, что Освальд так ловко от тебя скрыл, но куда веселее будет, если ты так и не узнаешь.

Генри сильнее вжался спиной в камни. До него только сейчас дошло то, о чем надо было подумать с самого начала: почему из всей своей груды сокровищ Зверь предложил в награду именно цветок памяти?

– Ты сказал Петеру привести любого белого рыцаря, – без голоса уронил Генри. – Но на самом деле ты заманивал меня. Ты знал, что я во дворце. Ты знал, что мне нужно.

Эта мысль настолько его потрясла, что он даже не вздрогнул, когда Зверь подошел ближе и перекрыл ему выход из угла. Какая теперь разница? Как вообще можно бороться с врагом, который с самого начала обвел всех вокруг пальца? Генри ждал, что чудовище убьет его сразу, но оно медлило.

– А теперь у нас два пути, – спокойно проговорило чудовище. – Можем сразиться на равных, как зверь со зверем. Мы ведь похожи, хоть тебе это и не нравится, – становимся сильнее, убивая других. Будешь и дальше ныть, что ты не такой, или примешь бой?

Зверь подождал ответа, нависая над ним, как волк над мышью, – а потом протянул свою огромную лапу и когтем приподнял ему голову.

– Или есть второй вариант. Я знаю, что ты, как ни странно, мечтаешь избавиться от своего великого дара. Если хочешь, я заберу его прямо сейчас. Обещаю, что сделаю это быстро и не больно.

Генри сглотнул, чувствуя, как коготь давит на горло. Огонь, как ни странно, молчал. Для него все сводилось к одному: либо Генри все же решится убить Зверя, заберет его темную силу и станет настоящим разрушителем, либо огонь получит нового хозяина. И Генри с растерянностью, которая неприятно удивила его самого, понял: огонь так устал с ним бороться, что не возражает перейти к Зверю, который уж точно найдет ему применение.

– Забирай, – пробормотал Генри, откидываясь на каменную стену.

Огонь останется в выигрыше, как бы все ни закончилось, – так лучше уж умереть в своем уме, чем самому превратиться в чудовище. Генри зажмурился и вдохнул, наслаждаясь тем, как легкие в последний раз наполняются воздухом. Когтистые пальцы ощупали его шею, подбирая лучший угол для удара, – кажется, Зверь и правда желал ему быстрой смерти. Несколько воробьев по-прежнему назойливо щебетали, и этот жизнерадостный звук был здесь таким неуместным, что Генри едва не зажал уши. Он не хотел думать о Лотте, но она все равно заполняла его память до краев. Она умерла, потому что он ее подвел. Если бы он бежал быстрее, если бы старался лучше, если бы только…

«Он не успеет».

«Я знаю».

Генри распахнул глаза, двумя руками схватившись за запястье чудовища.

– Стой. Подожди. Одну минуту, прошу, одну минуту, пожалуйста!

Напряженные когти расслабились.

– Откуда Лотта знала, что я не успею ее спасти? – выпалил Генри, обеими руками сжимая чешуйчатую лапу. Он понял. – Легенда, которую рассказывал Эдвард, – это правда. Волшебство вырвалось в наш мир через разлом в земле и застыло в виде разноцветных скал. Мы сейчас в том самом месте, да? Это от волшебства воздух такой плотный. Ты хотел сражаться в этой пещере, потому что здесь ты умнее, ты видишь больше. Поэтому мудрецы сюда и уходили. Это они сделали лестницу, невидимый мост и каменных обезьян.

– Они называли это место «Разлом истины», – усмехнулся Зверь и с неожиданной охотой убрал лапу от шеи Генри. – Если прийти в нужное расположение духа, любой ответ тут можно достать прямо из мира волшебства. Когда я проснулся, сначала не поверил своей удаче. Возродиться у Разлома истины, имея способность забирать дары людей, – такое впечатление, что в этот раз королевство мне даже подыгрывает. В общем, сам понимаешь, какие вопросы я задал. Кто сейчас сильнейший из героев, где его искать и что ему больше всего нужно.

Чудовище развело лапами. Объяснения доставляли ему такое удовольствие, что Генри невольно вспомнил Эдварда. Умников хлебом не корми, только дай впечатлить других своим умом. Воспоминание окончательно привело Генри в себя – Эдвард даже в мыслях имел поразительное свойство одновременно раздражать его и выручать в самый нужный момент.

– Ты сказал «возродиться» и «в этот раз», – выдохнул Генри. Сердце у него колотилось так, что он едва мог говорить. – Лютые твари – это всегда ты, верно?

– Естественно, – оскалился Зверь. – Перерождаюсь каждый раз в новом виде и в новом месте, но всегда среди моих сокровищ. Сам не знаю, кто их так заколдовал, но они как-то перемещаются вместе со мной. Пару раз рыцари нашли-таки мое логово и все украли. Я, конечно, отыгрался и собрал новый урожай. – Он махнул лапой на добро, которым была завалена пещера. – В этот раз, правда, поживиться нечем. Видел ту деревню? Даже меня впечатлило убожество, в котором теперь живет королевство, а уж я видел много мерзостей.

Последнюю фразу Генри расслышал уже с трудом – он выскользнул из угла, прошмыгнув между ног Зверя. Тот, кажется, не ожидал такого быстрого перехода от желания умереть к побегу и на мгновение опешил. Когда он бросился в погоню, момент был упущен – Генри уже спрятался.

Ему в голову пришла потрясающая идея: раз граница с миром волшебства здесь такая тонкая, вдруг получится выудить оттуда подсказку, как одолеть Зверя? Вот только сделать это надо срочно – Зверь уже понял, что из-за болтовни упустил врага, и с грохотом расшвыривал сокровища во все стороны, пытаясь его найти. Генри изо всех сил сосредоточился, но никакого просветления не наступило, а вот Зверь до него почти добрался, и Генри бросился дальше, лихорадочно скользя взглядом по завалам ценностей вокруг. Что, если среди всего этого найдется… О да. Нашлось.

Генри рванулся к куче драгоценных камней, вытащил круглый, прозрачно-лиловый аметист и сжал камень обеими руками. Эдвард говорил: «Если долго держать его в руках, обретешь мудрость и просветление. Тепло кожи высвобождает его силу». Если Эдвард был прав насчет Разлома истины, что, если и тут не ошибся? Чудовище треснуло лапой по камням, и они разноцветными брызгами полетели во все стороны, но Генри был уже в другом месте. Он убегал от охотников по целому дню и теперь вполне мог продержаться еще немного.

От его рук камень не нагреется, он в перчатках. Генри прижал камень ко лбу, и кожа, способная обжечь, спасла его второй раз за день. Аметист мгновенно раскалился, и Генри показалось, что у него из-под ног выбили землю.

Глава 14

Игра мудрецов

«Я вижу», сказала Лотта, и вот теперь Генри понял, что она имела в виду. Краски и звуки вокруг вспыхнули ярче, как будто у него улучшились зрение и слух. Время замедлилось – от волшебства воздух здесь был как смола, и движения в нем растягивались, чудовище, которое начало поворачивать голову в сторону Генри, поворачивало ее до сих пор. Оно было всего в нескольких шагах, и Генри знал, что надо торопиться, пока чудовище до него не добралось, но здесь оно выглядело так пугающе, что он застыл. Пятно вечной, холодной тьмы, которая питается только смертью. Генри опустил голову и посмотрел на себя. Он сам в этом мире казался огненно-красным – пламя в форме человека, и это было так отвратительно, что все вопросы, которые Генри хотел задать, вылетели у него из головы.

А потом глаза ему накрыли две прохладные ладони. Кто-то стоял за его спиной, Генри чувствовал, как длинные волосы щекочут ему шею, чувствовал странно знакомый запах мыла и чистой ткани.

– Не смотри туда, – произнес голос, от которого у Генри сжалось сердце. – Смотри вглубь. Ответ уже внутри тебя, просто тут его лучше видно. Успокойся, солнышко. Ты ведь знаешь, что надо делать.

– Мама, – хрипло выдохнул он и попытался развернуться, но ему не позволили. – Ты жива, ты…

– Я в твоей памяти. Ты спасаешь сам себя, ведь память – это тоже волшебство. – Она крепче прижала руки к его глазам. – Ты думал, что сможешь победить, не изменившись, но у тебя не получится, солнышко. Это невозможно. Ты должен драться как тот, кто ты есть.

– Твой голос. Я его помню, – выдохнул Генри, упрямо пытаясь развернуться, но голос и ощущение прикосновения уже таяли, и он поднял голову.

Тьма надвигалась на него, времени больше не осталось. Генри разжал руку, аметист глухо стукнулся об пол, и мир сразу приобрел свои обычные краски и скорость – чудовище было совсем близко, и на этот раз Генри не побежал. От страха ему хотелось кричать, но он заставил себя разжать трясущиеся губы.

– Я бросаю тебе вызов, – глухо сказал он, изо всех сил стараясь не думать о том, что делает. – Давай сразимся по-настоящему.

Он поклонился, прижав руку к груди. Что-то внутри него знало: именно так противники должны приветствовать друг друга на поединке. Глаза у чудовища загорелись таким удовольствием, что Генри наконец понял, отчего оно еще не убило его. Прихлопнуть его раньше было безопаснее, но тщеславие заставляло Зверя проверить, сможет ли он одержать верх над разрушителем. Драка с достойным противником куда слаще примитивного убийства.

– О да, – выдохнул Зверь и припал на задние лапы в смутном подобии поклона. – Я думал, ты никогда не предложишь.

– Ты в центре пещеры нарочно расчистил площадку в ожидании моего прихода? – спросил Генри.

Не думать. Только не думать. Если хоть одна связная мысль сейчас пробьется ему в голову, он не сможет довести дело до конца.

Губы Зверя растянулись сильнее, и он неспешно пошел на свободное пространство, даже не опасаясь, что Генри нападет на него сзади.

– Конечно, да, – ухмыльнулся Зверь и встал на одном конце площадки. – Хорошему бою – хорошее место.

Генри встал напротив и поднял с земли то, что уже давно заметил: обломанное острие меча длиной не больше ладони. И сейчас он сразу почувствовал, что даже этот обломок остался смертоносным: воздух вокруг металла был по-прежнему плотным от волшебства. Это была его последняя попытка, последняя надежда на то, что удастся не снимать перчатки. Не удалось: оружие невыносимо давило на руку, и Генри почувствовал только облегчение, когда пальцы разжались и осколок со звоном упал обратно.

– Нет уж. Как зверь со зверем, – мягко сказало чудовище.

Генри не ответил. Ему было жарко – огонь наконец-то почувствовал, что пришло его время, – и Генри, стащив куртку, швырнул ее на землю. Из кармана вылетела глупая игрушка из Фарфоровой беседки и от удара об пол начала раскачиваться, а из ее железного нутра послышались скрипучие слова.

«Прыг-скок», – сказала игрушка своим надтреснутым голосом.

Генри вздохнул, успокаиваясь. Внутри у него все пело от торжества и неизбежности, когда он стянул перчатки и бросил их вниз.

«Прыг-скок», – издевательски повторяла игрушка при каждом ударе головой об пол – ровный, как биение сердца, ритм.

Воздух приятно холодил ладони, и Генри пошевелил пальцами. Теперь все будет быстро и просто, не грязная драка, а дело одного верного удара. Зверь будет целиться в шею, он сам может целиться куда угодно. Либо он успеет прикоснуться к чешуе, либо Зверь успеет его зацепить.

– Прыг-скок, – еле слышно повторил Зверь.

Они обходили друг друга по дуге, и Генри казалось, что он оглох, что мир вокруг куда-то отодвинулся, – но в этот раз огонь не подчинил его целиком. Как Генри и надеялся, история с раскаленными монетами научила огонь тому, что куда эффективнее объединять силы, что его ярость вместе с умом и спокойствием хозяина лучше, чем просто ярость. Сейчас они действовали заодно, и это было такое мучительно прекрасное чувство, что Генри затрясло, – от удовольствия, а не от страха.

Чудовище нанесло свой первый удар, быстрый и четкий, но Генри резко ушел вниз, коснувшись ладонями пола. Камни под его руками расползлись пеплом, чудовище снова полоснуло лапой воздух, и Генри уклонился. Когти просвистели так близко, что он почувствовал холод ветра на щеке.

Генри медленно обходил площадку по кругу, не нанося ни одного удара и застывшим взглядом глядя на тварь. Он видел, что Зверя пугает его отсутствующее, неподвижное лицо, сбивает с толку то, что он так долго оттягивает нападение. Зверь привык, что противник суетится, а он сам сохраняет хладнокровие и побеждает, так он уничтожил и Освальда, и птиц, – и сейчас ему было не по себе. Лапа снова чиркнула по золоту, но Генри только отпрянул, возвращаясь на то же место, откуда они начали. Огонь внутри него стонал от предвкушения, он был не против растянуть игру, он ведь уже знал, чем она закончится, знал, что рано или поздно, замахиваясь, тварь потеряет бдительность, и тогда он нанесет всего один, смертельный удар. Это была идея Генри, и он нутром чувствовал, как искренне огонь оценил предложенную тактику.

– Ну же, – прорычало чудовище. – Нападай!

Генри замер на месте, приглашающе раскинув руки, и Зверь, потеряв терпение, с ревом бросился на него. И тогда Генри упал на пол и оттуда, снизу, нанес свой единственный удар.

Чудовище взвыло, задергалось, когтистые лапы ударили Генри по спине, пытаясь оторвать его от себя, но все уже было кончено.

«Тварь, сволочь, я убью тебя!» – завизжал огонь таким мерзким, оглушительным голосом, что у Генри прострелило болью висок. Он прекрасно понял, что эти слова относились вовсе не к чудовищу, которое уже осело на пол. Теперь его перекошенная, яростная морда была прямо напротив Генри, вытаращенные глаза смотрели на него так, будто не понимали, что видят.

– Я не зверь, – отрывисто сказал Генри ему на ухо. Он и сам не понимал, к кому обращается: к чудовищу или огню. – Поэтому я бросил перчатки на меч.

Он поглядел на осколок меча, который вогнал Зверю в грудь. Любой удар обломком не причинил бы такой твари вреда, – кроме того, что нанесен в самое сердце, а отец учил Генри бить без промаха. На всякий случай он вогнал лезвие еще глубже, так, чтобы оно полностью ушло в тело. Перчатки, которыми он держал лезвие, упали, но они свое дело уже сделали. Если бы он схватил обломок меча голыми руками, он бы его сжег. Собственные перчатки были единственным, что он мог тронуть, не боясь уничтожить.

Зверь рухнул на золото, не отводя взгляда от Генри, будто до последнего не мог поверить, что проиграл. Красный отсвет в застывших глазах медленно гас. Генри натянул залитые кровью перчатки, морщась от отвращения, и кое-как вытащил обломок меча наружу, – вдруг его еще можно будет починить? У него даже не хватило сил удивиться, когда тело Зверя рассыпалось черными хлопьями, похожими на сажу. Они взвились в воздух легко, как снег, и сразу начали оседать.

– Мама, я все сделал, – выдавил Генри, зная, что никто его не слышит.

Грудь распирало таким жаром, что он сел.

«Ты меня провел, – шипел огонь, вгрызаясь ему в ребра. – Думаешь, это сойдет тебе с рук?»

– Думаю, да, – проскрипел Генри, упираясь лбом в колени. – Можешь жечь сколько хочешь, сам знаешь, это ничего не изменит. Я никогда не смогу избавиться от тебя, а ты от меня. Сейчас проиграл, в следующий раз поборешься за победу. По-моему, справедливо, так что заткнись.

И боль нехотя отпустила. Огонь вовсе не был глуп, он знал, что Генри прав. При мысли о том, что больше огонь на обман не попадется, Генри передернуло, но он велел себе об этом не думать. Сегодня все получилось, и этого достаточно.

«Дерись как тот, кто ты есть», – сказала мама, и Генри сразу понял, что она имела в виду. Огонь не позволит ему удерживать меч долго. Единственный способ одолеть Зверя – заставить и его, и огонь поверить, что Генри готов убить врага, как положено разрушителю. Он даже куртку снял только для того, чтобы игрушка своим мерзким голосом отвлекала и Зверя, и огонь, не давала им сосредоточиться, помогала ему самому оставаться в сознании. Эдвард был прав: Фарфоровая беседка давала каждому то, что понадобится больше всего.

Генри вытянулся рядом с черной плешью на полу, оставшейся там, где лежало чудовище, и закрыл глаза, изо всех сил пытаясь снова вспомнить голос матери, – но тот растворился без следа. Когда кто-то рывком вернул его в сидячее положение и прижал к себе, он даже не пошевелился, пока до него не дошло, что запах шершавой куртки под его щекой слишком уж знакомый. Генри медленно отстранился. Отец, бледный и расцарапанный, смотрел на него и улыбался.

– Мне это просто кажется, – без голоса проговорил Генри. – Ты умер.

Отец закатил глаза и положил его голову обратно себе на плечо.

– Бессмертие, знаешь ли, неплохая штука. Хотя ощущение того, как собираются раздробленные кости, я бы приятным не назвал. Помочь ничем не мог, извини, я и спину-то с трудом разгибаю. Оставалось только лежать и верить, что ты справишься. Молодец, отличную партию сыграл.

Генри сильнее прижался к нему, стараясь не разреветься от облегчения. Какое-то время они сидели молча, и Генри уже почти заснул, когда отец встряхнул его и поставил на ноги.

– Отдыхать будем потом, – бодро сказал отец. – Гляди, сколько сокровищ! Уверен, тут можно найти много интересного.

Но Генри интересовало только одно сокровище. Он добрел до того места, где уронил аметист, и поднял его. Может, цветка памяти тут и нет, но он теперь и не нужен. В мире волшебства можно получить ответ на любой вопрос, и сейчас он узнает, жива ли мама и почему он ее забыл. Он прижал камень к лицу, но краски вокруг не стали ярче, время не замедлилось. Генри бросился туда, где были свалены драгоценные камни, набрал полную пригоршню аметистов и уткнулся в нее лицом. Камни раскалились, но больше ничего не произошло. Генри велел себе не паниковать, сосредоточился – и все же уловил отголосок той ясности мыслей, которую чувствовал в первый раз. Вопрос «Что не так?» он и задать не успел – ответ как будто сразу вложили ему в голову.

Мир волшебства, в который вел этот разлом, был словно озеро, из которого мудрецы выуживали ответы – аккуратно, понемногу. Чудовище, возродившись в этой пещере, вылавливало нужные ему сведения куда чаще, но оно было волшебным существом и чувствовало себя в том мире как рыба в воде. А когда Генри с его темным даром ворвался туда во время битвы – это было как бросить в воду огромный валун. Он потревожил озеро, и живая ткань мира волшебства, тысячелетиями не замечавшая эту маленькую прореху, почувствовала ее и начала залечивать.

Больше это место никому ничего не скажет, потому что волшебство покидает его с каждой секундой. Генри запоздало понял, что даже воздух изменился, – его плотность редела, сила, наполнявшая его, уходила туда, откуда когда-то пришла. Генри мысленно крикнул вопрос о своей матери во весь голос, но он уже знал: ответа не будет. Разлом истины закрылся навсегда.

Аметисты с грохотом выпали у Генри из рук и покатились во все стороны. Он вскочил и подошел к отцу, изучавшему содержимое какого-то сундука. Генри схватил его за рукав и развернул к себе.

– Про какую тайну говорил Зверь?

– Ну, он сдох и больше не может ее разболтать, верно? – пожал плечами отец, но Генри отлично видел: ему не по себе. – Забудь об этом, Генри.

Взгляд отца не приказывал, а просил, и это было настолько не похоже на него, что Генри опустил голову. Радость от победы над чудовищем таяла, как он ни пытался ее удержать.

Он издалека посмотрел на тело Лотты в окружении трупиков птиц, но так и не смог заставить себя подойти. Этот безжизненный предмет, который раньше был Лоттой, вызывал у него только ужас. Он видел сотни мертвых животных, но оказалось, что мертвый человек – это совершенно другое.

– Эдвард! – крикнул Генри.

Тот не отозвался. Генри звал снова и снова и злился все больше, потому что его пугало это молчание. Лотта мертва, надежда узнать о матери потеряна, – какое Эдвард имеет право добавлять плохих новостей?

А потом ему пришла в голову странная мысль: возможно, в игре под названием прятки, о которой говорил Эдвард, не положено выходить, когда тебя зовут. Искать принца среди залежей барахла было глупейшим занятием, но это хотя бы отвлекало, и Генри пошел вдоль краев пещеры, заглядывая в каждый угол.

Прятаться Эдвард действительно умел – на то, чтобы его обнаружить, ушло минут двадцать. Увидев опрокинутый плетеный короб метровой высоты, набитый свернутыми тканями, Генри с силой толкнул его ногой. Короб не откатился, хотя ткань вряд ли была настолько тяжелой, и Генри со вздохом вытащил несколько верхних отрезов.

– Я даже не понимаю, как ты туда поместился, – сказал он.

Эдвард вылез наружу, широко улыбаясь, но тут же нахмурился и отполз.

– Ты весь в краске, – мрачно заявил он, ткнув в залитую кровью рубашку Генри. – Мама будет сердиться. Вещи надо беречь, ты что, забыл?

Генри крепко взял его за локоть и потащил к отцу, который при виде них с видимой неохотой оторвался от изучения каких-то кубков.

– Папа, что с ним? Зверь швырнул в него какую-то стеклянную штуку, и с тех пор он ведет себя так, будто ему отшибло мозги. Считает, что я его мертвый брат, и все время пытается играть.

– Осколки найти сможешь? – спросил отец, опасливо поглядывая на Эдварда. Эта широкая улыбка, кажется, пугала даже его.

Генри отыскал нужное место, собрал несколько кусков стекла, – и понял, что произошло, еще до того, как ссыпал их в руки отцу. Точно такие же осколки, похожие на лепестки, они вчера нашли на теле спящей Лотты – только те были голубые, а эти желтые. «Голубой цветок сна, красный цветок памяти, желтый цветок забвения», – сказал тогда Эдвард.

– Я пару раз, еще в юности, видел, как действует цветок забвения, – проговорил отец, разглядывая осколки. – Их использовали для лечения, если человек пережил что-то настолько страшное, что не мог с этим справиться. Но прежде чем разбить цветок о человека, лекарь должен был четко сказать, что хочет стереть. Последний день, три дня, неделю. Я помню, что больше месяца никто не стирал, слишком опасно – можно повредить человеку разум.

– Но Зверь ничего не сказал, когда бросил цветок, – пробормотал Генри. До него дошло. – Эдвард просто забыл все, так? Но он же помнит, как играть, как прятаться, и свою мать, и…

– Воспоминания раннего детства – основа внутреннего мира, их невозможно стереть. Он помнит только людей и события, которые видел лет до шести, потому и считает, что ты его брат. Хоть спасибо, что меня мамой не называет.

– И как все это исправить?

Отец покачал головой и выбросил осколки.

– Это не исправить, Генри. Такой цветок даже тогда был редчайшим предметом. Если уж его применяли, то не для того, чтобы потом передумать.

Генри оглянулся на Эдварда, но тот испуганным не выглядел, только морщил лоб, будто пытался понять, о чем речь, и не мог.

– Мы вернем его королю, – пробормотал Генри. – Тот придумает, что делать.

У отца вырвался такой недоверчивый, презрительный смешок, что сразу стало ясно, какого он мнения о короле.

– Ты еще не понимаешь, что за человек король Лоренс, – мягко проговорил отец. – Он не злой, вовсе нет, просто трудности ставят его в тупик. Он способен на короткие припадки храбрости, вроде того, когда он вывел людей за стену, но если нужно долго и последовательно бороться с проблемой, толку от него мало.

– Просто ты злишься, что тебе не удалось отнять у него трон, – возразил Генри.

– Не глупи. Мы с тобой давненько друг друга знаем – злость хоть когда-то мешала мне здраво оценивать положение? Мы с Джоанной триста лет следили за всем, что происходит во дворце, а уж последние лет пятнадцать – особенно. Жаль, конечно, что пришлось избавиться от младшего принца, но король с самого начала был для нас идеальной мишенью. Мы всегда знали, что если нанести ему удар, он от него не оправится.

– Да при чем здесь это? – взвился Генри. – Эдвард его сын, король ему поможет.

Отец утомленно потер лицо.

– Никакого родительского таланта у Лоренса и в хорошие времена не было, как, впрочем, и у сбежавшей королевы. Иногда мне кажется, что таким юным созданиям вообще не стоит заводить детей. Эдварда так подкосила смерть брата, потому что большую часть времени они были предоставлены сами себе, а в следующие десять лет король относился к нему как к худшему врагу, – и это, позволь заметить, никакими моими злодейскими планами не объяснить. Какого ума надо быть, чтобы всерьез возненавидеть ребенка за то, что он на пять минут потерял из виду надоедливого младшего брата?

– Ближе к делу, – уронил Генри.

Он чувствовал: отец клонит к чему-то, что ему не понравится.

– Как думаешь, что наш драгоценный Лоренс сделает, когда ты приведешь к нему наследника престола, считающего, что самое веселое развлечение – это игра в кубики? Поверь, он бы предпочел, чтобы Эдвард пал в битве – героическая смерть лучше позора. Убить его у Лоренса не хватит духу, так что он запрет его и будет до конца жизни держать под замком.

– Как ты запер Сиварда. Ты ведь такой хороший отец, – не выдержал Генри.

– Будь Сивард безобидным дурачком, я бы никогда с ним так не поступил. Но он сам знал, что опасен. У него был твой дар, но не было ни крупицы твоей силы воли и бараньего упрямства. Если бы он жил среди людей, он вошел бы в силу еще до десятого дня рождения! – Отец с каждым словом говорил все громче. Видимо, Генри задел его за живое. – К Сиварду, кстати, все время приходили мы с Ингваром, а еще у него была отличная няня. А Эдварду на компанию рассчитывать не придется, так что я предлагаю тебе поступить милосердно.

– Как? – спросил Генри, хотя и сам уже все понял.

– Убить его так, чтобы ничего не успел понять, и сказать королю, что он погиб в битве с чудовищем, как герой.

Генри молчал, сжимая и разжимая кулаки. Хуже всего было то, что он знал: отец прав. Ему стало тошно, когда он представил, как Эдвард будет кричать и звать родителей, когда его запрут под присмотром какого-нибудь перепуганного слуги. Эдвард мечтал впечатлить отца, а теперь будет вызывать у него только страх, презрение и стыд, а матери и брата, которые, наверное, любили бы его даже таким, уже давно нет. Генри медленно отстегнул от пояса меч и протянул отцу.

– Я его отвлеку, – глухо сказал Генри.

У него все внутри болело от тоски, но он заставил себя сесть напротив Эдварда. Тому непонятный разговор уже давно наскучил – сидя на полу, он перекладывал с места на место драгоценные камни, чуть приоткрыв рот.

– Что… что ты делаешь? – спросил Генри.

Эдвард был, кажется, слишком занят, чтобы ответить, но тут Генри и сам заметил, что камни не просто валяются на полу. Они выложены в линию от темного к светлому, с аккуратными переходами в каждый следующий оттенок: фиолетовый, синий, прозрачно-голубой, и так вплоть до красного, который превращался в разбавлено-розовый и потом – в прозрачный.

– Не знаю, какой темнее, – этот зеленый или этот синий? – Эдвард показал ему два искристых камня. – Хочешь, скажу, как называется этот? Изумруд. Дедушка говорил, его зовут камнем надежды, а еще он лечит боль в суставах.

Генри вздрогнул, как от пощечины. Пятилетний Эдвард был тем же всезнайкой, что и обычно. Отец уже подошел к Эдварду сзади, удобнее перехватив меч, чтобы вогнать его в сердце, но Генри вскинул руку, и отец сразу остановился. На охоте этот жест означал: «Стой».

– Раскладывай дальше. – Генри взял у Эдварда из рук зеленый камень и положил в линию. – Этот темнее, чем синий.

А сам поднялся и оттащил отца в сторону.

– Нет, – твердо сказал Генри. – Он не сумасшедший. Просто… другой. Я за ним присмотрю.

– Как знаешь, – поморщился отец. – Я надеялся, что ты вырастешь и перестанешь подбирать по всему лесу выпавших из гнезда птенцов, но, видимо, люди не меняются.

Он собирался сказать что-то еще, но тут его взгляд упал на какой-то ящик, и он направился к нему. Генри мрачно сел напротив Эдварда и, подперев голову рукой, начал вместе с ним раскладывать камни по цвету. Он смертельно устал, и это занятие казалось ему ничуть не хуже, чем любое другое.

Прошло минут пять, и Генри заметил, что отец как-то подозрительно притих. Оказалось, он по-прежнему стоит рядом с тем же ящиком, держа в руках старый лист бумаги. Отец смотрел на этот лист каким-то странным, сияющим взглядом, будто там написано то, что он мечтал прочесть всю жизнь.

– Что там? – лениво спросил Генри.

Отец, словно очнувшись, сделал вид, что продолжает копаться в ящике, но Генри видел: на самом деле он просто накрывает лист вещами. Дурное предчувствие зазвенело у Генри в голове с такой силой, что, вскочив, он случайно наступил на линию камней, чем вызвал у Эдварда негодующий крик.

– Папа, что это?

– Ничего особенного, – взвинченным, насквозь фальшивым голосом сказал отец.

Обычно он сохранял полную невозмутимость, даже когда врал, и то, что он не контролировал свой голос, значило, что дело серьезно. Генри в два прыжка домчался до ящика и сунул в него руку.

Ударить его так, чтобы он этого не предвидел, было почти невозможно, – но отцу это вполне удалось. Кулак впечатался Генри в живот с такой силой, что он согнулся, задыхаясь и кашляя, а отец вытащил бумагу из ящика и сделал несколько шагов назад.

– Прости, Генри. Я… я этого не планировал, – сказал отец таким непонятным, отсутствующим голосом, что Генри стало по-настоящему страшно. – Я даже не понимаю, откуда Зверь мог такое взять. Но мне нужно… Мне нужно отлучиться и кое-что выяснить.

К счастью, лист был слишком древним и ломким, и отец не решился его свернуть. Он прижимал его лицевой стороной к себе, но верх листа под собственной тяжестью клонился назад, и Генри смог разобрать на нем одно слово, написанное крупным витиеватым почерком.

«Предел».

Генри задохнулся, словно его ударили в живот еще раз. Он вспомнил, что говорил ему Эдвард в тот вечер, когда они сидели на крепостной стене:

«И мне приснился другой сон. Как будто нарисованный Барс превратился в человека и сказал мне что-то непонятное: «Ключ у них. Не дайте им выйти за предел».

Генри знал, что Освальд и Джоанна забрали ключ от всех дверей, но никто так и не смог ему объяснить, что такое предел, и он забыл об этом разговоре. А теперь с острым, пронзительным ужасом Генри понял: вот оно. Тот самый момент, когда все, чего он добился, полетит в тартарары.

– Папа, стой! Эта штука принесет беду.

– Откуда ты знаешь?

Но Генри был не настолько тупым, чтобы передать отцу предупреждение Барса, – во-первых, с отца станется сделать что-нибудь просто Барсу назло, а во-вторых, может быть, отец не знает главного: чем бы ни был этот предел, выйти за него можно только с помощью ключа от всех дверей.

Так что вместо ответа Генри сделал то, за что месяц назад плюнул бы сам себе в лицо: он опустился на колени, потому что Эдвард учил его, что о самом важном просят именно так. Отец растерянно моргнул.

– Папа, я тебя не буду спрашивать, что это такое и что ты хочешь сделать. Какой-то очередной безумный план, как вернуть себе власть, величие или что там тебе еще надо. Но если я тебе нужен хоть немного больше, чем вся эта дрянь, положи лист мне на руку, и мы забудем об этом. – Генри стащил одну перчатку и протянул ему руку ладонью вверх. – Я никогда не спрошу тебя про маму, мы с тобой будем друзьями, будем снова ходить на охоту, но только… Пожалуйста.

Отец молча смотрел на него, и Генри понял этот взгляд. Простенькое счастье с сыном, охотой и рыбалкой не заменит отцу того, что он теперь рассчитывал получить.

– Люди не меняются, да? Я правда хотел измениться, я не врал. – Отец невесело, коротко рассмеялся. – Но это как… Знаешь, если уж человек любит выпивку, он может годами к ней не прикасаться, но никогда не сможет смотреть на бутылку спокойно. Я думал, мне будет всего этого достаточно – тебя, мелких подвигов, спокойной жизни. Но это… – Он сильнее прижал к себе лист. – Это такое могущество, какого я и представить не мог. Я себя не прощу, если не воспользуюсь шансом.

Генри поднялся и натянул перчатку.

– С этой вещью ты отсюда не уйдешь, – звенящим голосом сказал он, краем глаза пытаясь найти ближайший осколок меча.

Он должен хотя бы припугнуть отца, попытаться его остановить, но тот, как всегда, оказался быстрее.

– Не это ищешь? – спросил отец, приподнимая лямку узла, висевшего у него на плече. Узел тяжело звякнул. – Я собрал все обломки меча, пока ты искал Эдварда. Опасался, как бы ему не взбрело в голову меня убить.

– Ты отсюда не уйдешь. Я могу…

– Что ты можешь, Генри? – перебил отец. – Использовать дар? Не смеши меня. Ты сам его боишься, а еще я твой отец, ты не сможешь убить меня. Подраться? Врукопашную ты меня не победишь, и сам это знаешь.

– Ты кое-что забыл. Выход завален, а камни могу уничтожить только я.

– Ты тоже кое-что забыл, – криво улыбнулся отец и, вытащив медальон, который висел у него на шее, сжал его.

Медальон, с помощью которого он вызывал Джоанну. Генри все же бросился к нему, сам не зная, что собирается делать, – но было поздно. Он не успел пройти и трех шагов, а Джоанна уже стояла рядом с отцом. Из ее распущенных темных волос торчала расческа – видимо, Джоанна так спешила явиться на зов Освальда, что не стала выпутывать ее из своей гривы. Генри остановился. Он трезво оценивал свои шансы в драке с волшебницей, которая несколько дней назад с таким удовольствием воткнула нож ему в живот.

Джоанна задумчиво оглядела пещеру, играющего на полу Эдварда, труп девушки, мертвых птиц и перепуганного Генри.

– Вижу, ты без меня нескучно проводишь время, – холодно сказала она, повернувшись к отцу. – Я же сказала: не зови, пока не прекратишь изображать доброго папочку.

Освальд молча протянул ей лист. Она взяла – и брови у нее поползли вверх.

– Где ты это взял? Я думала, предел – выдумка. Мы же теперь можем…

Отец кивнул, и Джоанна протянула ему руку. Улыбка на ее губах медленно расползалась к ушам.

– Папа, не надо, – безнадежно пробормотал Генри.

По азартному блеску в глазах отца уже было ясно: он не остановится.

– Генри, прости. Какой бы ни была наша следующая встреча, что бы я ни сделал, просто помни: я люблю тебя, – серьезно проговорил отец.

– Этого мало! – заорал Генри. – Папа, этого мало!

Но отец уже стиснул ладонь Джоанны – и они исчезли. Генри пнул ближайшую кучу золота, и монеты брызнули во все стороны. Легче не стало, и он начал лупить следующую груду ценностей. Он знал, что ему нельзя злиться, что огонь может вернуться, – но тот злорадно молчал. Огонь любил, когда Генри разочаровывался в людях. Чем меньше привязанностей, тем лучше.

– Ты же мог вмешаться! – закричал Генри. Избиение вещей совсем не унимало боль в груди, и он начал бросать их в стены пещеры. Лучшей находкой оказалась корзина старинных тарелок – в звуке, с которым они бились о камни, было что-то умиротворяющее. – Раз этот предел такой опасный, остановил бы их, и дело с концом! Ну и где ты, когда нужен?

Барс, конечно, не ответил. Когда тарелки закончились, Генри без сил уперся руками в колени. Он поискал взглядом Эдварда и, обнаружив, что тот забился в угол, подошел и сел рядом. Эдвард был еще одной проблемой, с которой нужно было что-то сделать, – и ее Генри собирался решить во что бы то ни стало.

Эдвард испуганно отодвинулся, Генри завертел головой, думая, чем его успокоить, – и тут увидел, что из внутреннего кармана расстегнутой куртки Эдварда торчит голова тряпичного медведя. Он вытащил его и сунул Эдварду в руки.

– Узнаешь? – спросил Генри, и лицо у Эдварда тут же просветлело.

– Господин Теодор, – прошептал он таким нежным голосом, что Генри тяжело вздохнул.

– Мой отец прав, ничего хорошего тебя во дворце не ждет. Поэтому вот что мы сделаем, – с уверенностью, которой вообще не чувствовал, сказал Генри. – Доберемся до какой-нибудь деревни, и я отправлю твоему отцу сообщение, что мы победили чудовище и отправились… ну, скажем, в путешествие по королевству. Я, правда, не умею посылать сообщения, но, думаю, это не сложнее, чем убить лютую тварь. Мы спрячемся где-нибудь, и я попытаюсь уговорить кого-то из волшебных существ тебе помочь, а заодно выясню насчет предела. Во дворец, я слышал, существам хода нет. Я тебя не брошу, просто слушайся меня. Все ясно?

Эдвард наморщил лоб.

– Это какая-то игра?

– Да. Очень веселая игра. Ну, пошли. Видеть больше не могу эту пещеру.

Генри поднялся, но далеко уйти не успел, потому что Эдвард с радостным воплем поднял какой-то золотой ящик.

– Смотри, музыкальная шкатулка, тут ноты на крышке нарисованы! Надо только понять, как открывается. – Эдвард деловито покрутил шкатулку, нажимая то туда, то сюда. Генри хотел было вырвать эту ерунду у него из рук, но потом вспомнил, что торопиться им некуда, и стал терпеливо ждать. – А! Я понял-понял-понял! Ноты все перепутаны, а надо их в правильном порядке нажать, помнишь, мама нас учила?

Как ни странно, он оказался прав: крышка со щелчком открылась, внутри что-то начало крутиться, и раздалась слабая, будто вздрагивающая музыка. Эдвард блаженно зажмурился, но мелодия тут же прервалась, он заглянул в шкатулку и сердито сказал:

– Тут какая-то штука в шестеренки попала.

Он вышвырнул мешавший ему предмет, Генри инстинктивно поймал его на лету – и сел на землю. Это был прозрачно-красный стеклянный цветок.

Какое-то время Генри просто глядел на него под звуки бодрой мелодии, лившейся из шкатулки, а потом все же заставил себя развернуть полуистлевший кусок бумаги, которым была обернута ножка цветка. Это была записка – такая выцветшая, что Генри с трудом разобрал слова.

«Мама, я добыл цветок памяти! Теперь ты вспомнишь все, что болезнь заставила тебя забыть. Отправляю цветок, спрятав в твою шкатулку, чтобы по дороге такую ценность не разбили и не украли. Память почти оставила тебя, но я знаю точно: ты все равно вспомнишь, в каком порядке нажать ноты на шкатулке, которую сама сделала. Я не знаю, когда смогу вернуться домой, но я счастлив от мысли, что ты вспомнишь меня и будешь ждать. Твой Нильс».

Если записка пролежала нетронутой столько сотен лет, значит, посылка так и не была доставлена. Видимо, лютая тварь напала на место, откуда Нильс собирался отправить шкатулку, убив и его, и всех вокруг. Но музыка Зверя не интересовала, так что открыть шкатулку он не потрудился и просто бросил ее к другой добыче.

Значит, Барс все-таки слышал его, – недаром шкатулка с цветком оказалась прямо у Эдварда под ногами. Генри погладил красные лепестки. Единственная награда, которой он хотел, сама пришла к нему, и, несмотря на все, что произошло, в этот момент он понял, что такое счастье. Он собирался уже разбить цветок о свою грудь – и замер.

Эдвард возился у его ног и тряс замолчавшую шкатулку. А что, если… Генри не был уверен, что получится, но не мог больше выкинуть эту мысль из головы. Он сел напротив Эдварда и сжал его плечо, чтобы не вертелся.

Главное – не передумать.

– Если не выйдет, мы хотя бы попытались, так? – пробормотал Генри и разбил цветок о его грудь.

Несколько осколков упало вниз, остальные тут же впитались в ткань куртки, легко, будто превратились в воду. Генри закусил костяшки пальцев. У него было чувство, что он совершил самый глупый поступок в своей жизни. Никто ведь не говорил, что цветок памяти отменяет действие цветка забвения, никто вообще, скорее всего, не расходовал их на одного человека. Каким надо быть идиотом, чтобы лишиться всего, о чем мечтал, ради слабой надежды на то, что…

Эдвард посмотрел на шкатулку. Потом на Генри, по-прежнему сжимавшего его плечо.

– Руки свои от меня убери! – прошипел Эдвард и всем телом дернулся назад, выронив шкатулку. – Что здесь вообще происходит?

Генри издал короткий, отрывистый звук, сам не понимая, смех это или стон облегчения. В груди у него вспыхнуло яркое, великолепное ощущение триумфа. От убийства Зверя он такого не чувствовал. В том, чтобы уничтожить живое существо, способное говорить и мыслить, нет ничего приятного, это охота, вынужденная мера, а сейчас это было как будто убийство наоборот. На лице Эдварда медленно проступало потрясение – он, кажется, вспомнил, как провел последний час, и Генри засмеялся в голос, уронив руки между колен. Эдвард всегда легко краснел, и от злости, и от стыда, но сейчас он мгновенно и полностью залился таким багровым цветом, какого Генри вообще никогда не видел на человеческом лице.

– Позорище, – простонал Эдвард, обхватив свой стриженый череп, а потом резко выпрямился, будто что-то вспомнил. – Где твой отец? Я слышал, как ты на него кричал, но, боюсь, был слишком занят… чем-то тут. – И, подобрав господина Теодора, мрачно сунул его в карман.

Генри не хотелось об этом говорить, но если он чему и научился за последнее время, так это тому, что от секретов становится только хуже.

– Помнишь свой сон про Барса? – скрепя сердце начал он и рассказал обо всем, что произошло.

Эдвард молча выслушал, глядя на Генри непонятным, беспокойным взглядом. Генри ждал гнева, возмущения, ужаса – хоть чего-то из того, что можно ожидать, когда рассказываешь, как упустил своего отца-преступника вместе с предметом, который сулит пока непонятные, но определенно большие неприятности. Эдвард только прокашлялся и сказал такое, что Генри понял: кажется, все эти приключения не прошли даром для его способности соображать.

– Думаю, ты сделал, что мог, – проговорил Эдвард, обхватив разодранный локоть. Рукав у него уже давно потемнел от крови, но, видимо, последнее время Эдвард был настолько не в себе, что даже про боль забыл.

Сказать больше было нечего, и Генри пошел туда, где лежала Лотта. Все это время он старался обходить ее тело как можно дальше, но больше тянуть было нельзя. Эдвард говорил, что мертвых людей зарывают в землю в специальном месте, а значит, Лотту нужно отсюда забрать. Переступая через птичьи тельца, он подошел к Лотте и вгляделся в ее лицо.

– Я смогу. Она не настоящая, – тихо проговорил он, чтобы Эдвард не услышал и не посмеялся над тем, что он боится мертвой девушки, никак не способной сделать ему что-нибудь плохое. – Настоящая – это та, которую я помню. Мама сказала, память тоже волшебство.

Генри заставил себя поднять тело на руки и, стараясь на него не смотреть, пошел к выходу из пещеры.

– Он завален, если ты не заметил, – устало сказал Эдвард. – Мы тут замурованы. Такие камни не убрать.

– Нам и не придется.

Генри аккуратно опустил Лотту на землю и снял перчатку. Ощущение победы все еще наполняло его до краев, и он чувствовал: сейчас огонь его не захватит, даже если он решит уничтожить всю гору целиком. Генри приложил руку к камням, чувствуя, как вокруг расползается тепло. Пепел проглатывал валуны один за другим. Когда выход был свободен, Генри спокойно надел перчатку, поднял Лотту и зашагал вперед.

– А сокровища? – растерянно спросил Эдвард.

– Думаю, они принадлежат Зверю, – ответил Генри, не оглядываясь. – Чем больше заберем, тем больше он награбит в следующий раз, чтобы восполнить потерю. То, что было нужно, мы уже взяли.

Эдвард молча пошел за ним, и Генри так и не понял, – то ли он согласился, то ли просто боялся спорить с тем, кто только что уничтожил гору камней.

Путь наверх показался Генри совсем коротким – наверное, потому что темный ход больше не пугал его. Генри чувствовал себя так, будто вообще разучился бояться. А вот удивляться, кажется, нет, – когда он вышел наружу через проем с обезьянами, оказалось, что солнце уже начало клониться к вечеру, и Генри представить не мог, как они ухитрились провести в пещере так много времени.

Чтобы протащить Лотту через аметистовый разлом в скале, Генри закинул ее на плечо, а потом, у пропасти с невидимым мостом, опять взял на руки – тащить ее, как тушу, казалось ему неправильным.

На этот раз Генри перешел по мосту так, будто тот был широкой полосой надежного камня. Мудрецы придумали это испытание, чтобы научиться верить не только глазам, – и теперь Генри понимал, что они имели в виду. Эдвард за его спиной тоже шел спокойно, и, дойдя до твердой земли, Генри повернулся к нему.

– Кротовый ход у подножия гор. Я буду просто держать направление на запад, а ты говори, если увидишь, как сократить путь.

– Может, я ее понесу? – спросил Эдвард.

– Себя неси, – сказал Генри, кивнув на его руку, и начал спускаться.

Следующий час они провели как в лабиринте, выбирая среди ущелий и склонов подходящую дорогу. Как ни странно, в результате путь оказался довольно прямым, и Генри понял, отчего первой жертвой чудовища стала именно деревня Петера. Эдвард говорил, что лютые твари передвигаются как шахматная фигура шута – по диагонали, а эта диагональ была идеальной для нанесения удара.

– В той игре, в шахматах, есть фигуры сильнее и слабее, так? – спросил Генри, когда внизу наконец показалось темное скопление домов. – Но почему? Они же все просто деревяшки.

– Дело не в самой фигуре, дело в том, какие пути она может выбрать, – объяснил Эдвард. – Шуты могут преодолевать большие расстояния на доске. Прыгать, поглощая все на своем пути, как лютая тварь. Рыцари немного однообразные, ходят только углом, но зато при каждом ходе оказываются то на белом, то на черном поле. Мама мне говорила, что эту фигуру так назвали в честь белых рыцарей, которые путешествуют по королевству и никогда не знают, куда их заведет судьба. А король вообще тащится с одной клетки на другую и сам ничего не может – если его не защищают другие фигуры, от него мало толку.

– То есть даже когда король – не очень хороший король, это не страшно, если остальные вокруг него хорошо играют? – уточнил Генри.

Эдвард долго не отвечал, а потом сухим, напряженным голосом произнес:

– Я слышал, что твой отец говорил про моего.

– Извини.

– Он был прав. Я ненавижу Освальда за то, что он сделал с моей семьей, но он прав: мой отец прекрасный человек, пока он и неприятности не оказываются на одной шахматной клетке. И если у нас будут серьезные проблемы, боюсь, что… будет сложно.

Генри кивнул, не зная, что сказать. Эдвард как будто клещами вытягивал из себя слова – привычки к разговорам по душам у него, видимо, не было, как и у самого Генри.

– А ферзь? – спросил тот, когда стало ясно, что Эдвард больше ничего не скажет. – Почему он сильнее других фигур?

– Потому что непредсказуемый. Наносит удар с неожиданной стороны и держит под своим влиянием все, что вокруг него. – Эдвард помолчал. – Мы ведь не обязаны быть такими же, как наши отцы?

– Думаю, нет, – сказал Генри.

От этой мысли ему стало легче.

Глава 15

То, что скрывает земля

На кладбище рядом с деревней они нашли инструменты, которые бросила женщина, хоронившая жителей. Эдвард сказал, что надо вырыть яму в земле, и Генри собирался копать один, но Эдвард не стал его слушать и, морщась от боли, воткнул лопату во влажную землю. Копать ни один из них не умел, так что к тому времени, как они закончили, солнце уже почти коснулось дальних гор и заливало землю жарким рыжим сиянием.

Они опустили тело Лотты на дно и засыпали его землей. Потом выбрали из кучи дров около ближайшего дома самый ровный чурбан, положили его сверху, и Генри вырезал ножом: «Лотта. Повелительница птиц». И прибавил дату от Зимнего дня: 22. Закончив, он понял, что над их головами вьются несколько птиц, которые никогда не летают вместе: сойка, голубь, ворон и дикий гусь.

– Покойся с миром, – сказал Эдвард и рукой бросил на могилу горсть земли. – Мы будем тебя помнить.

– Мы будем тебя помнить, – через силу повторил Генри.

От запаха мокрой перекопанной земли он еле дышал. Этот запах был таким же, как в его сне, и он впервые подумал: что он мог закапывать, если не тело? А вдруг его мать погибла из-за него? В мире людей матери не бросают своих детей, и если от нее так долго не было вестей, значит, она давно мертва. И если отец каким-то образом с помощью Джоанны сделал так, что Генри об этом забыл, значит, произошло что-то по-настоящему ужасное.

– Надо отыскать кротовый ход, пока совсем не стемнело, – проговорил Эдвард, глядя на птиц, которые разлетались кто куда, сливаясь с темнеющим небом.

Генри обогнал его и зашагал вперед. Найти дорогу, по которой хоть раз прошел раньше, он мог даже в темноте.

– Расскажешь все так, как было, – сказал он, когда они подошли к знакомому ходу в скале. Ветер, дующий из разлома, на этот раз пах болотом и хвоей. – Во дворце не все такие беспомощные, как считает мой отец. Вы что-нибудь придумаете.

– А ты куда пойдешь? – без выражения спросил Эдвард.

Генри пожал плечами.

– Не знаю. Думаю, вернусь на север, туда, где мы прятались с отцом. Буду жить тихо, никто и не заметит, что я там. С едой проблем не будет – дичи полно. Насчет предела я ничего не знаю и помочь вам ничем не смогу.

– Ты победил лютую тварь. Можешь просить у короля любую награду, – нахмурился Эдвард, и на этом у Генри кончилось терпение.

– Да не нужна мне никакая награда! – крикнул он громче, чем собирался. – До тебя что, не доходит? Все эти ваши сокровища, и деньги, и дурацкие вещи, над которыми вы так трясетесь, – да я даже не знаю, что с ними делать! Я просто хотел… но когда во дворце узнают, что Освальд – мой отец, они все меня возненавидят. Опять. Герой с даром огня и отцом-злодеем – это уже чересчур. Все будут думать: почему же он сразу не сказал про Освальда? А как такое скажешь? Отец прав: ваш мир не для меня, он слишком сложный, а я устал. Я сделал все, что должен был, и с меня хватит. – Он остановился, задыхаясь. – Прощай, Эдвард. Удачи. Ты справишься. И проваливай уже, я ненавижу так долго разговаривать.

– Я одного не понимаю. Действительно. Объясни мне, будь так добр, – начал Эдвард, потирая больную руку. – Почему ты не использовал цветок для себя? Может, твоя мать жива. Может, ты бы ее нашел, если бы вспомнил. От меня тебе никакой выгоды, наоборот. Если бы я остался идиотом, разболтать твою тайну было бы некому.

Генри развел руками. Это было очевидно.

– Ты – будущее. Надо быть полным козлом, чтобы угробить будущее, спасая прошлое.

– Я никогда в жизни не пойму, что происходит у тебя в голове, – устало проговорил Эдвард и сделал приглашающий жест. – Пошли, не стой столбом. Лично я хочу в горячую ванну, есть и спать. Думаю, ты тоже. На тебе столько крови, что хватило бы на новое чудовище.

– Мой отец…

– Как ни странно, я не могу вспомнить, чтобы кто-то был ко мне добрее, чем сын Освальда. Надо быть полным козлом, чтобы не отплатить тебе тактичным молчанием о твоих родственных связях. И запомни: нам помогала только Лотта и ее птицы. Мы не были у твоего отца, не приводили его с собой, а меч нашли сами. Это даже не ложь, это дипломатия.

– Дипломатия?

– Королевская библиотека в твоем распоряжении. Я тебе не нянька, чтобы разжевывать простые слова. Ну, вперед. – Генри не двигался, и Эдвард раздраженно прибавил: – Да тебе что, письменное приглашение нужно?

Почему-то его тон окончательно убедил Генри в том, что Эдвард говорит серьезно. В голове у Генри промелькнули всевозможные неприятности, которые могут свалиться на них из-за того, что они никому не скажут про Освальда, а тот устроит какую-нибудь ужасную катастрофу, – но все разумные мысли о том, почему он не должен соглашаться, меркли по сравнению с ноющей, радостной болью в груди. Генри привык, что мир людей – суровое место, где нельзя ждать подачек, и он каждый раз терялся, когда ему предлагали такие щедрые дары.

– Во дворец, – громко сказал Эдвард и шагнул в разлом.

Генри пошел за ним.

* * *

Дворец сиял всеми огнями с такой силой, что Генри сощурился. Они поднялись по белой лестнице, и Эдвард неодобрительно покачал головой. Стражники у входа вели себя так же, как обычно: спали, прислонившись головами к дверям. Эдвард потыкал одного из них ногой, и тот вскочил, издав такой вопль, что разбудил второго.

– Ваше… Ваше высочество! – выпалил стражник, поправляя золотистую куртку. – Мы вас так ждали!

– Я вижу.

Они суетливо распахнули двери и бросились к какой-то штуке, напоминавшей небольшое ведро на железных подпорках. Из центра ведра свисала веревка, стражник начал с силой ее дергать – и раздался гулкий звон.

– Господин Уилфред велел громко предупредить, когда вы вернетесь, вот мы колокол сюда и притащили! – с жаром объяснил второй стражник.

Генри прислонился к стене. Тут было так тепло и чисто, что его немедленно разморило от усталости, но Эдвард взял его за шкирку и поставил прямо.

– Испачкаешь обои – Уилфред такое устроит, что чудовище покажется тебе щеночком.

По лестнице застучали шаги, и Уилфред слетел вниз со скоростью, какой не ожидаешь от человека его возраста и телосложения. При виде Эдварда он прижал руки к груди и затряс головой.

– Ваше высочество, почему вы так одеты? Это же крестьянская одежда! А с волосами что случилось? Умоляю, снимите сапоги! Генри, дитя мое, сколько же крови было в этом куроеде?

– Вы не поверите, – вздохнул Эдвард, послушно стягивая сапоги.

– Приличные люди в таком виде из похода не возвращаются, господа. Извините меня за дерзость, но я надеюсь, что у вас обоих были веские причины постричься. Хотя… – Он подошел ближе, придирчиво оглядывая их головы. – Признаюсь, работа выполнена невероятно умело. Кто вас так постриг?

– Обезьяны, – хором ответили они, и Уилфред жалостливо покачал головой.

– Вам срочно необходим сытный ужин. Но для начала, умоляю, вымойтесь. Его величество приказал не садиться за еду, пока вы не вернетесь. Он был несколько обеспокоен, когда утром мы нашли коней, но без сумок и без вас. Спасибо, что хотя бы оставили записку.

– Записку? – нахмурился Эдвард.

– Мелом на конюшне, – напомнил Генри, шагая вслед за Уилфредом, которому приходилось непросто: видимо, по уставу нужно все время быть лицом к принцу, что довольно трудно, когда поднимаешься по лестнице.

– Разрешите задать неловкий вопрос: где сумки? – спросил Уилфред с таким видом, будто их судьба волновала его больше, чем исход битвы с чудовищем.

– Нас ограбили, – бросил Эдвард. – Такое случается, если иногда выходить из дома.

Уилфред закатил глаза с таким видом, будто сейчас упадет замертво.

– Как там Снежок и Болдер? – спросил Генри, чтобы его отвлечь.

– Прекрасно, – вздохнул Уилфред, делая героические усилия, чтобы смириться с потерей дворцового имущества. – Я пришлю слуг, они согреют для вас воду. Добро пожаловать домой, господа.

– Здравствуйте, Уилфред, – проговорил Генри, надеясь задобрить его своей вежливостью, но тот только махнул рукой и пошел в другую сторону. – Добро пожаловать домой, – одними губами повторил Генри, чтобы еще раз почувствовать приятное покалывание от этих слов.

Эдвард ушел к себе, а Генри отправился в свою комнату. Какая-то придворная дама, которую он встретил в коридоре, при виде него взвизгнула и, подхватив юбки, помчалась дальше бегом. В комнате Генри заглянул в зеркало и понял ее чувства. Он действительно недооценил количество крови, вылившейся из чудовища при ударе мечом в сердце.

Карл, который вошел в комнату с двумя ведрами воды, тоже был впечатлен.

– Да что ж это такое, – возмутился он, грохнув ведра на пол. – Господин Уилфред мне по секрету сказал, что если вы так с имуществом обращаетесь, пусть в следующий раз кто-нибудь другой едет. А еще сказал, что у вас обоих стадия юношеского бунта, который часто приводит к экзотическим стрижкам. Я ему верю.

– Рад вас видеть, Карл, – поприветствовал его Генри, и на этот раз подействовало: Карл хмыкнул и польщенно улыбнулся.

– Одежду сожгу, – с мрачным удовольствием сообщил он, зайдя в комнату для мытья, и начал разводить огонь под большой жестяной лоханью.

Лежать в горячей воде оказалось настолько приятно, что Генри тут же заснул. Разбудил его Карл. Он принес очередной плод швейного таланта Уилфреда.

– Пока вас не было, господин Уилфред парадный наряд для вас соорудил. Давайте скорее, все уже в столовой собрались.

Немного подумав, Генри сообразил, что надо сказать.

– Передайте Уилфреду спасибо.

Карл вытаращил глаза.

– Подменили вас, что ли?

Генри пожал плечами, не зная, как объяснить. До этого он был во дворце как предмет для исполнения важных поручений: найти корону, отыскать предателя, пойти в поход, доказать, что ему можно верить, несмотря на его дар. У него не было настроения подчиняться глупым правилам, как надо благодарить и здороваться. Это было словно признать, что он заискивает ради того, чтобы остаться. Но Эдвард пригласил его, именно его, не избранного, не наследника Сиварда, не того, кто может быть чем-то полезен, – и Генри вдруг захотелось показать, что он способен уважать правила чужого дома.

– Благодарю, что принесли воду и одежду, – проговорил Генри.

– Нет, вот это слишком, мне уже страшновато.

Генри хмыкнул и начал одеваться. Парадный наряд оказался чем-то вроде черного мундира с золотыми пуговицами.

– Спасибо, что хоть не красный, – оценил Генри.

– А вот теперь узнаю, – фыркнул Карл.

Неподалеку от столовой они встретили Эдварда, и Генри решил, что у такого стечения обстоятельств есть простое объяснение: Эдвард боялся показаться отцу один после того, как тайком сбежал из дома. Фантазия Уилфреда на этой неделе работала не слишком хорошо, потому что новый наряд Эдварда был почти таким же, как у Генри, только золота побольше. Генри думал, что Эдварда это порядком взбесит, но тот был слишком напуган предстоящей встречей с отцом.

– Про логово тоже не скажем, – еле слышно уронил Эдвард, когда они подошли к столовой. – Нам в жизни не простят, что упустили столько добра.

Стражники в золотых куртках, стоявшие у входа, поклонились и распахнули двери. По их лицам Генри ясно понял, что все слуги во дворце будут знать о новой стрижке принца еще до утра.

При свете огромной люстры чересчур богатый зал казался почти уютным. А вот придворные, сидевшие за столом, не изменились: бледные лица, прямые спины, наряды всех цветов радуги, девушки, прижимающие к лицам веера. Генри попытался найти среди этих созданий с туго затянутыми волосами Розу и Агату, но так и не смог отличить их от остальных.

Король, впрочем, выглядел куда лучше, чем раньше, – видимо, действие яда, которым его травили десять лет, сходило на нет. Генри всмотрелся в его лицо, пытаясь убедиться, что отец прав и такому человеку нельзя доверять, – но король все равно ему нравился. Он поднялся им навстречу с доброй, радушной улыбкой, и Генри улыбнулся в ответ.

А потом за спиной у них раздался грохот, и в столовую, оттолкнув растерявшихся стражников, влетел Петер, чисто одетый, но с таким отчаянным лицом, что Генри впервые понял, какой же он еще маленький.

– Вы вернулись, – выпалил он так, будто не слишком на это рассчитывал. – Лотта, моя сестра, у нее кудрявые волосы, вы ее видели? Зверь сказал, что разбудит ее, если я…

– Подставишь нас, – закончил за него Генри, привыкший называть вещи своими именами. – Она умерла, Петер. Зверь убил ее, но до этого она успела нас спасти. Без нее мы бы не выжили.

Петер сел на пол, накрыв руками голову, и стражники собрались его увести, но Эдвард их остановил и сел на пол рядом с Петером.

– Слушай, это ужасно. Ничего уже не исправить. И никто даже близко не поймет, каково тебе, – сдавленно сказал Эдвард, положив здоровую руку Петеру на голову. – Но я даю тебе слово: ты не виноват. Ты соврал нам, чтобы спасти ее, и любой хороший брат на твоем месте поступил бы так же. Лотта хотела отомстить этой твари за вашу деревню, она погибла из-за своей храбрости, а не из-за тебя. Ты не виноват.

Он прижал голову Петера к себе, и тот закричал, хрипло, на одной ноте, уткнувшись лицом ему в грудь. Его трясло, как от холода, но он не плакал, и Генри тоже сел на пол и обнял Петера со спины – уперся лбом ему между лопаток, чтобы не обжечь лицом его голую кожу.

– Лотта вчера слышала, как ты играл на скрипке, – пробормотал Генри. – Здорово было.

– Останешься у нас, возвращаться там некуда, – глухо продолжил Эдвард. – Станешь знаменитым скрипачом, мы за тобой присмотрим. А она в Серебряной роще услышит, как ты играешь, и будет знать, что ты в порядке.

Петер крепче обхватил Эдварда и зарыдал так, что Генри сквозь куртку чувствовал, как ходят ходуном его ребра. Он думал, Эдвард скажет еще что-нибудь, но тот молча положил голову Петеру на плечо. Генри заметил, что Эдвард вздрагивает, и с каким-то суеверным ужасом понял, что он плачет. Не из-за Лотты, а из-за брата, с которым они не смогли вырасти вместе – тот умер уже столько лет назад, но, кажется, бывают потери без срока давности. Генри хотел всех успокоить, но вместо этого неумело обнял обоих и разревелся – из-за матери, про которую никогда больше ничего не узнает. Он не собирался выглядеть жалким и сам не знал, что на него нашло в этом тесном, задыхающемся клубке несчастных, но перестать уже не мог, и остальные – тоже. Они сидели на полу и рыдали, каждый о своей потере, положив друг на друга головы, как волчата. В зале стояла гробовая тишина.

– В сказках рыцари возвращаются из похода как-то более мужественно, – сипло проговорил Эдвард, когда все выбились из сил и даже плакать уже не могли.

Он встал с таким видом, будто все прошло точно по плану, поставил на ноги остальных и развернулся к стражникам, которые маялись неподалеку.

– Нам срочно нужно три носовых платка, – церемонно сказал Эдвард, ухитряясь сохранять невозмутимость даже с распухшим носом.

Стражники умчались, и Генри подумал, что теперь прическа Эдварда вряд ли будет самой впечатляющей частью их рассказа остальным слугам. Где-то хлопнула дверь, и стражники вернулись с тремя шикарными квадратами вышитой ткани. У Генри никогда не поднялась бы рука утирать нос такой красотой, но сейчас выбирать не приходилось, и он с чувством высморкался, надеясь, что сможет провести вечер, уткнувшись в этот платок, чтобы никто не видел его красное лицо.

А вот Эдвард прятаться не собирался. Он усадил Петера за стол, хотя вряд ли тому разрешалось есть вместе с придворными, подошел к королю и опустился на одно колено, как всегда делал, обращаясь к нему.

– Мы вернулись с победой, – сказал Эдвард, глядя в стену. – Это был не куроед, а лютая тварь. Целая деревня погибла, но будущие потери мы смогли предотвратить.

Не зная, что полагается делать ему, Генри тоже встал на колено, опустив голову. Из носа по-прежнему текло, и он надеялся, что вытирает его тихо и незаметно.

– Тварь-убийца с красными глазами? – растерянно уточнил король, вцепившись в подлокотники, и попытался сделать суровое лицо. – То есть ты не только сбежал, но и сражался с лютой тварью без моего разрешения и не вызвав подмогу? Генри к такому подготовлен, он избранный, он наследник Сиварда, но ты же… Ты мог погибнуть! Генри, простите. Надеюсь, он помогал вам победить, а не мешал.

– Вы такой зануда, – бросил Генри, поднимаясь на ноги, и убрал мокрый платок в карман. Все вытаращили глаза – кажется, с королем было не положено так разговаривать, но сейчас правда интересовала Генри больше, чем вежливость. – Знаете, я месяц назад первый раз в жизни вышел из леса, но даже мне ясно, что надо сказать.

По рядам придворных пронесся вздох, но король только фыркнул и устало откинулся на спинку кресла.

– Ну так просветите меня, друг мой. Представьте, что ваш сын чуть не погиб неизвестно где, нарушив четкий приказ сидеть дома. Что бы вы сказали?

– «Вы победили? Ура! Сядьте за стол, ешьте и рассказывайте».

Король вздохнул и жестом показал Эдварду, что тот может последовать этому совету. Эдвард сел справа от короля, Генри – рядом. Все мысли тут же вылетели у него из головы, а поле зрения сузилось до блюда с мясом, которое стояло посреди стола. Он уже протянул руку, чтобы схватить его, но Эдвард громко щелкнул пальцами, и за спиной у них тут же вырос слуга, который до этого жался к стене.

Генри терпеливо подождал, когда мясо окажется на тарелке, но взяться за него не успел – Эдвард наступил ему на ногу.

– Вилка, Генри. Нож. Салфетка. Не будь посмешищем, тут все только этого и ждут, – еле слышно проговорил он, и Генри нехотя взялся за столовые приборы.

– В Башне мастеров отбою нет от посетителей, – бодро сообщил король, глядя, как они жуют. – Пара сотен человек уже нашли свои дары, так что мы тут тоже времени не теряем. Правда, господа придворные в башню подниматься не жаждут и всячески стараются избегнуть этой чести.

– Еще бы, – проскрипел старик, который сидел справа от Генри и распиливал у себя на тарелке какой-то овощ. – Это же сразу делать что-нибудь придется! Нет уж, дары – это для крестьян.

Генри рассеянно кивнул. Он за сегодня, кажется, истратил всю свою способность к разговорам и хотел только одного: мяса. Ну и еще пирогов, лежавших на другом конце стола. И вкусных вареных кореньев, которые, увы, тоже пришлось есть ножом и вилкой. Король рассказал, что позволил Агате собирать болотные огни за крепостной стеной и зажигать во дворце новые и новые люстры. И что Петер отлично играет на скрипке, так что, пожалуй, надо сделать его придворным музыкантом. И что Олдус Прайд целыми днями записывает историю возвращения короны, за что, говорят, все-таки получил от своей жены пару ударов веником. Король говорил и говорил, так и не притронувшись к еде, – и только когда перед всеми поставили чашки с чаем, он облокотился на стол и, беспокойно глядя на Эдварда, сказал:

– Уточню на случай, если я неправильно это выразил: я рад, что ты вернулся. А теперь объясни мне наконец, что там произошло.

Эдвард медленно выдохнул и начал говорить. Генри его не перебивал: еще со времен чаепитий с Тисом и скриплерами он понял, что люди едят с чаем всякие сладкие штуки, и сейчас был занят тем, что вытаскивал из вазы печенье, но так, чтобы никто не заметил и не подумал, что он прожорливый, как саранча. Рассказ вполне обходился без его участия: Генри знал, что в искусстве обращения со словами не сравнится с Эдвардом никогда в жизни.

За следующие полчаса Генри понял, как реальные истории превращаются в сказки. В рассказе Эдварда не было ни слова об Освальде и даре огня, который не давал Генри касаться оружия, заставлял бояться воды и странно себя вести. Эта история была забавной и страшной, Эдвард уморительно описывал, как Генри неумело обращался со Снежком и пытался съесть священных рыб, стороживших Фарфоровую беседку, как они бродили по лабиринту и разозлили Сияющий лес, как спасли одну деревню от Секретницы, а другую – от Привратника на болотах. В истории с ограблением нападавших стало двенадцать вместо четверых, и все как на подбор – огромные, жуткие и вооруженные до зубов. В горах Эдвард свалился в ущелье не потому, что сбежал от Генри, а просто конь оступился. Склон, по которому они карабкались под проливным дождем, стал куда выше, чем Генри помнил, и Эдвард не полз по нему, как улитка, а мощно подтягивался, не обращая внимания на летящие сверху валуны. Про то, что Генри разбудил Лотту поцелуем, Эдвард тоже не упомянул, – она проснулась от песни дрозда-разбудильника. Генри к этому моменту все-таки высмотрел Розу в ряду девушек. Судя по взглядам, которые она на него бросала, Роза все еще была обижена, и Генри порадовался, что Эдвард и в этом исказил их историю: вряд ли новости о его поцелуях в путешествии подняли бы Розе настроение.

Но больше всего Генри оценил, как Эдвард владеет искусством вранья под названием дипломатия, когда дело дошло до битвы с чудовищем. Они искали Зверя в Разноцветных скалах, когда внезапно увидели сияющий меч, воткнутый в камень, – хотя Генри был уверен, что железо в камень никак не воткнешь. На валуне была надпись: «Лишь сильнейший может достать меня», а охраняли его каменные обезьяны с ножницами и не подпускали близко, если не пострижешься, чтобы достичь просветления. Меч они вытащили вдвоем, чем доказали, что люди сильнее всего вместе. Около камня их подстерег Зверь, и все закончилось бы плохо, если бы не помощь Лотты и ее птиц. Девушка погибла, но затем последовал великолепный бой, Эдвард упал, раненный в руку, Генри подхватил падающий меч и после «впечатляющего, яростного поединка» вонзил его в чудовище, а меч рассыпался сияющими искрами.

– И тут с нами заговорил оглушительный голос из ниоткуда, – серьезно продолжал Эдвард. – Голос Барса. Он сказал: «Надвигается опасность. Король Освальд завладел ценнейшим предметом, который с помощью ключа от всех дверей поможет ему выйти за предел. Вы должны это предотвратить». Кто-нибудь знает, какой предел он имел в виду?

Никто не ответил, в чем Генри и не сомневался, – если уж всезнайка Эдвард не знал, то на остальных и рассчитывать нечего. Хуже было другое: до Генри только сейчас дошло, что Освальду потребуется ключ от всех дверей, воспользоваться которым может только хранитель ключа. Джетт.

– Джетт ведь перед отъездом сказал кому-нибудь, как называется его деревня? Сказал, где его искать? – с надеждой спросил Генри.

Он смотрел прямо на Агату, которую тоже кое-как отличил от других, – но она покачала головой.

– Я, признаться, не догадался спросить, – сказал король, удивленный таким поворотом разговора. – И Джетт, и Сван уехали домой с попутными телегами. Я думал, что вы, Генри, знаете куда.

Генри прикрыл глаза. Плохая новость. Джетт в опасности, а он понятия не имеет, где его искать. Оставалось только надеяться, что Освальд не отыщет Джетта раньше их.

– А что насчет цветка памяти? – поинтересовался король. – Вы его нашли?

Генри покачал головой. Ему не хотелось вдаваться в подробности.

– Зверь соврал, чтобы нас заманить, – ответил Эдвард.

Над столом повисло молчание. Петер ни о чем не спрашивал, но хотя бы не плакал больше, остальные многозначительно переглядывались – кажется, им не терпелось обсудить все, что они услышали, – и король поднялся из-за стола.

– Мы обо всем подумаем завтра. А теперь пора отдохнуть, вы уже засыпаете. – Король помолчал и прибавил: – Я вам благодарен за победу, господа. Не знаю, что бы мы делали, если бы тварь оттуда выбралась, – посланники, наша единственная защита, теперь заняты Башней мастеров и восстановлением города.

Генри хотел было сказать, что, если Освальд действительно устроит что-нибудь серьезное, их с Эдвардом будет маловато для защиты, но передумал. Сегодня они победили, зачем портить мрачными предупреждениями хороший день?

Все начали расходиться, и Генри постарался ускользнуть незаметно, чтобы избежать расспросов. Камин в его комнате ярко горел, простыни на кровати были чистые и мягкие, и Генри рухнул на кровать, уверенный, что сразу заснет.

Но сон не шел, в голову лезли мысли об отце, и наконец, проворочавшись больше часа, он встал. Может, пойти на конюшню и проведать Снежка? Генри вспомнил уютное хрупанье сена и переступание копыт неразличимых в темноте лошадей. В этом было что-то успокаивающее, и он хотел уже вылезти в окно, но вспомнил, что собирался поступать как местные, и направился к двери.

Коридоры замка были темными и тихими – починить в них лампы Агата еще не успела, и Генри подумал: как хорошо, что во дворце не нужно видеть дорогу, чтобы выйти туда, куда нужно. Он пожелал оказаться рядом с каким-нибудь тихим запасным выходом, чтобы не тревожить стражников, которые наверняка давно заснули, – но по дороге остановился. Одна дверь была приоткрыта, и Генри узнал ее: она вела в Золотую гостиную.

Внутри мягко подрагивал свет от камина, и, заглянув в комнату, Генри увидел, что все здесь немного изменилось: исчезли рисунки на стенах, исчезло тряпичное чучело Освальда. Куда все делось, было ясно сразу: Эдвард сидел около камина и один за другим опускал в пламя листы бумаги, разрисованные детскими каракулями.

– Вот, решил прибраться, – пояснил Эдвард, не оборачиваясь. – Ты был прав: нельзя гробить будущее ради прошлого. Иногда кое-что лучше забыть.

– Господина Теодора тоже сожжешь? – спросил Генри, кивнув на медведя, лежащего на полу.

– Нет, это уж слишком. Его я собирался подарить, – Эдвард бросил Генри игрушку. – Помнишь, ты сказал, что у тебя было что-то похожее? Вдруг ты и без цветка вспомнишь еще что-нибудь.

Генри не слишком на это рассчитывал, но кивнул. Эдвард сидел, глядя в огонь, и Генри, решив, что не стоит ему мешать, отступил за дверь.

Коридоры привели его к небольшой двери. Из замочной скважины торчал ключ. Повернув его, Генри распахнул дверь и вышел в сад, рассеянно теребя полуоторванную лапу господина Теодора. Он думал, что от такого подарка ему станет еще грустнее, но глаза-пуговицы смотрели на него так добродушно и весело, что грусть не пришла. Генри положил игрушку во внутренний карман парадного мундира и, чувствуя, как она мягко прижимается к груди, пошел в сторону конюшни.

Длинное приземистое здание было уже совсем рядом, когда Генри что-то остановило, и он настороженно огляделся, но вокруг было тихо. Он стоял рядом с ветвистым кленом, листья на дереве уже почти раскрылись, и среди них не было видно ни птиц, ни зверей. Генри обошел дерево кругом и почувствовал что-то странное: как будто он уже был здесь раньше. Не четыре дня назад, нет, – гораздо раньше.

Генри хотел было пройти мимо, – мало ли что почудится от усталости, – но снова вспомнил мудрецов с их невидимыми мостами и веревками, мудрецов, которые верили, что доверять можно не только глазам. Глаза говорили ему, что он видит это дерево в первый раз, но было что-то другое, глубоко внутри, – и именно это необъяснимое чутье заставило его сесть и запустить руки в мокрую весеннюю землю между корней.

Он копал, отбрасывая влажные комья в стороны, новорожденные листья клена слабо шумели над головой, и даже этот звук казался знакомым. Генри хотел уже прекратить, чтобы не чувствовать себя так глупо, но тут рука наткнулась на что-то твердое, и сердце у него медленно поползло вниз. Он вдруг понял, что найдет, еще до того, как заставил себя отбросить несколько пригоршней земли и вытащил деревянный меч, покрытый серебристой краской.

Генри сел, тупо глядя на него. На рукоятке была старая подпалина, и Генри показалось, что в голове у него что-то пошло трещинами и рухнуло. Та темная область, которая подбрасывала ему слова и клочки воспоминаний, вспыхнула, будто в ней зажгли свет, и Генри вспомнил, откуда взялась подпалина и почему она так жутко, смертельно напугала его. Вспомнил, как господин Теодор едва не лишился лапы. Вспомнил, кто учил его складывать салфетку в виде зимней звезды и пел ему песни.

Все, что пел ему Эдвард под дождем, казалось таким знакомым, потому что они оба слышали это от одного и того же человека. Генри прижал к себе меч и уперся лбом в колени. Он понял, кого Эдвард напомнил ему, когда постригся. Самого себя, много лет назад.

Дрозд-разбудильник оказался прав: в день, когда Генри проснулся от его пения, ему сопутствовала удача, потому что Эдвард сбежал вслед за ним. Не волшебство уничтожило заклятье Джоанны, а путешествие, которое важнее места назначения. Эдвард все время невольно задевал воспоминания, которые Джоанна убрала под замок, и это подтачивало стену в его памяти, как вода подтачивает камень, – господин Теодор просто стал последней каплей. Мама ведь сказала: память – это тоже волшебство.

«Прятки, Роб? Место подходящее».

«Вернись. Возвращайся».

Генри медленно поднял взгляд на слова, которые вчера написал на стене конюшни от лица Эдварда. Они не изменились, изменился только смысл.

«Папа, я жив и скоро вернусь домой».

Генри сжал меч так, что чуть не переломил его пополам. Освальд врал ему в главном. Врал, что он – его отец. На секунду Генри показалось, что от ненависти он сейчас ослепнет, – но она схлынула так же быстро, как пришла.

Он упал спиной на траву и засмеялся, глядя, как белоснежная громада дворца просвечивает сквозь кленовые ветки. Генри смеялся, пока не заболело в груди, смеялся, пока окончательно не поверил, что потерянные сокровища иногда возвращаются, смеялся, пока внутри него не исчезло что-то уродливое, искореженное и темное. Какой же он болван, что не догадался раньше. Он же знал: королевство вечно стремится повторить старые сказки на новый лад.

«Жил-был король, и было у него два сына: старший умел исцелять прикосновением, а у младшего был дар огня».

Книга 4

Земля забытых

Пролог

Эту историю знает каждый: жил да был великий волшебник, который любил путешествовать в виде барса. Истинного его обличья никто никогда не видел, но предположений было множество: старик с пушистой бородой, великан, невиданное создание из мира волшебства или просто сущность без четкой формы. Книг о том, кто такой Барс и почему ему нравится притворяться огромным сияющим котом, было написано столько, что за всю жизнь не прочтешь, но лично я всегда считал, что изначального облика у него и вовсе нет. Когда-то наша земля породила вот такого странного говорящего зверя, а все эти невероятные легенды – просто выдумка.

Как выяснилось, я был не прав. Все были не правы, кроме малоизвестного мудреца по имени Фредерик Наивный, который в тысяча пятом году сочинил трактат «О великой тайне». Там он описал теорию настолько безумную, что после распространения его труда все отказались с ним разговаривать, и он умер в одиночестве, удалившись от мира в хижину, затерянную среди непроходимых лесов. Бедный Фредерик! Вот и говори людям после этого правду.

Насколько я знаю, единственная уцелевшая копия трактата «О великой тайне» хранится в королевской библиотеке (с возмущенной надписью «Какое вранье» на последнем листе, оставленной безымянным читателем сотни лет назад). Остальные экземпляры ушли на растопку печей в мрачную эпоху после потери Сердца, когда тепло и удобство люди начали ценить больше, чем философские сочинения.

Но давайте на время забудем о невероятной догадке Фредерика и вернемся к истории, знакомой каждому. В незапамятные времена Барс создал королевство, полное чудес, главным из которых было Сердце волшебства, наделявшее каждого жителя особым даром: играть на скрипке или с необыкновенной скоростью выращивать цветы, лечить прикосновением или чинить сломанное. И все было прекрасно, пока на трон не взошел злобный король Освальд, который мечтал стать бессмертным. Узнав, что Сердце может исполнять желания, он немедленно этим воспользовался, отчего Сердце ослабело и едва не погасло. Тут в истории появляется великий и могучий Сивард, который отправился в дальний путь и с помощью волшебника по имени Тис спрятал Сердце. Но и здесь Освальд все испортил: он послал вдогонку разрушителя, обладавшего даром уничтожать прикосновением все, до чего дотронется. Разрушитель и Сивард сошлись в битве, и оба погибли, Сердце осталось спрятанным неизвестно где, а королевство с тех пор влачило жалкое существование: люди рождались бездарными и ценили только деньги да старинные вещи, сделанные мастерами прошлого.

Триста лет люди пересказывали друг другу эту красивую и грустную легенду, в которой героев так легко отличить от злодеев. Вот только на самом деле не было никакого разрушителя, дар огня был у самого Сиварда. Тис струсил и не стал помогать ему, а затем дал Освальду волшебный меч, чтобы убить героя, которого дар огня под конец похода едва не превратил в чудовище. Освальд был отцом Сиварда и, поверьте, вовсе не желал ему смерти, а Барс, который мог все это остановить в любой момент, даже не шевельнул ради этого своей пушистой лапой.

Уверен: то, что случилось триста лет спустя, молва тоже превратит в поучительную басню, где безупречным героям противостоят жестокие злодеи. Но я знаю, что вы не из тех, кто принимает на веру любую выдумку. Вы – искатели правды, и именно ее я собираюсь рассказать.

* * *

Все началось, как это обычно и бывает, с матери. Я любил ее больше всех на свете, а когда мне было двенадцать, она заболела и умерла – такое случалось даже в королевстве даровитых мастеров. Ни один целитель, от рук которого зарастают порезы и ожоги, не возьмется лечить смертельную болезнь или рану: на это нужно столько сил, что целитель и сам вскоре умрет, – возможно, не сразу, но точно раньше отведенного ему срока. Мой отец был королем, и я на его месте угрозами заставил бы целителей спасти ее, – разве жизнь королевы не важнее их жизней? – но в стране мастеров каждый, увы, ценился одинаково, будь он монархом или сапожником. Вот тогда я и подумал о том, что нужно это изменить. Какой смысл править, если твои приказы не исполняют беспрекословно?

А хуже всего было то, что мой собственный дар, дар предвидения, говорил мне, что ничего не исправить. Я видел мамину смерть снова и снова, но все равно не терял надежду, ведь в сказках вечно повторяли: если что-то очень сильно нужно тебе, так сильно, что ничего за это не жаль, попроси Барса, и он совершит чудо. Он ведь создал целое королевство – что ему стоит изменить будущее! И я звал его, умолял днями и ночами, но он не явился, и моя мать умерла.

Глядя на ее холодное тело, я понял, что не желаю превращаться во что-то подобное, даже если это написано на роду каждому на земле. К счастью, мы живем в волшебном королевстве, где возможно даже невозможное. И когда много лет спустя я исполнил свою мечту, стал бессмертным тираном и вместе со всеми в королевстве лишился дара, никаких угрызений совести я не испытывал, уж поверьте. Даже то, что пришлось убить Сиварда, меня не уничтожило, – я с двенадцати лет приучил себя не любить никого слишком сильно.

«И прежде чем навеки закрыть глаза, великий Сивард сказал: „Однажды эта игра продолжится“». Мой сын ничего такого не говорил, эту присказку выдумал Тис, но я точно знал, что Барс однажды решит вернуть людям Сердце и наверняка выберет своим новым героем юношу с даром огня, который исправит ошибки Сиварда. Все сказки нашего королевства бесконечно перекликаются, отражают друг друга, как лабиринт из зеркал, – то ли у Барса какая-то безумная мания повторения, то ли просто плохое воображение. И мне пришла в голову отличная идея: украсть такого ребенка, научить его управлять даром и во всем мне подчиняться. Изящный и простой план, но вы уже сами знаете, чем это закончилось.

Я ждал, что следующий разрушитель родится едва ли не через день после смерти Сиварда, – не оставит же Барс свое драгоценное королевство без волшебства надолго! Но я ошибся: либо Барсу давно наплевать, что тут творится, либо он все проспал, а может, решил помучить людей, но мне пришлось ждать почти три сотни лет. За это время я в совершенстве освоил множество умений – от вранья и манипуляции людьми до шитья курток и охоты на оленей.

Чтобы не упустить момент, когда у ребенка, которого добрый Барс при рождении осчастливит такой прекрасной способностью, впервые проявится дар, мы с Джоанной, моей бессмертной подругой-волшебницей, заручились поддержкой грибня. Вы их помните из сказок: несуразные молчаливые существа, похожие на криво сшитых игрушечных медведей. Они чувствуют волшебство, и я знал: первое проявление дара огня будет вспышкой, которую они точно заметят.

Думаю, грибни получили свое название из-за шляп, которые они никогда не снимают, – у каждого в их племени она своего цвета и фасона. Тот грибень, который взялся нам помочь, был в облезлой соломенной шляпе с красной лентой, и Джоанна прозвала его Соломкой. Она пообещала его народу кое-что такое, от чего грибни не в силах отказаться. И вот однажды, когда я уже почти забыл про наш уговор трехсотлетней давности, Соломка забрался к нам в окно и потянул за собой.

Было ветреное майское утро, полное запахов и звуков, и я сразу же узнал место, куда мы переместились. В этом саду я играл все детство.

– У старого кота, видимо, с головой совсем плохо, – прошептала Джоанна. Она Барса тоже не жалует. – Еще один младший принц с даром огня? И как, интересно, мы его незаметно украдем?

Мы стояли за пышными кустами сирени, а Соломка указывал лапой в сторону пестро одетого мальчика, который лихорадочно закапывал что-то под деревом, – видимо, прятал предмет, который чуть не спалил своим новообретенным даром.

Сотни лет мы следили за династией Олденов, и эта семья была хуже всех: слабый король, взбалмошная королева и двое бестолковых детей. Перед нами был младший, надоедливый болтливый слюнтяй, который вечно таскался за старшим как привязанный, часто плакал, но еще чаще смеялся. Сивард с рождения был мрачным и серьезным, как будто на нем сразу лежала печать будущего дара. Предположить, что вот из этого толстощекого хохотуна вырастет разрушитель, было все равно что надеяться, что из кузнечика рано или поздно получится леопард. Моя идея внезапно показалась мне ужасно неудачной, но отступать было поздно.

– Роберт, я кому сказал: отдай меч! – раздался из-за деревьев крик второго ребенка. – Найду и голову оторву!

Мальчик, вытирая рукавом слезы, бросился к ручью около конюшни, отмыл испачканные землей руки и замер, глядя на них так, будто они чужие. Голос старшего приближался, но к тому времени, как тот выбежал на поляну, младший спрятался в зарослях ирисов. Если бы он просто дождался брата и рассказал ему правду, мой план провалился бы, но людей, даже маленьких, вечно подводит решение скрывать свои тайны.

В тот день мы с Джоанной дождались подходящего момента и выполнили то, что задумали. Мальчик все-таки вылез из укрытия, его нашли слуги, и он поехал с семьей на пикник в горные охотничьи угодья. Джоанна усыпила сонным порошком даму, приставленную смотреть за принцами, и сбросила ее тело в ущелье, оставив на камнях следы своей крови, чтобы все поверили, будто ребенок погиб. Старший, к счастью, был все еще обижен из-за своего драгоценного меча и бросил младшего в одиночестве, и тогда я поймал его, аккуратно, как дикого зверька, взял Джоанну за руку, и мы исчезли.

Она перенесла нас в хижину, которую я построил на севере, около деревушки Хейверхилл, и тут же вернулась назад, – мы решили, что, раз уж она может принять чье угодно обличье, пусть изобразит блондиночку, которая теперь покоится на дне ущелья. Джоанна обещала вернуться ночью, когда все уснут, – она могла сделать так, чтобы мальчик забыл, кто он и откуда, но для этого заклятия ей требовалось время. Мне надо было продержаться до ее возвращения наедине с шестилетним ребенком, и я собирался слегка ударить его по голове, если он будет слишком долго и утомительно ныть, но не пришлось.

Мы сидели в разных концах комнаты, я и он. За окнами пели птицы, доски пола нагрелись от солнца. Я надел на мальчика детские перчатки Сиварда, чтобы он ничего не сжег, связал ему руки за спиной и примотал веревкой к шкафу, а сам сел на пол и молча наблюдал, как он пыхтит в попытках сдвинуть шкаф с места. Конечно, он плакал, звал брата, мать, отца. Но недолго: понял, что они не услышат. Тогда он начал уговаривать меня отпустить его, пока не сообразил, что мне его не жаль.

– Тебе нужны деньги? – просипел он наконец. – Мой отец тебе заплатит, если вернешь меня.

Для ребенка, незнакомого с понятием выкупа, мыслил он здраво. А потом это сопливое существо удивило меня еще раз.

– Перчатки. Я такой, как разрушитель из сказки про Сердце волшебства, да? – выдавил он. – А ты король Освальд.

Не знаю уж, с чего он это взял, – наверное, в его крошечном мире я был единственным возможным злодеем.

– Я убью тебя, – прибавил он, плечом вытирая мокрое лицо. – Развяжи, и давай сразимся по-честному.

Глупость, конечно, но размах замысла мне понравился. А он продолжал говорить – торговался, упрашивал, пытался обмануть меня, подманить ближе, явно в надежде ударить или укусить. Все это было наивно, но, как говорится, «узнаешь волка по зубам волчонка». Отчаяние доводит слабых до истерики, но сильных оно делает умнее и спокойнее. И я понял, что он – из вторых.

Потом он замолчал, глядя в одну точку, – наверное, мысленно просил Барса спасти его, и мне было приятно от мысли, что Барс разочарует его так же, как когда-то меня. Когда помощь не пришла, он не заплакал, только начал просить воды, повторяя, что ему жарко. Я видел по глазам: он все еще надеется меня перехитрить, и так к нему и не подошел.

Но за эти полдня, пока в семье короля все обвиняли друг друга в гибели ребенка, пока моя подруга плела вокруг них свою паучью сеть лжи, а перепуганный до смерти старший принц рыдал в своей комнате, что-то во мне неприятно изменилось. Солнце двигалось к закату, жители деревушки Хейверхилл, которые нас еще не знали, сажали петрушку на своих скудных полях, а я наблюдал за мальчиком и думал: когда он забудет, что ненавидит меня, мы поладим. Он похож на меня куда больше, чем на свою унылую семейку.

Джоанна вернулась глубокой ночью. Она была все еще в обличье придворной дамы, и я думал, мальчик бросится к ней, но фальшивая внешность его не обманула. Он просто затаился, выжидая момент, чтобы сбежать.

– Он не станет идиотом, если ты сотрешь ему память? – негромко спросил я.

– Не сотру, просто запру, – покачала головой Джоанна. – Я могу менять свойства вещей, а не сущность. Но если от заклинания он совсем отупеет, просто сверни ему шею, и будем ждать, пока родится другой.

Следующие полчаса прошли неприятно. Джоанна шептала что-то, железной хваткой держа ребенка за голову, тот кричал и вырывался, потом обмяк и лег на пол, тупо глядя перед собой. Джоанна встала и брезгливо вытерла руки о подол. Детей она терпеть не может, даже их запах вызывает у нее тошноту.

– Вот пара советов, – тихо сказала она, подойдя ко мне. – Держи его подальше от людей. Сделай вид, что вы жили тут всегда. Не употребляй при нем слова, которые могут вызвать воспоминания, вроде «дворец», «король» или «игрушка». Пусть его жизнь как можно сильнее отличается от прежней. И придумай ему какое-нибудь новое имя, чтобы старое не всколыхнуло память.

Джоанна исчезла, а я наконец подошел к мальчику. Он лежал и щурился, будто пытался что-то вспомнить. Слезы сползали ему в уши, и я сел рядом.

– Привет, Генри, – сказал я. – Я твой отец. Все хорошо.

Он долго смотрел на меня – заклятие Джоанны было сильно, но он даже сейчас боролся, – а потом кивнул и обнял меня. А я должен был оттолкнуть его, но вместо этого обнял в ответ.

Первые недели он всхлипывал и ворочался во сне, а потом забыл окончательно. Его блеклый взгляд скоро прояснился, но никогда не стал таким же живым, как в тот долгий день, когда он грозился вызвать меня на бой и отхватить мне голову мечом, – какая-то часть его личности была потеряна, но тот, кто не знал его раньше, этого и не заметил бы.

Я должен был притворяться его отцом, притворяться, что учу его чему-то полезному, но случилось кое-что непредвиденное. Мне захотелось, чтобы этот ребенок полюбил меня, и вместо подделки я сделал все по-настоящему.

Роберт Олден умер в тот день, и родился мой сын Генри. Как я уже говорил, любовь все усложняет – за три века я об этом подзабыл, и она застала меня врасплох. Как ни глупо это звучит, десять лет я был совершенно счастлив, пока на охоте мы с Генри однажды не увидели следы Барса. Все, что произошло дальше, вы знаете не хуже меня, и вот теперь, месяц спустя после того снежного дня, я стою на пороге новой жизни.

Я понял это, когда услышал за спиной мягкие шаги звериных лап.

– Ты хотел поговорить? – произнес низкий голос, от которого меня пробрала дрожь.

Я медленно развернулся. Тот, кто за триста лет ни разу не удостоил меня появлением, смотрел так, будто знает мою жадную и запутанную душу лучше всех, но все равно не злится. Уж конечно, ему было известно, что я держу в руках, и я опасался, что он попытается убить меня или уничтожить предмет, который сулил ему такие неприятности. Но он просто ждал продолжения, и это убедило меня в том, что я прав: он не меньше меня заинтересован в том, что я предложу.

– Буду краток, – беззаботно начал я. – Предел существует, верно?

Я ждал если уж не смерти на месте, то хоть какого-то возмущения тем, что величайшая тайна королевства выплыла наружу, но Барс спокойно сел, обернув лапы хвостом. Я заговорил громче.

– Конечно, я попытаюсь сделать то, что тут сказано, а ты – помешать мне. – Я приподнял хрупкий от времени лист: несколько столбцов записей мелким витиеватым почерком. – Впрочем, я кое-что понял. Если бы ты сам мог туда добраться, ты бы давно это сделал. Но, кажется, в твоем королевстве лишь одно тебе не по силам: выйти за Предел. Само королевство защищает то, что там хранится. Готов поспорить, ты пытался попасть туда – кто от такого откажется? Может, даже помощью людей пользовался, но ничего у всех твоих избранных и героев не вышло. А вот у Генри всегда все получается.

Барс следил за мной взглядом, лениво похлопывая по земле кончиком хвоста, и я внезапно понял: ему нравится этот разговор.

– Ты уже не так силен, как раньше, да? – насмешливо спросил я. – Не знаю уж почему, но ты ничего не можешь со мной сделать. Не можешь убить меня. У тебя были сотни лет, чтобы попытаться.

Барс не ответил, и я засмеялся.

– Я давно понял: не такой уж ты добряк. Ты вручил Генри дар, который сводит его с ума. Не помог ему, когда я его украл, а за этот месяц так и не сказал ему, кто он на самом деле. Тебе ведь просто нравится смотреть, кто выплывет, а кто утонет. Мне ли не знать, как скучно бывает, когда живешь так долго! Для тебя все это просто игра. Как шахматы. – Он ничего не сказал, но я и так знал, что прав, и шагнул ближе. Пора было сделать свой ход. – Вот поэтому я тебе и предлагаю кое-что интересное: давай сыграем партию. По легенде ты белый король, я – черный, но на самом деле разница между нами не так уж велика, правда? Нам обоим нужно то, что скрывает Предел, и Генри наверняка сможет нам помочь. – Я приподнял записку, которую держал в руках. – Пусть и дальше думает, что он белый ферзь, который защищает тебя и борется со мной. Тот из нас, кто выйдет за Предел первым, выигрывает партию и забирает то, что там хранится. Мы просто подтолкнем Генри в нужном направлении, а дальше он все сделает сам. Ну как, по рукам?

Барс неспешно кивнул. Он по-прежнему смотрел на меня этим невыносимым взглядом, полным любви, и я зло подумал: старый лицемер, он даже сейчас не может оставить свои штучки, даже сейчас продолжает прикидываться добрым. Он встал, по-кошачьи потянулся и уже собирался уйти, но я остановил его.

– Тут сказано, что самый главный секрет королевства – это то, кто ты такой на самом деле, без этого звериного маскарада. Предел хранит ответ и на этот вопрос тоже. Когда мы встретимся в конце партии, ты примешь свою настоящую форму, верно?

Я думал, мое любопытство его разозлит, но он дернул ушами и улыбнулся. На звериной морде улыбка смотрелась очень странно.

– Боюсь, мой истинный облик неприятно тебя поразит. Я бы на твоем месте не торопился его увидеть.

Пасть его не двигалась – голос, совершенно человеческий, исходил из глубины его мохнатого тела.

– Я не из пугливых, будь ты хоть монстр с пятью головами. – Мне не хотелось, чтобы он уходил, и я задал еще один вопрос: – Что в Генри такого особенного? Он смог найти Сердце, корону, убить лютую тварь, а теперь, может быть, и Предел найдет. Даром огня он не пользуется, а про то, что он принц, даже не знает. Как он вечно ухитряется выигрывать?

– Странно, что ты еще не понял, – махнул хвостом Барс. – Это совершенно очевидно.

И с этими словами он, конечно, исчез: старик не меньше меня любил эффектно являться и уходить.

Я обернулся. Хью был едва ли не в обмороке, даже Джоанна притихла. Они оба все утро уверяли меня, что Барс на мой зов не явится, а если и придет – немедленно поразит нас всех молнией.

– Думаю, можно приступать. У нас ровно половина шансов на успех в игре против Барса – неплохо, да? – весело сказал я. – Не трясись, Хьюго. Когда все закончится, получишь такие богатства и славу, что все от зависти загнутся. Ты же этого достоин.

Он выдавил улыбку – как же легко порадовать дурачка.

– Пообещай мне кое-что, – сказала Джоанна, тяжелым взглядом уставившись на меня. – Когда Генри больше не будет нужен, когда ты получишь то, что хочешь, избавься уже от него наконец. Барс тебе не помешает – сам видишь, вечно он его выручать не собирается.

Ее слова внезапно привели в чувство бледного Хью – он выпустил ножку стола, за которой пытался спрятаться последние полчаса, и встал.

– Я могу его убить, – встрял он, и я впервые понял, насколько сильно он ненавидит своего бывшего соратника по походу за Сердцем. – Дадите мне тот волшебный меч? Я могу. Я найду способ.

Будь у Хью хоть капля наблюдательности, он давно бы уже понял, что я никому не позволю тронуть своего сына: убить его могу только я, единственный достойный противник. Кстати, одно из прекрасных свойств Генри в том, что он учится у каждого, кого встречает, а вот Хью из тех, кого жизнь вообще ничему не учит.

– Ведь если он белый ферзь, тогда я, наверное, черный, – пролепетал Хью, увидев мое лицо.

Я с трудом подавил желание закатить глаза и похлопал его по плечу.

– Думаю, так и есть, Хьюго. Но с Генри я разберусь сам. Ты права, Джо. Хватит держаться за прошлое.

Но о главном я промолчал. После истории с чудовищем я уже не верю, что заклятие забвения, когда-то созданное Джоанной, долго продержится. Упрямства у Генри на десятерых, и что-то внутри его помнит правду: я же видел, как он смотрит на Эдварда. Смешно было видеть их вместе – такие похожие, одинаково пожимают плечами, одинаково смотрят исподлобья, та же привычка тереть рот рукой в задумчивости. Генри умен, скоро догадается – и возненавидит меня. Так, как раньше, больше не будет, и лучше уж я буду первым, кто уничтожит связь между нами.

– Начнем, пожалуй, – сказал я и повернулся к Джоанне. – Шаг первый: превращение.

Она прикоснулась к моей щеке, и я почувствовал, как мое тело меняется. Джо неоднократно меняла мой облик, помогая нам добиться своего, но никогда еще перемена не ощущалась так странно, как сейчас.

Увидев мое новое обличье, Хью невнятно вскрикнул.

* * *

Меня зовут Освальд Олден, и я злой король из прошлого, чьим именем пугают детей. Впрочем, скоро это закончится, и настанет время новых легенд, – ведь на этот раз мне будет сопутствовать удача. Откуда я знаю? Мне сказал об этом дар предвидения, который вернулся ко мне, когда Генри нашел Сердце волшебства.

Но все же перед вами не моя история. Она снова о том, кого я всегда буду считать своим сыном, – принце и разрушителе, способном на невозможное. О странном мальчике, который вечно выигрывает.

Это – история о том, как он проиграл.

Глава 1

Роберт Олден

Чтобы понять, чем воины и охотники отличаются от прочих людей, попробуйте бросить в них чем-нибудь, когда они спят. Многие из нас, если сон будет грубо прерван, всего лишь заворочаются и оглянутся в поисках своих невежливых родичей. Далее могут последовать слова вроде: «Милая, я уже встаю» или «Сынок, нехорошо будить людей ударом подушкой». Но люди, которые привыкли, что опасность рядом с ними каждую минуту каждого дня, скорее всего, проснутся мгновенно и полностью, схватят ближайший тяжелый предмет, а уж потом будут разбираться, кто и зачем их ударил.

В то утро Генри понял, что перестал быть охотником. Сквозь сон он чувствовал, как что-то похожее на камешки бьет его то по руке, то по боку, один раз угодив даже в лоб, но заставить себя проснуться не мог. Если бы напасть хотели всерьез, ему уже пришел бы конец, он понимал это даже во сне, но все равно только жмурился и отворачивался. Ему снился мучительно прекрасный сон, что-то невесомое и ускользающее, почти бессмысленное, о чем и не вспомнишь, проснувшись, но дело было и не в событиях, а в чувстве покоя и счастья: словно ты попал домой и никогда больше не придется оттуда уходить. Генри свернулся, как еж, пытаясь удержать это восхитительное чувство, но тут что-то ударило его по носу с такой силой, что пришлось-таки открыть глаза.

Он потянулся, щурясь от солнца. Земля, на которой он лежал, была такой влажной и холодной, что непонятно было, как он вообще ухитрился на ней заснуть. Генри бессмысленно посмотрел на серебристую деревяшку, которую прижимал к животу, будто охранял от кого-то даже ночью, – и резко сел. Он все вспомнил.

Этот игрушечный меч он стащил у Эдварда много лет назад, – просто завидовал, что дед подарил ему такую шикарную штуку, и хотел немного поиграть тайком. Было майское утро, он бегал по саду и храбро рубился с одуванчиками, а потом Эдвард сердито позвал его – вот только имя у Генри тогда было другим.

– Роберт Олден, – одними губами проговорил Генри, глядя на яркое утреннее небо.

Пропажу меча обнаружили, и Роберт испугался. В обычный день Эдвард просто нашел бы его, отнял меч и обиженно замолчал на полдня, этим бы все и кончилось. Но тут произошло такое, что Роберт задохнулся от страха, который был куда хуже, чем страх наказания за взятую без спроса вещь. Ладони вдруг стали немыслимо горячими, а по рукоятке меча расползлась черная подпалина. Он выронил меч и начал хватать пучки травы. Они сгорали с каждой секундой все более неохотно, но Роберт все уже понял, – так легко, словно в этом не было ничего удивительного. Он – разрушитель, как в сказках, и теперь его перестанут любить.

В следующие десять лет он пережил столько опасностей, что на три жизни бы хватило, но никогда не чувствовал такого смертельного, сокрушительного ужаса, как в те несколько минут. Если бы можно было остаться без ног, а в обмен лишиться дара, он согласился бы не задумываясь. Безногих тоже, наверное, любят, но чудовищу, способному убить прикосновением, в их семье не место. Мама говорит, что ее дети – самые добрые и славные в королевстве, отец – что их обоих ждет великое будущее, а Эдвард мечтает стать героем, как великий Сивард, и расправляться со злодеями одной левой.

Когда человек в черном украл его, Роберт заплакал не от страха – от облегчения. Эдвард с родителями его, конечно, спасут – и будут так рады, что, может быть, не разлюбят, когда узнают, во что он превратился.

Если бы это была сказка, все бы так и произошло, но даже в королевстве, полном волшебства, не всегда можно рассчитывать на счастливый конец. Генри крепче прижал к себе меч, но тут от размышлений его оторвал очередной кусок гальки, треснувший его по руке.

Генри огляделся. Рядом никого не было, и он пошел туда, откуда прилетел камешек. Кости ломило так, будто за ночь десять лет тренировок выносливости исчезли без следа и он превратился в избалованного ребенка, не привыкшего спать на голой земле.

Крепостная стена, отделявшая дворцовый сад от городской площади, была довольно далеко, но все же новые камни летели именно оттуда, и Генри удивленно замедлил шаг, сообразив, кто именно их швыряет. Вся верхняя часть стены была занята скриплерами, от которых Генри уж точно не ждал такой меткости и силы удара.

Видимо, спуститься в сад они не могли, – Генри когда-то слышал, что дворец защищен от проникновения волшебных существ, – и он поднялся на ближайшую башенку в крепостной стене. Несколько скриплеров тут же перебрались ближе к нему, остальные привстали на корнях, выглядывая из-за товарищей. Генри никогда еще не видел скриплеров такими взбудораженными – они ерзали на месте и шевелили ветками, на которых то и дело с тихим звуком лопались почки.

Здесь, на башне, солнце казалось еще ярче, оно заливало всю округу ослепительной золотой волной, и Генри на минуту забыл о скриплерах, глядя со стены вниз, на площадь и нагромождение крыш за ней, на прозрачно-синее озеро и дальние горы. Десять лет назад этот вид был мрачнее некуда – грязные дома, мертвое озеро, – но сейчас все будто проснулось, пару десятков зданий уже покрасили в разные цвета, откуда-то плыл запах сдобы, – кажется, город обрел даровитого пекаря.

– Твой город, – сказал Пал, король скриплеров, и его подданные издали нестройный восхищенный писк.

На этот раз корона Пала была сделана из тонких ивовых прутиков с бледными листьями. Генри растерянно улыбнулся, и Пал вплотную подошел к нему, оставляя на парапете башни комья земли со своих корней. А потом сделал Генри знак наклониться, снял свой ивовый венок и нахлобучил на него.

– Добро пожаловать домой, принц Роберт, – сказал он.

– Вы с самого начала знали, – пробормотал Генри, но Пал качнул головой.

– Нет, Генри. Ты не против, если я продолжу называть тебя, как раньше? Сильное имя, тебе идет. Так вот: чтобы тебя нашли, сначала нужно самому себя найти. Ты сделал это, и мы услышали. Волшебные существа получают новости не так, как вы, люди. Королевство пронизано золотыми нитями человеческих привязанностей, и мы чувствуем, если они сильно вздрагивают. Тебя с семьей связывают нити настолько крепкие, что, когда ты десять лет спустя ухватился за них снова, целое королевство услышало. Существа всех мастей передают тебе поздравления – нас прислали, потому что мы общаемся с людьми больше других.

Со всех сторон в Генри полетело что-то древесное – цветы, листья и обломки веток. Все это скриплеры отрывали от своих голов, из чего Генри сделал вывод, что это самая торжественная церемония поздравления.

– И как я сам не догадался! – бодро продолжил Пал, когда Генри раскланялся во все стороны, прижав руку к груди. Он помнил, что благодарить надо именно так, – теперь забытые знания приходили к нему легко, будто никуда и не уходили. – Воистину мудрость и воображение Барса безграничны!

Генри ожидал услышать что-нибудь вроде «нам так жаль, что тебя украли», но одобрительный тон Пала жалости явно не подразумевал.

– Барс все знал и ничего не сделал? – не поверил Генри. – Да что ж он за волшебник такой!

Скриплеры прыснули, перешептываясь. До этой минуты Генри был уверен, что выражения «деревянное хихиканье» не существует, но сейчас именно такие звуки он и слышал.

– Генри, что во фразе «Барс создал это королевство» тебе непонятно? – мягко спросил Пал. – Думаешь, хозяин всего волшебства не знает, что происходит у него под носом? Но он вмешивается, только когда это необходимо. Помнишь, ты спросил меня, что такое Предел? Барс явился твоему брату во сне и велел защитить Предел – значит, это действительно важно, так что, позволь напомнить, именно этим тебе и стоит заняться. – Пал вдруг подался к Генри и всем своим деревянным телом прислонился к его боку. До этого Генри думал, что скриплер должен быть холодным, как полено, но даже сквозь куртку почувствовал тепло его коры. – Мы очень рады за тебя, дружок. Не сердись на Барса – он сделал великолепный ход, не вмешавшись десять лет назад, разве ты не видишь?

Он как будто восхищался искусным игроком в шахматы, и Генри это рассердило, но в такое поразительное утро он даже разозлиться в полную силу не мог.

– И что мне теперь делать? – спросил он, щурясь от солнца.

– Свой ход, конечно, – деловито ответил Пал и отстранился, на прощание ткнув Генри острой веткой в бок. – Не дай Освальду найти Предел первому – он тоже хороший игрок, так что постарайся не опоздать.

Генри застонал, влез на парапет и уселся, свесив ноги вниз, – няня ему в детстве за такое вечно грозилась дать шлепка, будь он хоть десять раз принц.

– Что, даже недельку не дадите? Я думал, что хоть немного побуду со своими. Мы все обсудим, а еще надо выяснить, куда сбежала мама и где ее искать.

– Такая у тебя работа, Генри. Быть избранным только в сказках легко.

Генри вдруг понял, что еще было невероятным в этом дне – огонь молчал как убитый. Полностью он проснулся, когда Генри уже был у Освальда, и не знал ничего о том, что было раньше. Теперь огонь был озадачен новостями настолько, что сжался, как змея в норе, обдумывая, как действовать дальше, – и дышать в его отсутствие было легко как никогда. До этого Генри даже не представлял, как приятно чувствовать себя собой.

– Чтобы открыть этот Предел, чем бы он ни был, Освальду понадобится ключ от всех дверей и его хранитель, – сказал Генри, с трудом заставляя себя сосредоточиться. – Подскажете мне, где искать Джетта?

Скриплеры начали переглядываться.

– Этот вопрос несколько сложнее, чем кажется, – наконец ответил Пал медленно, будто прислушивался к чему-то далекому. – Но я чувствую, что Барс не будет против, если мы дадим тебе первую подсказку. А вторую даст он сам.

– Я имел в виду «скажите мне название деревни». Что тут сложного?

– Ты и сам потом поймешь. А пока слушай:

Путь дарителей с рассветом

Стал запутанным и сложным,

Но не нужно быть поэтом,

Чтоб мечтать о невозможном.

– Это вы сейчас придумали?

– Да, вместе. У нас одно сознание на всех, нам легко даются стихи.

Генри покачал головой, не веря своим ушам.

– Для вас с Барсом это все просто игра, верно?

Морщинистое лицо Пала просветлело.

– Именно, Генри. Ты начинаешь понимать. Все это – просто игра. До встречи, дружок.

Смешно переваливаясь, он дошел до края парапета и снова повернулся к Генри с таким видом, будто уговаривал себя не говорить то, что очень хотелось сказать.

– Ты полон любви, Генри, – наконец сказал Пал, глядя на него так, будто это не пустая похвала, а важный, тщательно хранимый секрет. – Не потеряй ее. Это твой самый ценный дар. Не огонь – он просто инструмент, помощник. Любовь спасает тебя и всех вокруг тебя. Если ты ее потеряешь, это будет конец.

– Ничего себе помощник, – пробормотал Генри.

Пал добродушно покачал головой, будто дивился его тупости, и соскочил со стены вниз. Остальные прыгнули следом, и на площади раздался вопль торговцев, не привыкших к тому, что сверху падают десятки скриплеров. Генри болтал ногами, с улыбкой глядя, как они приземляются на брусчатку и деловито разбегаются по своим делам. А потом спустился по лестнице в сад, прыгая сразу через две скользкие ступени, и помчался в сторону дворца, едва заставляя себя не размахивать на ходу игрушечным мечом.

* * *

На высоте третьего этажа одну из башен окружал широкий балкон, который до нынешнего утра выглядел совершенно заброшенным. Сейчас оттуда доносились смех, разговоры и уютное шуршание метлы, – слуги приводили балкон в порядок, мыли парапет, с грохотом таскали мебель. Увидев, как Генри поднимается по белой лестнице, они приветственно замахали руками и начали тыкать в яркие пятна на своей темной одежде – и Генри понял, что со вчерашнего дня изменился не только балкон.

Уилфред, дворцовый управляющий, выделил каждому слуге по одному предмету из гардероба знати. Кому-то достался шарф, кому-то жилетка или пояс, и сейчас слуги надраивали террасу с таким рвением, какого Генри еще ни разу у них не видел. Король мудро поступил, разрешив Уилфреду взять из дворцовых запасов эти цветные тряпки: кажется, для людей, привыкших видеть на себе только черное и серое, эти подарки много значили. Генри на пробу мысленно назвал короля «отец», но почувствовал от этого не радость, а грусть и смутную вину. Только сейчас, порывшись в воспоминаниях, он понял, как же король постарел за эти десять лет. Он был не старше теперешнего Олдуса Прайда, когда пропал Роберт, а теперь… Генри махнул слугам в ответ, снял ивовый венок и повесил его на ближайшую ветку. Хорошее настроение исчезло без следа, но он точно знал, кого надо найти, чтобы оно вернулось. Увидев потерянный меч, Эдвард сразу все поймет – и это будет момент, когда все сломанное срастется.

Генри перешагнул порог и сосредоточился на ощущении верного пути, которое во дворце охватывает тебя всякий раз, когда ты точно знаешь, кого ищешь, но тут за ближайшим поворотом коридора кто-то едва не сбил его с ног.

– Прошу прощения, – уронила Роза, прижимая к лицу веер, и обошла Генри, чтобы продолжить путь, но тот взял ее за локоть.

– Я не хотел, чтобы мы ссорились, – честно сказал он, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Просто я не знаю ответ на твой вопрос, не знаю, люблю я тебя или нет. Но скоро я во всем разберусь. Тут кое-что произошло, и теперь все изменится. Все будет в порядке.

Локоть у нее был такой костлявый, что пальцы Генри обхватывали его полностью. Это ощущение так его захватило, что он вздрогнул, когда Роза все-таки ответила.

– Ты прав, теперь все изменится. Я слышала, король решил… Вчера он велел нам всем надеть к завтраку самые красивые наряды.

– И что? – нахмурился Генри.

Роза вдруг еле слышно, коротко рассмеялась, и ничего веселого в этом смехе не было. А потом огляделась, убедилась, что вокруг никого нет, и взяла за локоть его самого.

– Мы с тобой два раза целовались, – выдавила она, преодолевая какой-то мучительный стыд, хотя у Генри воспоминания о тех моментах были просто отличные. – Скажи мне прямо сейчас: ты хотел бы на мне жениться?

Генри порылся в памяти, но точного определения этого слова не нашел, – очевидно, в шесть лет оно его не интересовало, а в последний месяц ни разу не попалось.

– Уточни, что это значит.

На щеках у нее проступил румянец – едва заметный, словно ее бледное и худое тело неспособно было вложить в него больше краски.

– Это значит, что я стану твоей собственностью. И мы заведем детей, – пробормотала она с непонятной злостью, будто сердилась на него за этот вопрос.

– Собственность – это вроде слуги? – Генри наморщил лоб, пытаясь выудить из памяти что-нибудь более определенное. – Не нужна мне никакая собственность. А насчет детей – не получится, мы не можем размножаться. Коснись моего лица.

Она упрямо сжала губы, и тогда Генри сам взял ее руку и приложил к своей щеке. Роза вскрикнула и отпрянула, прижав покрасневшие от ожога пальцы к своему рту.

– Вот поэтому никакого размножения не выйдет, – сердито сказал он. Прикосновение было приятным, и как бы он хотел, чтобы оно длилось дольше. – Забудь, ясно?

Роза шагнула назад, не отнимая руку от губ. Генри собирался сказать что-нибудь успокаивающее, но, пока он размышлял, что бы это могло быть, Роза уже отвернулась и пошла прочь. Ее сгорбленная спина с каждым шагом расправлялась, становилась прямой и неподвижной, как доска, и Генри кольнуло неожиданное воспоминание. Козочка-Розочка. Вот как они с Эдвардом называли ее в детстве. Больше всего она любила играть в свадьбы – у нее был добрый десяток кукольных парочек, и она бесконечно меняла свое мнение о том, кто с кем будет счастлив до гробовой доски. Генри с болезненной ясностью увидел, как она сидит в гостиной и подбирает кукле очередной свадебный наряд. Русые волосы падают ей на лицо, а значит…

– Твои волосы! Цвет, он не настоящий! – выпалил Генри, и Роза остановилась. – На самом деле они темнее. Ты их красишь настоем ромашки, да?

Он был так взбудоражен тем, что вспомнил, какой она была, что даже не понял, отчего она развернулась к нему с таким гневом.

– Ты плохой человек, – тихо сказала она и ушла.

Кажется, она хотела употребить слово куда крепче, и остановило ее только воспитание. Генри выдохнул сквозь сжатые зубы, уже не пытаясь понять, что с его словами не так. Если бы только он мог вернуть прошлое и всех такими, какими они были, – отца, Розу, Эдварда, себя самого! И он торопливо пошел дальше – искать того, кто поможет ему все исправить.

* * *

Дверь в библиотеку была приоткрыта, из-за нее раздавался деловитый бумажный шелест. Эдвард сидел за одним из столов, листая огромную книгу, еще несколько томов лежали рядом. При виде Генри он поднял голову и дружелюбно кивнул.

– Доброе утро. Вот, решил поискать что-нибудь о Пределе и ключе от всех…

Не слушая, Генри шагнул к столу и положил на раскрытую книгу игрушечный меч. Эдвард поперхнулся, и Генри сглотнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вот он, тот самый момент.

– Ты все-таки нашел его. Поразительно, – выдохнул Эдвард. – Ты и правда избранный. Только зачем… зачем ты искал без перчаток? – Он тронул подпалину и торопливо прибавил: – Но это неважно, ничего страшного. Где он был?

Генри растерянно заморгал. Ему хотелось схватить Эдварда за уши и трясти его гениальную голову до тех пор, пока что-нибудь там не встанет на место и до него не дойдет, почему Генри смог найти меч.

– Он был зарыт под кленом, около конюшни, где ручей, – с нажимом сказал Генри. – Вы там часто играли.

– Тебе Карл сказал? – рассеянно спросил Эдвард. – Спасибо, Генри. Я действительно тебе благодарен.

Генри опустился на стул напротив него. Эдвард был так занят разглядыванием меча, что на него самого даже не взглянул.

– Каким он был? Твой брат? – пробормотал Генри.

Эдварду, кажется, не очень хотелось отвечать, но из благодарности он себя заставил.

– Веселым. Много смеялся, любил играть. Это уже неважно, верно?

На меч Эдвард смотрел так, что сразу было ясно: раньше он думал, что, если найдет его, ему станет легче, будто это как-то вернет прошлое, но, кажется, не сработало. И Генри молча наблюдал, как Эдвард хмурится, поглощенный ощущением того, что ничего в его жизни не изменилось.

– Ладно, давай к делу. – Эдвард с видимым усилием убрал меч с книги. – Мы понятия не имеем, что это за Предел и почему он интересует Освальда. Слово «предел» обычно значит «граница», но в старинных книгах иногда обозначает просто место или область. Я не встречал историй о каком-то особенном Пределе, но должно же быть хоть какое-то упоминание, верно?

– Верно, – отсутствующе пробормотал Генри.

Нужно было просто открыть рот и сказать правду, но он был так выбит из колеи, что не знал, с чего начать. Встреча с Розой лишний раз доказала ему то, что он и так знал: никто не сравнится с ним в умении говорить то, что не нужно, неподходящими словами и в самый неудачный момент.

– Я все утро ищу упоминания о ключе, и с твоей помощью дело наверняка пойдет лучше. Вдруг ты просто возьмешь с полки книгу, и она окажется та самая? Ты настоящий мастер поиска, Генри. Я серьезно. – Эдвард еще раз взглянул на меч и чуть поклонился, прижав к груди руку. Генри едва сдержался, чтобы не предложить ему затолкать свою вежливость обратно себе в глотку. – Расскажу тебе немного о нашей системе расстановки книг. В шкафах вдоль окон – сочинения на разные практичные темы вроде «Как поразить всех хорошими манерами» или «Две сотни способов развести костер». Вот тут, справа, – философские труды и всякие измышления на тему того, какова истинная форма Барса. Это самый бесполезный шкаф: просто куча причудливых выдумок. А вон там кое-что поинтереснее: исторические труды и сказки. У нас в королевстве одно от другого не отличишь, так что они стоят вперемешку.

Генри мрачно пошел к первому попавшемуся шкафу, вытащил самую толстую книгу, которая щедро обсыпала его пылью, и уставился в нее. Он был слишком переполнен своей собственной историей, чтобы разбирать замысловатый старинный почерк. Нужно потренироваться, выбрать подходящий момент и сказать все как есть. Например, за завтраком, чтобы отец тоже услышал. Минут пять Генри пытался сделать веселое лицо, чтобы всем легче было его узнать, но не смог даже вспомнить, какими мышцами надо для этого двигать. Благодаря Освальду он изменился настолько, что никто за целый месяц не узнал, а значит, он должен сделать все, чтобы измениться снова и стать таким, каким был раньше.

– Эй, – выдохнул Эдвард с таким глубоким чувством, что Генри стрелой выскочил из-за шкафа в надежде, что Эдвард все же догадался. Но тот, увы, смотрел в книгу. – Я кое-что нашел. Это «История королевства», том первый. Слушай: «Матеуш велел, чтобы Барса почитали во всей нашей земле. Он знал Барса и был ему другом, но, когда народ просил рассказать о великом волшебнике, король отвечал: „Тайна предела, откуда явился Барс, надежно заперта от посторонних глаз, и так пребудет вовеки“». – Эдвард стукнул ладонью по книге и откинулся на спинку стула. – С ума сойти! Что, если Предел, который мы ищем, это место, откуда пришел Барс? Мы же тогда узнаем то, над чем себе все философы головы ломали! И гляди, какое странное выражение, – «тайна заперта». Это место закрыто на ключ от всех дверей!

Генри потер губы. Если уж в пещере чудовища, битком набитой золотом и драгоценностями, Освальд позабыл обо всем, едва увидев лист бумаги, где говорилось о Пределе, значит, это место сулило ему огромную выгоду.

– Ради ответа на вопрос, кто такой Барс, Освальд бы туда не рвался, – пробормотал Генри. – В пещере Зверя он сказал: «Это место дает такую власть, о какой я даже мечтать не мог». Наверное, там хранится какой-то могущественный предмет, что-то посерьезнее Сердца волшебства. И мы должны не дать ему прибрать к рукам такое добро. Кстати, а кто такой этот Матеуш?

– Первый король волшебного королевства. Его еще называют «Матеуш Даритель». Статуя на скале за дворцом, в руках которой теперь хранится Сердце волшебства, – это как раз он. Матеуш был величайшим королем, добрым и справедливым, и все его потомки – мои предки – старались быть похожими на него. Ему Барс подарил Сердце, при нем сделали корону и построили дворец.

Эдвард торопливо встал и бросился к одному из шкафов. Он так спешил, что ухитрился зацепиться ногой за стул и рухнуть на пол. Генри покачал головой: упав парой сантиметров левее, Эдвард врезался бы виском в угол соседнего шкафа. Как же повезло, что лютая тварь объявилась в королевстве, когда Генри был во дворце: в одиночку Эдвард уж точно не доехал бы до места назначения. Тот уже вскочил, чтобы продолжить путь к выбранному шкафу, но Генри положил руку ему на плечо, останавливая.

– У нас есть еще одна проблема. Ключом от всех дверей может воспользоваться только его хранитель, которого Освальд рано или поздно попытается отыскать.

– Ты говорил, что нашел ключ, значит, ты и есть хранитель, верно?

– Ключ мне оставил Сивард. И написал, что сила ключа едва не заставила его сделать что-то ужасное, открыть какую-то дверь, которую нельзя открывать ни в коем случае и которая сама жаждет быть открытой. Что, если это та самая дверь, которую теперь пытается открыть Освальд? Ладно, главное – не это. Он велел мне не брать ключ самому, а выбрать хранителем кого-то, кому я доверяю.

– Умоляю, скажи, что ты выбрал на эту важнейшую должность не того, о ком я подумал.

– Джетт теперь в опасности. Мы должны его защитить.

Эдвард застонал:

– Этому жалкому типу обязательно снова появляться в этой истории?

– Нужно найти его до того, как это сделает Освальд, иначе тот заставит Джетта использовать ключ. У меня есть подсказка, где сейчас Джетт, – получил сегодня утром от скриплеров.

– А больше ты к семи утра ничего не успел? – пробормотал Эдвард.

Генри рассмеялся:

– Не поверишь, если скажу. Ладно, слушай загадку: «Путь дарителей с рассветом стал запутанным и сложным. Но не нужно…»

Эдвард записал четверостишие на листе бумаги и погрузился в размышления, а Генри смотрел на его склоненную голову и думал вовсе не о Пределе. А что, если Эдвард вообще не поверит, что Роберт выжил?

Издалека донесся звякающий звук, и Эдвард разочарованно хмыкнул.

– Полчаса до завтрака. Идем, надо подготовиться. Уилфред к тебе с утра заглядывал? Он велел всем приодеться и взять куртки. Отец решил устроить завтрак на террасе, как в старые добрые времена, что, конечно, глуповато в конце зимы, но я все равно рад, что он так взбодрился. Эй, Генри, ты в порядке? Ты сегодня какой-то… другой.

– Ты иди, я скоро. Хотел тут еще кое-что посмотреть.

– Только не опаздывай. Про Матеуша больше всего книг вот в этом шкафу. И если будет что-то интересное, скажи мне за завтраком.

– Жди отличных новостей, – притворно бодрым голосом сказал Генри.

Эдвард ушел, бережно забрав со стола меч. Генри постоял около шкафа имени Матеуша, а потом кинулся туда, где, по словам Эдварда, стояли «руководства на практичные темы». Он лихорадочно начал перебирать их, подтянув к шкафу стремянку, и в конце концов нашел то, что искал: «Хорошие манеры для юных мастеров».

Роберт был принцем, его учили всем этим правилам, а Генри помнил только смутные обрывки вроде благодарственных поклонов. Он уселся на стремянку и погрузился в чтение. Предел не убежит. Для начала нужно попытаться стать тем, кем вырос бы Роберт, если бы с ним ничего не случилось.

* * *

«…Важнейшим искусством в обращении с людьми является дипломатия. Думайте трижды, прежде чем заговорить. Истинно воспитанный юноша никогда не откроет рот, если не уверен, что его слова будут взвешенными, вежливыми и не обидными ни для кого из присутствующих». Генри со вздохом закрыл книгу. Он надеялся на советы попроще, а всему, что описано в этой занудной книге, быстро не научишься. Колокол звонил и звонил, он не мог сосредоточиться, пора было, в самом деле, идти переодеваться, – после ночи на мокрой земле он уж точно не выглядел как принц.

Генри спрыгнул со стремянки и побежал к себе в комнату. Карла не было, но, видимо, с утра он все же заходил – в ванной стояли два ведра остывшей, чуть теплой воды. Генри быстро вымылся, надел парадный костюм, подаренный Уилфредом, и схватился обеими руками за раму зеркала.

– Я – Роберт Олден, принц волшебного королевства, сын короля Лоуренса и королевы Тильды, и я жив, – без голоса проговорил он и, выпустив зеркало, помчался на террасу. Он помнил дорогу и без подсказок дворца. Он помнил.

Двери стояли нараспашку, никакой охраны на этот раз не было, – король, видимо, рассудил, что не обязательно заставлять слуг сторожить королевский завтрак неизвестно от кого. И едва Генри успел подумать об этом, ему показалось, что кто-то смотрит ему в спину пристальным, недобрым взглядом.

Он развернулся, но все его охотничьи инстинкты от невероятных новостей этой ночи притупились, он обернулся слишком медленно – коридор за спиной был пуст. «Показалось», – подумал Генри, лишь бы скорее отмахнуться от ненужных мыслей. Больше всего ему хотелось перестать быть человеком, которого Освальд растил в лесу, – тот парень был весь сплошное предчувствие беды, а он сам не такой. Хватит и того, что он десять лет на это потратил, сейчас у него есть дело поважнее. И он шагнул на террасу.

Слуги потрудились на славу – оттерли от грязи белоснежный мрамор парапетов и пола, аккуратно расставили столы. На ножах и вилках сияли солнечные блики, хрустальные масленки дробили свет, ветер раздувал края скатертей. По привычке замечать детали Генри оглядел всех присутствующих и сообразил, что за каждым столом сидит одна-две семьи, более знатные и ярко одетые – ближе к королю. Никто не ест, ожидая от короля сигнала, а торжественный проход девушек на каблуках, видимо, отменили – они уже сидели со своими семьями. Генри заставил себя об этом не думать и сосредоточился на другом: постарался улыбнуться как можно шире, слегка поклонился всем и направился к королевскому столу, стоящему в центре террасы, с видом «значительным, учтивым и приятным», как советовала книжка о хороших манерах.

За королевским столом поместились не только король и Эдвард, но и Эмма, Уилфред, Агата и Роза. Агата скучающе помахивала веером, явно ожидая, когда завтрак окончится и ей разрешат вернуться к ремонту дворцовых люстр, а Роза, наоборот, прижимала веер к лицу так, будто хотела бы спрятаться за ним навечно.

– Доброе утро. Это место свободно? – спросил Генри, положив руку на спинку пустого кресла между Эдвардом и Эммой.

Губы Эдварда чуть заметно дрогнули, но в улыбку так и не сложились. В присутствии отца все чувства на его лице всегда становились едва различимыми, как рябь на воде в тихий день, словно он не меньше Генри боялся сделать что-нибудь не то.

– Доброе утро, Генри. Прошу, садитесь. – Король улыбнулся ему так, что Генри сразу почувствовал: вот это и есть идеальный момент. – Приятно слышать от вас такую учтивую речь.

Садиться Генри не стал. Он убедился, что все на него смотрят, и громким, разом охрипшим от волнения голосом произнес:

– Мне нужно кое-что вам сказать.

Король перегнулся через Эдварда и похлопал Генри по руке, которой тот судорожно вцепился в край стола.

– Генри, друг мой, я понимаю. Что-то насчет Освальда или этого Предела, про который Эдвард твердит со вчерашнего дня. Давайте после завтрака, хорошо? Пусть все сначала поедят и насладятся прекрасным видом. К тому же и у меня есть новость, и я хотел бы, чтобы ей уделили немного внимания.

Генри уже открыл рот, чтобы выпалить: «Папа, новость, что я не умер, точно важнее», но король смотрел на него с таким вежливым нетерпением, ожидая, пока он сядет, что язык намертво прилип к нёбу. Генри опустился на стул, и король тут же сделал стоящим вдоль стены слугам знак, что можно раскладывать еду по тарелкам. Момент определенно перестал быть идеальным.

Он без аппетита гонял по тарелке куски яичной запеканки, перебирая в памяти названия блюд на столе, которые еще вчера бы даже не вспомнил. Знакомые слова были словно старые друзья. Ветчина, паштет, сыр. Салат, песочные корзиночки с джемом, чай из чабреца. Влажный ветер из сада холодил щеки, и Генри с силой вдыхал его, чтобы успокоиться. Ему было холодно – он оказался единственным, кто забыл прийти в верхней одежде, но все, кажется, решили, что явиться в одной рубашке и легком сюртуке – это часть его дикого лесного образа.

– А теперь, господа, минутку внимания, – сказал король, когда все расправились с едой и чинно уткнулись в чашки с чаем. Голос у него был взбудораженный и веселый, и все с любопытством навострили уши. – В последнее время многое в нашей жизни изменилось к лучшему, и я решил, что еще немного изменений не повредят. Во-первых, как видите, я решил вернуть традицию завтраков на террасе. Надеюсь, вас это радует. – Судя по красным щекам придворных и тому, как они кутались в свои меховые накидки, радость была так себе, но все усиленно закивали. – Разрешите сообщить вам и кое-что еще. В честь Новой Эпохи Сердца я решил отменить обычай торжественного выхода девушек на каблуках как варварский и ведущий к травмам ног. Я торжественно объявляю во дворце моду на низкий каблук. Кажется, в городе уже появился даровитый сапожник, и мы на днях пригласим его во дворец, пусть сделает обновки для наших дам.

Агата громко, с облегчением выдохнула и шлепнула веер на стол, но остальные были скорее в ужасе.

– Но как… как же молодые люди будут выбирать себе невест? На утренних выходах они могли увидеть их скромность и грацию, оценить богатство нарядов и обуви, – пролепетал Уилфред.

– Все очень просто. – Голос у короля подрагивал от гордости. – Я решил, что все юноши уже видели всех невест, осталось только выбрать. Поэтому я призываю молодых людей посовещаться с семьей и определиться с тем, кто какой юной даме сделает предложение.

Король хлопнул в ладоши – в гробовой тишине звук показался оглушительным, – и из-за двери выскользнул Карл, вечно недовольный старший слуга. На этот раз его недовольство, кажется, относилось к большой корзине первоцветов, которую он прижимал к груди, всячески показывая, как у него устали руки. При виде корзины по рядам придворных пробежал вздох – не то восхищенный, не то испуганный.

– Пусть новые времена начнутся вместе с новыми брачными союзами! – продолжил король. – Во дворце много пустующих покоев, которые мы можем выделить молодым семьям, чтобы они обустроили их по своему вкусу. А теперь я даю вам полчаса, чтобы посовещаться и принять решения – вы все так хорошо друг друга знаете, что определиться будет нетрудно. Первым выбирать невесту будет мой сын, за ним – остальные.

Генри покосился на Эдварда – судя по голосу короля, этот выбор невесты был чем-то очень приятным, но на лице Эдварда был только страх, который он попытался спрятать, как только отец повернулся к нему.

– Сначала я хотел дать всем подумать до завтра, но потом понял, что тогда все переругаются, начнут заключать пари, давить друг на друга и угрожать конкурентам в борьбе за обладательницу лучшего приданого, – еле слышно сказал король и перевел взгляд на Генри. – Друг мой, ваше простое происхождение неважно – я с удовольствием предложил бы вам брак с любой красавицей на выбор, вы ведь спасли нас всех, но…

– Но у меня дар огня, я не могу прикасаться к людям, а жениться надо, чтобы выводить потомство, верно? Свадьба – это как брачные игры у животных, да?

– В некотором роде, – смущенно промямлил король.

Видимо, обсуждать такие вещи было не принято, но до этой главы в «Хороших манерах» Генри не дошел.

– Отец, я не уверен, что определился с выбором, – пробормотал Эдвард, затравленно глядя в стол. – Надо ведь, ну, влюбиться, а я не уверен, что я уже.… Уже это сделал.

– Разреши дать совет. – Король наклонился к Эдварду, но тренированный слух Генри различал даже то, что сказано шепотом. – Поверь, любовь значения не имеет. Брак должен быть основан на разумном выборе – чувства придут потом, а вначале они только запутывают и толкают на глупые поступки. Выше всего происхождение у Агаты и Розы, выбирать надо из них. Но будущая королева немой быть не может, так что Агата не подходит. Роза – прекрасный выбор. У нее полезный дар выращивать растения, а значит, в народе ее будут обожать. Она храбрая девочка, и если я мог доверить ей ключи от государственной казны, то могу доверить и тебя.

Эдвард покосился на Генри – тот заблаговременно сделал вид, что изучает полет птиц в небе, – и тихо сказал:

– Пап, это будет самая грустная свадьба на свете. Роза влюблена кое в кого. У них ничего не выйдет, но я не хочу быть тем, кто лишит их надежды как-нибудь это утрясти. Можно, я сделаю предложение кому-нибудь другому? Любой девушке на твой выбор, мне все равно.

Король посмотрел на него так, будто Эдвард заговорил на неизвестном ему языке.

– Женщинам влюбляться уж тем более глупо. Подумаешь, слегка увлеклась кем-то из ребят. Вся эта ерунда у нее вылетит из головы, как только она поймет, что станет королевой. Ты ведь хочешь мне угодить? Я буду очень доволен, если ты послушаешься.

Это был запрещенный прием – сразу стало ясно, в чью пользу закончится разговор. Король продолжал говорить, и Генри переключил внимание на другую половину стола.

– Розочка, детка, не глупи, – с жаром шептал Уилфред. – Кто бы ни предложил, соглашайся! А я тут подумал: что, если его величество не зря посадил нас за свой стол? Если он прочит тебя в жены своему сыну, у меня сердце от радости лопнет!

Эмма, как ни странно, тоже уговаривала Розу, а не свою дочь. Агата сидела, мрачно сложив на груди руки, и смотрела в одну точку, будто этот завтрак был воплощением худших ее кошмаров.

– Милочка, ни одна девушка в здравом уме не скажет «нет», когда ей предлагают руку и сердце, – сказала Эмма Розе на ухо. – Выйти замуж – смысл жизни любой женщины. Кстати, не только молодой. – Она со значением посмотрела на Уилфреда. – Мой милый друг, вы об этом не думали? Я вдова, вы вдовец, нам иногда бывает так одиноко. Без ложной скромности, неуместной в нашем возрасте, скажу, что, если мне предложат первоцвет, я не откажусь.

– В самом деле? – растерялся Уилфред и, кажется, пожалел, что у него нет веера, за которым он мог бы скрыться от этого разговора.

– К тому же у вас дочь, ей нужны женские наставления и помощь. Например, сейчас. У нее ведь доброе сердце, – сказала Эмма, опять повернувшись к Розе. – Если принц предложит, а ты откажешься, опозоришь не только себя, но и его. Это значит, что он настолько плох, что ему отказывает женщина. За спиной над ним будут смеяться до самой смерти. Хочешь его так подвести? – Роза коротко покачала головой. – Тогда не будь дурой.

Генри нахмурился. У зверей брачные игры – пусть иногда трудоемкий, но, несомненно, приятный обеим сторонам ритуал, а Роза с Эдвардом смотрели друг на друга через стол беспомощно, как два кролика, на которых несется коршун.

Король толкнул Эдварда локтем, и тот встал. Все головы немедленно повернулись к нему, и шаги гулко разнеслись по террасе, когда он подошел к Карлу, выбрал первоцвет, вернулся назад и молча протянул его Розе. Она выдохнула, будто перед прыжком в холодную воду, и взяла цветок. Уилфред и король засияли, все девушки вокруг издали разочарованный стон, Эдвард сел на место – и в ту же минуту за другими столами началось движение.

Молодые люди под добродушное понукание своих семейств поднимались, доставали из корзины по цветку и торжественно подходили к девушкам за другими столами. Девушки под сопровождение облегченных вздохов и поощрительных слов родичей брали цветок, и обе семьи немедленно срывались с мест, начинали поздравлять друг друга и обсуждать какое-то имущество, которым поделятся друг с другом. Все вокруг выглядели, как и надеялся король, довольными и радостными, кроме девушек, которые по-прежнему молча закрывали лица веерами, так что определить, нравится ли им происходящее, было невозможно. Все это было очень странно – в дикой природе самки выбирают себе партнеров сами, и Генри казалось просто безумием, что здесь их мнением, кажется, никто не интересовался.

– Это же не насовсем? Потом можно будет поменяться? – запоздало спросил Генри у Эдварда, вспомнив, как Роза все время меняла своим куклам пару.

Эдвард покачал головой, не глядя на него, и хотел было что-то сказать, но замолчал, услышав сварливый голос Эммы.

– Вот чего ты добилась, – прошипела дочери Эмма. К Агате так никто и не подошел, да и самой Эмме Уилфред цветок не вручил, шумно суетясь вокруг Розы. – Все тебя боятся – немая, строптивая, год болталась неизвестно где. Что может быть хуже, чем без жениха остаться?

Судя по довольному виду Агаты, это было лучшим, что могло с ней произойти, но тут в разговор вмешался король.

– Не переживай, дитя мое. Сейчас найдем кого-нибудь, – сказал он, из чего Генри сделал вывод, что с пониманием того, кто что чувствует, у отца довольно плохо. – Симон, прошу. Дочь хранителя казны, великолепная партия. Цветы еще есть.

Он жестом подозвал парня, который, кажется, был настолько робким и медлительным, что всех невест разобрали, пока он решал, на какой остановиться. Симон посмотрел на Агату с ужасом. Судя по лицу Агаты, ужас был взаимным.

– Пап, не надо, – еле слышно уронил Эдвард. – Пусть ни за кого не выходит, если не хочет.

– Девушка не может «не хотеть» замуж, – веско сказал король. – За стенами никого достаточно высокородного мы не найдем, а он сын распорядителя дворцовых развлечений.

Семья уже толкала Симона в сторону Агаты – видимо, их впечатлило, что она сидит за королевским столом. Дородная женщина сунула ему в руку цветок, и Симон мелкими шагами пошел к Агате. Та с мычанием юркнула под стол.

– Папа, я тебя серьезно прошу. Ты же сам сказал, что нам нужны новые традиции, – сказал Эдвард, приподнимая скатерть. Агата вцепилась ему в ногу и тряслась так, что Генри чувствовал это коленом. – Давай введем вот такую: если невеста спряталась от жениха под столом, считать это знаком того, что замуж за этого парня она не хочет.

– Это уж слишком, – сурово покачал головой король и расправил плечи. Он не вовремя решил показать, что правителя надо слушаться. – Агата, вылезай. Симон, иди сюда.

– Может, сделаешь что-нибудь? – пробормотал Эдвард, развернувшись к Генри. – Ей всю жизнь придется с ним провести.

Генри вытаращил глаза. До него только сейчас дошло, что все происходящее – кажется, серьезное дело, а не еще одно дворцовое развлечение, чтобы убить время. Поэтому он поднялся и сделал единственное, что пришло ему в голову: сказал правду, надеясь, что это точно отвлечет всех от Агаты, сжавшейся под столом.

– Роберт не погиб. Освальд украл его и вырастил как своего сына, – выпалил Генри. – Ему нужен был разрушитель, и он забрал ребенка в тот день, когда дар впервые проявился. И дал ему другое имя. Мое.

Он перевел дыхание и в упор посмотрел на Эдварда. Генри был уверен, что тот сразу все сопоставит и поймет, но Эдвард смотрел на него с тем же суеверным ужасом, с каким смотрел в пещере на лютую тварь. Все замерли на месте, Симон спрятался за мать, Агата высунула голову из-под скатерти.

– Это я, отец. Я не умер, – пояснил Генри на случай, если выразился слишком туманно. Король смотрел на него, как на умалишенного, и Генри нахмурился. – Вы мне не верите? Я все помню, отец. Помню, как ты меня щекотал. И что на пятилетие мне подарили игрушечную сову. И что…

– Все это могли рассказать слуги. Генри, я понимаю, что вы хотите защитить Агату, но это немного слишком, – сухо проговорил король.

– Да почему вы не верите? – Генри крикнул это громче, чем собирался. Такой паники он не чувствовал еще никогда. – Потому что я не умею красиво говорить? Я всему научусь.

– Дело не в этом, – через силу проговорил король, комкая край скатерти. – Дело в том, что у моего сына глаза были серые, как у всех в нашей семье. А у вас они карие. Что угодно могло измениться, но не это.

Генри сглотнул. Он явно недооценил хитрость и предусмотрительность Освальда.

– Если Джоанна смогла заставить меня все забыть, она могла изменить мне цвет глаз, – выдавил Генри онемевшими губами.

– Или есть куда более простое объяснение, – устало сказал король и бездумно тронул висок, словно у него заболела голова. – Вы все придумали на ходу. Уверен, вы руководствовались лучшими побуждениями, но…

– Я не придумал, – замотал головой Генри. – Меч, тот самый, я нашел его, потому что вспомнил, где искать. Я помню, как мы…

Кресло рядом с ним опрокинулось с таким грохотом, что Генри вздрогнул. Он никогда еще не видел, чтобы Эдвард смотрел на кого-то с таким неподвижным, белым от ярости лицом.

– Заткнись, – выдавил он, еле шевеля губами. – Закрой рот. Я тебя убью, если не заткнешься.

Генри опустил взгляд на Агату и понял, что даже она ему не верит. Она была благодарна за вмешательство, но качала головой так, словно пыталась молча сказать: способ для этого он выбрал наихудший. Несколько секунд Генри казалось, что отчаяние сейчас просто убьет его на месте, но потухшая надежда вспыхнула снова.

– Я найду Джоанну и заставлю ее вернуть мне мой цвет глаз. И тогда вы мне поверите. Вы мне поверите, – без голоса пробормотал Генри, и Эдвард бросился на него.

Узнать, чем все закончится, Генри, к счастью, не успел, потому что из глубины замка раздался пронзительный длинный крик, а потом топот, будто десятки ног мчались по коридорам, и этот звук показался Генри чудесным избавлением от всего этого ужасного, невыносимого положения. Уилфред с неожиданной силой тянул рычащего и брыкающегося Эдварда назад, и Генри изо всех сил сосредоточился на звуках за дверью, чтобы не слушать, как Эдвард желает ему сдохнуть. За дверью, кажется, ничего хорошего тоже не происходило, и Генри, воспользовавшись тем, что король присоединился к оттягиванию Эдварда от стола, кинулся к выходу с террасы.

Глава 2

Побег

Кричали слуги – и, добежав до второго этажа, Генри отлично понял, что их напугало. По коридорам носились люди со звериными головами. Только присмотревшись, Генри понял, что это раскрашенные глиняные маски, вокруг которых нашиты меховые шкуры, целиком закрывающие голову. Он вдруг вспомнил маскарад Зимнего дня, где люди веселья ради надевают маски животных, но эти ребята собрались здесь явно не для того, чтобы развлекаться.

Генри стоял в конце длинного коридора, куда выходило не меньше десятка дверей. Многие были открыты нараспашку – судя по веникам и тряпкам в руках перепуганных слуг, те должны были в отсутствие придворных убраться в их покоях. Теперь они жались к стенам коридора, по которому, не обращая на них ни малейшего внимания, носились человек шесть в звериных масках.

Они влетали в комнаты с пустыми мешками на плечах, через минуту выбегали оттуда с туго набитыми мешками, неслись обратно по коридору и скрывались за поворотом так деловито, будто точно знали, куда идти. В их поведении не было ни злобы, ни угрозы, – они походили на муравьев, деловито таскающих щепки в свой муравейник. Генри растерялся. Кричать им: «Остановитесь, что вы делаете?» – было глупо, пытаться схватить их – тоже: судя по крикам, несущимся с другого этажа, грабителей было куда больше, чем шесть. Мысли у Генри путались, он еще не отошел от предыдущего потрясения и беспомощно стоял, наблюдая за всей этой беготней, пока в голову не просочилась здравая мысль. Нужно поймать одного вора, прижать к стенке, уничтожить у него на глазах какой-нибудь предмет, напугать его своим даром и заставить рассказать, что происходит.

Правда, коридор к этому времени почти опустел – все, что хотели, здесь уже, очевидно, украли, – и Генри бросился за последним оставшимся грабителем. Ему удалось схватить звероголового, но тот выскользнул легко, как мокрая рыбина, обернулся через плечо – глаза блеснули в прорезях маски – и помчался дальше. Генри не рассчитывал, что тот окажется таким быстрым: они свернули еще в два коридора, прежде чем Генри настиг похитителя и, бросившись на него со спины, уронил на пол. Тот ловко перекатился и треснул Генри своим мешком по голове. Удар был не слишком сильный, Генри отвлекся всего на секунду, но вор успел запустить руку в карман и бросить Генри в лицо пригоршню чего-то блестящего, похожего на снег. Генри чихнул, когда крупицы попали в нос, и внезапно понял, что очень хочет спать. Он даже не успел испугаться, только почувствовал под щекой холодный каменный пол и закрыл глаза.

* * *

Генри очнулся в пустом коридоре и сразу понял, что времени прошло не так уж много: где-то в недрах дворца по-прежнему раздавались взволнованные крики и ругань. Он чувствовал себя непонятно бодрым и выспавшимся, но на сердце лежала каменная тяжесть, будто он даже во сне не мог забыть о том, что пережил на террасе. Больше всего ему хотелось забиться в какой-нибудь тихий угол и спокойно там погрустить, но тут он вспомнил про людей со звериными головами и вскочил. Надо убедиться, что с обитателями дворца все в порядке, – наплевать на украденные вещи, но вдруг кто-то пострадал? Что, если Эдвард, как обычно при виде любой опасности, схватил меч и угрожал кому-то, а его в ответ ударили по голове, так же как сделали бандиты во время их путешествия?

В эту минуту Генри ясно понял, каково это, иметь семью, не состоящую исключительно из непобедимого бессмертного злодея. Иметь семью – значит беспокоиться за нее, даже если она пыталась врезать тебе по лицу и желала провалиться сквозь землю. И Генри побрел обратно на террасу.

Еще издали он услышал голоса, и громче всех был один – сухой, отрывистый и спокойный. Этого парня Генри раньше где-то слышал, но никак не мог вспомнить точно, где именно.

– Я припугнул нападавших, и они сбежали. Схватить не успел – слишком их много. До казны Освальд добраться не может, она заперта, но ценных предметов и в комнатах много, вот он и нанял этих ребят. Хорошо, что никто не пострадал. И запомните: я знаю Освальда, я понимаю, как он мыслит, и точно вам говорю: главный его план – не в том, чтобы обчистить дворец. Мы с ним сцепились в коридоре, я его сильно ударил, но он скоро явится. – Голос дрогнул от гнева. – Джоанна может придать человеку любой вид, и Освальд теперь выглядит, как я. Он хотел явиться к вам первым, но даже теперь не поверит, что план провалился. Будет уверять вас, что фальшивый я, а не он. Не слушайте, ясно? Он умеет врать как никто.

Генри, привыкший не удивляться никаким фокусам, которые подбрасывала жизнь, особенно в последний месяц, застыл в дверях, глупо приоткрыв рот. Посреди террасы, среди придворных, вполголоса оплакивающих потерянное имущество, стоял он сам и говорил эту интереснейшую речь. Генри схватился за сюртук на груди – он по-прежнему был в той же одежде, которую надел с утра, но и на Генри-на-террасе была точно такая же. О том, что он, кажется, сошел с ума, Генри думал не больше секунды, потому что говоривший посмотрел на него, и все сразу стало ясно. Спокойствие и вызов в этом взгляде Генри узнал бы где угодно – и едва сдержался, чтобы не застонать.

Волшебный сонный порошок – вот что это была за сияющая пыльца. Он уже видел такой однажды в руках Алфорда, когда тот погрузил в сон весь город после приключения с короной. Если Алфорду такое волшебство под силу, значит, и Джоанне тоже. Она могла раздать по щепотке такой пыльцы всем своим наемникам, чтобы тот, кто встретит Генри, вывел его из игры минут на десять. А еще раньше, перед завтраком, именно она смотрела ему в спину в коридоре, чтобы запомнить, в какой он одежде, – и превратила Освальда в Генри. Все это было настолько умно и настолько просто, что Генри стало не по себе.

Он медленно перевел взгляд на остальных – судя по мрачному лицу Эдварда, он все еще злился на Генри за ложь про брата, но слушал внимательно, понимая, что сейчас у них есть дела посерьезнее. Агата с убитым видом подпирала голову кулаком, в котором был зажат поникший белый цветок. Видимо, король все-таки заставил Симона довести дело до конца, – тот с сияющим видом, не омраченным даже последними событиями, сидел за столом своей семьи и вполуха слушал поддельного Генри. Очевидно, он был так впечатлен своей храбростью в деле со сватовством, что Освальд и нападение волновали его не так уж сильно.

До Генри медленно начало доходить, почему никто не понял, что перед ними фальшивка. Освальд не переигрывал, говорил убедительно и спокойно. Генри уже давно заметил: люди плохо умеют врать, они наивные, как дети, но только не отец. Утром Генри обещал себе, что больше никогда мысленно не назовет Освальда этим словом, а теперь тот смотрел на него, и Генри мог прочесть этот взгляд как книгу: «Я вижу, что ты меня узнал. В мире, полном болванов, хоть мы с тобой друг друга понимаем». Их взаимопонимание не исчезло просто потому, что Генри этого хотелось, и от этой мысли его ступор наконец-то превратился в ярость.

Возможно, сейчас наступило то положение, когда стоило спрятаться, подумать и проявить таинственную дипломатию, о которой писали в книге, но злость вспыхнула в нем с такой силой, что он бросился вперед, отпихивая с дороги всех подряд.

Генри несся, как волк на оленя, но Освальд ловко ушел от удара, сбил Генри с ног и прижал лицом к холодным каменным плитам. Драться с тем, кто сам же научил тебя драться и знает все твои приемы как свои пять пальцев, оказалось не так-то просто.

– Он врет! – заорал Генри, пытаясь сбросить ладонь в перчатке, которая давила ему на затылок. – Я настоящий! Грабители просто отвлекали внимание, просто дали ему время на подмену! Эдвард, спроси о том, что знаем только мы. Помнишь Рой? Из каких животных он состоял? Освальд не знает!

– Не слушай, Эдвард, я же сказал, – посоветовал фальшивый Генри с той ноткой раздражения чужой тупостью, которую Генри не раз замечал у себя. – Копии могут красть воспоминания, иначе у Джоанны не вышло бы столько лет выдавать себя за Ингрид.

Генри понятия не имел, правда ли это, но вовремя сказанная, уместная ложь работает ничуть не хуже правды. Он забился, пытаясь вывернуться из-под колена Освальда, больно давившего на позвоночник, но куда там. Минуту назад он был уверен, что убедить всех в своей правоте будет легче легкого, но второй раз за день переоценил собственную способность убеждать людей хоть в чем-нибудь.

– То, что я сказал утром, – правда, Эдвард, – выдавил Генри, неловко приподняв голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Ты видишь, на что способен Освальд. Он вас сейчас обманывает, как баранов. Думаешь, десять лет назад он забыл бы подстраховаться и изменить мне цвет глаз? Я твой брат, кретин, и я сделаю так, чтоб ты мне поверил.

Генри неожиданно понял, что голос дрожит, будто он сейчас заплачет. Эдвард продолжал смотреть на него как человек, у которого чешутся кулаки, а вот хватка Освальда дрогнула, и Генри запоздало сообразил: вот теперь отец знает, что он все вспомнил. Секунду ему казалось, что тот его отпустит и попытается что-то объяснить, но он не учел, с кем имеет дело. Величайшее качество Освальда состояло в том, что он мгновенно приспосабливался к меняющимся обстоятельствам и начинал использовать их в свою пользу.

– Я прошу прощения за все, что наговорил утром, – мрачновато и неловко сказал фальшивый Генри. – Извините меня. Я все это выдумал, я просто хотел как лучше, а теперь он пытается это использовать, чтобы вас разжалобить. Нужно посадить его под замок, пока он вас не провел, а Джоанна не явилась его освободить.

Генри уронил голову, звучно стукнувшись лбом о пол. Соревноваться с отцом в хитрости было бесполезно – он с ужасом понял, что и сам поверил бы поддельному Генри, а не тому, который жалко пытается что-то доказать, извиваясь на полу.

А потом в голову ему вплыла мысль, такая прекрасная, что дыхание перехватило. Он понял, как заставить всех ему поверить. Кое о чем отец не подумал: о волшебном зеркале в Башне мастеров, которое отражает вещи такими, какие они есть на самом деле. Отец сам сказал: «Если человек подозревал, будто что-то рядом с ним не то, чем кажется, он мог прийти сюда и проверить».

– Зеркало! – крикнул Генри, вскинув голову.

Кажется, никто не сообразил, что он имеет в виду, и Генри набрал в грудь воздуха, чтобы объяснить, но Освальд, увы, соображал быстро: он сгреб Генри за воротник и аккуратно приложил головой об пол.

* * *

Генри пришел в себя в темной комнате. Руки были связаны за спиной и примотаны к чему-то твердому, так что он лежал, неловко вывернувшись под углом. Было холодно, и, поглядев на себя, он увидел, что остался в одной рубашке: сюртук с него сняли, наверное, проверяя, нет ли под ним оружия. Генри немного поворочался, размышляя о том, как день, который так хорошо начался, ухитрился дойти вот до этого. Глаза немного привыкли к темноте, и он понял, что находится в незнакомом длинном помещении с ящиками вдоль стен – видимо, в подвале, – а вдалеке виднеется светлый контур закрытой двери. За дверью слышался негромкий разговор.

На то, чтобы разобраться с веревками, ушло всего несколько минут, – узлы вязал уж точно не Освальд. Генри несколько раз встряхнул ладонями, разгоняя застоявшуюся кровь, и бесшумно подобрался к двери, не разрешая себе хоть что-нибудь чувствовать, – он в плену и должен выбраться, оплакивать судьбу сейчас бесполезно.

Голосов за дверью было два, и сразу стало ясно, что принадлежат они рослым и сильным парням, которых, очевидно, поставили охранять вломившегося во дворец Освальда.

– Нет уж. Если он вырвется, мы и на помощь-то позвать не успеем, – говорил один из них, когда Генри приник ухом к двери. – Надо сразу в него мечом тыкать.

– Можно подумать, ты умеешь. Да не вырвется он: узлы на руках надежные, дверь и стены толстенные, а подружка-волшебница его отсюда не вытащит. Я подслушал, почему его именно сюда посадили. Его высочество в какой-то книжке вычитал, будто дворцовый подвал защищен от проникновения волшебников. Это заклятие при короле Джошуа наложили. Суровый был человек, сажал в этот подвал своих детей, когда хотел наказать, а иначе Тис вечно их освобождал и играл с ними в саду.

Генри велел себе запомнить важную мысль: если однажды его спросят, как организовать безопасность во дворце, он начнет с совета: запретить разговаривать охране, которая сторожит опасных преступников. Сейчас охранники сами навели его на мысль, как выбраться. Тис. Тис оставил ему в наследство свой дом, прежде чем умереть. «Просто подумай о нем как следует – и окажешься там». Генри прислонился лбом к двери и закрыл глаза, сосредотачиваясь на облачном доме.

Тис, может, и не мог попасть в дворцовый подвал, но, будь он жив, очевидно, легко попал бы отсюда к себе домой, – на такой причудливый случай защита этого места не распространялась. Темные очертания ящиков и стен подернулись туманом, а когда он рассеялся, Генри стоял в прихожей дома Тиса. Здесь было тихо и темно, – не то ночь предыдущего дня, не то следующего. Время здесь шло по-другому, и Генри быстро пробежался по комнатам, подзывая кошек. После грустного дня ему хотелось увидеть хоть кого-то дружелюбного, – но кошек и след простыл. Дом был пуст, и Генри вернулся в прихожую. Задерживаться в облачном убежище было нельзя – внизу могло пройти столько времени, что помогать окажется уже некому.

Отправиться бы сразу на поиски Джетта – вот только загадку он так и не разгадал, к тому же одна мысль пугала Генри так, что он до боли сжал кулаки. Что, если Освальд натворит от его лица каких-нибудь ужасных дел, убьет короля, или Эдварда, или всех во дворце, – и люди будут думать, что это сделал он, Генри? Еще вчера Генри не поверил бы, что его отец на такое способен, – тот был хоть и злодеем, но не сторонником лишних убийств, – но теперь ему казалось, что человек, лгавший ему десять лет, способен на что угодно.

Нужно вернуться и как-то заставить всех понять, где настоящий он, а где самозванец. История о потерянном принце подождет, сейчас надо просто спасать всех, кого можно спасти.

– Во дворец, – тихо сказал Генри и в приступе вдохновения прибавил кое-что еще: вдруг это удивительное жилище понимает и более тонкие указания? – Выведи меня к кому-нибудь, кто сможет мне помочь.

И он шагнул за порог – туда, где во тьме бледно клубились холодные ночные облака.

* * *

Волшебные существа не могли попасть за стены дворца, но это правило, похоже, не касалось волшебников и перемещения из их домов: когда туман вокруг рассеялся, Генри понял, что стоит в дворцовом саду. Солнце, так ярко сиявшее во время завтрака, уже скрылось за низкими, тяжелыми тучами, земля была мокрая от недавнего дождя, – кажется, пока он без сознания лежал в подвале и наведывался в дом Тиса, прошел почти целый день.

В первую секунду Генри показалось, что дверь просто вывела его куда попало, – он стоял посреди травяных зарослей, вокруг ни звука, кроме редких птичьих голосов. Вот только трава в этом углу сада была слишком густой и пышной, – около конюшни, где он уснул ночью, только начинали пробиваться ростки, а здесь весна была в разгаре. Генри посмотрел вверх, и до него дошло, что дверь, кажется, выполнила его просьбу, хоть и совсем не так, как он ждал. Он надеялся получить помощь от Уилфреда или от кого-то из слуг, а стоял под знакомым окном, вокруг которого густо оплетались, свисая до самой земли, стебли вьюнка.

Роза была уж точно последним человеком в замке, от которого можно было ожидать помощи в деле с Освальдом. Генри собирался уйти и поискать другой способ попасть во дворец, но его остановил раздавшийся из окна крик:

– Папа, выпусти меня, ну пожалуйста, выпусти!

Вьющиеся растения на стене задрожали и начали разрастаться, хотя казалось, что пышнее уже некуда.

– Я не сошла с ума! Папа!

Голос у Розы обычно был не громче, чем писк мыши, но сейчас он больше походил на медвежий рев. Генри даже не представлял, что такое тщедушное создание способно издавать такие звуки. Он обреченно полез вверх по стене, цепляясь за вьюнок. Никакой помощи от Розы ждать нечего, ей бы самой кто помог, но Генри вырос в тихом лесу с человеком, который никогда не повышал голос, и от криков ему всегда становилось не по себе. Он просто скажет ей, что все будет в порядке, и быстро вылезет обратно в окно. Вряд ли она справится с тем, чтобы метнуть в него нож.

Окно было не заперто. Генри тихо приоткрыл створку, спустил ноги на пол – и замер. По сравнению с тем, что творилось в комнате, пышный не по сезону вьюнок казался ерундой. Все поверхности от пола до потолка были заплетены растениями. Сделав пару шагов по толстому ковру из зелени, Генри почувствовал под ногами острые черепки – видимо, еще утром все эти цветы росли в горшках.

Он думал, что Роза плачет около запертой двери, но в этом диком лесу было совершенно непонятно, где дверь. В конце концов он нашел Розу на кровати – она рыдала, обхватив подушку.

– Папа, это все правда, ты должен поверить! – крикнула она и бессильно уронила голову.

Ее спор с отцом показался Генри несколько односторонним, – до него не доносилось ни звука, а значит, Уилфред наверняка был отсюда далеко.

– Эй, – сказал Генри.

Больше ничего ему в голову не пришло – он даже не был уверен, что стоит спрашивать, как прошли во дворце последние часы, у человека, который, судя по опухшему лицу, провел это время, заливая слезами подушку и разговаривая сам с собой.

Услышав его голос, Роза перевернулась на спину и расплылась в такой счастливой улыбке, что Генри попятился. Очевидно, Роза тронулась умом, а от таких всего можно ждать.

– Я знала, что ты за мной придешь! Знала! – заявила она и высморкалась в лежавшее на подушке полотенце, и так мокрое насквозь. Генри сделал еще шаг в сторону окна. – Я сказала отцу, что они все слушаются подделку, а он не верит. Если бы мы были в сказке, все бы так и случилось: пропавший принц вернулся, и все счастливы! Ну, то есть счастливы не прямо сразу, а в конце, как положено.

Генри прекратил свое отступление и замер посреди комнаты.

– Ты поняла, что я не врал. И поняла, что Освальд занял мое место. С ума сойти, – пробормотал он. – Я думал, ты…

– Тупица, – глядя на него сияющим взглядом, сказала она и села, опустив босые ноги на пол. – Мы в детстве ругались этим словом, помнишь? И твоя мама говорила нам после него вымыть рот с мылом.

Генри не помнил, но почувствовал странную теплоту в груди: словно то, что знала о жизни Роза, и то, что знал он сам, соприкоснулось.

– Как ты поняла? – пробормотал он.

– Помнишь сказку о прекрасной швее и мастере-сочинителе, которого Джоанна превратила в ужасное чудовище? Заклятие пало, когда швея полюбила его даже в таком страшном обличье. – Роза улыбалась и одновременно морщилась, чтобы не заплакать снова, отчего казалась похожей разом и на ребенка, и на старушку. – Это моя любимая сказка, потому что внешность в ней не имеет значения. Я десять лет жила со злой волшебницей, изображавшей мою мать. Привыкла не обращать внимание на то, что снаружи: когда смотришь кому-то в глаза, видно, какой он на самом деле. Джоанна хитрая, она правда могла изменить тебе цвет глаз, чтобы никто тебе не поверил, даже если ты вспомнишь, кто такой. Но теперь все будет хорошо. – Она встала, открыла шкаф и начала доставать оттуда платья с таким деловитым видом, будто это не она пять минут назад рыдала, распластавшись на кровати. – Тебе больше нравится это желтое или это серое? Думаю, серое: дороги, наверное, пыльные, желтое быстро поблекнет.

– Куда ты собралась? – нахмурился Генри.

– С тобой, конечно, – взмахнув ворохом платьев, сказала она. – Тебе нужно остановить Освальда и Джоанну, а я тебе помогу. Эдвард уже отгадал загадку, которую ты ему дал. Они с Освальдом и с кем-то еще уехали искать твоего рыжего друга и никому не сказали, куда именно. Все верят, что поехали с тобой защищать какой-то там Предел, я не поняла, что это.

Генри наконец вспомнил, где в этой комнате дверь, и торопливо пошел в ту сторону, но там теперь высилась пышная стена из листьев, и он зашагал к окну. Ну почему Эдвард не мог использовать свои хваленые мозги, чтобы раскусить план Освальда, а вместо этого разгадал загадку, которая поможет Освальду победить?

– Стой! – выпалила Роза. – Помнишь, когда мы были маленькие, Эдварду прочили в жены Агату, потому что ее отец был всесильным казначеем, а я была вторая по знатности, и все шутили, что мы с тобой поженимся, когда вырастем? Как я могу выйти за Эдварда? Ты – моя судьба, все сходится, Роберт, как ты не понимаешь?

– Не называй меня так, – отрезал Генри. – Я понятия не имею, как быть тем, кем был он, ясно? Все эти детские игры уже значения не имеют. Я обжигаю, и так всегда будет, так что выкинь весь этот бред из головы и сиди тут.

Он уже перенес ногу через подоконник, когда она выпустила платья из рук и подошла к нему. Взгляд у нее был такой, что Генри остановился.

– Я всю жизнь играла по правилам – и что получила? – с жаром начала она. – Будь учтивой, молчи, красиво одевайся, выходи, за кого скажут. Но сегодня я все поняла. Барс привел тебя ко мне, и он не зря сделал так, что Освальд явился как раз в день помолвок. Мы с тобой найдем, как избавить тебя от дара, а если нет – просто поженимся и будем счастливы. Своих детей заводить не обязательно, можно взять тех, кто остался без родителей, – это называется усыновить, в сказках так иногда делали. Честь Эдварда не пострадает, только моя: скажем, что ты меня украл. Я знаю, что будет опасно, но если я вдруг погибну в походе, это будет ради любви.

Генри со стоном прислонился головой к оконной раме.

– Вы с Эдвардом друг друга стоите, – пробормотал он, стараясь не выходить из себя. Жить в лесу было куда легче, чем лавировать среди привязанностей и безумных выдумок людей. – Оба говорите о смерти так, словно это увлекательное и приятное событие, которое немедленно избавит всех вокруг от проблем. Не сомневаюсь, что Эдвард поехал в этот проклятый поход, чтобы найти способ протянуть там ноги, доказав отцу, какой он полезный. – Генри со всей силы треснул кулаком по стене, но мягкий слой листьев поглотил звук удара и легче не стало. А потом он вспомнил Лотту, вспомнил, как они хоронили ее в пустой деревне, и стало еще хуже. В этот раз не будет никаких лютых тварей, никакой серьезной опасности, но… – Роза, я тебя прошу, останься дома. Если еще и с тобой что-то случится, это будет слишком.

– Ты кое-чего не понял, – тихо сказала Роза с лицом человека, который уверовал в свою цель и теперь не свернет. – В этот раз на твоей стороне никого нет. Никого, кроме меня. Все твои заслуги присвоил Освальд, все, кто тебе дорог, верят ему. А я ради тебя на все готова, меня никакие приключения не пугают. Буду сильной, выносливой и полезной. – Роза подошла к нему вплотную и протянула руку, как делают люди, когда хотят поздороваться. – Давай заключим сделку. Ты возьмешь меня с собой, и, если к тому времени, как все закончится, ты сам захочешь на мне жениться, мы поженимся, и неважно, обжигаешь ты или нет. А если не захочешь, я оставлю тебя в покое.

– И что тогда будет? – устало спросил Генри, поставив локти на подоконник.

Ему так хотелось скрыться от этого разговора, что он уже наполовину вылез из окна, но совсем уйти не мог. Мысль о том, чтобы остаться наедине с огнем, который рано или поздно вернется, пугала его так, что в глубине души он готов был согласиться на любую компанию.

– Мне все равно, и тебя пусть это не волнует. Ну что, по рукам?

В ее глазах горела такая надежда, что Генри не решился эту надежду прикончить. Вместо этого он сжал протянутую ему руку, стараясь не думать о том, что делает.

– Будешь во всем меня слушаться, – предупредил Генри. – Скажу прятаться – спрячешься, молчать – замолчишь. Ясно?

Роза закивала с совершенно счастливым видом, и Генри мрачно забрался назад в комнату.

– У тебя тут найдется нож, сумка и какая-нибудь еда?

Роза засуетилась и выложила перед ним что-то похожее на крохотный напильник, обшитую тканью плоскую коробку размером с ладонь и прозрачные камешки, надетые на шнурок.

– Вот. Пилка для ногтей, сумочка для прогулок и мятные леденцы, – гордо сказала она. – Подойдет?

Генри подавил вздох, но сказать ничего не успел: со стороны скрытой за листьями двери раздался стук и голос Уилфреда:

– Роза, детка, тебе лучше? Я принес наброски свадебного платья и горячее молоко. Прости, что запер: не хотел, чтобы все услышали твои странные выдумки про поддельного Генри, тебе самой завтра было бы стыдно.

– Папа, все хорошо! – бодро крикнула Роза, но тут же сделала грустное лицо и заунывно прибавила: – Все плохо. Не хочу ни молоко, ни платье. Мне надо побыть одной.

– Ладно, – вздохнул Уилфред где-то за листьями. – Детка, я очень тебя люблю. Я так рад, что ты выходишь замуж! Сегодня лучший день в моей жизни. Я теперь знаю, что, когда меня не станет, будет кому за тобой присмотреть. Давай больше не будем ссориться, ладно?

Роза подошла к тому месту, откуда раздавался голос, и всем телом прижалась к лиственной стене.

– Я тоже тебя люблю, папа, – отрывисто сказала она. – Прости меня, ладно?

– Конечно, дорогая. Все будет хорошо. Я оставлю молоко и наброски под дверью. И не волнуйся больше так, мы все в безопасности. Я только что спрашивал охрану, которая сторожит Освальда, – тот сидит тихо.

То, что охранники еще не обнаружили его исчезновение и сторожили пустой подвал, было так трогательно и глупо, что Генри фыркнул. В двери была замочная скважина, и при желании они в любой момент могли бы проверить, как там пленник, но были, очевидно, слишком увлечены разговорами.

Шаги Уилфреда становились все тише. Еще минуту Роза смотрела в сторону двери так, будто хотела открыть ее и броситься за ним, а потом вернулась к шкафу.

– Мне надо собраться, я быстро. Подожди три минутки, ладно?

Она шуршала чем-то в шкафу, пока Генри оглядывал комнату в поисках хоть каких-нибудь полезных предметов. На сборы у Розы и правда ушло ровно три минуты, но когда Генри увидел результаты, брови у него поползли вверх.

– Да у тебя тут вообще ничего нужного нет, что ты ухитрилась туда набить? – спросил он, глядя на огромный узел, сделанный из простыни.

– Тут только самое необходимое! Я долго думала, упаковывать ли праздничное платье, но потом решила, что праздничное пусть лучше пока будет на мне, оно тяжелое.

– Только не говори, что собираешься ехать в том, что на тебе надето.

– А что? – Роза оглядела свое голубое платье, расшитое блестящими камнями.

– У тебя ведь есть хоть одна удобная пара обуви? – осторожно спросил Генри, глядя на ее туфли на тонких, как ветки, каблуках.

– Конечно. Вот эта, я потому ее и надела, – искренне сказала Роза. – Ну что, пойдем?

Ладно, в конце концов, перемещаться они будут через дом Тиса, пусть тащит свой узел, если он ей так нужен. Генри взял ее за руку и закрыл глаза, представив себе Облачный дом, но, увы, ничего не произошло.

Генри выпустил руку Розы и попытался переместиться один – снова не вышло. Может, если ты не волшебник, чаще, чем раз в сутки, в Дом не попадешь? Видимо, придется выбираться простыми человеческими способами. Генри понятия не имел, куда им ехать, но одно знал точно: надо убраться подальше от дворца, пока никто не заметил, что они сбежали.

– Возьмем коней, – сказал он, направляясь к окну. – Умеешь ездить верхом?

– Возьмем без спроса? Это же воровство! – возмутилась Роза, и он на ходу развернулся к ней.

– Это мой дом, не забыла? Что хочу, то и беру. – От этой мысли губы у него сами растянулись в улыбку. Генри никогда не думал, что обладать вещами может быть так приятно. – Мой конь. Моя конюшня. Мой сад. Мой…

– Твой багаж, – весело сказала Роза, вручая ему свой гигантский узел. – Первое правило хороших манер, ваше высочество, – не разрешать девушкам носить вещи, размером превышающие лист бумаги.

Генри фыркнул, забрал у нее узел и вышвырнул его в сад. Потом снял с Розы туфли, отправил их следом и начал перебираться через подоконник.

* * *

От визита на конюшню Генри сюрпризов не ждал – и, как оказалось, зря. План был простой: найти Снежка, подобрать для Розы какого-нибудь смирного коня и оседлать их, взяв упряжь с полки у дальней стены. Вот только Снежка не было – видимо, Эдвард предложил его фальшивому Генри, – а полка была почти пуста: все лучшие принадлежности для верховой езды забрали те, кто уехал, и остались только ненадежные на вид седла с многократно залатанными ремнями да проржавевшие насквозь упряжки и стремена. Генри попытался выбрать себе другого коня, глупейшим образом злясь на Снежка за то, что не почуял подмены и разрешил Освальду себя увести, – но быстрых скакунов тоже разобрали. На конюшне остался десяток сонных лошадок, некоторые из которых были, кажется, так стары, что подвигов от них можно было не ждать.

Впрочем, Розе все эти плохие новости ничуть не испортили настроение. За порогом конюшни уже пробилась первая трава, и Роза одним движением руки заставила ее вырасти до дверного засова.

– С детства не видела лошадей так близко! Бедняжки, они уже полгода без свежей травы, – жизнерадостно сказала она, протягивая пучок тихой на вид лошади. – Какие чудесные создания!

Чудесное создание съело траву и, очевидно, приняв руку Розы за продолжение угощения, крепко схватило ее зубами. Роза завопила и дернулась назад. Лошадь, к счастью, уже поняла свою ошибку и разжала челюсти, но Роза продолжала голосить, заливаясь слезами и прижимая ладонь к груди. Генри думал, у нее кости раздроблены, но нет – только на пальцах остались синеватые вмятины.

– Пройдет, замолчи! – выдохнул Генри, но было поздно: со стороны замка послышались голоса охраны.

Генри схватил постанывающую Розу за здоровую руку и бросился прочь из конюшни, забыв, что на каблуках длиной с палец не побегаешь. Пришлось остановиться, стянуть с Розы туфли и вытащить ее из конюшни босиком, не забыв прихватить туфли и узел с вещами, без которых Роза отказывалась уходить. Через сад к ним уже бежали два стражника в золотых куртках – услышав такие крики, Генри на их месте тоже решил бы, что кого-то убивают.

– Это Освальд! – заорал один из стражников и остановился как вкопанный. – А ну стой! Именем короля приказываю тебе остановиться и выпустить девушку!

Генри помчался быстрее. Привычка людей произносить угрожающую речь, когда нужно молча преследовать врага, сейчас сослужила ему отличную службу. Бегун из Розы был хуже некуда, и если бы охранники серьезно поставили себе задачу их схватить, это получилось бы у них без особых усилий. Вместо этого они стояли и выкрикивали бессмысленные предупреждения: кажется, просто хотели выполнить свой долг, не приближаясь к Освальду, и надеялись, что беглецов задержит охрана у выхода за крепостную стену. Но Генри, мысленно поблагодарив Агату за то, что когда-то показала ему тайный лаз, побежал вовсе не к выходу.

Найти узкий разлом внизу крепостной стены оказалось несложно – Генри слишком долго находил дороги в горных лесах, чтобы потеряться в саду. Куда труднее оказалось заставить Розу проползти по мокрой земле, а потом протиснуть в щель все ее вещи.

К тому времени, как они оказались за стеной, Генри израсходовал весь свой запас терпения, так что причитания Розы насчет испорченного грязью платья слушать не стал и молча потащил ее вдоль озера туда, где начинался лес. Верхом они бы в два счета оторвались от погони, но про удобное путешествие на конях можно было забыть. Теперь весь дворец будет в курсе, что пленник сбежал, а Генри уже выучил, что со страху люди способны наделать куда больше глупостей, чем от храбрости. Что, если они попытаются убить его, а ранят Розу? Нет уж, возвращаться во дворец нельзя.

Куда идти дальше, Генри не представлял, так что просто отыскал в лесу место, где деревья сходились плотнее всего, усадил Розу на землю и еще немного обмазал грязью ее платье, чтобы его голубой цвет их не выдал. К счастью, сумерки уже подступали – еще не темнота, но воздух словно стал плотнее, а тени разрастались, укрывая землю. Если их будут здесь искать, придут с факелами, – погоня будет заметной, а самому Генри не нужен свет, чтобы ночью выбраться из леса.

От мрачных размышлений о том, что им теперь делать, его оторвал дрожащий голос Розы.

– Вот почему тебя никто не узнал, – запальчиво сказала она, прижимая к себе узел. – Ты ведешь себя не как принц. Чуть не вырвал мне руку, пока тащил сюда, и даже не извинился. Я промерзла, ноги босые, меня укусила лошадь, а ты ни разу не спросил, как я себя чувствую.

Генри вытаращил глаза.

– Ты вот об этом сейчас думаешь? Слушай меня: все серьезно. Эдвард ведет Освальда прямо к моему другу, и я понятия не имею, куда именно. У меня есть подсказка, вот она: «Путь дарителей с рассветом стал запутанным и сложным, но не нужно быть поэтом, чтоб мечтать о невозможном». Эта бессмыслица должна указывать на какое-то место, и Эдвард почти сразу его отгадал. Можешь помочь?

Роза смотрела на него во все глаза. В этих глазах было полно усталости и страха, но ничего похожего на: «Конечно, я знаю ответ!», Генри со вздохом развязал узел, полный цветных тряпок, нащупал что-то меховое и протянул ей.

– Взяла хоть что-то теплое – уже хорошо. Ночи холодные, заморыш вроде тебя околеет в два счета.

Он надеялся, что это прозвучало заботливо и шутливо, как, наверное, положено говорить принцам, но, судя по лицу Розы, больших успехов на этом поприще он не добился.

– Ладно, вернемся к загадке, – пробормотал Генри, глядя, как Роза натягивает хлипкую меховую безрукавку. – Вот что меня в ней смущает: почему с рассветом путь должен стать сложным? Днем-то путешествовать легче. И при чем тут поэты? О чем таком невозможном они мечтают?

– О любви, – пролепетала Роза, кутаясь в безрукавку. – О красоте. О звездах. О том, чтобы раскрыть тайны природы.

– Звезды, – выдохнул Генри. – Роза, ты гений. Ну конечно! Олдус Прайд рассказывал, что герб королевства – это сердце, корона и пять звезд, а надпись на нем…

– «Пусть освещают звезды путь дарителей», – закончила Роза и, выудив из узла квадратик кружевной ткани, тихо в него высморкалась с таким видом, будто делает что-то ужасное.

– А что это вообще значит? Глупость какая-то: звезды всем одинаково светят.

– Это древний девиз волшебного королевства, мне папа рассказывал, – осипшим голосом сказала Роза.

Бегать босиком в конце зимы явно было не лучшей идеей. Генри хотел снять сапоги и натянуть на нее, но потом взглянул на ее босые ноги и раздумал: они были такие маленькие, что в его сапогах она бы и шагу не смогла пройти.

– Дарители, – продолжила Роза, – это не просто люди с дарами, это те, кто как можно больше дарит другим. В сказках это слово всегда используют как высший комплимент. И девиз говорит, что если ты будешь щедрым и храбрым, то само королевство поможет тебе во всем, что для тебя важно. В сказках часто говорится, что звезды вели героев прямо к цели.

– Они и так приведут, куда надо, главное – знать, куда хочешь попасть, – пробормотал Генри, вглядываясь в едва заметный рисунок первых звезд. – А на главный вопрос – куда именно идти – в стишке ответа нет. Надо подождать, пока стемнеет. Звучит смешно, но вдруг звезды правда подскажут ответ?

Генри положил босые ноги Розы себе на колени и потер облепленные землей ступни, даже сквозь перчатки чувствуя, какие они холодные. Роза вскрикнула и отдернула ноги.

– Это неприлично, – выдавила она, глядя на него как на опасного зверя.

– Тогда замерзай, – огрызнулся Генри, жалея, что не дочитал книгу о хороших манерах.

Роза насупилась и отвернулась. Так они и сидели, пока звезды не проступили в полную силу. Генри смотрел на знакомые созвездия, пытаясь прочитать в них что-нибудь новое. Но если герои древности и видели в них тайные путеводные знаки, он ничего похожего не замечал. Роза сидела очень тихо, обхватив колени и иногда поглядывая на него, Генри чувствовал этот взгляд кожей, – щекочущий, как прикосновение. Иногда она кашляла, и тогда ему хотелось предложить ей прижаться к нему ближе, чтобы согреться, но после истории с ногами сказать это он так и не решился.

К счастью, хоть погоня не явилась – во дворце, видимо, с поимкой беглецов решили подождать до утра.

– Твой отец, – произнес Генри, когда стало совершенно ясно, что от звезд помощи ждать нечего, – он думает, что тебя похитил Освальд.

Роза испуганно заморгала – об этом она явно не подумала, – и Генри прибавил, выбирая слова осторожно, как, наверное, сделал бы принц:

– По-моему, тебе пора домой. Это не игра, понимаешь?

В глубине души он надеялся, что Роза поднимется, скажет: «Ты прав, мне пора» – и уйдет. Тогда ему не придется бояться, что Уилфред умрет от сердечного приступа или что Роза в своей дурацкой одежке насмерть простудится. Но вместо этого Роза вдруг выпрямила спину, и глаза у нее засияли, словно она услышала что-то прекрасное.

– Все наоборот. Это просто игра! – пробормотала она. – В сказках наставники часто говорили героям что-то вроде: «Приключения – это весело, так получайте удовольствие!» А помнишь девиз Странника?

– «В пути ты обретаешь перемены»?

– Да! То, что происходит в пути, так же важно, как то, куда ты хочешь попасть! – Роза вскочила, зябко поджимая красные от холода пальцы ног. – Забудь про загадку. Забудь про моего отца. Это наше с тобой приключение! Давай попытаемся развеселиться, а там что-нибудь придумаем.

– В жизни ничего глупее не слышал.

– Можно, я каждый раз, когда ты грубишь, буду говорить тебе: «Ты же принц»? – Роза решительно встала и потерла руки. – Для начала надо согреться.

– Нельзя разводить костер, нас могут… – начал Генри и осекся, увидев, что она занята вовсе не костром.

Она вышла из зарослей на поляну, сосредоточенно закрыла глаза – и все вокруг пришло в движение. Из-под земли полезла трава, на деревьях начали расти почки, в воздухе запахло древесным соком и зеленью. Когда почки лопнули и на деревьях раскрылись листья, Роза опустилась на землю и рассмеялась.

– Сухая! Растения вытянули всю воду.

Генри пересел ближе к ней – и правда, сидеть стало куда суше и уютнее, но Роза на этом не остановилась. Она стряхнула с платья засохшую грязь, пригладила растрепавшиеся после побега волосы и сказала:

– Я столько лет ждала, когда начнется моя настоящая жизнь, и вот она! Мы же в волшебном королевстве, Генри, не будь таким маловерным. Теперь Сердце вернулось, а значит, наша земля снова такая, какой была в сказках. Тем, кому нужна помощь, она всегда поможет.

– Не хочу тебя разочаровывать, но мой жизненный опыт говорит, что ты смотришь на все слишком…

Роза взбудораженно засмеялась, не дав ему закончить. А потом вытянула из своего узла крохотную книжку с пустыми листами и что-то похожее на палочку для письма, нацарапала записку, привязала ее красной лентой к увесистому камню и подняла его над головой.

– Найдется ли волшебное существо, которое сможет перебросить это через стену дворца?

– Роза, это просто смешно, мы должны думать о… – Генри вздрогнул и отполз назад.

Раздвинув траву, к ним вразвалку подошло существо, напоминающее дальнего родственника господина Теодора. Плюшевый медведь, только вполне живой и в широкополой шляпе с большим пером.

– Грибень, – нежно сказала Роза и села на корточки. – Здравствуй, какой же ты милый! Сможешь забраться на стену и уронить этот камень на главную аллею, чтобы его нашли стражники?

Существо важно кивнуло, взялось обеими лапками за камень и с видимыми усилиями потащило его прочь. Генри смотрел ему вслед, приоткрыв рот.

– Так можно? – не поверил он. – Просто попросить, и тебе помогут?

– Теперь твоя очередь, – сказала Роза, подходя к нему. – Не будь таким серьезным, Генри. Улыбнись, ну, давай же. И поверь, что отгадаешь загадку. Просто поверь, и все.

Генри фыркнул и запрокинул голову, пытаясь ни о чем не думать и ничего не бояться.

– Звезды укажут мне путь, и пока не настанет рассвет, мой путь будет легким и прямым, – еле слышно сказал он, изо всех сил стараясь в это поверить. – Невозможно дойти по звездам, не зная куда, но я верю в невозможное. Особенно когда плюшевый медведь готов бросить письмо через стену.

Роза, стоявшая рядом, вдруг стиснула его руку, и Генри повернулся к ней. Она уставилась вверх с таким счастливым лицом, что минуту Генри просто смотрел на нее, пытаясь удержать в памяти этот момент, и только потом взглянул на небо.

Темную синеву до самого горизонта разрезала дрожащая полоса света – такая яркая, что Генри сначала показалось, будто все звезды стянулись в одно место. Но нет, все знакомые ему созвездия были на своих местах, просто поблекли по сравнению с небесной рекой, состоящей из сотен, тысяч светил, – будто на этом участке неба что-то заставило сиять дальние, обычно невидимые звезды, о существовании которых Генри даже не подозревал. В какую сторону ведут звезды, было ясно – на северо-западе, в истоках этой сияющей реки, она была узкой и бледной, а к юго-востоку разгоралась все ярче.

– Интересно, кто-нибудь, кроме нас, это видит? – пробормотал Генри.

– Не думаю, – ответила Роза. – Эта волшебная ночь только наша.

Генри вздохнул. Полчаса назад он попросил бы Розу оставить свои наивно-восторженные комментарии при себе, но он слишком хорошо помнил, кто разгадал загадку, и вместо этого сказал:

– Я одного не понимаю: если Эдвард тоже сообразил, что отгадка – не название места, а способ туда попасть, зачем он и его люди вышли из дворца еще до заката? Боялся, что из-за огней дворца звезд будет не видно? Или Освальд знал, что я быстро выберусь из подвала, и хотел скрыться, пока я за ними не проследил? Ладно, их звезды тоже загорелись недавно, а значит, они опережают нас не очень сильно. Ночью верхом быстро не поскачешь, так что, если поторопимся и если их в пути что-нибудь задержит, у нас есть шанс первыми добраться до следующей загадки.

Генри запоздало понял, что его умные рассуждения Роза просто не слушает, – она уже давно выпустила его руку и внимательно разглядывала что-то у себя под ногами, то наступая на землю, то убирая с нее ногу.

– Хочу попробовать кое-что сделать, когда отойдем подальше от дворца, – сообщила она, ероша ногой пушистую траву.

Генри кивнул и пошел на юго-восток, когда Роза его окликнула:

– Ты же принц, Генри. Бери вещи и предложи мне локоть, чтобы я могла взять тебя под руку.

Зря он надеялся, что Роза отвлечется на звезды и забудет свой бесполезный узел с одеждой. Генри молча взял его и подставил локоть, чтобы Роза могла ухватиться. Он обреченно ждал, что она повиснет на его руке всем весом, – может, на дальние расстояния девушек положено тащить, как сумку с грибами, когда собираешь их в лесу, – но Роза всего лишь положила пальцы ему на сгиб руки. Вены в этом месте очень близко к коже, и, наверное, поэтому прикосновение даже сквозь рубашку ощущалось так ярко. Генри вдохнул глубже. Хорошие манеры, кажется, не всегда бывают неприятной обязанностью.

К юго-востоку от них тянулось озеро, и, чтобы последовать туда, куда вела звездная река, для начала нужно было его обойти. Они вышли из леса и зашагали по дороге вдоль воды. Ярко освещенные башни дворца возвышались за крепостной стеной справа от них, и Генри все ждал, когда их хоть кто-то остановит, – если бы он распоряжался безопасностью дворца, для начала поставил бы часовых в башенки на стене. Но ничего не произошло, даже когда они шли через пустынную площадь мимо главных ворот.

– Я никогда еще не была так далеко от дома, – вдруг сказала Роза, когда они углубились в переплетение городских улиц.

Генри хмыкнул, глядя на дворцовую стену, от которой они отошли всего на сотню метров.

– Ничего, – важно сказал он. – Я много путешествовал, это не так уж трудно. Увидишь, тебе понравится.

Роза посмотрела на него так, будто в его компании ей бояться нечего, и Генри почувствовал, что раздувается от гордости, как лягушка. Он впервые встретил человека, который выходил бы из дома еще реже, чем он сам, и ему нравилось, как он смотрится на таком фоне.

Глава 3

Нежное сердце

Ближе к окраине городские улицы становились все уже, дома – меньше. Генри ждал, что Роза будет ужасаться местной бедности и грязи, но она смотрела на все вокруг тем же сияющим взглядом, что и на реку из звезд, и на него самого: будто все это – прекрасные подарки, которые не могут разочаровать. Скоро ее чувство передалось и Генри: ощущение волшебной ночи, когда сбывается все, чего захочешь.

Дома попадались все реже, потом исчезли совсем. Небесная река мерцала в темноте, вела их через остро пахнущий хвоей лес, через поля, где приходилось обходить дремлющих овец, через деревеньки, где все спали, но от домов веяло теплом натопленных на ночь печей. Первое время Генри ломал голову над тем, как быть с босыми ногами Розы, а потом заметил, что она справилась и без него, – да еще таким способом, на который у него и воображения бы не хватило.

В шаге перед ней с невиданной скоростью вырастала трава, и когда Роза ставила ногу, она ставила ее на мягкую и сухую траву, а не на размокшую холодную землю. Видимо, пока Генри ездил побеждать лютую тварь, Роза тоже времени не теряла и училась использовать свой дар. Генри обернулся: по черному полю за ними тянулась узкая зеленая полоса. Теперь при желании за ними было бы легко проследить, но Роза, к счастью, начала проворачивать этот трюк, только когда они удалились на порядочное расстояние от дворца. Генри представил себе, как утром местные будут гадать, что оставило на их полях такие странные знаки, и улыбнулся. Завтра десятки людей определенно поверят в волшебство.

На усталость Роза не жаловалась, и они шагали всю ночь, не говоря друг другу ни слова. Генри ждал, что к рассвету земля остынет окончательно, тут-то они и продрогнут до костей, но, как ни странно, становилось теплее. Природа вокруг менялась с каждым часом: вместо набухших почек на деревьях – разлапистые крупные листья, вместо хилых первых травинок – буйные заросли растений, непохожих ни на одну известную Генри траву. К тому времени, как небо побледнело, Розе уже давно не надо было выращивать для себя удобную тропу – они оба шагали по сухой песчаной земле, огибая усеянные колючками цветущие кустарники.

Генри с удовольствием просто шел бы дальше на юго-восток, не связываясь с новыми загадками, но он уже понял, что значат первые две строки стихотворения: «Путь дарителей с рассветом стал запутанным и сложным». Как только встанет солнце, звезды перестанут указывать путь и нужно будет искать вторую подсказку.

Звездную реку становилось все труднее различать, она выцветала, словно приближающийся восход забирал у нее силу, и наконец, когда над горизонтом показался розовый край солнца, небесная река исчезла окончательно. Они стояли на песчаной равнине с редкими пятнами алых и желтых кустарников, а за ней начинался город из невиданного светлого камня, похожего на застывшие от времени пласты песка. Даже форма домов здесь была не такой, как в столице: тот, кто строил этот город, явно не любил острые углы. Линии крыш плавно перетекали в стены, окна были почти круглые, и вся эта картина выглядела такой радостной, что Генри подумал: если скриплеры не обманули и Барс правда оставил подсказку, то прекрасный город выглядел очень подходящим для этого местом.

– Зайдем туда, ладно? – спросил он. – Наверняка подсказка где-то здесь, и мы узнаем ее, когда увидим.

Роза замотала головой, глядя на него с таким ужасом, что Генри всполошился. В траве с шуршанием копошились какие-то местные насекомые – может, одно из них ее укусило? Он уже собирался броситься на землю и изучить ее голые ноги, когда Роза разлепила пересохшие губы и пролепетала:

– Веер. Я его забыла. Так торопилась, что… Я не могу. Не могу показаться людям в таком ужасном виде. Я сяду и где-нибудь здесь тебя подожду, хорошо?

Генри медленно выдохнул. Нашла из-за чего беспокоиться! От бессонной ночи щеки у Розы немного ввалились, глаза были красные, от гладко зачесанной дворцовой прически уже ничего не осталось, но «ужасный вид» – это было явное преувеличение. Ужасный вид – это непромытые раны, кровь, три дня без сна на охоте и обмороженные пальцы, но уж никак не отсутствие веера.

– Я же сказал, что глаз с тебя не спущу. Вперед, нормально ты выглядишь, – терпеливо сказал Генри. – Я видел женщин в большом мире, у них вообще вееров нет, эту глупость у вас во дворце выдумали. То есть у нас во дворце.

От мысли о том, что у него теперь есть дом, Генри стало так хорошо, что он не сразу заметил, каким малиновым цветом налились щеки Розы.

– И много ты их видел? Женщин? – прошелестела она.

– Ну, да, – бодро начал Генри, но, увидев лицо Розы, поправился: – Не очень. Совсем мало. Парочку. Думаю, нам уже пора.

Роза обхватила Генри за локоть и побрела вслед за ним к городу, с каждым шагом все ниже опуская голову. К тому времени, как они вступили на мощенные все тем же песчаным камнем улицы, Роза почти уткнулась лицом ему в рукав, будто думала, что без веера ее здесь кто-нибудь побьет. Но никто ничего подобного не сделал – их провожали любопытными, чуть враждебными взглядами, какими люди всегда смотрят на чужаков, но в остальном они выделялись из толпы куда меньше, чем Генри предполагал.

Во-первых, здесь любили яркие цвета, так что голубое платье Розы с переливающимися камнями на поясе никого не заинтересовало. Волосы у женщин были распущены по плечам, как у Розы, босые ноги тоже прошли незамеченными – люди здесь носили смешную открытую обувь, в которой видно все пальцы: что-то вроде плетеных тапочек на плоской подошве. Единственным, что в Розе почему-то заинтересовало местных, была меховая безрукавка, и скоро Генри понял почему. Солнце недавно встало, а в городе было уже тепло, как в разгар весны. Может, они вообще не носят мех? Генри остановил Розу посреди улицы, снял с нее безрукавку и затолкал в узел с вещами. Он уже давно выучил: чем меньше внимания к себе привлекаешь, тем меньше неприятностей наживешь.

Выучил он и кое-что еще: в центре человеческих поселений дома всегда богаче и выше, чем на окраине, так что найти главную площадь оказалось не так уж трудно. На это ушло полчаса – город был куда больше, чем показалось сначала. И как только они вышли на открытое пространство, все мечты Генри о том, что подсказка, какой бы она ни была, просто лежит и ждет их посреди площади, разбились вдребезги.

* * *

Площадь была огромной и шумной, запруженной народом. В первую минуту Генри показалось, что все толкаются тут без всякой цели, но ведь даже в косяке рыб разглядишь порядок, если присмотреться. Генри остановился посреди толпы и начал задумчиво изучать площадь, слегка отталкивая тех, кто пытался снести его с пути.

– Простите, – лепетала Роза, сжавшись. – Вы очень любезны. Извините.

Дома и тут были из светлого песчаника, – такие похожие, что Генри снова показалось, будто весь город выстроил один человек. Наибольший интерес у местных вызывало длинное строение без окон, зато с множеством полукруглых входных арок, сквозь которые в обоих направлениях сновали люди. Всю стену над арками занимала древняя, кое-где осыпавшаяся картина, сложенная из маленьких кусков разноцветного камня.

У того, кто ее сделал, было полно свободного времени – Генри не мог придумать другой причины, по которой можно заниматься такой утомительной и странной работой. Он привык, что предки увековечивали в основном героев и волшебников, королей и подвиги, а тут стену украшали коровы, поросята, овощи всех видов и размеров, пчелы, колосья, золотистые буханки хлеба и даже розовые соленые окорока. Генри двинулся в сторону невиданного здания, утягивая за собой окостеневшую от страха и неловкости Розу, и остановился на углу, так и не дойдя до входа, потому что увидел вторую стену здания, ту, что выходила в переулок. На ней тоже была картина из мелких камней, но изображала она уже не еду, а огромную карту королевства. Один из городов, Самайя, был обведен венком из колосьев и медовых сот, из чего Генри сделал вывод, что как раз в Самайе они сейчас и находятся.

Самайя была нарисована в правом нижнем углу карты, где-то на уровне его колена. Королевский дворец – слева и куда выше середины стены, Генри не смог бы до него дотянуться, даже если бы подпрыгнул. Может, карта неправильная? Но нет, знакомые места вроде Пропастей и Разноцветных скал были как раз там, где он помнил. А значит…

– Так не бывает, – упрямо пробормотал он, хотя эту фразу, кажется, давно следовало забыть. – Мы за ночь прошли полкоролевства. Это невозможно, мы просто шли, не было никакого волшебства!

– Кроме звездной реки, зажженной для нас самим Барсом, – пробормотала Роза и впервые с тех пор, как они зашли в город, перестала до боли вдавливать пальцы ему в руку. – Это его королевство, понимаешь? Для него все возможно! Раз мы здесь, он точно за нами приглядывает, и все будет хорошо. – Она прижала обе ладони к стене, глядя вверх, туда, где полукругом шла надпись «Королевский дворец», и с сияющим видом повернулась к Генри. – Мы точно найдем здесь подсказку. И победим Освальда, и ты избавишься от дара, и мы сможем пожениться. Вперед!

Генри открыл рот, собираясь сказать, что ее выводы как-то слишком далеко зашли, но Роза уже оттолкнулась от стены и пошла к ближайшей арке таким бодрым шагом, что Генри едва ее догнал, – узел с вещами в толпе бил по ногам и его, и всех встречных. Роза скользнула в арку, Генри поймал ее за руку – и до него дошло, где они оказались.

Рынок, вот как это называется. Все пространство под округлыми сводами было занято рядами прилавков, нагруженных цветами, плетеной обувью и много чем еще, повсюду люди разглядывали товары и выкрикивали какие-то цифры. Роза тащила его вперед так, будто знала, куда им надо, и по пути с приоткрытым ртом оглядывала прилавки. Минут десять Генри надеялся увидеть подсказку среди зелени, корзин и сушеных рыб, но скоро даже Роза замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.

– Барс не помог, – мрачно сообщила она и обхватила себя за локти, будто снова испугалась толпы.

– Не всегда первая же стрела попадает в цель, – утешил Генри. Кажется, она правда думала, что Барс сейчас явится посреди рынка и объяснит им, куда идти. – Кстати, у нас есть еще одно дело: раздобыть тебе обувь.

И он потащил ее к прилавку, на котором были расставлены сапоги и ботинки.

– Я слышала, что вещи меняют на деньги, а у нас их нет. Ничего не выйдет, – уныло сказала Роза, и Генри в который раз удивился, с какой скоростью она переходит от воодушевления к безнадежности и обратно.

– У нас есть кое-что получше, чем деньги, – фыркнул он и, растолкав людей у прилавка, грохнул на него узел с вещами.

Продавец даже не оторвался от разговора, и Генри, чтобы привлечь внимание, взял его за воротник и тянул к себе, пока тот не упал животом на свои товары.

– Ты же принц, – прошептала Роза, но Генри было не до хороших манер.

– У меня есть выгодное предложение, тебе понравится, – сказал Генри, в упор глядя на перепуганного продавца, и выпустил его воротник.

Свободной рукой он ослабил узел с вещами и вытащил туфли Розы: ветхие, расшитые поблекшими золотистыми нитками.

– Старинные, – изрек продавец, косясь на них, и Генри довольно хмыкнул.

Больше всего люди ценят вещи, сделанные даровитыми предками, – за такие туфли продавец им сейчас десяток пар новой обуви даст. Надо бы попросить вдобавок какой-нибудь еды. Генри задумался, сколько всего будет уместно попросить за туфли, и не сразу заметил, с каким скучающим видом продавец на них смотрит.

– Старинные, потрепанные и неудобные, – договорил продавец. – Кто на таких каблуках в своем уме куда-то пойдет?

– Их сделали великие мастера прошлого! – возмутился Генри.

Продавец поправил воротник и с самодовольной улыбкой обвел рукой прилавок.

– А я великий мастер настоящего. Старье больше не в цене. Отойди, парень, не мешай торговать. – Он спихнул узел и туфли на пол. Роза издала полузадушенный писк и бросилась подбирать свои вещи. – Мне тут сегодня уже пытались продать старую обувь, да кому она теперь нужна?

Генри замер.

– Кто пытался? Люди из дворца? Человек, очень похожий на меня, и здоровенный парень, стриженный наголо? Они здесь были?

– Таких не видел. Из дворца, скажешь тоже! – хмыкнул продавец. – К нам оттуда даже посланники доезжают раз в пять лет. Ну и хорошо, а то все новое бы сцапали, как раньше – старое.

Генри оглядел рынок и наконец сообразил, почему здесь царит такое оживление.

– Вы уже знаете, что дары вернулись, – пробормотал он и уставился на ряды новеньких ботинок у себя перед носом. Кожа была выделана так себе, но обувь явно была удобной. – Эти корзины, и горшки, и сумки – они новые.

– Ты откуда такой сообразительный, из пустыни? Вы там, видать, совсем от новостей отстали. Сердце волшебства уже месяц как вернулось, я мастер-сапожник, а это – покупатели, которые много глазеют и мало покупают. – Он угрюмо обвел рукой толпу. – Товаров теперь больше, чем тех, у кого есть на них деньги.

Генри расправил плечи и уперся обеими руками в прилавок, лихорадочно пытаясь представить, как должны вести себя любимые народом герои.

– Я наследник Сиварда, вернувший Сердце, – важно сказал он, в упор глядя на продавца. – В благодарность за подвиги и за то, что ты получил дар, ты подаришь мне ботинки для этой девушки. Давай сюда. Пожалуйста. Она пришла сюда босиком, и, я уверен, тебе ее очень жаль.

Продавец посмотрел на него так, будто с ним заговорил какой-то мелкий надоедливый зверек.

– Ребята, – проникновенно сказал он зевакам, собравшимся вокруг, – этот пустынный дикарь вымогает у меня ботинки. Как насчет того, чтобы его побить?

Против этого предложения никто не возражал, и Генри оставалось только схватить Розу за руку и потащить к солнечному полукругу ближайшей арки. Его надежда на то, что Сердце сделает всех не только даровитыми, но и добродушными, не оправдалась. За спиной угрожающе стучали шаги, но в умении уходить от погони местным посетителям рынка с Генри было не тягаться – он петлял в толпе, запутывая следы, и остановился только на дальнем конце площади, щурясь от яркого солнца.

– Вещи можешь бросить, – сказал он, увидев, что Роза тащит узел за собой. – Они обесценились.

– Какой красивый город, – дрожащим голосом сказала Роза и выдавила такую жалкую улыбку, что Генри нахмурился. – И милые люди, они просто тебя не поняли. Ничего, если я присяду? Я не устала, я могу идти дальше, всего на минутку.

И она с вежливой улыбкой, как на королевском обеде, уселась прямо на камни, которыми была вымощена площадь. Генри сел рядом, подпирая ее плечом, чтобы она не упала совсем. Ему впервые пришло в голову, что пятнадцать часов в пути для человека, никогда не выходившего из дома, – это немного чересчур.

Он бы не отказался вот так посидеть хоть пять минут, но на них едва не наступали прохожие. Генри беспомощно завертел головой. Будь они в лесу, он бы нашел место для отдыха, но тут…

А потом его взгляд упал на одно из зданий, окружавших площадь. Двухэтажное, с волнистой крышей и потертой, едва читаемой надписью, выбитой на стене: «Гостиница „Нежное сердце“».

– Гостиница – это как постоялый двор, да? – выдохнул Генри, вспомнив, как с помощью Джетта когда-то переночевал в комнате братьев Кэмпбеллов. – Вперед! Мне надо обыскать хоть весь город, но найти подсказку, а ты пока отдохнешь.

Роза замотала головой, обнимая свой драгоценный узел, но Генри уже поставил ее на ноги и подтолкнул в нужном направлении.

* * *

Помещение за дверью было таким просторным, что, видимо, занимало весь первый этаж целиком. Тут было прохладно, стены из песчаника мягко поблескивали, вдоль них стояли несколько продавленных старых диванов и большой стол в виде буквы «П». За столом сидела угрюмая пухлая девушка.

– Закрыто, – отсутствующим голосом сказала она, не отрываясь от своего непонятного занятия.

Рядом с ней стояла деревянная конструкция с колесом, на которую сверху был надет большой клок шерсти синего цвета. Девушка быстро перебирала пальцами, как показалось Генри, в воздухе, но, подойдя ближе, он сообразил, что на самом деле вся эта хитрая штуковина помогает девушке скручивать из шерсти толстую синюю нить.

– Эй, – позвал Генри. – Доброе утро. У вас тут можно отдохнуть? Денег нет, но есть красивые вещи. Очень красивые. Старинные. Хотите, покажем?

Ответа не последовало. Генри собирался уже перегнуться через стойку и потрепать девушку по плечу, но Роза его остановила и тихонько постучала кулаком о стол. Девушка нехотя подняла голову.

– Сказала же: закрыто. Проваливайте, – буркнула она и снова перевела взгляд на мелькавшую между ее пальцами шерстяную нить.

– Нам нужна комната, – сказал Генри тем тоном, которым Освальд обычно угрожал своим врагам. – С тех пор как дары проснулись, людям нравится все новое, так? Но вряд ли вы так быстро научились делать новые ткани. – Он вытряхнул из узла пару каких-то платьев. – Разрежьте эти тряпки и сшейте из них что-нибудь другое. Мы с отцом так делали, когда вещи становились совсем негодными.

– Серебрянка в день за комнату, – отсутствующим голосом сказала девушка, продолжая прясть нить так, будто от этого зависела ее жизнь. – Или выметайтесь.

Разговор зашел в тупик, и Генри со вздохом снял перчатку. Когда стол рассыплется в пепел, девушке придется послушать, что ей говорят. Он до дрожи боялся, что огонь вернется, но Розе нужен был отдых, а отец учил его не останавливаться, пока не добьешься цели. Генри вдруг понял, что снова мысленно называет Освальда отцом, и поморщился от того, насколько это казалось правильным, – словно заполняло пустоту, которой он даже не замечал.

Генри протянул голую руку к столу и уже почти прикоснулся, когда Роза взяла его за рукав и потянула назад. Он едва чувствовал прикосновение ее пальцев – теплое марево в голове заглушало ощущения. Ему было противно от того, как сильно он предвкушал прикосновение к столу, как сильно что-то внутри его жаждало разрушать, – и это отвращение заставило его остановиться.

– Селина, простите меня, пожалуйста, за любопытство, – начала Роза таким сиплым голосом, будто собственная наглость приводила ее в ужас. – Но скажите, вы любите господина Седжвика всей душой или вам просто льстит внимание такого популярного и привлекательного мужчины?

Девушка замерла. Колесо, которое она как-то ухитрялась приводить в движение ногой, остановилось.

– Откуда ты… – начала она, глядя на Розу едва ли не с ужасом.

– Моя неучтивость ужасна, но так хочется иногда поговорить о любовных делах, а не с кем. – Роза с извиняющимся видом опустила голову. – А у вас с господином Седжвиком такая красивая история, я не смогла удержаться.

Селина поднялась, и Генри напрягся. Он был готов драться, если будет нужно, но Селина, кажется, вовсе не злилась.

– Почем знаешь, что я ему нравлюсь? Тебе кто сказал? – грубо спросила она, но Генри видел, каким жадным любопытством, какой надеждой горят ее глаза.

– Никто, мы первый день в городе. Я просто заметила картинку у вас на столе с надписью: «Уважаемой Селине от Седжвика». Вы ее поставили так, чтобы все время видеть, а значит, вам приятно внимание этого человека. – Роза прижала обе руки к груди. – Фрукты прекрасно нарисованы, и краска свежая, значит, у него дар живописца. Почерк и стиль рисования уверенные, четкие, а это говорит о сильном характере.

Генри перегнулся через стол и посмотрел на разноцветный рисунок, стоявший перед Селиной. Он бы на такую мелочь и внимания не обратил.

– Ты все это поняла по картинке? – Селина неуверенно хохотнула. – Не вешай мне лапшу на уши!

– Там, откуда я родом, женщины с детства учатся понимать намеки мужчин, угадывать их характер по малейшим деталям. – Роза подняла взгляд, и голос у нее окреп. – Вся наша жизнь посвящена замужеству. Нужно знать того, с кем придется провести каждый день до смерти. В мире, принадлежащем мужчинам, нам нужно иметь свое оружие: тайные знания настоящих женщин.

Туго скрученная нитка в руках Селины расползлась на две, но та даже не заметила. Она смотрела на Розу так, будто перед ней волшебное существо, рассказывающее о том, как найти невероятные сокровища.

– Думаю, он невыносимо самовлюбленный, – продолжала Роза, глядя на картинку. – Мазки краски довольно небрежные. Все обрели дары совсем недавно, скромный юноша еще год бы тренировался, прежде чем кому-то вручить свою работу, а господин Седжвик не таков. Я даже думаю, он сделал несколько рисунков и подарил их нескольким девушкам. Характер у него за месяц поменяться не мог, значит, он был самоуверенным и без дара, то есть он, скорее всего, еще и хорош собой. Судя по подписи, вы еще не слишком близко знакомы, и ваша история сейчас на самой интересной стадии: ухаживания.

– Он назвал меня «уважаемой», – процедила Селина, мрачно глядя на картинку. – И подарил свои рисунки еще Марии и Адриане. Я ему вовсе не нравлюсь.

Роза фыркнула.

– Если б вы ему не нравились, он бы вам и вовсе ничего не подарил. Мужчины не делают подарки девушкам из уважения, только из интереса. И что же было на других двух рисунках? Наверняка какой-нибудь пейзаж.

Щеки Селины сердито порозовели:

– На одной здание рынка, а на другой – пустыня. Красиво! Я выискала предлог зайти к ним и глянуть. А у меня – еда. Он что, намекает, что я толстая?

– На вашей картине яблоки, абрикосы и тюльпаны, символы жизни и плодородия, в оттенках красного, оранжевого и розового. Он и сам мог этого не заметить, но использовал цвета любви и страсти. Вы ему нравитесь, не сомневайтесь.

– Я так в него втрескалась, что хоть башку себе о стену расшиби, – выдохнула Селина. – Но эти две овцы куда красивее меня, не может быть, чтобы он…

– Красота – это неважно, – спокойно сказала Роза. – Главное – уметь себя подать. Гордость, осанка, взгляд, пронзающий, как стрела, и, конечно, наряд. Кстати, у вас прекрасный дар пряхи – сможете делать себе любые ткани. Правда, синий не совсем ваш цвет. Ваш тип внешности называется «весна», вам больше подойдут теплые оттенки.

Селина перегнулась через стол и оглядела Розу с головы до ног. Генри даже не представлял, что ее мрачное лицо может выглядеть таким воодушевленным.

– Барс послал мне тебя, сестра, – пробормотала Селина и вдруг сжала обе ее руки. Генри думал, что Роза отпрянет, но, кажется, запрет на прикосновения распространялся только на мужчин, и она просто сжала руки Селины в ответ. – В четыре часа на рынке представление, все соберутся смотреть, и он там будет. И эти две красотки – тоже. Поможешь мне одеться? Если научишь этим своим штукам, с меня обед, сандалии, горячая вода и лучшая комната.

Роза учтиво склонила голову:

– С благодарностью приму это любезное приглашение.

– Я, пожалуй, пойду, – слабым голосом сказал Генри.

Про него все, кажется, давно забыли. Селина махнула рукой, показывая, что он может идти куда хочет и, в общем, оттуда не возвращаться. Роза, продолжая улыбаться ей, бросила на Генри короткий взгляд, от которого у него что-то сжалось в животе. Он даже не думал, что это такое острое, яркое чувство, – понять, что кто-то гораздо умнее, чем тебе казалось, пусть и каким-то своим, причудливым и непонятным умом.

– Я вернусь, – брякнул он, глядя на Розу, которая в ответ, скромно потупившись, кивнула с таким видом, будто его слово – нерушимый закон.

Генри оставил ее в прохладном зале и вышел на улицу. На него снова обрушились звуки, краски и запахи, но пару минут он просто стоял и пытался выбросить из головы внезапный вопрос. Если Роза по картинке столько сказала о каком-то незнакомце, сколько всего она знает о нем самом?

– Нужно узнать, зачем звезды нас сюда привели, – пробормотал он, когда наконец заставил себя сосредоточиться. – Есть ли волшебное существо, которое мне поможет?

Генри повторил эту фразу несколько раз, громче и тише, как приказ и как просьбу, но никто не откликнулся. И он побрел через площадь, стараясь не думать о неприятном: что, если Эдвард и остальные поблизости и он натолкнется на них? Эдвард быстро справился с первой загадкой, потому что много знает, – вдруг он читал что-нибудь про этот город до того, как попал сюда? И Генри поймал за локоть ближайшего прохожего, сутулого деловитого коротышку.

– Доброе утро, простите за беспокойство, – начал он, изо всех сил стараясь выглядеть приветливо. – Вы не могли бы кое-что мне подсказать?

– Ну? – буркнул прохожий, прижимая к себе сумку, и Генри улыбнулся так старательно, что губы заболели.

– Чем был известен ваш город до потери Сердца? Он такой красивый, наверняка в нем есть что-то знаменитое. Или, может, с ним связана какая-нибудь легенда. Или сказка. Или…

– Ничего особенного, – покачал головой прохожий, и Генри едва не застонал от разочарования. – Вот разве что мозаики.

– Это волшебные существа? – оживился Генри.

– Нет. Картины на стенах зданий, они у нас по всему центру города. До потери Сердца тут жил лучший мастер мозаик, его по всему королевству приглашали такие картины складывать. Ну и для родного города постарался – хотел, чтобы отовсюду ехали на наш город посмотреть. – Прохожий сосредоточенно наморщил лоб. – А, вот еще что. Самайю когда-то называли городом влюбленных. Сюда парочки отовсюду приезжали, тогда и гостиницу выстроили с таким сахарным названием. Но что им тут надо было, уже никто не помнит. Ну все, мне пора.

Прохожий устремился в сторону рынка, Генри крикнул ему вслед спасибо и уставился на мозаику с коровами и овощами. Интересно, чем древний мастер приклеил все эти кусочки камня так крепко, что они за триста лет не отвалились? Кроме этого вопроса, в голову Генри больше ничего не пришло, и все же… что, если он оказался в Самайе как раз из-за того, чем она знаменита?

Следующий час он бродил по переплетению улиц вокруг площади и искал мозаики на стенах домов. Воображение у древнего мастера было что надо, изображения ни разу не повторялись, но, увы, ничего похожего на Барса, ключ от всех дверей или надпись: «Генри, вот что тебе надо сделать» – там не обнаружилось.

В конце концов Генри добрел до совсем уж невероятного сооружения. Это был фонтан посреди еще одной площади, и сразу было видно, что к этому сложному устройству мастер мозаики тоже приложил руку. В середине огромной плоской чаши, полной воды, возвышалась стена в два человеческих роста высотой, покрытая мозаикой в виде каких-то невиданных рыб и существ. На выступах в стене сидели две белые скульптуры тянущихся друг к другу людей, почему-то с хвостами вместо ног. «Влюбленным» – гласила надпись в верхнем углу стены, выложенная из мелких желтых камешков. Генри сел на край фонтана, зачерпнул воды и начал жадно пить. От усталости руки подрагивали. Как вообще можно найти подсказку, не понимая, как она должна выглядеть?

Самым поразительным было то, что фонтан работал: на верхнем краю стены, угрожающе нависая над двумя белоснежными фигурами, лежало черное существо, напоминавшее Алфорда в обличье чудовища: бесформенное нечто с щупальцами вместо лап. Из его открытой пасти вниз лился широкий поток воды, осыпая мелкими брызгами всю площадь. Судя по длинным водорослям, колыхавшимся на дне фонтана, он не переставал работать триста лет. Видимо, древний мастер нашел какой-то невероятный способ забирать воду из речки, которая текла неподалеку между выложенных камнем берегов, а потом возвращать обратно.

Генри встал и собирался уйти, но остановился. Ему почему-то не давала покоя надпись «Влюбленным», и он нахмурился, пытаясь понять, в чем дело.

Надписи. Он видел еще парочку на других мозаиках, и каждый раз – одно слово. Надписи явно были сделаны тогда же, когда и мозаики, то есть сотни лет назад, они уж точно не связаны с Джеттом, но всегда лучше попробовать маловероятный способ решения проблемы, чем сидеть сложа руки. Генри огляделся, выбирая, куда пойти, и увидел на камнях мостовой выложенную мозаикой истертую стрелку, указывающую на одну из улиц.

Через пять минут он стоял рядом с очередной мозаикой на стене дома. Ее он сегодня уже видел – вид Самайи на восходе солнца, – но на этот раз он искал только слово. Обнаружилось оно не сразу – мастер написал его прямо на розовом полукруге рассветного солнца, причем почти таким же розовым цветом. «Солнце» предсказуемо гласила надпись, и Генри сказал себе, что занимается ерундой, но все-таки заставил себя дойти до следующей мозаики, к которой вела еще одна стрелка на мостовой.

Слово номер три тоже разочаровало: «светит», написанное на солнечном луче, падающем из окна в комнату, где за столом сидела женщина с книгой. Генри просто из упрямства перешел по очередной стрелке к мозаике номер четыре и получил слово «ярче» на огромном красном цветке.

А вот слово номер пять наконец-то было вообще не связано с картинкой. Над изображением спящей девушки с такими длинными волосами, что они падали с кровати, а потом свешивались куда-то за окно комнаты, было четко и ясно написано черным слово «когда».

Еще полчаса Генри лихорадочно переходил по стрелкам. Мозаик со словами оказалось ровно десять. Когда он прочел десятое слово, оказалось, что стрелок больше нет. Куда идти дальше, он не знал, зато у него была целая фраза: «Влюбленным солнце светит ярче, когда за стену из дождя войдут». С минуту Генри повторял ее про себя без всякого смысла, а потом до него дошло.

* * *

Найти фонтан оказалось легко, потому что около мозаики с десятым словом легко было расслышать шум воды. К счастью, площадь была совершенно пуста, и никто не увидел, как Генри перелез через край фонтана. Он пошел вперед, стараясь не поскользнуться на толстом ковре из водорослей, и шагнул прямо под яркий от солнца поток воды, льющийся изо рта чудовища. Впереди не должно было быть ничего, кроме стены, но Генри шагнул еще раз, другой, третий, и водный занавес остался за спиной.

Перед ним оказалась круглая комната, и сразу было ясно: это место создал не мастер мозаики. Наверное, он пригласил кого-нибудь из своих друзей, того, кто умел повелевать пространством, растягивать и сжимать его как угодно, ведь это место никак не могло поместиться внутри стены, но именно там оно и было.

Круглый зал был выложен мелкими золотистыми камешками, они сияли мягким, непонятно откуда идущим светом, и Генри вспомнил, где видел такие же стены: в Башне мастеров. Но самым странным были здесь вовсе не стены. В дальнем конце комнаты все было заплетено розами: они цеплялись колючками за пол и потолок, цвели во всю силу без всякого солнца: алые, розовые и белые, с печальным нежным запахом. Это было так красиво, что Генри не сразу заметил надпись, выложенную из камешков уже знакомым почерком мастера мозаики. На этот раз тот не пожалел места и усилий на длинный текст, полностью занимавший одну из стен:

Влюбленные, добро пожаловать в Тайную нишу! Ум и наблюдательность привели вас сюда. Возьмите розу с этого куста, пусть каждый из вас уколет себе палец, и если она не засохнет, значит, вы искренне любите друг друга. Роза будет цвести, пока ваша любовь не увянет. Пусть волшебный цветок будет вам памятью о моем прекрасном городе. Франклин, мастер мозаики.

Наверное, эта волшебная ниша перестала работать, когда Сердце спрятали, вот почему все жители успели забыть, зачем влюбленные съезжались в Самайю. Генри в каком-то порыве вдохновения подошел к розам, сорвал белую, вставил в нагрудный карман рубашки и хотел уже уйти, а потом увидел свежий срез на соседней ветке.

Сердце у него застучало сильнее. Вход сюда волшебный, а значит, заработал снова, когда Сердце вернулось, месяц назад. Местные еще не нашли это место, иначе вокруг фонтана толкался бы народ, а срезанных цветов было бы куда больше. Генри зашарил по колючим розовым плетям, раздвигая их, чтобы посмотреть на стену за ними, и скоро нашел то, что искал: еще одну надпись на сияющих камнях. Она не была выложена из мозаики, просто написана чем-то вроде мела.

Подскажет ответ человек с бородой,

Хранит королевство он с давних времен.

Глаза тебе в помощь, их шире открой:

Все двери открыты тому, кто умен.

А рядом с ней шла другая надпись, углем, и, хотя Генри десять лет не видел почерк Эдварда, он узнал его в ту же секунду.

Мне прислали сороку, что ты сбежал. Если доберешься сюда, Освальд, знай, что мы тебя опередили, – кажется, я отгадываю загадки лучше тебя.

Генри потер пальцем стихотворение. Конечно, оно не стиралось, иначе Эдвард уж точно его бы уничтожил. Болван, идиот, ну почему он так хорошо помогает худшему врагу, почему не видит чужака у себя под носом? Генри бросился к выходу, не оглядываясь, – розы его больше не интересовали. Эдвард ведет Освальда прямо к хранителю ключа, и Генри не сомневался, что Эдвард разгадает загадку куда быстрее, чем он сам.

Он шагнул обратно под тяжелые струи воды и снова оказался в фонтане. В этот раз площадь была не пуста: по ней шла девочка. Увидев Генри, она вскрикнула и застыла.

– Вы вылезли из стены, – дрожащим голосом сказала она так, будто хотела сообщить ему что-то, чего он не знал.

– Где главная площадь? – спросил Генри, выплевывая воду.

Она ткнула в сторону ближайшей улицы, и Генри, перемахнув через край фонтана, помчался туда. Краем глаза он заметил, что девочка полезла в фонтан. Учитывая, с какой скоростью среди людей распространяются новости, Генри не сомневался, что весь город узнает про Тайную нишу в самое ближайшее время.

Глава 4

Мастер иллюзий

На первом этаже гостиницы никого не было, но из-за приоткрытой двери в дальнем углу доносился шорох и плеск. Генри хотел было крикнуть «Эй!», но вместо этого слегка постучал кулаком по столу, как делала Роза. Селина выглянула ему навстречу, вытирая полотенцем волосы. Она оглядела мокрого насквозь Генри и собиралась что-то сказать, но он ее перебил:

– Где Роза?

– Сядь вон на тот диван и жди. Когда закончу, разбужу ее, – рассеянно сказала Селина, продолжая встряхивать волосами.

– Сам справлюсь. Где она?

– Жди, где сказано! – Селина вытаращила глаза, будто поражалась его глупости. – Парню вообще нельзя заходить в комнату к девушке!

– Почему? – устало спросил Генри.

Селина задумалась, словно ей не приходило в голову подвергать сомнению такой незыблемый закон Вселенной.

– Ну, парень может воспользоваться положением и, понимаешь, ну…

– Что?

– Соблазнить ее.

Генри долго думал, что она имеет в виду, а потом наконец сообразил.

– Так вот как вы это называете, – пробормотал он. – Уверен, это тупое правило выдумали за последние триста лет.

– Тупое? – возмутилась Селина. – Только традиции защищают беспомощных девушек от таких прохвостов, как ты!

– Знаешь, что делает самка рыси, если ей не хочется, чтобы самец ее, как ты говоришь, соблазнил? – перебил Генри. Селина потрясенно приоткрыла рот. – Дает ему лапой по морде, шипит на него, он понимает, что ему не рады, и уходит. Самки – это королевы леса, имеют право. А вы…

Он вспомнил несчастных девушек из дворца, покорно ждущих, когда им преподнесут первоцвет, и безнадежно замолчал.

– Королевы леса, – вдруг повторила Селина медленно, будто смаковала каждый звук. У нее было такое лицо, будто Генри сказал что-то невероятное. – Пятая комната, второй этаж.

* * *

За дверью с номером «5» оказалась просторная комната, почти лишенная мебели: только узкая кровать и шаткий стол. На нем стоял таз с водой и лежало покрытое разводами грязи полотенце. Роза спала, завернувшись в одеяло по самый нос. Когда Генри потряс ее за плечо, она открыла глаза и долго смотрела на него, а потом обвела взглядом комнату и расплылась в улыбке.

– Нравится? – спросила Роза и села на кровати, вдев ноги в заношенные соломенные тапки.

Генри не сразу понял, что ее вопрос относится не к обстановке комнаты, а к платью, которое теперь было на ней надето. Когда-то оно, кажется, было зеленым, но от многочисленных стирок полиняло почти до белизны. По краям ткань уже совсем распустилась на нитки, а в поясе Розе пришлось подпоясаться веревкой: платье было в два раза шире ее.

– Селина разрешила мне выбрать одно из своих платьев в подарок! Зеленый – все равно не ее цвет. Тебе нравится? – Роза встряхнула распущенными волосами. – Я теперь больше похожа на тех девушек, которых ты встречал?

Генри на всякий случай кивнул, не совсем понимая смысл вопроса, а Роза потянулась к ящику стола и достала яблоко и большой ломоть хлеба:

– Селина меня накормила. Я спрятала для тебя все, от чего могу потолстеть.

Генри вгрызся в хлеб, с сомнением глядя на руки Розы, – такие тощие, что можно было разглядеть каждую косточку. Вот уж кому не помешала бы пара буханок хлеба, а еще лучше – жирный, сочный кабаний окорок.

– Нужно помочь Селине с прической, – сказала Роза. Она даже не спросила, нашел ли он подсказку, будто это ей было совершенно неважно. – Может быть, ты пока отдохнешь?

Генри помотал головой, высасывая остатки сока из яблочного огрызка.

– Надо идти. Я пока не знаю, куда именно, но времени у нас мало.

Роза опустила голову тем бессловесно-покорным движением, с которым всегда соглашалась с тем, что ей говорят, а потом с видимым усилием вскинула ее обратно.

– Нет. – У нее чуть заметно дергалась щека. Кажется, на короткое слово ушло немало сил. – Мы обещали помочь Селине.

– Давай вылезем из окна, тогда не придется проходить мимо нее.

– Мы не можем так поступить.

– Почему? Тут не так уж высоко, второй этаж, и мы…

– Ты ведь принц! А знаешь, в чем состоит долг принца?

– Носить красивый костюм и раздавать приказы, которые никто не слушает? – огрызнулся Генри, вспомнив Эдварда. – Идем.

– Заботиться о благополучии подданных. Селина должна поразить Седжвика своей красотой, иначе ее сердце разобьется, а любовь – это вопрос жизни и смерти. Ты ведь хочешь поступать как принц?

Генри упрямо выпятил нижнюю челюсть:

– Не тогда, когда мой друг в опасности, Эдвард в опасности и королевство в опасности. Это не игра. Я должен победить Освальда. Я должен…

– Доброта – второе солнце. Помнишь, твоя мама так говорила?

У Генри перехватило дыхание. Он совершенно забыл, что Роза была знакома с его матерью.

– У нее были такие наряды! – мечтательно проговорила она, и Генри осторожно выдохнул. Он так плохо помнил мать, что сейчас ему казалось, будто каждое слово о ней отдается где-то в ребрах. – Она редко занималась детьми, если честно, но… Но все равно она была чудесная и ласковая и никогда не обижала слуг. Ты постоянно отнимал у Эда игрушки, он за это бил тебя подушкой и щекотал, пока ты не заревешь, и тогда ваша мама говорила: «Доброта – второе солнце», чтобы вы прекратили. Прости, что вспомнила. Тебе, наверное, тяжело про нее думать.

– Иди. Только ненадолго, – медленно произнес он, сам не веря, что говорит это, и подобрал с пола узел с вещами. – Через полчаса мы должны быть в пути.

Лицо у Розы удивленно вытянулось, будто она не ожидала это услышать.

– Ты правда разрешаешь?

– Да. Вперед. Все равно непонятно, куда идти, и я пока подумаю над загадкой.

– Спасибо, – растерялась Роза. – Знаешь, она бы тобой гордилась.

Генри махнул рукой, изо всех сил делая вид, что это неважно.

* * *

На первом этаже Селина продолжала чем-то громыхать за дверью, и Роза скользнула к ней, сделав Генри знак ждать. Он послушно сел на диван и начал обдумывать загадку. «Подскажет ответ человек с бородой, хранит королевство он с давних времен». Чтобы подсказать ответ, этот человек должен быть жив, то есть это, скорее всего, один из волшебников. Тис мертв, Джоанна – женщина, у Алфорда нет бороды, значит, остается таинственный Странник. Но где его искать?

– Странник, мне нужна твоя помощь, – негромко сказал Генри и изо всех сил поверил, что Странник сейчас появится.

Ничего не произошло, и тогда он позвал Алфорда – вдруг подскажет, как добраться до Странника? Тот не откликнулся, и Генри это неприятно поразило. Раньше он всегда рассчитывал только на себя, как учил Освальд, но в последнее время слишком сильно поверил, что помощь приходит, когда нужна. Еще какое-то время Генри звал обоих волшебников, затем попытался найти другое решение загадки – и ничего.

От невеселых размышлений его отвлекло покашливание. Он вскинул голову и посмотрел на Селину, из-за спины которой с гордым видом выглядывала Роза. Генри приподнял брови. В своем убогом наряде Роза на фоне Селины казалась бледной тенью.

Селина была в бордовом платье, так туго перетянутом в поясе, что округлые линии ее тела прямо-таки бросались в глаза. Волосы у нее теперь были уложены как при дворе и украшены белыми цветами, губы и румянец стали как-то ярче, но перемена была не только в этом: мрачное, замкнутое выражение лица исчезло. Она смотрела на Генри сверху вниз, расправив плечи, так, будто знала, как хорошо выглядит, и немного посмеивалась над ним.

– Я королева леса, – спокойно проговорила Селина, когда молчание затянулось, и Генри сообразил, что пялится на нее уже довольно долго. – А ты – нахал. Рот закрой, а то ворона залетит.

Она и Роза посмотрели друг на друга и глупо захихикали, а Генри, спохватившись, встал. Селина царственно выплыла на шумную площадь, заперла за ними дверь гостиницы и с таким видом, словно ей принадлежит весь город, направилась в сторону рынка. Генри шел за ней, завороженно глядя, как колышется ее юбка, пока Роза не тронула его за локоть.

– Кажется, я перестаралась, – с нажимом сказала она.

Великолепие Селины поразило не только Генри, все на площади провожали ее взглядами, но Селина будто и не замечала. Она вошла в одну из рыночных арок и неспешно зашагала между неожиданно пустынными рядами.

Скоро Генри понял, куда делись люди, – они собрались в свободной от прилавков части рынка. Там было расставлено несколько рядов стульев, на которых сидели горожане в одежде побогаче, остальные толпились вокруг, и все смотрели на мужчину с буйными темными кудрями, стоявшего на возвышении вроде гигантского перевернутого ящика. «Сцена», – вспомнил Генри.

– Волшебство снова с нами, – бодро говорил мужчина, – и я обрел особый дар, которым хочу развлечь вас: я – мастер иллюзий. Если вам понравится мое искусство, прошу, опустите пару монет в мою шапку. – Он ногой подвинул ее ближе к краю сцены. – Итак, начнем с простой иллюзии: превращение мелкой монеты в голубя. Взгляните, у меня в руках обычная монетка, но через секунду она…

Прокладывать себе путь Селина не стала – она обогнула толпу по краю, подошла к первому от сцены ряду стульев и остановилась.

– Добрый день, Седжвик, – мягко сказала Селина. – Не буду мешать, просто хотела поздороваться. Угораздило же меня опоздать – пойду искать свободное место.

Высокий парень в лиловой куртке и с шарфом, небрежно перекинутым через плечо, вскочил с места, и Генри понял, какое выражение лица было у него самого десять минут назад.

– Не уходи, – выпалил Седжвик. – Садись сюда, я постою.

Он усадил ее на свое место, и две девушки, сидевшие слева, окатили ее злобными взглядами. Селина на них даже не взглянула.

– Благодарю, Седжвик, ты настоящий рыцарь, – скромно проговорила она. – Надеюсь, представление будет интересное.

Седжвик отрывисто кивнул, даже не глядя на мастера иллюзий, который громко пытался вернуть себе внимание. Из задних рядов шипели – Седжвик был высокий и заслонял сцену, но он явно не знал, куда ему теперь деться. Самое простое решение почему-то не приходило ему в голову, и Генри потянул его за рукав, усаживая прямо на пол.

Послышалось хлопанье крыльев, люди вокруг восхищенно засвистели, – видимо, мастер иллюзий и правда превратил монету в голубя. Какие же, оказывается, бывают странные дары. Роза смотрела на сцену, восхищенно приоткрыв рот. Она была такая тощая, что на нее даже не ругались зрители. А что, если им придется еще долго идти? Что, если никто им больше не поможет? Где он достанет для нее еду?

Генри сел на истертый бесчисленными ботинками каменный пол рядом с Седжвиком. Ему вдруг пришла в голову одна идея.

– Добрый день, хотите, продам вам кое-что? – негромко спросил он и вытащил из нагрудного кармана розу. – Это волшебный цветок. Если двое уколют себе палец и лепестки не опадут, значит, они любят друг друга. И роза будет цвести, пока ваша любовь не закончится. Но он дорого стоит, – спохватился Генри, увидев загоревшиеся глаза Седжвика.

Тот выгреб из кармана тяжело звякнувшую груду медных монет, сунул их Генри в руку и взял цветок, снова приклеившись взглядом к Селине. Генри тоже почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд и, подняв голову, встретился глазами с мастером иллюзий. Тот продолжал что-то говорить, воздев над головой чашу, накрытую тряпкой, и вдруг подмигнул Генри так, будто они знают какой-то общий секрет. Генри нахмурился, но мастер иллюзий уже отвернулся и заговорил громче:

– Итак, рыбка в этой вазе только что была мертвой, вы сами это видели. А теперь…

Он сдернул тряпку с вазы из прозрачного стекла. В ней юрко шныряла совершенно живая рыбешка. Публика ахнула, в шапку посыпались монеты, Роза тихо засмеялась, и Генри решил, что пора уходить. Он не хотел рассердить стольких людей, мешая им смотреть, и, чтобы не привлекать лишнего внимания, пополз на четвереньках к краю ряда. Когда народу вокруг стало поменьше, он встал, дождался Розу и, обернувшись, поймал взгляд Селины.

Она улыбалась той улыбкой, какую люди используют для прощаний – искренней и печальной, – как будто хотят запомнить тебя надолго. Роза приподняла руку, глядя на Селину с такой же улыбкой, и Генри потянул ее за собой. Скоро десятки людских спин стали казаться единой пестрой массой, а над ними звонко летел голос мастера иллюзий.

– Разрешите мне показать вам еще одно невероятное зрелище! Волшебство снова с нами!

* * *

– Люди оказались такими милыми! – взахлеб повторяла Роза, пока они пересекали площадь. – Такими хорошими! Я думала, за стенами дворца ужасно и все нам враги! Нам повторяли, что мы должны презирать тех, кто снаружи, что, если только выйдем за порог, нас ограбят и убьют, а оказалось…

– Послушай-ка вот это, – перебил Генри и прочел ей четверостишие из Тайной ниши. – Ты слышала какие-нибудь сказки о Страннике? Где его искать?

Куда они идут, Генри понятия не имел, но продолжал идти, – ощущение убегающего времени подгоняло его, он не мог заставить себя стоять на месте.

– А с чего ты взял, что это про Странника? – весело спросила Роза. – Он волшебник, а тут сказано: «человек с бородой».

– Если есть идеи получше, валяй.

– Я думаю, это король Матеуш.

– Первый правитель королевства? Тот, который знал Барса? Он же давно умер.

– Конечно. – Роза пожала плечами так, будто это ничего не меняло. – Но мертвые все равно хранят живых, свою семью, а короли – и всю нашу землю. У нас раз в год бывает праздник предков. Мы вспоминаем тех, кто нас покинул, и просим у них защиты. У нас во дворце эту церемонию проводили в королевской галерее – там статуи всех правителей от начала времен, а Матеуш – величайший из них. И на всех изображениях он с бородой.

Генри остановился.

– Статуи, – медленно проговорил, во все глаза глядя на Розу. – Тут есть каменные влюбленные с рыбьими хвостами, может, есть и каменный Матеуш? Может, на нем что-нибудь написано. Или нарисовано. Роза, ты гений. Эй, добрый вечер! – Генри подскочил к старушке, шаркавшей по улице мимо них. – У вас в городе или в окрестностях есть статуя короля Матеуша?

Та посмотрела на него так, словно вообще не понимала, о чем он, и Генри бросился к следующему прохожему – женщине с тяжелой сумкой. Он задал ей тот же вопрос и получил в ответ тот же недоуменный взгляд.

В следующие полчаса Генри менял в своем вопросе «короля Матеуша» на «первого короля», «бородатого человека» и «человека в короне», потом начал спрашивать, есть ли в городе хоть какие-то статуи, но прохожие не вспомнили ничего, кроме двух полурыб на фонтане. Постепенно людей на улицах становилось все меньше – закат сначала ярко разгорелся, затем погас, а темноту здесь, как и во дворце, не жаловали. Генри упрямо ловил на улицах редких прохожих, но после заката желающих поболтать стало куда меньше: завидев приближающегося Генри, люди ускоряли шаг, стараясь не встречаться с ним взглядом.

В конце концов Генри без сил опустился на порог какого-то дома, и Роза, зябко обхватив себя за плечи, села рядом. Она ни на что не жаловалась, но Генри чувствовал исходящую от нее усталость, как невидимую волну. Придется вернуться к Селине и ждать утра – на этих полутемных пустых улицах больше помощи ждать не от кого.

Он уже почти собрался с силами, чтобы встать, когда услышал неспешный стук копыт о мостовую, и из-за угла выехала повозка, запряженная понурой лошадкой. Правил ею человек, которого Генри даже в сумерках узнал по пышному облаку волос вокруг головы: мастер иллюзий, превративший монету в голубя.

– Кого я вижу! – приветливо сказал мастер и притормозил повозку рядом с ними. – Ты, брат, я смотрю, тоже не отсюда, а то не бродил бы тут в темноте. Чего сидишь? Заработал – и сматывай удочки.

– Мы ищем статую короля Матеуша. Не знаете, есть такая поблизости? – чувствуя себя глупее некуда, спросил Генри.

Он был уверен, что мастер иллюзий покачает головой и уедет, но тот замер, пристально уставившись на Генри.

– И зачем ты ее ищешь? – медленно спросил мастер. – Поход по историческим местам?

– У нас важное дело. Знаете, где она?

Тот смерил его тем же острым, внимательным взглядом, что и на рынке.

– Дело, значит, – протянул он. – Сколько?

– Сколько чего? – не понял Генри.

– Сколько дашь за то, чтобы я отвез вас к статуе? Мне по пути.

Генри с бешено колотящимся сердцем вытащил из кармана свой заработок. Он чувствовал себя так, будто долго охотился на неуловимого зверя, а потом тот выскочил прямо перед ним. Роза была права: само королевство им помогает. Мастер свесился с телеги и посмотрел на позеленевшие от времени, истершиеся металлические кружочки, что-то прикидывая в уме.

– Неплохо ты за цветочек выручил, молодец, – задумчиво протянул он. – Путь не близкий, пешком два дня добираться, а со мной доедете за ночь да еще и поспать сможете. К тому же заметь: я не задаю вопросов, куда ты на ночь глядя собрался с девчонкой. – Он подмигнул Розе. – Короче, давай все, что есть. Хотя знаешь, одну можешь себе оставить, я человек благородный.

Генри без вопросов высыпал все монеты, кроме одной, ему на ладонь. О еде и постоялых дворах теперь можно забыть, но это неважно: главное, что к рассвету они доберутся до цели.

– Добро пожаловать в мою телегу! – сказал мастер, широким жестом обведя свое шаткое средство передвижения. – Чувствуйте себя как дома.

Генри подсадил Розу в скрипучее деревянное сооружение. В углу неаккуратной кучей были свалены какие-то вещи, из-под большой тряпки неслось курлыканье – кажется, там были голуби. На дне телеги лежало засаленное одеяло, при виде которого Роза поджала губы.

– Мне тут не нравится, – еле слышно сказала она. – И он мне не нравится, он грубый и бесцеремонный. Давай не поедем, пожалуйста. Ты ведь принц, ты не можешь спать на таком…

– Нет, – отрезал Генри. Он не мог позволить ей выиграть этот спор. – Делай, что я говорю.

Получилось грубее, чем он хотел, – Роза втянула голову в плечи и с пустым выражением легла на дно телеги спиной к нему, подложив под голову свой узел. Телега тронулась, и Роза охнула. От голых досок ее отделяло только рваное одеяло, и даже Генри, привыкший к неудобствам, поморщился. Он чувствовал, что к утру они оба будут покрыты синяками, и неловко похлопал Розу по спине. Генри помнил, что Эдвард успокаивал таким движением своего коня, но на людей это, кажется, не действовало: Роза плечом сбросила его руку и отвернулась еще больше.

Он лежал, глядя на медленно ползущее над ним звездное небо, пока дыхание Розы не выровнялось. Генри не привык спать в опасной обстановке, а в этой деревянной коробке на колесах он себя в безопасности точно не чувствовал.

– Рядом с той статуей есть деревня? – спросил он, когда Роза заснула.

– Не знаю, – после долгой паузы ответил мастер. – Я только проездом ее видел: обычная статуя, ничего особенного, сам увидишь. Расскажи-ка лучше о себе – откуда явился, как дошел до такой жизни.

Генри не ответил. Он не спал двое суток и слишком устал, чтобы выдумывать убедительную ложь.

– А ты не болтун, – одобрительно сказал мастер, бросив на него взгляд через плечо. – Молодец, в нашем деле это верный подход.

– В каком деле? – очнулся Генри.

Мастер мягко хмыкнул.

– Ой, да ладно, тут все свои. Я же видел, как ты этого расфуфыренного парня в первом ряду под орех разделал. Впарил ему обычную розу, а рассказал с три короба. Ловко, до такого даже я не додумался! Хотя ты, конечно, тот еще мерзавец: к утру цветочек, ясное дело, завянет, они решат, что не любят друг друга, и их бедные сердечки разобьются вдребезги. Мало того, ты еще и такую шикарную девчонку умыкнул – меня ее платье не обманет, она из богатых, это видно. Я в твоем возрасте такой же резвый был. Рыбак рыбака видит издалека, братец.

При чем тут рыбаки, Генри так и не понял, но счел нужным уточнить:

– Это была настоящая волшебная роза. Я не врал.

Мастер снова обернулся к нему через плечо.

– А ты хорош, – восхищенно протянул он. – Вот, я всегда говорил, главный секрет: самому верить в то, о чем врешь. Ладно, все понимаю. Спи, парень: интересно с тобой поболтать, но в темноте надо за дорогой следить. Можно колесо повредить, а колесных дел мастер, думаю, еще не скоро появится.

Мастер отвернулся, посмеиваясь, и Генри попытался лечь удобнее. Когда мастер оборачивался, Генри проверил: ножа за поясом у него не было, карманы вроде тоже были пусты, и смотрел он с какой-то необъяснимой симпатией, будто на родича, так что Генри решил, что можно и поспать. Телега, ходившая ходуном под ним, больно подбрасывала на кочках, но как только он разрешил себе отдохнуть, глаза закрылись, и он провалился в сон.

– Эй, вставайте, приехали! – зашептали у него над ухом, и Генри резко сел.

Мастер иллюзий нависал над ним, его волосы колыхал ветер, рядом Роза сонно потирала кулаками глаза. Солнце еще не встало, небо было серое, но на горизонте уже наметилась бледная розовая полоса. Вокруг простиралась очень странная местность – дикая и пустая, состоящая, кажется, исключительно из песка: он тянулся во все стороны округлыми холмами, некоторые из которых были такими высокими, что сошли бы за небольшую гору.

– Дальше не проеду, колеса увязнут, и так заехал глубоко как мог, – сказал мастер. Глаза у него покраснели от бессонницы, но в остальном он был бодр, как и накануне. – Статуя вон за тем холмом. Не знаю уж, что вы забыли в таком местечке, но удачи вам, ребята.

Генри спрыгнул на мягкий песок и помог выбраться Розе. Та слегка покачивалась, зевала, прикрывая рот рукой, забыла в телеге свой драгоценный узел, из чего Генри сделал вывод, что выспалась она так себе.

– Пока, спасибо. Мое сердце набито благодарностью, – поклонился Генри, гордый тем, что даже со сна теперь способен на учтивое прощание, достойное принца.

Мастер фыркнул, подмигнул ему и поехал назад по своим следам, а Генри, развязав узел, вытащил из него меховую безрукавку и протянул Розе. Было так холодно, что даже его потряхивало, а до рассвета оставалось еще не меньше часа.

Холм, ведущий к статуе, был не таким уж высоким, но на то, чтобы подняться туда, ушло куда больше времени, чем Генри рассчитывал: ноги вязли в глубоком песке, к тому же приходилось ждать Розу, которая, кажется, исчерпала все запасы сил еще вчера. Но в конце концов они все же забрались на гребень холма, посмотрели вниз и…

И там ничего не было. Ни статуи, ни чего-либо другого. Генри так растерялся, что провел несколько минут, вглядываясь в гладкий песок, как будто в таком пустынном месте можно было не заметить хотя бы один камешек.

Генри прикрыл глаза. До него дошло, почему мастер иллюзий назвал его братом.

– Может, статуя за следующим холмом? – дрожащим голосом спросила Роза.

– Нет никакой статуи, – еле сдерживая злость, ответил он. – Этот человек понятия не имел, где она и существует ли вообще. Он просто мошенник. Соврал, чтобы мы отдали ему монеты.

– Неужели ему не стыдно? – выдавила Роза. – Он соврал, обманул нас, разве так можно?

Генри хотел было ответить, что мастер иллюзий и его счел мошенником, так что вряд ли сейчас заливается слезами стыда, но не успел: Роза села на песок, закрыла лицо руками и зарыдала. Это было так неожиданно, что первую минуту Генри просто стоял и смотрел, а потом уселся рядом. Он не отказался бы сейчас от книги о манерах – может, там была глава под названием «Что делать, если кто-то плачет». Хлопать Розу по спине, как лошадь, он на этот раз не стал и просто сосредоточился, пытаясь выдумать что-нибудь дельное, по-настоящему утешительное.

– Я помню карту из мозаики, – сказал он. – К востоку от Самайи было пустое место, выложенное желтыми камешками, с надписью «Золотая пустыня». Тут очень пусто, так что, наверное, это она. Просто пойдем на запад, и она рано или поздно закончится. Можно было бы воспользоваться домом Тиса, чтобы вернуться в Самайю, но зачем? Статуи Матеуша там нет. И вообще, может, статуя ни при чем. – Роза заплакала громче, и Генри решил, что, кажется, утешение получилось не очень удачным. – Да ладно, брось. Ты ведь сама говорила: надо просто поверить, что все будет хорошо, и тогда само королевство нам поможет. Не бойся, мы выберемся, мы…

Роза привалилась к нему и обхватила за пояс. От неожиданности Генри дернулся всем телом – он не привык, чтобы к нему прикасались, но Роза только прижалась крепче.

– Я так устала, – неразборчиво пробормотала она, и Генри со вздохом положил руку на ее вздрагивающие костлявые плечи.

– Найдем где-нибудь еду, и сразу станет веселее. Жалко, оружия нет, поймал бы вон ту змею. Я сам не пробовал, но отец говорил, змеи довольно вкусные, если хорошо прожарить.

Сообщение о змее возымело неожиданное действие – Роза взвизгнула, отпрянула и начала бешено озираться. Змея ползла по песчаному холму, неспешно изгибаясь всем телом, в добром десятке шагов от них, но Роза завопила так, будто ее пытаются убить.

– Да она просто ползет по своим делам, больно мы ей нужны, – пожал плечами Генри, но Роза с остекленевшим от ужаса взглядом вскочила и бросилась вниз по холму, оступаясь и вскакивая снова.

Она набрала такую скорость, что Генри одобрительно кивнул. Спасибо змее: и слезы прекратились, и бодрость духа выросла.

– Забери чуть левее, нам туда! – крикнул Генри ей вслед и, подобрав узел, зашагал следом.

* * *

Оказалось, что телега уехала не на запад, а на юг. Какое-то время Генри размышлял, куда идти, но потом решил, что знания подлого мастера о местности все-таки заслуживают большего доверия, чем карта-мозаика трехсотлетней давности, и направился туда, где скрылась телега.

Но кое-что он не учел: чем дальше они шли по следу, тем труднее было этот след различить. Борозды от колес стремительно таяли, заново наполнялись песком, который тонкой поземкой летел по ветру, и четверть часа спустя след телеги, замысловато петлявшей среди холмов, изгладился полностью. Генри продолжал идти на юг, но вокруг ничего не менялось: кажется, мастер иллюзий не пожалел времени, чтобы завезти их в самое сердце пустыни.

Когда встало солнце, Генри обрадовался теплу и тому, каким медово-ярким выглядел теперь мир вокруг. А потом до него кое-что дошло. В лесу, где он вырос, нужно было часами ждать, чтобы воздух прогрелся, а здесь теплело с каждой минутой, и страшно было представить, что здесь будет через пару часов. Генри вскарабкался на один из холмов – взлетел на него почти бегом, но оттуда вид был не лучше, чем снизу: повсюду громоздились холмы, да еще песок, который ветер нес вдоль земли, размывал линию горизонта, превращая все на расстоянии больше километра в сплошное рыжее марево.

Генри спустился и упрямо пошел дальше. Двигаться хоть куда-то всегда лучше, чем сидеть без дела. На Розу, молча тащившуюся следом, он старался не смотреть – эффект от встречи со змеей уже давно прошел. Роза не жаловалась, только тяжело дышала и изредка кашляла, когда в горло вместе с воздухом попадал песок, но Генри все равно чувствовал себя виноватым, бесполезным и тупым. Он же охотник, он обязан знать, куда идти, но… Когда солнце полностью оторвалось от горизонта, Генри остановился.

– Помоги, – пробормотал Генри, щурясь от острого света. Было очень тихо, только ветер шуршал редкими пучками колючей сухой травы, но Генри не сомневался, что Барс услышит его даже здесь. – Один раз за приключение герой может просить помощи волшебника, верно? Ты сам выдумал правила игры, так давай соблюдай их. Подай мне знак, куда идти.

За спиной раздались мягкие, едва различимые шаги звериных лап, и Генри улыбнулся. Барс не прислал помощь, а явился сам. Может, заодно подскажет, где искать древнего человека с бородой? Генри повернул голову – и застыл.

Это был вовсе не Барс, хотя чем-то зверь был на него определенно похож: крупная кошка с прозрачными глазами и пастью, полной впечатляющих зубов, вот только шкура не белая, а песчаного цвета с черными пятнышками. «Леопард», – вдруг вспомнил Генри, и в голове всплыла картинка из детской книжки: ворота крепости, на которых нарисованы два леопарда на задних лапах, символ мощи и скорости.

Леопард оскалился сильнее, и стало ясно: ничего волшебного в этом звере нет, он пришел убить врагов, зашедших на его территорию. Генри опустил взгляд, давая понять, что не собирается нападать, – вдруг зверь уйдет? Вот только Роза, видимо, никогда раньше не видела хищников и потому сделала худшее, что можно было придумать: завопила во весь голос. От резкого звука леопард дернул ушами и припал на задние лапы.

В моменты опасности время замедляется, каждое мгновение становится ярким и драгоценным. Генри хватило секунды, чтобы понять расклад сил: оружия у них нет, спрятаться негде, окостеневшая от ужаса Роза стоит на расстоянии прыжка от зверя, и тот сейчас этим воспользуется, а значит, нужно его отвлечь, – и Генри швырнул в леопарда узел с одеждой. Узел треснул зверя по башке, – увы, он был слишком легкий, чтобы причинить хоть какой-то вред, но трюк сработал: проводив узел взбешенным взглядом, леопард коротко рыкнул, уставился на Генри и пошел к нему. Генри медленно вдохнул. Страха не было, мысли текли спокойно и плавно. Он знал, что делать, и некогда было думать о том, плох этот способ или хорош.

Генри стянул перчатку и припал к песку. Когда леопард прыгнет, удобнее всего прикоснуться к нему снизу: распростершись в прыжке, он не сможет защитить живот. Всего одно касание, и леопард рассыплется пеплом. Но что-то не давало Генри сосредоточиться, что-то было не так, и скоро до него дошло: огонь молчал. Обычно при виде опасности он вспыхивал внутри ярко, как молния, а сейчас… Генри посмотрел на свою голую ладонь, упирающуюся в песок, и ему показалось, что у него в венах застыла кровь.

Песок под его ладонью не обуглился, даже не нагрелся. Генри схватил пучок сухой травы, росший рядом, – тот даже и не подумал рассыпаться. Смертоносное прикосновение перестало работать. Об этом Генри и мечтал, но его мечта выбрала неудачный момент для того, чтобы сбыться. Генри беспомощно уставился на леопарда. Вот так все и закончится. Его убьет зверь, похожий на Барса. «Какая ирония», – сказал бы Эдвард, и от воспоминания о его голосе Генри почувствовал странное умиротворение: если бы пришлось выбирать, чей голос услышать перед смертью, он без колебаний выбрал бы его.

А потом леопард прыгнул, и Генри закрыл глаза.

* * *

Когда раздался звук мягкого, приглушенного песком падения, Генри зажмурился крепче, но прошло еще несколько секунд, он был все еще жив, рядом кто-то пронзительно кричал, и глаза пришлось открыть. Леопард лежал в паре шагов от Генри, словно промахнулся мимо цели, чего со зверями вроде него обычно не случается. Генри пошарил взглядом по пушистому боку, но стрела из него не торчала, да и вообще, кажется, леопард был в порядке, просто напуган и озадачен: прямо перед ним на песке стоял кто-то похожий на человека, только высотой с полтора пальца, и с диким воплем размахивал веточкой. Леопард обнюхал его и потрогал лапой, за что получил веткой прямо в нос и испуганно отскочил назад, хотя мог бы проглотить существо одним махом. Генри затрясло. Несостоявшаяся встреча с зубами леопарда повторялась в его голове снова и снова, будто он намертво застрял в том моменте.

– Пошел! Пошел вон! – орал человечек, тыкая веткой в сторону зверя.

Леопард тихо фыркнул, развернулся и ушел с таким видом, с каким обычно уходили кошки Тиса: «С вами здесь не очень-то интересно, пойду искать местечко получше». Генри медленно, как во сне, поднял к лицу трясущиеся руки и долго смотрел на ту, что была без перчатки. Он странно себя чувствовал, было жарко, кружилась голова, и кто-то шептал на ухо:

– Здравствуй, мой дружочек, без меня ты как без рук.

Это был не голос Эдварда, совсем нет, и Генри опустил голую руку, следя за ней, как за зверем. Он знал, точно знал, что увидит, еще до того, как пальцы коснулись песка и тот начал расползаться уродливым темным пятном. Генри схватился за сухую траву, и трава сгорела. Он нашарил в песке камень, и камень сгорел.

– В прошлый раз ты обманул меня, дружок, ты подвел меня, а теперь я тебя подведу. Ты так меня не любишь, ты ведь такой хороший, но кто вечно спасал твою шкуру? Увидим, как ты теперь попляшешь.

– Нет. Ты не можешь, – хрипло выдохнул Генри, неуклюже натягивая перчатку. – Если меня убьют, ты тоже умрешь.

Огонь хрипло рассмеялся:

– Знаешь, что такое рейсовая повозка, малыш? Когда-то один мастер придумал ездить в соседний город в одно и то же время. Все, кто хотел туда попасть, знали, где и во сколько ждать повозку. Не успел сегодня – поедешь завтра. Вы, разрушители, для меня – как рейсовые повозки. Умрет один – подожду следующего.

Генри обхватил руками голову. Ему казалось, что от боли и жара она сейчас лопнет, разлетится на куски, как переспелая слива. Если и было в жизни что-то незыблемое, так это то, что огонь выручал его при любой серьезной опасности, позволял спасти свою жизнь. Но в пещере чудовища Генри обманул его, и тот, кажется, разозлился настолько, что решил дать хозяину умереть, если придется. Огонь был древней могущественной тварью, и ему надоело идти на сделки, надоело бороться за контроль над телом – может, следующий разрушитель будет сговорчивее? Генри замотал головой, он чувствовал, что с силой бьет себя кулаком по груди, но не чувствовал боли и не мог прекратить это движение. Было так жарко, словно его затолкали в раскаленную печь, а потом его руки кто-то поймал, и Генри попытался вывернуться, но у него не было на это сил.

– Нам пора, он убегает, ну же, Генри, вставай! – шептала Роза, сжимая его запястья. – Ты просил помочь, и Барс послал его, но он убегает!

Она вдруг прижалась губами к его ладони, и огонь внутри Генри передернуло от отвращения. Он ненавидел, когда прикасались к телу, которое служило ему убежищем. Роза поцеловала вторую руку, и огонь съежился, ушел в глубину, жар сразу отступил, и Генри наконец смог сосредоточить взгляд в одной точке.

– Вот так, хорошо, – проговорила Роза и встала, потянув его вверх. – Бежим, а то он уйдет!

В одну сторону по песку тянулись отпечатки лап леопарда, а в другую шли маленькие следы босых ног. Человечек улепетывал во весь дух, вздымая облака песка, но на своих коротеньких ножках он еще даже не успел скрыться из виду. Генри, пошатываясь, стоял и пытался сообразить, что надо делать, но тут Розе, кажется, надоело его ждать: она сунула ему в руки узел с одеждой и бросилась в погоню за человечком.

Генри посмотрел ей вслед, и смертельный ужас отпустил его окончательно. Солнце весело отражалось в ее золотых волосах, которые рассыпались по плечам и подскакивали на каждом шагу. Роза, которая всегда передвигалась мелкими чопорными шагами, как все дворцовые девушки, бежала так, будто движение доставляло ей удовольствие, и от этого Генри почувствовал что-то незнакомое, приятное и щекочущее. Он захотел ее догнать – и бросился следом, разом позабыв про огонь.

Когда они поравнялись, Генри тронул ее за плечо и крикнул:

– Не спи, давай быстрее! – и вырвался вперед, но не слишком далеко, так, чтобы Роза через несколько шагов смогла обогнать его.

Она с задыхающимся коротким смехом хлопнула его по плечу, и он побежал дальше, вовсе не стараясь набрать скорость. Человечек выбивался из сил в сотне метров от них, и Генри точно знал: они его не упустят. Отпечатки ног человечка были слишком велики для его крохотного роста, а Генри знал только одно существо с такими большими ногами, тем более что волосы у малыша торчали строго вверх – точно так же, как у Худого Пальтишки, господина всех дорог, покровителя всех заблудших.

Генри дал Розе обогнать себя и перегнал ее снова. Ему нравилась эта игра, и он заставил себя не думать об огне и просто наслаждаться моментом. Барс слышал его, он послал ему помощника, а значит, все будет хорошо. Роза была права: в волшебном королевстве помощь всегда приходит, хотя, может, и не такая, какой ты ждал.

Глава 5

Зов крови

Вокруг все чаще попадались густо усыпанные колючками зеленые кусты, песок под ногами редел, пока не перешел в сухую, растрескавшуюся землю. Холмы, которые человечек ловко огибал на пути, становились все ниже, пока не изгладились совсем. Роза выбилась из сил и спотыкалась на каждом шагу, но все равно пробежала куда больше, чем Генри ожидал: то ли сказывалась дворцовая привычка беспрекословно делать то, чего от тебя ждут, то ли ходьба на огромных каблуках делала мышцы ног мощными, как у оленя. В конце концов человечек юркнул в заросли колючих растений, и, продравшись сквозь ветки вслед за ним, они оказались возле мелкого ручья.

На берегу, опустив в воду свои огромные ступни, сидел Худое Пальтишко, а рядом, пихая друг друга локтями, расположились четверо его детей, как две капли воды похожие на него. Генри почувствовал, как губы растягиваются в улыбку: он вспомнил, как счастлив был старый ворчун, когда Сван отдал ему тайлисы – глиняные фигурки, в которые Пальтишко когда-то превратил своих отпрысков, чтобы спасти их от Освальда. В данный момент Пальтишко, кажется, уже вернулся к своему обычному состоянию глубокого недовольства окружающим миром: он дергал малышей за края одежды и ворчал:

– А ну, не брызгайтесь! Ишь, разрезвились!

Тот малыш, что привел Генри, бросился в воду и, молотя ручками по воде, подплыл к братьям – или, возможно, сестрам, кто их разберет.

– Молодец, успел, – степенно сказал Пальтишко, когда он вылез на берег и, растолкав остальных, забрался ему на колени.

– Спасибо, что спасли. – Генри поклонился, прижав к груди руку.

Пальтишко ответил таким раздраженным взглядом, будто только сейчас заметил его присутствие.

– Он спасал не тебя, а леопарда. Пока волшебство не работало, люди уничтожили столько животных, что некоторые виды вымерли вовсе, а другие сильно поредели, – поглаживая пальцем своего отпрыска, сказал Пальтишко. – Раньше звери сами себя защищали. Если люди вылавливали слишком много, остальные собирались в Рой и отпугивали жадных охотников. Но без волшебства звери не способны образовать Рой, а сейчас некоторые из них уже не помнят, как это делать.

В начале его речи Генри еще стоял, согнувшись в поклоне, но в конце концов жажда победила манеры, и он, усевшись на берег, начал пить.

– Первый раз пью из ручья. Это так чудесно, – еле слышно сказала Роза.

Она опустилась рядом и зачерпнула воды, не отводя взгляда от Пальтишки, – красная, взмокшая насквозь, с налипшими на лицо волосами и совершенно счастливым взглядом.

– Нет никаких волшебных существ, которые защищали бы животных, и я решил, что этим займемся мы, раз нас теперь много. Мои детки уже пару недель до полусмерти пугают браконьеров. – Пальтишко обвел шумно возившееся вокруг него семейство взглядом, полным сдержанной гордости. – Пустынных леопардов осталось совсем мало, и когда я почувствовал, что их вот-вот станет на одного меньше, отправил бедному котику помощь. Он же не знал, с кем связался. Заодно уж разрешил малышу вывести вас к воде. Ему надо тренироваться спасать заблудших, так пусть начнет с избранного, который потерялся в километре от края пустыни и чуть не убил редчайшее животное, то есть помощи вовсе не заслужил.

Пальтишко мрачно посмотрел на Генри, который лил воду себе на голову, и тот понял: Пальтишко, кажется, действительно не знал, что в этот раз смерть грозила вовсе не бедному котику.

– Я думал, вы в лесу живете, – брякнул Генри, так и не придумав умного ответа.

– Когда тебе сказали, что я господин всех дорог, ты, видимо, не понял слово «всех». – Пальтишко вдруг навострил уши и сгреб в охапку всех своих детей. – Северному медведю нужна наша помощь. Пока, избранный и девочка. Надеюсь, увидимся не скоро.

– Не исчезай! Еще хоть минуту! – выпалил Генри. Худое Пальтишко утомленно посмотрел на него, с кряхтением прижимая к себе малышей, которые изо всех сил старались треснуть друг друга пяткой. – «Подскажет ответ человек с бородой, хранит королевство он с давних времен». Знаешь, про кого это?

Пальтишко сморщился, как печеное яблоко:

– Разгадывать загадки – дело людей, я тут ни при чем.

– Хорошо, – сдался Генри. – Мы ищем статую короля Матеуша. Знаешь такую поблизости?

При упоминании Матеуша Пальтишко вдруг смягчился.

– Славный был парень. В наших землях полно статуй первого короля, его заслуженно почитают, и я понятия не имею, какая именно тебе нужна. Еще раз, умник: Барс выдумывает загадки для людей. Всего доброго.

– Стой! – Был вопрос, который мучил Генри уже месяц, и он не мог его не задать. – Сван отдал тебе твоих детей, чтобы ты помог ему найти брата. Почему ты не вернул Хью Кэмпбелла домой?

Пальтишко со вздохом выпустил малышей, которые тут же начали бросаться комьями земли, и подошел к Генри. Его глаза, окруженные бесчисленными лучиками морщинок, были ясными, как у младенца, и Генри опустился на колени, чтобы старику не приходилось задирать голову. Тот смотрел на него так, будто хотел сказать что-то очень важное.

– Если хочешь найти человека, нужно, чтобы он хотел быть найденным, понимаешь? Иначе твой поиск обернется разочарованием. Я отыскал Хью на следующий день после возвращения Сердца. Мог сразу привести к нему Свана, но это было бы жестоко. Хью Кэмпбелл не хочет, чтобы его нашли. Он доволен жизнью – когда надо выбирать между семьей и свободой, не все выбирают семью. Если бы Сван явился к нему, Хью обидел бы его и прогнал, так что я пожалел беднягу Свана и не явился на его зов. Пусть верит, что брат скоро вернется. К счастью, Сван вряд ли сообразит использовать зов крови, так что, надеюсь, не найдет его сам. И тебе лучше бы с Хью больше не встречаться – он смертельно тебе завидует, а зависть часто доводит до беды. Удачи в походе, Генри, и не вздумай вызывать меня по пустякам – без тебя дел по горло.

И с этими словами ласковое, мягкое выражение исчезло с лица Худого Пальтишки без следа: он брюзгливо выпятил нижнюю губу, подхватил деток и растворился в воздухе.

– Какой же он хорошенький, – выдохнула Роза, глядя туда, где он только что стоял.

Для ворчливого существа в рваной одежке, старого, как само королевство, это было не самое подходящее слово, но Генри кивнул. Все его мысли были заняты тем, что Пальтишко сказал перед уходом.

– Что значит «вряд ли он сообразит использовать зов крови»? – медленно проговорил он. – Получается, у Свана был способ найти Хью самому?

Роза наморщила лоб, вспоминая.

– Есть такая сказка «Зов крови». Про двух сестер. Одну из них похитило какое-то существо, не помню, какое именно, а та, что осталась, решила ее найти. Она порезала себе руку, и, когда ее кровь упала на землю, капля указала ей путь к сестре. Так она и шла – капли крови указывали ей путь. Жутковатая выдумка, да? Но все закончилось хорошо, сестру нашли, и они вместе…

– Все сказки, какие я пока что слышал, оказывались правдой, – перебил Генри. – В мире мастеров волшебство было повсюду, а теперь оно вернулось. Кровь могла бы привести Свана прямо к Хью, потому что они братья.

Роза с сомнением посмотрела на него, потом – на дикие просторы вокруг.

– Я знаю, ты очень хороший друг и хочешь им помочь, но ты уверен, что сейчас подходящий момент?

Генри затряс головой, не понимая, как Роза еще не подумала о том же, о чем и он.

– Мы не знаем, где искать статую. И даже не знаем, статуя нам нужна или что-то другое. Пальтишко сказал: существа нам не помогут. Барс тоже не даст ответ на собственную загадку, хотя, если честно, я бы на его месте плюнул на все эти игры и просто спасал от Освальда Предел, раз уж он так важен. У меня не хватает мозгов разгадать это стихотворение, но мы оба знаем того, кто это наверняка уже сделал.

Роза приоткрыла рот. До нее дошло.

– Это же больно! И он ничего тебе не скажет. Думаешь, теперь ты сможешь убедить его, что ты – это ты?

Генри покачал головой, внимательно оглядывая ближайшие кусты.

– Я и не собираюсь. У меня другая идея.

Он сорвал самую длинную и острую колючку, какую нашел. Было так оглушительно жарко, что казалось, будто воздух звенит. Генри устал и проголодался, но от встречи с Пальтишком и его семьей он вдруг почувствовал себя спокойным, полным надежды. Роза была права: эта земля, его земля, полна волшебства. Оно играет по своим правилам, и оно им поможет. А если сейчас тяжело – надо просто немного потерпеть.

И он со всей силы воткнул колючку себе в запястье – туда, где вены были близко к коже. Роза в ужасе прижала руки ко рту, и Генри выдавил улыбку, показывая, что все в порядке, а потом изо всех сил сосредоточился на Эдварде, вспомнил его так ярко, как мог. «Братья всегда находятся, даже если потерялись», – сказал ему когда-то Сван.

Алая капля собралась в ранке, сорвалась вниз, и еще до того, как она приземлилась, Генри точно знал: все получится. У них с Эдвардом одна кровь, а значит, они связаны, и никогда больше, никогда не потеряют друг друга. Капля крови соприкоснулась с землей и, прежде чем впитаться, на секунду блеснула, как крохотный разряд молнии, – яркая черта, указывающая на юго-запад.

– Пойдем, – сказал Генри, продолжая улыбаться как заведенный. Роза смотрела на торчащую из его руки колючку с таким ужасом, будто это была смертельная рана. – Знаешь, что я собираюсь делать, когда найду его?

– Что? – послушно спросила Роза, нервно сглатывая и не отводя взгляда от колючки.

Генри улыбнулся шире. Он гордился своей идеей.

– То, чего они от меня ждут. Тебе это точно не понравится, но мне понадобится твоя помощь. Прекрати смотреть на мою руку.

– Рассказывай, – обреченно сказала Роза и с трудом перевела взгляд на горизонт.

* * *

Постепенно равнина с колючими кустарниками перешла в плотные колючие заросли, а затем в лес незнакомых деревьев: гигантов с серой корой, густо оплетенных ползучими растениями. Здесь Генри сразу стало легче дышать, несмотря на боль в руке: в окружении деревьев он всегда чувствовал себя как дома.

Каждую пару сотен шагов он ронял на землю еще одну каплю крови, чтобы не сбиться с пути, так что запястье уже распухло, как будто его искусали пчелы. Перед Розой Генри делал вид, что ему все нипочем и рука вовсе не болит, а на самом деле думал только об одном: хоть бы Эдвард и его команда оказались где-нибудь поблизости, а не в трех днях пути. К счастью, изображать могучего охотника было довольно легко, потому что Роза на него теперь почти не смотрела – кажется, обиделась на роль, которую ей предстояло играть в его плане.

Генри изо всех сил настраивал себя на то, что идти придется еще долго, и потому вздрогнул от неожиданности, когда услышал из-за деревьев конское ржание. Вскоре он различил еще и голоса: двое мужчин о чем-то спорили. За деревьями мелькнуло яркое зеленое пятно, и Генри, усадив Розу под дерево, чтобы не выдала их неосторожным движением, пошел на разведку.

По поляне бродили два незнакомых коня и щипали траву, резко дергая ушами, когда насекомые им особенно досаждали. Неподалеку, подложив под голову сумку, мирно спал человек. Генри его тут же узнал, хотя совершенно не ожидал здесь увидеть: белобрысый Симон, от которого Агата на королевском завтраке скрывалась под столом. Его сну, видимо, совершенно не мешал сердитый разговор тех двоих, что стояли посреди поляны. Одним из них был Олдус Прайд, и его Генри был искренне рад видеть, а на второго постарался и вовсе не смотреть – как-то неприятно видеть самого себя со стороны.

– Хотите и дальше прохлаждаться, я поеду один, – зло сказал фальшивый Генри, сложив на груди руки.

– Нельзя, Генри, – покачал головой Олдус. – Знаю, что вам не терпится спасти Джетта, но его высочество приказал всем держаться вместе. Мы пока не можем ехать дальше – кони спотыкаются от усталости, а Симон заснул и упал с лошади, сами видели. Он не привык так мало спать.

– Напомните, зачем мы вообще взяли с собой этого болвана? – утомленно спросил псевдо-Генри.

– Его высочество приказал.

– А, ну конечно. Его высочество, как всегда, на высоте. Если он однажды станет королем, Освальд стране не понадобится, он сам все развалит.

Олдус покачал головой, и Генри узнал этот взгляд, полный дружеского неодобрения, – он постоянно так смотрел, когда Генри нарушал какие-нибудь правила.

– Я и сам не большой его поклонник, но сейчас он прав, – мягко сказал Олдус. – Кони устали, они не видели воды со вчерашнего дня, мы все две ночи почти не спали, у меня глаза закрываются. Мы уже недалеко, и кто знает, каких опасностей нам ждать на месте, – так почему бы хоть немного не отдохнуть в таком мирном месте?

– Сто раз говорил: Освальд умен, – раздраженно бросил фальшивый Генри, изучая тяжелым взглядом лес. – Он давно выбрался из подземелья и идет за нами, в этом можете не сомневаться. Может быть, он даже опередил нас. Никогда не знаешь, чего от него ждать.

– Не перегибайте палку, Генри. По-моему, Освальд не так уж и умен, – беспечно бросил Олдус. – Сердце он не уничтожил, корону не нашел, трон не захватил. Вы каждый раз его побеждали, победите и теперь, не сомневайтесь. Освальд – просто ветхая развалина, раздутая от непомерного самолюбия. Вы во всем его превосходите.

Генри с мрачным удовлетворением наблюдал, как на лице отца, в эту секунду так похожем на его собственное, мелькнула злость, – но тот мгновенно ее спрятал.

– Отдохните, Генри, вам тоже это не повредит. – Олдус хлопнул собеседника по плечу. – Я подежурю и через час разбужу вас. Когда его высочество с конями вернется, я и ему предложу поспать.

Фальшивый Генри сжал губы и махнул рукой, соглашаясь. Жест был знакомый, Генри знал, что иногда его делает, и на секунду у него противно сжалось сердце от того, как же Освальд все-таки хорошо его изучил. А потом он отступил назад, скользнул за соседнее дерево и с силой вогнал колючку в распухшее запястье.

Капля крови на мгновение вспыхнула, указывая путь, и он наконец-то с облегчением выбросил колючку и пошел за Розой. Она сидела, привалившись спиной к стволу, и мрачно глядела в одну точку. У нее на лице было написано, насколько ей не нравится вся эта затея, но когда Генри взял ее за руку, Роза покорно пошла за ним.

Тихая, лениво текущая река оказалась шагах в пятидесяти от них, и сразу стало ясно, почему вся компания не разбила лагерь прямо здесь: глинистая земля на берегах набухла от воды и превратилась в жирную грязь, – уж конечно, лежать на солнечной поляне было куда суше. Эдвард босиком, без рубашки и в закатанных до колена штанах стоял в воде, черпал ее и выливал себе на затылок, с силой проводя по коже обеими руками. Конская упряжь и седла были сложены на берегу, а Болдер и Снежок стояли неподалеку, опустив морды в воду, и шумно пили. Их шкуры влажно блестели – видимо, Эдвард вымыл коней, прежде чем начать мыться самому.

В куче сваленных на берегу вещей Генри разглядел кое-что полезное: меч на кожаном поясе. Для представления, которое он собирался устроить, это было то, что надо. Мастер иллюзий решил, что он мошенник, и настало время смошенничать по-настоящему. Генри бесшумно подобрался к вещам, вытащил меч и достал его из ножен. Роза, которая шла за ним, при виде лезвия издала тихий невнятный звук, и Эдвард обернулся.

У него ушла секунда на то, чтобы понять: перед ним не тот Генри, с которым он сюда приехал, не тот, которого он считает настоящим. Эдвард хлопнул себя по поясу, вспомнил, что оставил меч на берегу, и, пока он не догадался поднять со дна реки камень и бросить его, Генри приставил острие меча к горлу Розы. Та вскрикнула – железо едва ее касалось, но Эдвард понял намек: он медленно поднял руки, показывая, что не будет нападать.

– Ни звука, иначе ей конец, – негромко сказал Генри. – Ты наверняка уже разгадал вторую подсказку. Расскажи мне ответ, или я ее убью.

Именно так поступил бы настоящий Освальд, если бы хотел узнать то, что ему надо: угрожал бы кому-то беззащитному, – и Генри сразу понял, что обман удался. Если бы он пригрозил самому Эдварду, тот бы скорее умер, чем выдал отгадку, но на Розу он смотрел так, что сразу было ясно: все расскажет.

– Они поймут, что меня долго нет, и придут на помощь, – с усилием разлепив губы, сказал Эдвард. Ну конечно, слова – его главное оружие, как он мог ими не воспользоваться? – Отпусти ее и проваливай, пока Генри сюда не явился. А то пожалеешь.

– Никто не придет. Говори, куда вы идете, или…

Генри надавил лезвием чуть сильнее, и Роза вздрогнула. Час назад он боялся, что она не сможет убедительно показать страх, но, кажется, ей и притворяться-то не пришлось: вся эта сцена и так пугала ее до одури.

– Скажу, если отпустишь ее, – сказал Эдвард, но Генри холодно покачал головой.

– Это не игра. Считаю до трех: раз…

– Статуя короля Матеуша, – выпалил Эдвард. – Опусти меч.

Генри только поднял брови. До Эдварда наконец дошло насчет камня на дне: он нагнулся достать его, изо всех сил стараясь делать это незаметно, что при его росте было просто смешно.

– Брось обратно. Швырнешь в меня – убью ее, – монотонно проговорил Генри, и Эдвард покорно разжал пальцы. – Где именно эта статуя? Обманешь – убью ее позже.

– Я читал, что в этой части королевства было место под названием «Сад камней»: там стояли статуи всех древних королей, – беспомощно глядя в сторону привала, сказал Эдвард. Он все еще ждал, что настоящий Генри придет ему на выручку. – Сад есть на карте, мы уже почти на месте. Ехать вон туда, на юго-восток.

– Не вздумай никому рассказать, что видел меня, – будничным тоном сказал Генри. – И постарайся сделать так, чтобы вы доехали до места как можно позже, иначе девушке конец. От тебя зависит ее жизнь, не подведи.

– Все будет в порядке, – дрожащим голосом выдавила Роза. – Просто сделай так, как он говорит. Он меня не обижал, не волнуйся обо мне, ладно? Мы же в волшебном королевстве, тут все заканчивается хорошо.

Генри бросил меч на землю и как можно грубее потащил Розу за собой в лес, пока она не испортила впечатление от его запугивания. Краем глаза он видел – Эдвард так и стоит с поднятыми руками, и Генри не сомневался, что он сделает все, как ему велено. На секунду его кольнуло какое-то непонятное чувство – не то стыд, не то жалость, – но он быстро затолкал его подальше. Отец первым начал эту игру, воспользовался именем Генри, чтобы найти Предел, и Генри просто ответил тем же – воспользовался славой жестокого Освальда.

Он крепче схватил Розу за руку и помчался на юго-восток. Остальные едут на конях, но в лесу это большого преимущества не дает, тут не разгонишься, так что пешком у них есть шанс добраться первыми, главное – поторопиться. Генри мчался вперед все быстрее, уже не думая о том, что Роза слишком для этого устала. «Видишь цель – иди к ней, отдыхать потом будешь», – сказал ему когда-то отец, так что Генри заставил себя забыть о боли в исколотой руке, о сбитых ногах, о жажде и голоде, – и через полчаса был вознагражден.

Лес расступился, и солнце ярко осветило каменных людей, стоящих у подножия невысокой скалы. Кое-где она была из голого камня, кое-где поросла хилыми деревцами и смотрелась в этой плоской местности странно, будто ее притащили из какого-то другого места. Скульптур было пара десятков, но, кого они изображали, трудно было узнать, – фигуры покосились, заросли мхом и вьюнком, некоторые лежали на земле и уже наполовину ушли в почву. Это место выглядело совершенно заброшенным, но неподалеку от того места, где они с Розой выскочили из леса, Генри заметил широкую утоптанную тропу: она вела к подножию скалы и там обрывалась.

Легкие жгло от долгого бега, но здесь, на этой пронизанной солнцем площадке, Генри почувствовал себя всесильным. Он добрался до места. Добился своего. Никаких деревень поблизости не видно – ну и что? Человек с бородой подскажет ответ. Он бросился к одной статуе, потом к другой, к третьей, осмотрел их все – и едва не застонал. Ни у одной фигуры не было бороды – видимо, в те времена было принято брить лицо. «Где это видано – волшебник с бородой! Вид сразу какой-то дикий» – вот что сказал Тис, очнувшись от трехсотлетнего сна.

– Эдвард не врал, он сам уверен, что найдет здесь статую Матеуша, – пробормотал Генри, развернувшись к Розе, сидевшей у подножия скалы. – Я не знаю, что нам теперь делать.

Она пожала плечами. Генри уже достаточно хорошо научился читать человеческие лица, чтобы сообразить: она на него сердится.

– Да брось, я тебя даже не поцарапал! – раздраженно пробормотал он. – Я просто взял меч для убедительности, раз уж он оказался под рукой. Что тут такого?

– Дело не в мече, – пробормотала она. Щеки у нее были красные, волосы потемнели от пота, и на Генри она не смотрела, только на свои руки. – Ты поступил жестоко. Заставил его поверить, что ты настоящий Освальд, который похитил меня из дворца и держит в заложниках.

– Никто не пострадал, – внятно сказал Генри. – Я добился своего.

– Как Освальд, а не как принц! – крикнула Роза. – Нужно было попытаться еще раз убедить Эдварда, что ты настоящий Генри, а не заставлять его думать, что он всех подвел!

– Он бы не поверил. И это было бы долго. Освальд сообразил бы, что…

– Я думала, ты не такой. Сказки учат всегда поступать по законам любви и справедливости, ты же наследник Сиварда, ты должен знать! Ты не нашел тут, что искал, – ну и ладно, мне все равно. Это тебе наказание за то, что ты…

Генри насупился и перестал слушать, беспокойно оглядывая печальные древние статуи. Роза понятия не имеет, что такое настоящая жизнь, в которой приходится драться со смертью каждый день, понятия не имеет, как сильно ему хотелось бросить меч и рассказать все Эдварду, но он играет против своего отца, самого хитрого человека в королевстве, а значит, нужно действовать четко и быстро. И Генри по второму разу пошел вдоль потрескавшихся от времени фигур. Времени не так уж много, Эдвард и остальные наверняка вот-вот сюда доберутся.

– И король Матеуш никогда бы так не поступил! – с жаром продолжала Роза. – Он был честный, добрый, любил всех своих подданных, и своих сыновей, и королевство, и…

– Стой, – перебил Генри. – Как звали его сыновей?

– Алдар и Джонатан, – буркнула Роза, и Генри подбежал к самой левой из статуй.

На ее постаменте была выбита едва различимая надпись: «Алдар Олден».

– Кто был следующим королем после Алдара? – с нажимом спросил он.

– У него было три дочери и младший сын, Бартоло, он и стал королем. Почему дочь не могла стать королевой? Почему мужчины вечно считают, что они…

– Перечисляй следующих королей. Быстро, – выдохнул Генри, глядя на вторую слева статую с надписью «Бартоло Олден» на подножии.

Роза мрачно, заученно перечисляла имена, пока Генри ее не остановил. Статуи были расставлены в том порядке, в котором правили короли, но почему-то начинались они со второго правителя, а не с первого. Генри обшарил все кусты вокруг Алдара, но там не было ни намека на исчезнувшую статую Матеуша – ни обломков, ни постамента. «Глаза тебе в помощь, их шире открой», – вот что было сказано в том стихотворении. Генри вытаращил глаза изо всех сил, но ничего нового не заметил.

А потом он услышал звук, от которого у него напряглись все мышцы: вдалеке что-то хрустнуло, звонко и коротко, – то ли ветка, то ли скорлупа, раздавленная чьим-то сапогом. Генри лег и прижал ухо к земле. Кто-то шел в их сторону по тропе, пешком и в одиночестве, и Генри сразу все понял: настоящий Освальд узнал, что он здесь, и решил разобраться с Генри один на один, а потом отгадать загадку и найти путь к Джетту. Остальные трое ему для этого больше не нужны.

Генри похолодел. Роза была права: он принял ужасное решение. Эдвард нужен был Освальду, чтобы разгадывать загадки, остальные двое – чтобы создать видимость благородного похода. Подслушав сцену у реки, Освальд понял, что Генри уже совсем близко к цели, и, возможно, убил всех своих спутников – теперь они ему только мешали. Генри сжал зубы и лихорадочно оглядел поляну. Он слишком далеко зашел, нельзя останавливаться, у него совсем мало времени, прежде чем Освальд явится и придется с ним драться, на этот раз – по-настоящему. «Глаза тебе в помощь, их шире открой». Почему тут нет статуи Матеуша, почему? Его ведь так почитают, значит, его статуя должна…

– Быть больше остальных, – выдохнул Генри и в первый раз с тех пор, как попал сюда, посмотрел вверх.

Скала, у подножия которой лежал Сад камней, была из простого серого сланца, внизу густо поросшего мхом. На каменном склоне виднелись потеки дождя, и Генри впервые подумал: какого дождя? Судя по сухой, как пыль, земле, дождя здесь не было уже несколько дней.

Потеков было два – горизонтальные линии с десятком мелких струек, которые сползли вниз. Они напоминали два закрытых глаза с длинными ресницами.

«Глаза тебе в помощь».

А вдруг весь этот пригорок и есть памятник Матеушу? Скала – его лицо, не высыхающие уже сотни лет влажные следы – глаза, вон тот выступ посередине – нос, полоса высохших рыжих деревьев, растущая вдоль вершины, – корона, и тогда мох и вьюнок внизу скалы – борода. Стоило разглядеть всю картинку целиком, и Генри уже не мог понять, как не заметил ее сразу.

Шаги приближались, теперь он слышал их, даже не прижимаясь к земле, но заставил себя не оглядываться. Он подошел к подножию скалы и двумя руками развел в стороны плети растений, облепивших камень. Если в первой загадке нужно было пройти сквозь стену воды, то почему бы здесь не пройти сквозь стену из камня? Но за толстым слоем мха и вьюна был просто склон. И тогда Генри шагнул назад и посмотрел на каменное лицо короля Матеуша, возвышающееся над фигурами потомков.

– Открой глаза, – тихо сказал Генри. – Посмотри на меня.

Потеки дождя начали меняться, как будто вода каким-то образом не высохла за долгие годы, и через минуту нарисованные водой на камне глаза вдруг оказались открыты. Генри думал, что оживет вся каменная голова Матеуша, но изменились только глаза, и Генри снова бросился к зеленой завесе и развел ее в стороны.

На этот раз за ней были не камни, а широкая арка глубиной больше метра. Кто-то давным-давно вырубил ход сквозь этот пригорок на другую сторону, где продолжалась тропа. Генри был совершенно уверен: обойди он эту горку пять минут назад, увидел бы только лес. Проход был виден только тогда, когда глаза Матеуша открыты.

Роза шумно сглотнула, и Генри обернулся к ней. Она стояла за его спиной, прижимая к себе узел с вещами, и глядела на ход в скале таким взглядом, что Генри замер, несмотря на спешку. Он плохо понимал людей, но ее вдруг понял: Роза всю жизнь читала сказки, всю жизнь верила в то, что где-то далеко за пределами ее набитой платьями и туфлями комнаты бывают приключения и волшебство, – и именно в этот момент окончательно поверила, что все это может случиться и с ней.

Шаги звучали уже совсем близко, и Генри дернул Розу за собой в арку. Сердце у него колотилось как бешеное: единственная надежда была на то, что проход закроется за ними, а Освальд не догадается, как его открыть. Если нет – Освальд догонит их в два счета, как ни беги.

Но шаги на тропе не приближались, наоборот – они замедлились, а потом остановились совсем, раздался шорох листьев, и все стихло. «Он спрятался», – понял Генри. На Освальда это было непохоже, и среди всей суматохи и страха до него внезапно дошло, что было не так со звуком шагов с самого начала. Они с Розой уже шли сквозь прохладный горный ход, когда Генри остановился.

– Подожди меня здесь. – Он сжал плечо Розы и шагнул обратно сквозь колышущийся, пронизанный солнцем лиственный занавес.

От облегчения у него что-то мелко дрожало внутри. Это был не Освальд, а значит, тот еще идет сюда с остальными, и они в порядке. Генри вышел на тропу и зашагал туда, где стихли звуки шагов: к раскидистому кусту у обочины, за которым ясно угадывалось темное пятно чьей-то куртки. Генри почувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Он все сделал верно. Он успел первым найти того, за кем пришел.

Шаги показались Генри странными, потому что идущий наступал на одну ногу тяжелее, чем на другую.

– Здравствуй, Джетт, – сказал он, раздвинув ветки.

Глава 6

Место, которого нет

Генри надеялся увидеть на лице Джетта выражение вроде «Я так рад видеть тебя, друг! Ты нашел меня, и мы вместе решим все проблемы», но, кажется, он где-то серьезно просчитался. Джетт смотрел на него так, будто худшего сюрприза, чем его появление, и выдумать было невозможно.

– Услышал, что в Саду камней кто-то есть, решил переждать, – буркнул Джетт, вылезая из-за куста. – Я даже не уверен, что хочу тратить время на вопрос: «Как ты меня нашел?» Мы расстались на другом конце королевства, когда ты отправлялся в поход против какого-то чудовища. Я с ветерком домчал сюда на попутных телегах, и вот, всего неделю спустя, кого же я вижу? Знаешь, ты всегда был похож на человека, который способен достать кого угодно хоть из-под земли, но я не думал, что до такой степени.

– Я еле тебя отыскал, – пробормотал растерянный таким приемом Генри. – Ты не сказал никому, где живешь.

– Да что ты, – ехидно пробормотал Джетт, отряхивая колени от земли. – Интересно, почему люди так делают? Может, потому, что не хотят, чтобы их нашли? Слушай, Генри, я рад, что ты так быстро по мне соскучился, но мой дом – не то место, куда можно заглянуть для мирной беседы за чашкой чаю. В общем, рад был тебя видеть, а теперь отправляйся-ка обратно во дворец. Передавай привет всем общим знакомым, удачного дня.

С каждым словом Джетт подталкивал Генри в сторону, противоположную Саду камней, а Генри был так озадачен, что не сопротивлялся. Но когда Джетт оставил его на дороге и, подволакивая ногу, поспешил прочь, Генри очнулся и догнал его.

– За тобой охотится Освальд. Ключ от всех дверей у него, и ему нужен хранитель ключа, чтобы сделать кое-что очень плохое. Он скоро будет здесь. Очень скоро. Возможно, прямо сейчас. Твоя деревня ведь там, за тайной дверью, да? Поэтому ты здесь. Я уже открыл проход за бородой Матеуша, пошли быстрее.

Джетт застонал и вцепился себе в волосы так, будто хотел вырвать их с корнем.

– Ты можешь хоть неделю прожить и ни во что не вляпаться? Хорошо хоть, ты зайти не успел, иначе мы бы уже не поболтали. Серьезно, давай ты все-таки домой пойдешь, а? Спасибо, что предупредил, но Освальд до меня здесь точно не доберется.

– У Освальда тоже есть подсказка, как попасть внутрь. – Генри уперся ладонью ему в грудь, перегораживая путь. – Тут больше не безопасно, поэтому ты возьмешь тех, кто тебе дорог, и по-тихому вернемся во дворец. Нельзя, чтобы Освальд тебя нашел.

Джетт выдавил короткий смешок:

– И что ему на этот раз от меня надо? Обчистить казну? Вскрыть какой-нибудь сундук с сокровищами?

– Открыть Предел. Понимаю, звучит не очень жутко, но это какое-то важное место, я сам пока не знаю, что именно там хранится, но…

Джетт заморгал с такой скоростью, словно надеялся, что все происходящее ему мерещится и сейчас он проснется, а Генри исчезнет. Следующие полминуты Джетт пытался ничем не выдать, что он перепуган до смерти. Попытка с треском провалилась.

– Ты знаешь, что такое Предел, – медленно проговорил Генри. События принимали неожиданный оборот. – Никто не знает, а ты знаешь. Откуда? Где ты про него слышал?

Джетт посмотрел вверх, будто надеялся, что ответ упадет с неба.

– Великий Барс, ну почему ты так поступаешь со мной? Ну почему снова я? Я просто хотел спокойно вернуться домой и отдать должок. И вот оно, опять начинается.

– Вряд ли он тебе ответит, – фыркнул Генри, но Джетт затряс головой и поднял ладонь, прося его помолчать.

– Знаешь, Генри, ты славный парень, но с тех пор, как я с тобой связался, моя жизнь превратилась в какую-то сказку. Опасную, жутковатую сказку, в которой меня все время пытаются убить. И поверь, сегодняшний день не станет исключением.

Они наконец дошли до Сада камней, и теперь Джетт затравленно смотрел на бороду Матеуша. Глаза на скале вновь были закрыты.

– Я не спрашиваю у тебя разрешения войти, – уточнил Генри, нервно прислушиваясь. Ему чудился вдалеке стук копыт, а может, это просто дятел в чаще бил клювом по дереву. – Я просто сообщаю: хочешь ты меня тут видеть или нет, я захожу.

– Это так на тебя похоже. И, знаешь, опыт общения с тобой подсказывает мне, что слово «нет» в твоем словаре отсутствует, так что не стоит зря тратить красноречие, – пробормотал Джетт и удрученно бросил: – Открой глаза, старичок.

На этот раз Генри тоже не заметил, как они открылись, – он пытался не моргать, но все равно ухитрился пропустить момент, и вот Матеуш уже снова невидяще смотрел перед собой. Отодвинув в сторону зеленые плети, Джетт вошел в каменную арку, и Генри шагнул за ним.

– Как ты мог не верить в волшебство, когда жил в таком месте? – спросил Генри, прислушиваясь. Джетт шел так, будто ждал, что ему на голову сейчас обрушится каменный свод, но его собственное чувство опасности молчало как убитое.

– Да ладно, какое же это волшебство, – пожал плечами Джетт. – Просто предки умели скрывать то, что находится прямо на виду, вот и изобретали всякие штуки вроде каменного старика с дождевыми глазами.

Они вышли на другую сторону пригорка. Здесь рос точно такой же лес, но через него шло продолжение тропы.

– Да ты шутишь, – медленно проговорил Джетт.

Судя по всему, это относилось к Розе, которая сидела на пеньке около тропы и, крепко сжав на коленях руки, напряженно смотрела на арку. Увидев Генри, она облегченно выдохнула и выдавила дрожащую улыбку.

– Доброе утро, – тонким голосом сказала она, поднялась Джетту навстречу и присела, держа обеими руками края потертой юбки. – Приятно опять с вами встретиться. Я Роза, мы уже знакомы, но вы меня, наверное, в этом платье не узнали.

– Ты девчонка, которая во время королевского завтрака заставила деревья в кадках вырасти до потолка. А в узле, который Генри тащит, видимо, твои вещи, – медленно проговорил Джетт. – Генри, ты в своем уме? Что она тут делает?

– Помогает мне.

Джетт на секунду прикрыл глаза, как будто мир настолько сошел с ума, что он не хочет на это смотреть.

– Ладно, вы уже здесь, и оба еще, как ни странно, живы, – пробормотал он, озираясь. У него дергалась щека. – Слушай меня, Генри: что бы ни случилось, молчи. Говорить буду я.

– Какой чудесный у вас тут лес. Мне так приятно, что мы наконец добрались! Генри много о вас говорил, – неестественным голосом соврала Роза, и Генри понял: она представляла себе встречу Генри с объектом его похода куда более радостной. – Вам, наверное, приятно вернуться домой.

– Ненавижу это место, – отрезал Джетт. – И когда я сказал «Молчи», я имел в виду вас обоих.

Роза опустила голову и мелко засеменила вперед, изо всех сил вцепившись Генри в локоть. Через сотню шагов Джетт остановился, настороженно оглядывая лес и дорогу перед собой, и хотя Генри ничего подозрительного все еще не слышал, Джетт поднял обе руки и метнул на них с Розой такой взгляд, что они немедленно сделали то же самое.

– Привет, ребята, – бодро начал он, поворачиваясь вокруг своей оси. – Это я, Джетт, сын Магды! Давненько не виделись, но вот оно, триумфальное возвращение! У меня с собой куча золота и двое заложников, которые ценнее любых сокровищ. Я не забыл, что мы думаем о гостях, мне не отшибло память, но поверьте: сами скажете спасибо, что я их привел. А прикончить их всегда успеете, верно?

Роза поперхнулась, и Генри успокаивающе посмотрел на нее. Джетт всегда щедро бросался словами, и далеко не все из них потом оказывались правдой.

Вокруг по-прежнему был мирный солнечный денек, в лесу чирикали птицы, на тропе дрожала кружевная тень листьев, но Джетт, кажется, почувствовал какое-то изменение: он вгляделся во что-то в лесу, и плечи его опустились от облегчения.

– Спасибо, ребята! – крикнул он. – Дом, милый дом! Ура!

Джетт мрачно сделал Генри с Розой знак опустить руки, и они пошли дальше. Постепенно лес начал редеть, дорога шла под гору и наконец вывела на открытое пространство. На равнине до самого горизонта раскинулась деревня с зелеными пятнами огородов и темными площадками, по которым мелкими яркими точками бродили куры. Вдоль улиц стояли старинные просевшие дома без следов краски – простые доски, потемневшие от многовековых дождей.

Назвать это место красивым у Генри язык бы не повернулся, но и ничего пугающего он не видел, кроме десятка парней, которые стояли, перегородив им путь, в том месте, где тропа переходила в вымощенную камнями дорогу. В руках у них чего только не было: ножи, лук, вилы, веревки с привязанными на концах камнями и другие предметы, которых Генри никогда не видел, но не сомневался в том, что это оружие.

Он был уверен, что при виде такого количества опасных предметов огонь проснется, как обычно, но нет, тот всерьез сменил тактику, и Генри уже сам не понимал, рад он этому или чувствует себя без привычной защиты, как улитка без панциря.

– Привет, Сол. Привет, Риман. Привет, Болдуин, – начал Джетт с веселым и глуповатым выражением лица, которое Генри раньше принял бы за чистую монету, но сейчас он точно видел по глазам: Джетт напуган и бодрится из последних сил. – Привет, Джереми. При…

– Хватит! – отрезал тот, кого Джетт назвал Риманом, и вдруг широко усмехнулся: – Да неужели явился! Я смотрю, большой мир ногу тебе не выпрямил, но хоть шею не сломал. А мы тут ставки делали, помер ты или нет. Я в выигрыше.

– Поздравляю, Риман. Острый ум, острый глаз, как обычно. – Джетт постучал себя пальцем по лбу и расплылся в улыбке. – Ребята, я буду счастлив с вами поболтать, но, сами видите, у меня дельце к Большому Джону. Несу золотишко и вот ценных ребят привел. Их жизнь будет краткой, но полезной.

Риман посмотрел на Генри непонятным взглядом, внимательным и долгим.

– Они из дворца, – прищурился он. – Как ты их сюда дотащил?

– С чего вы взяли? – не выдержал Генри, твердо приказавший себе молчать.

Его наряд составляли серые от пыли штаны и потная грязная рубашка – дворцовым костюмом это никак не назовешь. Риман не ответил и перевел взгляд на Джетта.

– Что-то ты темнишь, – задумчиво проговорил он, покачивая в руке кусок веревки с двумя камнями, привязанными на концах. – Молодец, хромоножка. Неужели без мамочкиного присмотра научился нормально врать?

Фальшивая улыбка удержалась на лице Джетта с видимым трудом.

– Дай пройти, Риман. Мне надо к Большому Джону.

– А, ну тогда тебе на кладбище. Это вон туда, если забыл, – фыркнул Риман. – Старика осенью сердце подвело, у нас новый старейшина.

– Надеюсь, не тот, о ком я подумал? – слабым голосом спросил Джетт.

– Именно он, – кивнул Риман. – Ну все, шагай, Вегард тебя ждет. Уверен, вы отлично поболтаете. Добро пожаловать домой, приятель!

Он хлопнул Джетта по плечу и посторонился. Остальные тут же разошлись в стороны – похоже, Риман в этой стае был вожаком. Генри спиной почувствовал на себе их взгляды, когда проходил мимо, и с силой сжал руку Розы. Она выглядела так, будто начала всерьез сомневаться в том, что ей стоило выходить из дома.

Улицы были пусты, если не считать редких кошек и кур, но Генри готов был поспорить, что на них смотрят из всех окон, из-за всех задернутых штор и закрытых ставен.

– Что это за место? – шепотом спросил он.

– Скоро узнаешь, – пробормотал Джетт. – Если мы доживем.

– Этот Вегард… Ты можешь с ним быстро договориться о том, чтобы нас отсюда выпустили? – продолжал Генри. Тишина давила ему на уши. – Забирай свою мать, забирай, что хочешь, только умоляю, давай хоть попытаемся скрыться, пока сюда не явился Освальд.

– Договориться с Вегардом? – Джетт остановился и в упор посмотрел на него. – Пусть до тебя дойдет прямо сейчас: когда я встретил Освальда, он показался мне не таким уж плохим парнем. Ну, по сравнению. И я понятия не имею, что сейчас произойдет, но заруби на носу, что вести себя надо почтительно и тихо. Никаких твоих штучек в стиле: «Всем руки вверх, пока я не прикончил кого-нибудь своим даром огня». Ясно?

Генри кивнул, и Джетт заспешил дальше, хромая сильнее, чем обычно. В конце концов они остановились около большой избы. Джетт поднялся на скрипучее крыльцо и постучал в приоткрытую дверь. Ответа не последовало, но Джетт все равно толкнул дверь и медленно вошел.

Коридор с высоким потолком вел в комнату, посреди которой стоял стол таких размеров, что на нем можно было бы разделывать шкуры оленей. За столом, положив на него ноги, кто-то сидел, но разглядывать его Генри не стал: он не поднимал глаз и старался в лучшем виде воплотить почтительный тихий образ, как велел Джетт.

– Приветствую, старейшина, – громко сказал Джетт и поклонился, обеими руками вцепившись в лямку пустого заплечного мешка. – Поздравляю с должностью и благодарю, что разрешил в целости дойти до твоей приемной.

– Ой, давай без церемоний, – сказал знакомый голос. – Ну, здравствуй, малыш. И тебе, новичок, привет. Я был не в курсе, что вы знакомы. Подумать только: даже от меня иногда что-то ускользает!

Генри медленно поднял взгляд. Он определенно не успевал за событиями. А мужчина удивительно ловким движением выскользнул из-за стола и подошел, остановившись перед Генри так близко, что едва не уперся в него носом.

– Ну надо же, добрался все-таки. Умный мальчик, – сказал мастер иллюзий. – Какое же сегодня интересное утро, а, Джетт? Уверен, оно предвещает нам всем увлекательный денек.

– Не сомневаюсь, – слабо отозвался Джетт. – Откуда ты его знаешь?

– О, я тут недавно выбирался в большой мир узнать, как идут дела, – охотно ответил Вегард, продолжая смотреть на Генри так жадно, словно пытался заглянуть ему в голову. – Показал пару трюков в Самайе, хотел проверить одну идею. Как я и думал, люди так поверили в эти свои дары, что теперь можно дурить их по-новому. Я сказал, что у меня дар мастера иллюзий, делал все те же фокусы, что и обычно, а заплатили больше. Умора, да? Этот постреленок мыслил в схожем направлении: продавал какому-то богатею якобы волшебный цветок и немало монет с него стряс. Я и не думал, что среди дворцовых слюнтяев встречаются такие ловкие, убедительные ребята! Видимо, он узнал от кого-то, что есть на свете местечко для таких, как он, вот и явился сюда.

– Вегард, клянусь, я ничего не говорил, – пролепетал Джетт.

– Так вы и правда знали, где статуя. – Генри старательно глядел в пол, как ему и было велено, но промолчать не мог. – Вы ехали сюда, к себе домой. Зачем тогда увезли нас в пустыню? Из-за денег?

– Ну, милый мой, не столько их у тебя было, – хмыкнул Вегард. – Просто отводил вас подальше от норы – решил, что, если ты серьезно настроен сюда попасть, уж как-нибудь найдешь дорогу. А ты, я смотрю, упорный. Ну ладно, давай, покажи свое искусство. У меня в кармане все еще лежат твои деньги, вытащи их так, чтобы я не заметил. Не сможешь – прости и прощай. У тебя две минуты.

То, что это не шутка, Генри понял сразу. Можно было и не пытаться за две минуты убедить Вегарда в том, что его деревне грозит опасность, – не поверит. Роза велела ему решать проблемы, как принцу, а не как Освальду, но принцам, наверное, в такой момент положено было паниковать и убеждать, что они не умеют обчищать чужие карманы. А вот Освальд сразу приспособился бы к новым условиям игры.

«Думай, Генри, время идет, слова тут не помогут, – посоветовал бы он. – Вегард сказал: „Вытащи“, но не пояснил, как именно. Отвлеки внимание, раз уж вор из тебя никакой. Сделай так, чтобы он забыл о своих карманах».

И Генри повернулся к Розе, на которую Вегард за все это время даже внимания не обратил, как будто она была просто вещью, которую Генри притащил с собой.

– Деревья за окнами, – еле слышно сказал он и провел пальцами по ее руке от запястья до плеча.

– Вегард, оставь его в покое. Он не вор, – хрипло проговорил Джетт. – И ты не сможешь его убить. Ты даже не понимаешь, кто он такой. Он…

– Нет, – спокойно сказал Генри.

«Он разрушитель», – хотел сказать Джетт, но Генри точно знал, что будет, если он попытается показать дар огня: тот снова подведет его, и их убьют те, кто прячется в саду, за окнами, – Генри ясно чувствовал их присутствие. Роза ведь сказала ему, что проблемы надо решать по законам любви – так он и сделает. И Генри, нагнувшись, прикоснулся губами к запястью Розы, там, где кожа была закрыта рукавом, чтобы не обжечь.

– Деревья, – повторил он, не отрывая губы от ткани.

Вегард усмехнулся, но Генри было все равно. Роза поняла его – он почувствовал, как напряглись мышцы руки, которую он держал.

В следующую секунду за окнами раздался такой многоголосый вопль, что стало ясно: там прячется куда больше людей, чем казалось. Толстые ветки старых яблонь начали расти, полезли в комнату, в воздухе остро запахло древесным соком и зеленью. Роза смотрела на Генри во все глаза, зрачки у нее были расширены, и Генри в порыве вдохновения чуть прикусил ее запястье. Он уже понял, что в порыве эмоций ее дар работает сильнее, а удовольствие от прикосновения было самой быстрой эмоцией, какую он мог обеспечить.

Рядом что-то затрещало – деревья будто пытались втиснуться в комнату, переворачивая на своем пути мебель. Огромная ветка треснула по столу, и доска столешницы разлетелась в щепки. «Она стала сильнее», – с непонятным чувством восхищения и ужаса одновременно подумал Генри. Он надеялся на небольшой отвлекающий маневр, а не на то, что Роза разнесет помещение.

– Все, перестань. – Генри прижал Розу лицом к своему плечу и провел ладонью по ее волосам.

Она судорожно выдохнула, треск вокруг резко прекратился, и Генри сунул Вегарду под нос раскрытую ладонь. На ней лежала горсть монет. Когда человек стоит с выпученными глазами и открытым ртом, наблюдая, как ожившие деревья крушат дом, залезть к нему в карман не так уж сложно.

– Так вот зачем тебе девчонка. Я смотрю, от даров и правда есть польза – этими ветками можно и склад какой-нибудь открыть, – протянул Вегард, старательно делая вид, что не впечатлен. – Как жаль, что у нас есть правило: тот, кто приходит сюда снаружи, обратно не выходит, таков уж закон. Приятно было познакомиться, ребята, и прощайте. – Он сделал шаг назад. – Джетта тоже, за чересчур длинный язык.

К сожалению, люди, которые прятались за окнами, от приключения с деревьями не разбежались: сквозь переплетение искривленных яблоневых веток выдвинулись острия стрел, и по тому, как напряглись пальцы на дугах нескольких луков, было ясно, что сейчас они выстрелят. Так что Генри дернул Вегарда на себя, закрываясь им от стрел, которые вот-вот должны были сорваться с тетивы. Тот вырывался, но отец учил Генри обездвиживать даже диких животных, так что с человеком он точно мог справиться.

Несмотря на крик Вегарда: «Отставить!», на крыльце застучали шаги – кто-то уже мчался старейшине на выручку.

– Прикажи им нас не трогать, – сказал Генри на ухо Вегарду, выкручивая ему руку, и, в попытке действовать как принц, а не как Освальд, прибавил: – Давай поговорим.

В комнату, спотыкаясь о перевернутую мебель, влетели несколько парней. По знаку Вегарда они нехотя опустили ножи, и тогда Генри медленно отстранил от себя старейшину. Он понятия не имел, о чем будет говорить, хотел просто выиграть время, но тут взгляд его упал на предмет, лежащий среди обломков стола: он вывалился из выдвижного ящика, теперь криво лежащего на полу. Это была старинная туфля на высоченном каблуке, и Генри поднял ее. Кое-что определенно начало проясняться.

– Продавец обуви на рынке в Самайе сказал, что кто-то в тот день уже пытался продать такие туфли, как у Розы. Это были вы, верно?

Вегард не ответил, но по его лицу Генри сразу понял, что прав.

– Вы и есть те люди, которые позавчера забрались во дворец в звериных масках. Вы – деревня преступников, да? Тут все воры и мошенники. Поэтому вы не пускаете никого снаружи. – Генри покачал головой и бросил туфлю на пол. – Посланникам до вас не добраться, а Сад камней – отличное прикрытие, чтобы никто не задал себе вопрос, почему к одинокой скале идет дорога. Знаешь, Джетт, теперь ясно, почему ты не хотел, чтобы к тебе кто-нибудь приезжал.

– Мы наемники, – усмехнулся Вегард, поправляя сбитую одежду. То, как Генри вел переговоры, его совершенно не разозлило, наоборот: силу он определенно уважал. – Любой каприз за ваши деньги: кого-то убить, что-то украсть, достать старинный предмет, хотя они, как я тут выяснил, уже не в цене. А вот кто ты такой?

– Вас нанял Освальд, – не обращая внимания на вопрос, продолжил Генри и повернулся к красному, как вареный рак, Джетту. Тот, кажется, с трудом заставлял себя стоять на месте и не бежать. – Может, объяснишь своим родичам, что не стоит с ним связываться?

– Освальд? Древний сказочный злодей? – Вегард рассмеялся. – Нас нанял обычный человек. Имен мы не спрашиваем, те, кому надо, в курсе, как с нами связаться. Знаю только, что у него есть подруга с восхитительным даром переносить людей с места на место.

– Волшебница.

– Не бывает никаких волшебников, малыш. Во всю эту ерунду у нас тут верили только Джетт и его дорогая матушка. Дары – ладно, это я еще могу понять, но трехсотлетний человек? Ага, конечно.

Генри вздохнул. У людей, живущих за волшебной скалой, определенно были смутные представления о том, что возможно, а что нет.

– Он сказал, что мы можем взять во дворце все что хотим и даже не отдавать ему долю, – продолжал Вегард. Кажется, он начал получать от беседы удовольствие. – Было только одно условие. Он раздал каждому по горстке сияющего порошка и велел тому, кто встретит тебя, бросить порошок тебе в лицо. А потом милая дама сразу перенесет нас домой.

– Он описал вам мои приметы, поэтому ты и заметил меня на рынке, – пробормотал Генри. Наконец-то стало ясно, как в разгар представления в Самайе у Вегарда хватило времени и желания так внимательно за ним следить. – Это был Освальд, верите вы или нет. И сейчас он идет сюда. Вам всем не поздоровится, если, конечно, я не помогу.

– Знаешь, а ты мне нравишься. Джетт, перестань трястись, бери пример со своего дружка. Вот только зубы мне не надо заговаривать, малыш. Никто сюда не придет, мы в самом защищенном месте королевства. Хочешь убедить меня сохранить тебе жизнь, придумай…

«Что-нибудь, больше похожее на правду», наверное, хотел сказать он, но тут в комнату вбежал запыхавшийся Риман. Точнее, попытался вбежать, но споткнулся о толстую, как бревно, ветку яблони, которая по-прежнему лежала на полу.

– Вегард, тревога, – выдавил Риман, ошалело оглядывая комнату. – Еще четверо чужаков прошли через ход. Стреляем?

– Я ни при чем, – уточнил Джетт. Он взмок так, что волосы потемнели и налипли ему на лоб. – Просто сегодня у нас у всех неудачный день.

– Стреляйте всеми стрелами, какие есть, – отрезал Вегард. Новость ему определенно не понравилась. – Говоришь, это Освальд? Проверим, насколько он бессмертный.

– Нет, – покачал головой Генри. – Никого не трогать.

– Да ты что о себе возомнил, малыш? Будешь распоряжаться в моей деревне? Это уж слишком. Пристрелите всех, кто пришел.

Генри показалось, что вокруг стало оглушительно тихо. Он изо всех сил попытался заставить огонь вернуться: когда тот наполнял его, люди видели в его глазах что-то опасное, заставлявшее их считаться с его словами. Но сейчас огня не было, поэтому Вегард смотрел на него, как на милого, но расшалившегося детеныша, и Генри знал: старейшина убьет чужаков, просто чтобы показать свою власть.

А потом Генри почувствовал что-то новое, щекочущее и яркое. Оно наполняло его, как огонь, но по-другому, и он вдруг вспомнил, что сказали ему скриплеры на стене дворца: «Любовь – вот твое настоящее оружие». Либо он найдет выход из положения, либо Эдвард закончит свои дни со стрелой в груди неизвестно где. Но Генри не собирался терять его из-за кучки мошенников, будь у них хоть все оружие в мире. И он почувствовал, что в его взгляде появилось то, чего он хотел. Спокойное предостережение, которое заставило Вегарда внимательно прищуриться.

– Сделаете, как я сказал, и не пожалеете. Я тут кое-что понял, – невозмутимо произнес Генри. Ему казалось, что любовь и страх ее потерять горят в нем ярче, чем обычно горел огонь. – Вы заставили меня вытащить деньги, хотя собирались убить в любом случае. Знаете почему? Вы любите представления, не зря же вы фокусник. И я обещаю: впустив сюда гостей, получите представление, какого еще не видали.

– А если откажусь?

– Это меня расстроит. А враждовать со мной вредно для здоровья. Хотите – можете проверить.

Вегард внезапно взял его за плечи, и Генри заставил себя стоять спокойно. Он чувствовал: это жест дружелюбия, а не угрозы.

– Верно говорят: узнаешь волка по зубам волчонка. Знаешь, я передумал, – задумчиво протянул Вегард. – Иногда правила можно и поменять. Оставайся, я сделаю тебя своим помощником. – Он развернулся к Риману, который по-прежнему мялся в дверях. – Никого не трогать. Приведите их сюда.

– Слушаюсь, старейшина, – пробормотал Риман, растерянно глядя на Генри.

И тот наконец вспомнил, где видел эти темные глаза: в прорезях маски перед тем, как его погрузили в сон в коридорах дворца. Мир оказался местом куда более тесным, чем Генри когда-то казалось.

– Мы пока спрячемся за окном. Не возражаете? – спросил он.

– О, пожалуйста, – махнул рукой Вегард. – А вы опустите оружие, ребята, и тоже брысь за окно. Только найдите мне в этом бардаке хоть что-нибудь, на что можно сесть. Ноги болят.

Парни, которые стояли вдоль стен, бросились ворошить обломки стульев, нашли чудом уцелевший табурет, и Вегард важно уселся на него. Его улыбка обещала следующей партии гостей теплый прием, и Генри с чувством выполненного долга полез за окно, кое-как протискиваясь среди перекинутых в комнату ветвей.

Мощные ребята, вчетвером сидевшие среди раздувшихся яблоневых корней с луками наперевес, мрачно кивнули ему. Сразу было видно, что они не большие любители поболтать, к тому же куда больше их заинтересовала Роза, пытавшаяся выбраться из комнаты вслед за Генри и не запутаться в юбке. Он протянул ей руку. Как ни странно, она выглядела отлично, – спокойной и полной сил. Разрушение комнаты определенно пошло ей на пользу, и от этого Генри почувствовал к ней странную нежность. Он привык, что гнев и желание что-нибудь разнести – неотъемлемая часть его самого, которая все время пытается найти себе выход, но не думал, что другие могут чувствовать то же самое.

– Генри, ты – нечто. Я впервые в жизни вижу, чтобы кто-то заставил Вегарда передумать! – зашептал Джетт, неуклюже приземляясь рядом с ним. – Но зачем тебе это надо? Утыкали бы стрелами Освальда – и поделом ему.

– С ним Эдвард.

– Ха! Этого злобного высокомерного хмыря точно можно было пристрелить, – проворчал Джетт. – Так, а еще кто с ним?

– Симон. Это придворный парень, Агата за него замуж выходит.

Джетт вытаращил глаза.

– Тогда его тем более не жалко, – сдавленно проговорил он. – Да когда она успела?!

– Еще с ними Олдус Прайд, – закончил Генри, и Джетт слегка стукнулся лбом о ближайшую яблоневую ветку.

– Он отличный мужик, но, поверь, его прибьют в любом случае. Капитан королевских посланников в нашей деревне – все равно что курица, решившая прогуляться среди стаи волков.

Генри фыркнул, выбирая удобное положение за открытыми ставнями: так, чтобы у него был хороший обзор комнаты, а его самого при этом было незаметно. Несмотря на все неприятности, он чувствовал удивительную легкость, почти веселье. Джетт и Роза рядом с ним, а Эдварда и Олдуса он защитит во что бы то ни стало. В конце концов, он сейчас там, где чужаки не выживают, – но он жив, а значит, все возможно.

Джетт слегка пихнул его локтем, и, повернувшись, Генри увидел на его лице ту кривоватую, искреннюю улыбку, которую надеялся увидеть с того момента, как они встретились около Сада камней.

– Ты познакомился с моими односельчанами и еще не дал мне по лицу – значит, больше мне скрывать от тебя нечего, – еле слышно сказал Джетт. – Спасибо, что заехал, старик.

– Я тоже рад тебя видеть, – ответил Генри.

* * *

При виде тех, кого привела охрана, Вегард поднял брови. Генри отлично понимал его удивление, потому что первым в четверке задержанных шел человек, как две капли воды похожий на того, кто на глазах Вегарда четверть часа назад выбрался за окно. Некоторое время Вегард изучал лицо фальшивого Генри взглядом человека, который чувствует, что его хотят обмануть, но не понимает, как именно, а затем посмотрел на остальных. Эдвард, к счастью, догадался одеться в неброскую серую куртку, а не в расшитый золотом мундир, так что никакого интереса у Вегарда не вызвал. А вот увидев Олдуса Прайда, пусть и не в форме посланников, Вегард нахмурился и встал со стула.

– У меня бред или к нам явился капитан королевских посланников? – спросил он, обращаясь к своим подчиненным.

Те мрачно закивали. Похоже, главу управления по поиску старинных предметов в этой деревне положено было знать в лицо. Олдус, впрочем, опасности словно не заметил: он с интересом оглядывал разгромленное Розой помещение и, кажется, мысленно прикидывал, как описать все это в своем очередном сочинении. Генри перевел взгляд на Симона. Тот, кто через два дня после первого выхода из дома оказался в комнате, полной обломков и злых вооруженных людей, просто обязан был трястись от страха, но Симон, кажется, дремал. Он стоял за спиной Олдуса, низко надвинув на лицо капюшон, и клевал носом – видимо, недостаток сна притупил его способность воспринимать приключения.

– Один вопрос, господа, – нарушил тишину Эдвард, с трудом сохраняя внушительный, уверенный голос. – Этот погром устроила худая светловолосая девушка, которая умеет управлять растениями, верно? Вы ее не… не убили? Простите, что подозреваю вас в такой жестокости, но мне нужно удостовериться. Понимаете, что бы она тут ни учинила, она действует не по своей воле. Ее похитил Освальд, бессмертный злодей, который в данный момент притворяется вот этим человеком. – И он кивнул на фальшивого Генри, который с интересом слушал его речь.

– А ты-то чего беспокоишься? Втрескался в нее, что ли? – медленно спросил Вегард, явно пытаясь потянуть время, пока хоть что-то не прояснится.

– Нет. Но она моя невеста, поэтому мой долг – беспокоиться о ее судьбе.

Брови Вегарда поползли еще выше.

– Да уж, представление отличное, – пробормотал он.

– Какое представление? – Эдвард растерянно повернулся к своему спутнику. – Генри, скажи хоть что-нибудь, не стой столбом.

Освальд не ответил. Генри не сомневался: то, что его опередили, отец понял еще в Саду камней, где земля была истоптана свежими следами. Генри на его месте начал бы убеждать Вегарда, что именно он настоящий герой, который ищет Джетта, а предыдущий визитер был поддельным, и даже почувствовал легкую гордость, когда Освальд так и сделал.

– Джетт – мой лучший друг, и он в опасности, – запальчиво проговорил он. – Освальд сейчас у него дома, верно? Нужно остановить их. Помогите мне убедить Джетта, что он принял за друга трехсотлетнего старика, который желает ему зла!

– Вас обманули, – вставил Эдвард. – Освальд искал вашего Джетта, чтобы заставить его сделать кое-что ужасное: открыть Предел. Это какое-то место, связанное с Барсом, и, если Освальд до него доберется, будет катастрофа, которая, уверен, затронет и вас.

На лице Вегарда проступило удивление такой глубины и силы, какого Генри не доводилось видеть еще ни разу в жизни. Эдвард сипло втянул воздух – кажется, его посетила какая-то догадка, и Генри был ему за это благодарен, потому что в его собственную голову не приходило ничего, кроме глупой мысли выскочить из-под окна и попытаться убедить всех, что он настоящий, а его близнец – обманщик. Генри не сомневался, что в этом противостоянии отец уложит его одной левой: глядя на его взволнованное, искреннее лицо, приходилось признать, что Генри из него получился лучше, чем настоящий.

– Я уже полчаса голову ломаю, зачем вашу деревню скрыли тайным ходом, – медленно проговорил Эдвард.

– Да потому что это тайная деревня наемников, я же тебе говорил! – громко прошептал фальшивый Генри. – Гляди, сколько у них оружия и как хорошо они умеют с ним обращаться. Я понял, что Джетт отсюда, когда в первый раз его встретил: фокусник, вор, ловкач и бродяга, откуда еще ему было взяться? Не злитесь, ребята, я уважаю ваше ремесло, – торопливо прибавил он, поднимая руки. – Каждый зарабатывает как может.

– Нет, нет, дело не в этом. – Эдвард затряс головой. – Воровство стало популярно после потери Сердца, до этого каждый и так мог заработать своим даром, сколько хотел. Волшебный ход сквозь бороду Матеуша сделан во времена мастеров, да и местные дома тоже. В то время любили торговлю, обмен, путешествия, никто не стал бы тратить силы на то, чтобы создавать тайную деревню воров.

– С каждым словом желание свернуть вам всем шеи овладевает мной больше и больше, – бросил Вегард, но Генри видел: он не зол, а встревожен.

– Я все думал, почему Барс ни в одной подсказке не намекнул, где искать этот самый Предел, – продолжал Эдвард, не обращая на него внимания. Глаза у него горели, как всегда, когда ему удавалось показать свой ум. – Никакого Предела ни на одной карте нет, прямо как вашей деревни. Вы все вздрогнули, когда я сказал, что хочет сделать Освальд. И тогда я понял: вы знаете, что такое Предел, потому что он находится именно здесь.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как под потолком жужжит какое-то насекомое.

– Ваши предки поселились тут, чтобы защищать это место, верно? Матеуш был другом Барса, неудивительно, что как раз он и хранит вход. – Эдвард тихо рассмеялся. – А потом Сердце и дары исчезли, в легенды все верить перестали, надо было как-то выживать, и вы стали преступниками.

Эдвард обвел всех торжествующим, счастливым взглядом. В эту секунду он был так похож на самого себя десятилетней давности, что Генри едва поборол желание плюнуть на маскировку, вылезти и подраться с ним, бить его и возить по земле, пока он не вспомнит, кем Генри ему приходится. Но он заставил себя сидеть на месте: до него дошло, что речь Эдварда, в которую сам Генри никогда бы не поверил, вызвала у окружающих бурный отклик. Вегард и его ребята смотрели на Эдварда вытаращенными глазами, полными какого-то непонятного, но сильного чувства.

– А теперь Освальд здесь, – пробормотал Эдвард, и улыбка сползла с его лица. – И он уже нашел Джетта. Где они? Надо быстро спасать вашего рыжего приятеля, пока Освальд не сообразил, где именно оказался. Наше единственное преимущество в том, что он этого пока не знает. Судя по тому, что он до последнего не мог опередить нас в пути, с разгадыванием загадок у него плохо.

Генри похолодел. Он знал это чувство – когда ты долго выслеживал опасного зверя и тут понимаешь, что он прямо у тебя за спиной, готовый броситься. До него разом дошли две вещи. Эдвард угадал абсолютную, чистую правду, и это действительно могло бы дать им перед Освальдом преимущество, – если бы Освальд все это время не стоял в полушаге от Эдварда, с интересом слушая все, что тот говорил. А потом Освальд посмотрел на Эдварда с мягкой, благодарной улыбкой и начал снимать перчатки.

Не успев даже подумать, что делает, Генри перемахнул через подоконник, в три прыжка пересек комнату и схватил Освальда за запястье. Тот посмотрел на него без всякого удивления.

– Знаете, ребятки, вы меня даже разочаровали, – спокойно сказал он. – Никому и в голову не пришел самый простой способ проверить, кто из нас настоящий Генри. У каждого мастера есть то, что никак не скопируешь.

«Я идиот», – подумал Генри и разжал руку. Если бы Освальд мог обрести дар огня, он давно бы уже этим воспользовался, но Джоанна меняет обличье, а не сущность. Все вокруг глупо мотали головами, переводя взгляд с одного Генри на другого, а Освальд бросил перчатки на землю и, протянув к Эдварду руку, потрепал его по голове. Тот даже не дернулся – он уже понял, что не обожжется.

– Я идиот, – выдохнул Эдвард, затравленно глядя на руку того, кто по-прежнему выглядел, как Генри. – Нужно было еще во дворце просто снять с обоих перчатки и посмотреть, кто обжигает.

– Именно, – дружелюбно кивнул Освальд и щелкнул пальцами.

В следующую секунду за плечом у него стояла Джоанна. Вегард обессиленно опустился на стул, будто его подвели ноги, а все его помощники, наоборот, переполошились и наставили оружие на Джоанну, Генри и Освальда, – они явно не могли решить, от кого из них будет больше неприятностей.

– Ой, да ладно. Мы же с вами знакомы, ребята, – фыркнула Джоанна.

На ней было синее платье, расшитое серебряными нитками, в ушах и на шее сияли какие-то камни – Генри еще ни разу не видел ее такой нарядной.

– Ты – леди с даром исчезать и появляться, – пробормотал Вегард. А потом Джоанна коснулась лица Освальда, и Вегард перевел потрясенный взгляд на него. – А ты тот человек, который нанял нас обчистить дворец. Парень был прав. Вы что, действительно Освальд и волшебница?

Освальд с широкой улыбкой развел руками и поклонился. Генри хотелось почувствовать облегчение оттого, что больше не надо доказывать свою подлинность, но на деле он чувствовал только стремительное приближение беды. Кажется, отец два дня так старательно контролировал выражение своего лица, что теперь, обретя настоящий вид, просто не мог скрыть безумный, азартный огонь в глазах. Это было лицо человека, который не остановится ни перед чем, чтобы исполнить свое желание, и Генри вдруг подумал: наверное, вот с таким же лицом Освальд когда-то прикоснулся к Сердцу волшебства.

– Я не раз имел дело с выходцами из вашей чудесной деревни, но никогда не пробовал ее найти. Знал бы, что за секрет вы тут храните, давно попытался бы, – весело проговорил Освальд. – Спасибо, Эдвард, отличная идея, да и добраться сюда я без тебя не смог бы – ты прав, в загадках я не силен. И в награду я кое-что скажу тебе. Не благодари, это подарок. – Освальд прошептал что-то ему на ухо: всего одну фразу, но лицо Эдварда словно окаменело. – А теперь, господа, опустите оружие, у вас, наверное, уже руки устали. Мое бессмертие не выдумка, вот, полюбуйтесь. – Освальд подтянул вверх рукав, вытащил из-за пояса нож и полоснул по запястью. Порез немедленно зарос. – С моей волшебной подругой вам тоже не справиться, да и моего помощника не советую трогать. Он может казаться простоватым, но в глубине души – опасный тип.

– Какого помощника? – выдохнул Вегард.

У него, очевидно, тоже было чувство, что события катятся неизвестно куда без всякого его участия.

– Я подозревал, что найду в вашей тайной деревне кое-что ценное, – ответил Освальд. На Генри он не смотрел, как будто того и в комнате не было. – И я подготовился.

Он сдернул с Симона капюшон, и Эдвард шагнул назад.

– Это не Симон, – выдавил он. – Что это за тип?

– Я его знаю! – неуместно бодрым голосом воскликнул Олдус. – Великий Барс, эта история становится все интереснее! Его зовут Хью Кэмпбелл, он сын старейшины деревни Хейверхилл.

Хью с кривой улыбочкой поклонился, так явно копируя Освальда, что Генри стало жаль бедного болвана. На то, чтобы удивиться его появлению, сил у Генри уже не хватило.

– Забудьте про Хейверхилл, – бросил Хью. – Теперь я правая рука и любимый ученик великого Освальда.

– А где Симон? – спросил Эдвард так, будто его способность соображать внезапно упала до нуля.

– Ну надо же было получить от этого придворного цветка хоть какую-то пользу. – Освальд поставил валявшуюся рядом табуретку и сел. – Телосложением он похож на доблестного Хьюго, вот у меня и возникла идея подменить беднягу Симона перед тем, как войти в тайный ход. Пока ты, Эдвард, искал, как открыть мне дверь в Саду камней, а господин Прайд любовался древними статуями, Джоанна утащила Симона, переодела Хьюго в его одежду и посадила на коня. Никто и не заметил, вы были так увлечены.

– Вы убили Симона? – отсутствующе уточнил Эдвард.

– Да нет, зачем же? Убийство – это крайняя мера, я ею никогда не разбрасывался. Мы просто отняли его одежду, но оставили ему вещички Хьюго, деньги и седельные сумки. Уж доберется как-нибудь до дворца, у него будет отличное приключение. Но давайте вернемся к более важным вопросам. – Освальд обхватил собственное колено и начал расслабленно покачиваться из стороны в сторону. – Знаю, обо мне рассказывают всякие мрачные сказки, но ведь и о вас тоже. Племя наемников, которых всегда может найти тот, кому они нужны, и которые исчезают в неизвестном направлении, прежде чем их поймают. Но на самом деле вы славные ребята, верно? А теперь давайте вспомним далекий позавчерашний день, когда надо было поднять шум во дворце. Вы забрали себе все вещи, я ничего не попросил взамен. – Освальд поддел ногой туфлю на каблуке, по-прежнему лежавшую на полу. – Со мной выгодно работать, и у меня к вам дело. Я хочу найти Предел, а вы, как выяснилось, можете мне помочь.

Вегард коротко рассмеялся.

– Да вы больны, – почти ласково сказал он. – Предел – выдумка. Странно, что вы про нее слышали, но чего только не бывает! В эти прадедушкины сказки тут давно уже никто не верит. Наверняка предки сделали тайный ход просто потому, что тоже скрывались от властей.

– Удивительно, как за триста лет изменились люди, – покачал головой Освальд. – Потомки племени, которое хранит тайну Барса, перестали верить, что эта тайна существует. Олдус, не забудьте это записать.

– Уже записываю, – кивнул Олдус.

Это, увы, была не шутка: он и правда уже минуты три назад вытащил из кармана листок и быстро черкал на нем угольной палочкой.

– Может, сделаете что-нибудь? – прошипел Генри. – Они сотни лет воровали старые предметы, вы, посланники, наверняка за ними охотились, а теперь что, даже не арестуете никого?

– Вам разве не интересно, что будет дальше? – завороженно спросил Олдус. – Такое стечение обстоятельств и нарочно не придумаешь!

Генри прикрыл глаза. Как же это неудобно, когда главный представитель власти обрел дар рассказчика и теперь то, куда повернет история, волнует его больше, чем порядок.

– Да и Барса никакого нет, не вешайте нам лапшу на уши, – раздраженно продолжал Вегард. – Ребята, кто из вас хоть раз в жизни не просил Барса о чем-нибудь? Хотя бы в детстве? И что, ответил он вам? Или, может, показался?

Все нестройно замотали головами.

– Я его два раза видел! – важно сказал Хью. – Первый раз – в лесу. Он явился туда ради меня, я уверен. Генри просто оказался не в том месте не в то время, а теперь ему все почести достаются.

Слова Хью никакого интереса не вызвали – говорить убедительно он не умел. А вот Генри вдруг пришла в голову одна идея.

– Он врет, ничего он не видел, – спокойно сказал Генри, затылком чувствуя злобный взгляд Хью. – И сюда мы пробрались только потому, что случайно подслушали, как это сделать. Нет никакого Барса и нет никакого Предела. Вегард, вы же разумный человек, не покупайтесь на выдумки и выгоните Освальда, пока он вам зубы не заговорил.

От этой лжи Генри стало не по себе, но, кажется, сработало. Вегард с облегчением кивнул:

– А ты прав, малыш. Ребята, разберитесь с ними. Надоели.

Его приказ бросились исполнять, но тут Освальд аккуратно достал из висевшей на плече сумки старинный, хрупкий лист бумаги и протянул Вегарду:

– Я нашел вот это в пещере лютой твари. Интригующе, правда?

Вегард изучал лист, пока Освальд не забрал его назад. Все вокруг, включая Генри, вытянули шеи, стараясь что-нибудь разглядеть, но Освальд уже убрал лист обратно в сумку. И Генри достаточно научился различать выражения человеческих лиц, чтобы понять, что на лице Вегарда проступило предвкушение чего-то невероятного.

– Предел существует, и мы можем этим воспользоваться, – тихо сказал Освальд. – Уверяю, такой выгодной сделки вам еще никто не предлагал.

– Даже думать не смейте, – раздался у Генри за спиной голос Джетта.

Он кое-как перебрался через подоконник и влез в комнату. Тому, ради кого Освальд и явился в деревню, уж точно следовало прятаться и сидеть тихо, но у Джетта было такое бледное решительное лицо, что Генри не посмел ничего ему сказать.

– Мы с матерью вечно были для вас болванами, верившими в волшебство, – звенящим голосом сказал Джетт, глядя на Римана. – Вы всегда смеялись надо мной, но я оказался прав. Вы же видели, как за последний месяц все вокруг изменилось. Волшебство существует, и Барс тоже, и его тайна. А значит, наши предки не зря когда-то пришли сюда. И теперь хранить секрет Барса – наша работа. Представьте, что он сделает с теми, кто предаст его. Он уничтожит нас такими способами, на какие у меня и воображения-то не хватает. Проваливай, Освальд, ничего не выйдет. Я нужен тебе, но я не собираюсь тебе помогать. Одного раза мне хватило.

И с этими словами Джетт вывалил на подоконник десять золотых монет.

– Откуда ты столько взял? – нахмурился Вегард, поднося к глазам толстую, тяжелую монету. – Я бы подумал, что это подделка, но, как глава деревни, где большинство подделок и рождается, могу сказать: на такую прекрасную работу у нас никто не способен.

– Они настоящие. Твой предшественник, Большой Джон, говорил, что, если я достану десять настоящих, старинных золотых монет, не переплавленных на тонкие кружки, мне разрешат забрать мать и уехать, – отрывисто проговорил Джетт. – И я воспользуюсь этим правом прямо сейчас. Можешь мне поверить: мы никогда никому не скажем, откуда пришли, да и вообще постараемся об этом забыть.

– Большой Джон пошел на уступки твоей детской безумной мечте скрыться из дома. Он ни секунды не верил, что ты достанешь такие деньги. Просто поставил невыполнимую задачу, чтобы вдохновить тебя больше работать и осваивать ремесло, – мягко сказал Вегард, разглядывая монету. – Ты что, казну ограбил? Хвалю.

– Я их не украл. Освальд заплатил мне за предательство. Я пожалел о том, что сделал, и вы пожалеете, если послушаете его, но, раз уж эти деньги у меня, спрашиваю еще раз: я могу забрать маму и уехать?

Улыбка Вегарда приобрела неприятный, угрожающий оттенок.

– Конечно. Вперед, забирай. Надеюсь, ты за два года не забыл дорогу к родному дому.

Освальд уже открыл рот, чтобы запротестовать, но Вегард остановил его взглядом, словно они – сообщники, которые отлично друг друга понимают.

– А вы щедро платите по счетам, – задумчиво протянул Вегард, когда Джетт торопливо захромал к выходу. – Мы согласны выслушать ваше предложение.

– Мы не согласны, старейшина, – вдруг подал голос Риман. – Мы все. – Он обвел широким жестом своих приятелей. – При всем уважении, хромоножка прав: Барс накажет нас.

Освальд примирительно поднял руки:

– Давайте не будем спешить. Я ведь понимаю, такие решения второпях не принимают. Старейшина, можете собрать деревню на главной площади? Уверен, я смогу убедить всех жителей до единого, что мести Барса бояться не стоит, и обрисовать все возможности, которые даст нам сотрудничество.

Вегард кивнул, по-прежнему разглядывая монету у себя на ладони. Кажется, такая красота совершенно лишила его способности к сопротивлению, и Генри мысленно обругал Джетта за то, что он выбрал самый неподходящий момент, чтобы отдать свой заработок.

– Хорошо, – протянул Вегард. – Разошлю гонцов по деревне, и через час все жители будут на площади. Не хотите пока отдохнуть и перекусить у меня дома? Приглашаю и вас, и госпожу волшебницу.

– И меня, – вставил Хью, явно обиженный, что ему уделяют мало внимания.

Освальд поднялся, кивнув Вегарду как доброму другу и Генри в который раз поразила способность отца менять любую игру в свою пользу.

– Эй, а ты куда собрался? – крикнул Вегард вслед Генри, когда тот бросился на крыльцо.

– К Джетту, – отрезал Генри. Ножи друзей Римана вяло повернулись в его сторону, но он даже не испугался, – сейчас у него были проблемы поважнее. – Хотел познакомиться с его матерью. Зачем я вам нужен? Олдус, Эдвард, за мной.

– Ну и наглец. – Вегард покачал головой скорее одобрительно, чем зло. – Ладно, шагай, куда ты денешься. Не возражаете?

Он вопросительно глянул на Освальда, но тот только рукой махнул. На Генри он по-прежнему не смотрел даже краем глаза, и Генри это неожиданно и неприятно задело.

– У меня идея, – вдруг сказал Олдус, и Генри вздохнул с облегчением, но тот продолжил: – А что, если записать историю и с точки зрения злодеев? Это потрясающая мысль, такого еще никто не делал! Освальд, уделите мне минуту?

– Олдус, вы что? – простонал Генри, но тот не слушал.

– Генри, друг мой, простите, но когда еще у меня будет такой шанс?

– Согласен, – фыркнул Освальд.

Дальше Генри слушать не стал: он схватил под руку Эдварда и потащил его из комнаты, оставив остальных в не сулящей ничего хорошего обстановке взаимного интереса и дружелюбия. На крыльце к ним подошла Роза, так и просидевшая все время в кустах за окном. При виде Эдварда она пристыженно опустила взгляд, но тот на нее даже внимания не обратил, – он по-прежнему выглядел так, будто не может оправиться от удара по голове.

Далеко уйти Джетт не успел, так что Генри легко его догнал и заставил стоять на месте, пока не подошли Эдвард и Роза.

– Слушайте меня все, – сказал Генри, крепко держа за плечи Джетта, которому не терпелось вырваться и идти дальше. – Барс сказал, что Освальду нужен ключ, а значит, без хранителя ключа ничего у него не выйдет. У нас есть час. Джетт, мы забираем твою мать, как ты хотел, и бежим отсюда. Олдуса я тоже выманю, хотя понятия не имею как.

– Генри, ты кое-чего не понял, – зло ответил Джетт. – Отсюда невозможно сбежать, если тебя не выпустит охрана, которая выпускает, только когда идешь на дело, а поскольку женщины на дело не ходят никогда, их никогда не выпускают. Я пытался найти способ сбежать с ней вместе, еще ребенком. Ничего не вышло.

– Меня-то здесь тогда не было, – с нервным смешком сказал Генри, чувствуя себя так, будто горы может свернуть. Он не даст отцу выиграть. Не в этот раз. – Поверь, мы выберемся. Барс помогает нам, и на этот раз тоже поможет. Но надо действовать быстро. Роза, ты со мной?

– Всегда, – выдохнула она.

– Эдвард?

Тот сделал головой какое-то неопределенное движение, которое могло означать и «да», и «нет», и попытку без рук ослабить воротник рубашки. Генри решил принять это за «да» и зашагал вперед, не без грусти вспоминая вчерашний день, когда считал, что все проблемы закончатся, едва он доберется до деревни Джетта. Теперь у него было только одно желание: как можно скорее унести из этого местечка ноги.

Глава 7

Искусство дипломатии

Дом Джетта оказался как раз таким, каким Генри его себе представлял, – ветхая и тесная лачуга на дальнем конце деревни.

– Мама! – Джетт влетел на крыльцо так быстро, что едва не запутался в собственных ногах. – Мама!

Генри замедлил шаг. Он не был большим знатоком человеческих жилищ, но ему это место показалось заброшенным. В углах крыльца лежали кучи пыли и чего-то темного, похожего на истлевшие остатки прошлогодних листьев. От одной из ставен осталась только правая половина, которая уныло скрипела на ветру, то и дело приоткрывая взгляду темную внутренность дома.

Тут раздался вскрик, и Генри бросился на крыльцо. Что, если мать Джетта умерла? Но, влетев в дальнюю комнату, он обнаружил, что, к счастью, был не прав. У стены сидела женщина с копной кудрявых ярко-рыжих волос и зашивала дыру на чем-то потрепанном и вылинявшем. Вскрикнул, видимо, Джетт, и Генри тут же сообразил почему. Джетт сидел на полу у ног женщины, пытаясь одновременно заглянуть ей в лицо и вытянуть у нее из рук шитье, а она хмурилась и говорила:

– Милый мой, что ты делаешь? Я еще не закончила.

– Мама, это я, – не своим голосом выдавил Джетт. – Я здесь.

– Ну конечно, здесь, где же еще тебе быть?

Женщина улыбнулась мягкой, бледной улыбкой, глядя прямо на Джетта, но вовсе не так, будто думала: «Какое счастье, мой пропавший на два года сын вернулся домой». Она смотрела на него как на стол или шкаф, который видишь каждый день.

Потом она заметила в дверях Генри и Розу с Эдвардом у нее за спиной, и выражение ее лица немного оживилось.

– Милый, это соседские ребята? Как они выросли! Может быть, лучше поиграете на улице?

– Мама, нам надо уходить. Не спрашивай, просто поверь мне, – сдавленно проговорил Джетт и рывком поставил ее на ноги, бросив шитье на скамейку.

Она растерянно моргала, пока он тащил ее по коридору, но у крыльца остановилась как вкопанная.

– Нет, – испуганно сказала она. – Я туда не пойду.

– Мы должны, – грубо бросил Джетт, и Генри сразу понял, какой мучительный ужас скрывает эта грубость. – Ну же, давай, давай, выходим.

– Явился. Поверить не могу, – сказал громкий женский голос с улицы.

Джетт повернулся туда, и его мать воспользовалась моментом, чтобы вывернуться и броситься обратно в комнату. Она бежала так легко, что Генри наконец заметил, какая она молодая. Его отец – «настоящий отец», мысленно уточнил Генри и разозлился на себя за то, что ему по-прежнему трудно называть короля этим словом, – тоже был еще молод, но его измучили десять лет на грани сумасшествия. А мать Джетта казалась почти юной: кожа белая и гладкая, с рыжими пятнышками на носу, рот широкий и розовый – наверное, когда-то он часто улыбался, но теперь казался безжизненной длинной линией.

– Явился, – повторил голос почти с ненавистью, и Генри перевел взгляд на улицу.

Там стояла, упираясь кулаками в бока, приземистая женщина в соломенной обуви.

– Где ты шлялся? – спросила она, исподлобья глядя на Джетта. – Что ты из Цитадели сбежал, мы слыхали, но чего домой потом не вернулся?

– Я должен был заработать денег, чтобы увезти ее отсюда, – через силу проговорил Джетт. – Она всегда хотела уехать. Кража прошла плохо, наши ребята меня бросили, я угодил в Цитадель, я…

Женщина фыркнула.

– А что им, ждать тебя, когда охрана всполошилась? Ты сам вызвался на дело идти, чего жаловаться? Такого, как ты, и вообще нельзя было выпускать за Камни. – Она кивнула на его ногу. – Я всегда это говорила.

– Вот именно! – крикнул Джетт. Он, кажется, сам не понимал, что повышает голос. – Если бы я вернулся, меня никогда бы не выпустили больше. Работал бы в деревне, пока не состарюсь и не помру. Я никогда не достал бы денег, никогда не забрал бы ее отсюда. Это была единственная возможность, я не мог вернуться как неудачник!

– Она так долго тебя ждала, – отрывисто сказала женщина. – Слишком долгое ожидание меняет людей, понимаешь? Она все время разговаривает с тобой. Сначала просто воображала, что ты здесь, а потом слишком уж сильно поверила. Мы все подбрасываем ей работенку по штопке, взамен приносим еду. Она не выходит со своего двора. Никогда. И давай-ка подумаем, кто в этом виноват.

Джетт сел на крыльцо, сцепив пальцы на затылке. Женщина торжествующе кивнула, будто ставила в разговоре точку, и пошла к соседнему дому, твердо впечатывая ноги в землю. На Генри и остальных она бросила враждебный взгляд, но промолчала – кажется, здесь было не принято задавать лишние вопросы.

– Исцели ее, – сказал Генри. – Пожалуйста. Нам пора, иначе все будет очень плохо.

Услышав его слова, Джетт вскинул голову, а потом увидел, на кого смотрит Генри, и надежда в его глазах потухла.

– Он же не лекарь, – процедил Джетт. – Небось и царапины в жизни не забинтовал.

Генри ждал, что Эдвард отпустит какое-нибудь высокомерное замечание, но тот молча развернулся, чтобы войти в дом, и тут одна из трухлявых досок крыльца вдруг треснула под его весом. Эдвард, потеряв равновесие, упал, да еще так неудачно, что едва не напоролся шеей на торчащий из опоры крыльца ржавый гвоздь, и Генри бросился ему на помощь, но Эдвард покачал головой, встал и, не оборачиваясь, зашел в дом.

В дальней комнате мать Джетта снова вернулась к шитью. «Ее зовут Магда», – вдруг вспомнил Генри. Эдвард сел на скамейку рядом с ней и сжал ее виски обеими руками. Магда заморгала, вглядываясь в его лицо, словно пыталась вспомнить, где видела его раньше. Эдвард посидел неподвижно, закрыв глаза, потом встал.

– Милый мой, кто это был? Какой прекрасный юноша, будто сказочный принц, – сказала Магда, глядя на пустой стул у окна.

– Не получилось, – дрогнувшим голосом сказал Эдвард. – Не уверен, что могу лечить болезни разума.

Джетт зло посмотрел на него и, подойдя к матери, начал трясти ее за плечи с такой силой, что Генри стало не по себе.

– Это я! Настоящий я, а не твоя дурацкая выдумка! Вот, потрогай, это я, ты ведь это не всерьез, ты не всерьез! – кричал Джетт, пока стоявший рядом Эдвард не оттащил его назад. – А ты отвали от меня! У себя во дворце распоряжайся!

– Слушай, ты мне не нравишься. Совсем. Но я прошу прощения, – неестественно спокойным голосом сказал Эдвард, – за то, что тогда ударил тебя и отнял твои деньги. Я не знал, для чего они. И мне жаль, что я не могу вылечить твою мать. А ты, Генри, прости, что я дал Освальду себя обмануть и привел его сюда. Роза, извини, что я подарил тебе первоцвет, хотя знал, что ты влюблена в Генри. Я рад, что тебя никто не похищал. Ты просто сбежала с ним, потому что знала, что это и правда он, да? Зря я тебя не послушал.

Роза потрясенно уставилась на него. Последние полчаса она провела, воображая, как жених обрушит на нее свой гнев, и теперь не верила собственным ушам.

– Ты же никогда не извиняешься, – нахмурился Генри и мысленно прибавил: «Особенно перед женщинами и простолюдинами». – А сейчас извинился четыре раза. Ты не заболел?

Эдвард молча пожал плечами, и Генри в который раз за день кольнуло чувство, что события катятся куда-то, где им совсем не место, а он не может их остановить.

– Я никуда не пойду без нее, – глухо произнес Джетт. – Мне все равно, что там задумал Освальд. Больше я ее не брошу.

Генри медленно кивнул.

– Как думаешь, тут найдется что-нибудь поесть? – спросил он. То, что с побегом ничего не выйдет, было ясно, но он не хотел додумывать эту мысль до конца, не хотел, чтобы отчаяние захватило его целиком. – Надо же как-то провести этот час.

Джетт отстраненно кивнул и пошел в другую комнату. Магда вдруг опустила шитье и с улыбкой взглянула на Розу, присевшую на край скамейки рядом с ней.

– Ты уже замужем? – спросила Магда, и та покачала головой. – Не тяни с этим, малышка. Для всякой женщины главное – найти хорошего мужа. Мне с этим не повезло, совсем не повезло.

Она покачала головой и вернулась к своему занятию.

– Нет, – вдруг ответила Роза с таким ожесточением, что Генри понял: ей так же страшно, как ему, она тоже понимает, как плохи их дела. – Самое главное – это любовь.

– Ну и глупость! – рассмеялась Магда, и у Генри сжалось сердце от ее красоты. – Я была влюблена – и что это мне принесло? По-настоящему любить можно только своих детей.

Она нежно улыбнулась пустому стулу у окна. Видимо, там, по ее мнению, и сидел Джетт.

– И матерей, – вдруг сказал Эдвард и, тяжело опустившись на скамейку рядом с Магдой, взял ее за руку.

Генри думал, что она попытается вернуться к прерванному шитью, но Магда успокоилась и задышала ровнее. В здоровенной руке Эдварда ее ладонь казалась хрупкой, как опавший лист.

Роза сжала вторую ее ладонь, а Генри сел рядом и переплел пальцы с пальцами Розы. Так они и сидели вчетвером, держась за руки и глядя в стену, сидели и слушали, как яростно гремит чем-то на кухне Джетт, и Генри знал, что остальные точно поняли бы, если бы он объяснил, как чувствует себя: как хилое дерево, которое вот-вот повалит буря.

* * *

Час, отведенный им Освальдом, они потратили не на обсуждение планов, а на то, чтобы помочь Джетту приготовить суп из тыквы, найти в шкафах посуду, поесть, вымыть посуду, вымыться самим и переодеться в чистую одежду. Генри был единственным, у кого сменной одежды не было, так что он одолжил пропахшие затхлостью штаны и рубашку, которые Джетт откопал в шкафу. Вещи оказались безнадежно малы, но Генри все равно кое-как их натянул, – когда дела в жизни так плохи, какая разница, во что ты одет?

Через час они вышли на улицу, и мать Джетта помахала им рукой из окна. Генри уже начал понимать, как причудливо все устроено в ее голове: она считала его, Эдварда и Розу гостями своего сына, но самого Джетта то замечала, то нет и в любом случае полагала, что сын никуда от нее не уезжал. Генри хотелось спросить Джетта, почему она одна и где его отец, но он так и не решился. Все четверо будто сговорились молчать о проблемах, о неловких и спорных вопросах, и, выходя на улицу, Генри внезапно почувствовал мучительную, яркую связь со своими спутниками. Раньше он думал, что людей объединяют только слова, но оказалось, что еще сильнее объединяет молчание.

Улицы были пусты – похоже, жители из любопытства сбежались на площадь раньше назначенного срока. Освальд уже переманил на свою сторону Вегарда, а значит, легко переманит и остальных, Генри знал способность отца убеждать – и что он сам мог этому противопоставить? Кричать «не верьте ему» бесполезно, Генри понял по Вегарду, что выгода здесь ценится больше правды. Можно было спрятать Джетта, но Генри знал, что Освальда это не остановит. Наверняка он возьмет в заложники мать Джетта или кого-то из местных детей и будет держать, пока ему не отдадут хранителя ключа.

– Действовать будем по ситуации, – сказал Генри, просто чтобы сохранить хоть какую-то видимость контроля над происходящим. – Главное – держаться вместе.

Остальные нервно кивнули, но Генри видел, как напряглись их спины, когда они завернули за очередной угол и вышли на площадь.

Она оказалась просто большой утоптанной площадкой без всяких фонтанов и деревьев, без ярких фасадов по краям, без всего, что делало площади человеческих поселений красивыми. Единственным ее украшением была сцена из трухлявых старых досок, на которой расположились, свесив ноги, Вегард, Джоанна, Освальд и Хью. Еще несколько сотен человек сидели, сложив ноги, на земле вокруг сцены, и Генри впечатлило, в каком точном порядке они расселись – ровной спиралью, сужающейся к центру. Очевидно, у каждого здесь было свое место, и скоро Генри заметил кое-что еще: мужчины сидели ближе к сцене, женщины и дети – у краев площади.

При виде всех этих людей Джетт остановился. Вид у него был такой жалкий, что Генри обогнал его и пошел к сцене первым, стараясь не наступать на края женских платьев, которые закрывали землю почти полностью. Ему хотелось разглядеть лица и глаза женщин, но те прятали их, сильнее натягивали платки, защищавшие от солнца. Да и местные дети были на удивление тихими, – судя по тем малышам, которых Генри видел в столице, детям положено бегать, играть и не слушаться родителей, но эти неподвижно сидели рядом с матерями и только провожали Генри серьезными, напряженными взглядами. Кажется, женщинам и детям тут полагалось соблюдать идеальный порядок: голоса, шумно обсуждавшие чужаков, принадлежали только мужчинам.

– А вот и они! – бодро сказал Освальд, вытягивая руку в сторону Генри. – Итак, разрешите представить важных героев представления, которое мы все вместе устроим! Генри, избранный Барсом, несмотря на дар уничтожать прикосновением! Ваш хромой друг Джетт, который, пока вы не виделись, успел стать хранителем ключа от всех дверей! Эдвард, сын короля, юноша с великолепным умом, который нам очень пригодится! И наконец, Роза, дочь дворцового управляющего, одна из первых, кто освоил дар и научился им пользоваться! Поприветствуйте!

Все захлопали, глядя на гостей так внимательно, что до Генри окончательно дошло: это деревня воров и фокусников, профессиональных лжецов. Тех, кто всю жизнь обманывает других, непросто обмануть, поэтому Освальд и рассказал о Генри и его спутниках все как есть. Генри постарался дышать ровно, чтобы никто не увидел, как страшно ему стало. Он понял: Освальд не собирается врать и заговаривать зубы, он будет говорить чистую правду, а правда – оружие куда более опасное, чем ложь.

Генри молча поднялся на сцену, даже не спрашивая, разрешают ему это или нет, и сел неподалеку от Освальда. Чтобы его услышали, прятаться нельзя. Джетт, Роза и Эдвард уселись вокруг Генри так близко, как только возможно, и Генри коротко прикоснулся к каждому из них, показывая, что он их не бросит. На площади стало очень тихо, а потом Освальд заговорил.

– Все на свете – игра, – сказал он, и его звучный голос мягко разлился по площади. – Вам ли это не знать? Вы играете с людьми, заставляя их верить в то, чего нет, или не замечать того, что есть, – вроде руки, вытаскивающей монеты из их кармана. – По площади прокатился смешок, и Освальд тоже улыбнулся – кривой, невеселой улыбкой человека, который понимает о жизни все. – Точно так же и Барс играет с нами. Я живу очень долго, и вот что я понял: игры – это его слабость. Большинство из вас до сего дня не верило, что Предел, хранящий тайну Барса, и правда существует, но это так. Уверен, те из вас, кто за последний месяц выходил за границу деревни, видели, как изменился мир. Но разве вам легче от того, что волшебство вернулось? Люди в большом мире теперь станут мастерами, станут умнее и хитрее, их трудно будет обвести вокруг пальца. Старинные предметы, которыми вы подпольно торговали, теперь вышли из моды. Вы, конечно, тоже можете найти свои дары, но что такое судьба простого каменщика или пекаря по сравнению с жизнью, полной приключений, которую вы ведете здесь! К тому же дары не зависят от пола, а значит, ваши женщины станут с вами на равных. Вы за триста лет отвыкли от этого и, признайтесь, привыкать будет трудно.

Мужчины закивали, враждебно глядя на Розу и Джоанну, – видно было, как им неприятно, что женщины поднялись на их сцену. Джоанна не обращала внимания – она с улыбкой грелась на солнце, запрокинув лицо, а вот Роза тихо передвинулась Генри за спину.

Освальд неспешно достал из сумки хрупкий старый лист и поднял над головой. Ветер подбрасывал и трепал бумагу, и разглядеть мелкий витиеватый текст Генри не успел.

– Сотни лет назад, задолго до потери Сердца, некий человек, который называет себя Перси Отступник, решил рассказать всем правду о том, что такое Предел. Он пишет, что родился на Земле забытых, и теперь мне ясно, что это за место. – Освальд с улыбкой поклонился всем и опустил лист на колени. – Отсюда Перси сбежал, но удачи это ему, похоже, не принесло. Его неоконченные записи я нашел среди сокровищ лютой твари, а туда попадают вещи, которые твари забирали из уничтоженных городов. Видимо, Перси погиб при одном из таких нападений. Этот лист веками лежал среди ценностей в пещере чудовища, пока не попался мне на глаза благодаря воистину чудесному стечению обстоятельств. Как я понял, о Пределе здесь помнят только то, что это важное место и его надо защищать, но ответ на вопрос, что такого ценного этот Предел скрывает, уже давно забыт. Разрешите вам его напомнить. – Освальд взялся обеими руками за лист и начал читать: – «Вот в чем главная загадка королевства: кто такой Барс и откуда он пришел. Ответ хранится в непроходимых лесах к западу от Земли забытых, но найти там можно и кое-что еще. Это место, где началось королевство, место, давшее Барсу его невероятную силу, и любого, кто проникнет туда, оно одарит той же силой. Но путь к источнику темен и страшен, и никому еще не удавалось его пройти».

На площади воцарилась абсолютная, неподвижная тишина, словно остановилось само время. Генри вцепился обеими руками в колени. Предел дает такую же силу, как у Барса. Силу создавать, менять и рушить что угодно. По сравнению с этим предыдущие цели Освальда – Сердце волшебства, корона, трон – тут же показались мелкими.

– К западу от деревни и правда дремучий лес, – наконец выдавил Вегард. – Кто заходил туда, обратно не возвращался. Я думал, это просто выдумка, чтобы дети в чащу не забирались, но если это правда… Мой дед говорил, что это плохое место, опасное и темное. Там начинается край странного волшебства, где нарушены все законы природы, и тянется он до самого Предела. Вы что, собираетесь просто отправиться туда, найти источник силы Барса, забрать ее и вернуться живым?

– Именно, – как ни в чем не бывало кивнул Освальд, убирая лист в сумку. – Конечно, Барс защитил свой секрет, потому что не хотел ни с кем делиться властью, но задайте себе вопрос: почему он просто не уничтожил этот путь, почему оставил целое племя хранителей, почему давал вот этому юноше подсказки, как сюда добраться? – Он указал на Генри. – Ответ прост: это место защищено и от Барса тоже – единственное в королевстве, куда он не может попасть. А теперь он задумал пополнить запасы своего могущества, но прямо об этом, конечно, не скажет. Он надеется, что мы проложим ему путь. Откуда я знаю? Все очень просто: он явился мне, как только я нашел записки Перси. – Освальд тихо рассмеялся. – Вы считаете его таким добряком, но что хорошего он сделал? Почему не вернул Сердце волшебства сам, почему триста лет дремал, глядя, как королевство приходит в упадок? Почему не спасает больных, умирающих и несчастных? – Освальд поднялся на ноги. – Он плохой отец для народа этой земли, и я предлагаю вам против него восстать. Он любит игры, так давайте сыграем.

– Мы навлечем на себя беду, – сдавленно проговорил Риман, сидевший около сцены. Несколько стариков вокруг него закивали. – Он уничтожит нас и сровняет наши дома с землей.

– У него не хватит на это сил, – покачал головой Освальд. – Он создал королевство и все, что в нем есть, но это было давно. Его сила почти иссякла, он жалкий, немощный старик, который не может больше даже яблоко создать. Давайте спросим у человека, который видел нашего великого волшебника: какие такие удивительные чудеса Барс показал ему, чем помог тому, кого выбрал?

Освальд подошел к Генри, опустился на колени за его спиной и крепко взял его за плечи. Точно так же он брал его за плечи, когда показывал верную осанку для стрельбы из лука и метания ножей, и Генри вдруг захотелось плакать. Он столько всего пережил и что за это получил? Ничего. Он потерял того, кто десять лет был ему отцом, но не может вернуть себе и настоящую семью, и Барс тут ничем не поможет. Генри видел Барса трижды: в первый раз тот вывел его на дорогу около Хейверхилла. Во второй раз, в доме Тиса, он явился сказать, что неприятности еще не закончились. В третий раз, в Цитадели, сообщил, что Генри не может больше использовать дар, не превратившись обратно в разрушителя. Почему Барс не мог сказать про это раньше, как только мертвый Сивард сделал Генри свой подарок? Почему даже не намекнул, что Генри – украденный сын короля? Почему не спас его из Цитадели? Почему заставил проходить выдуманные им самим испытания, хотя мог просто сказать, где хранится Сердце? Почему вообще дал ему дар, от которого сплошные проблемы?

– Он использовал тебя, – мягко сказал Освальд, нависая над его плечом. – И будет использовать, пока ты не погибнешь, исполняя очередную его безумную волю. Ты для него просто шахматная фигура, Генри, пора бы тебе повзрослеть и понять это. Мы перерастаем свои мечты о подвигах, и есть на свете только один закон, который остается неизменным. Имя ему – выгода. – Он выпустил плечи Генри и встал. – А теперь, друзья, разрешите объяснить, какую выгоду сулит вам сотрудничество со мной. Вам самим даже не придется ничего делать: всего лишь отвести нас к западному лесу и разрешить войти. Вам повезло: обычно я обхожусь без разрешений, когда хочу куда-то попасть, но в моем маленьком руководстве к действию написано, что для вступления на путь к Пределу необходимо получить согласие всех, кто живет в Земле забытых, иначе путь немедленно уничтожит идущего. – Он похлопал по сумке, висящей у него на плече. – Сотни лет вы были изгоями, вынужденными скрываться от властей, а теперь можете стать самыми могущественными и богатыми людьми в королевстве. Но и это не все. Вы, старейшина, сможете опять стать молодым, если хотите. И каждый из вас, обещаю, получит то, о чем мечтает, если это не будет противоречить моей власти. Новый дом, любовь, свободу, семью, ребенка, здоровье, молодость. Разве Барс даст вам все это? И какое значение имеют какие-то древние обещания, данные теми, чьи кости уже давно истлели без следа?

– Ты нас обманешь, – прищурился Вегард, хотя по его глазам Генри видел: он уже согласен, просто хочет еще больше уверений, еще больше обещаний. – Договор с тобой подписывать бесполезно. Что, если ты бросишь нас ни с чем, когда получишь, что хочешь?

– Нет, – фыркнул Освальд. – А знаете почему? Потому что никто не правит один. Даже единоличному и бессмертному правителю, которым я собираюсь стать, нужны соратники. Но зачем мне какие-то болваны, которые будут врать мне, что любят меня и верят в мои идеи? У меня и идей-то нет. Мне нужны те, кто понимает свою выгоду и честно признает, что готов ради нее на все. А где мне искать таких людей, как не здесь?

Мужчины переглянулись. Кажется, всем это понравилось, даже в глазах Римана и его друзей появилось мечтательное, туманное выражение.

– Все это очень привлекательно, но вернемся к делу, – бодро сказал Вегард. Он помолодел прямо на глазах – спина расправилась, глаза засияли. – Как вы собираетесь добраться туда, куда, как вы утверждаете, пройти не под силу даже Барсу? Никому в истории это не удалось, а то мы бы про это слышали.

– Проще простого, – сказал Освальд. – У меня есть команда, которой не было ни у кого в истории. Я сам, бессмертный великий воин. Волшебница, одна из первоначальной четверки. Избранный с даром огня. Хранитель ключа от всех дверей. Принц, способный разгадать любую загадку. И девушка с могущественным стихийным даром.

– И я, – вставил Хью.

– И ты, – кивнул Освальд.

Он собирался сказать что-то еще, но его прервал смех. Громкий, заливистый смех Джетта. Тот хохотал, закрыв лицо рукой, хохотал так, что все его тело ходило ходуном.

– Да ты рехнулся, Освальд, – простонал он, вытирая глаза. – Думаешь, я еще раз тебе помогу? Не вздумайте его слушать. – Джетт ткнул пальцем в сторону своих притихших односельчан. – Он поставил мне на кожу метку, по которой мог найти меня где угодно. Он разбудил в Генри дар огня, от которого тот чуть с катушек не слетел. Он задурил голову вот этому балбесу, у которого была семья и дом, пока он не связался с великим, чтоб ему провалиться, Освальдом! – Джетт кивнул в сторону Хью. Тот от злости едва на него не зашипел. – А помните Тиса, доброго старика-волшебника из сказок? Он существовал, я его видел вот как вас сейчас, у него правда были кошки и дом в облаках, а потом вот этот паразит, который сейчас вешает вам лапшу на уши, убил его! – Джетт встал. Он больше не смеялся. – Уверен, что это неполный список его подвигов. Он приносит несчастья везде, куда ни ступит его дряхлая трехсотлетняя нога. С чего вы думаете, что именно вам, ребята, он принесет счастье и удачу?

В толпе начали переглядываться – кажется, Джетт их убедил. А потом Освальд обвел взглядом толпу и сказал:

– Прекрасная речь, Джетт. Полагаю, твои друзья с тобой согласны, верно? – Генри, Эдвард и Роза кивнули. – Ну а теперь, господа, разрешите устроить трюк, который докажет то, что вы тут и так знаете: если кто-то кажется неподкупным, значит, ему просто не предложили подходящую цену. У волшебников есть удобная способность: они могут, оставаясь невидимыми, проследить за кем угодно. Моя дорогая подруга полчаса назад наведалась к Джетту домой, и что же она увидела?

Лицо Джетта застыло, как маска, и Освальд заговорил тише, на этот раз обращаясь к нему, а не к толпе.

– Твоя мать сошла с ума. Если за целый час общения она не поняла, что ты действительно вернулся, боюсь, в будущем на это радостное событие можно не рассчитывать. Но если у меня появится такая сила, что я горы смогу сдвинуть, неужели мне будет жалко вернуть одной милой женщине ее разум? Представь, как она будет счастлива, когда узнает тебя. Как обнимет и скажет: «Сынок, я ждала тебя, как хорошо, что ты здесь!» А потом я дам вам огромный дом в каком-нибудь чудесном месте, и она никогда больше не будет ни в чем нуждаться. После жизни, полной лишений, разве она этого не заслужила?

– Ах ты тварь, – выдавил Джетт.

– Я ведь говорил: мне не нужны искренние сторонники, которые будут подчиняться из любви ко мне. Такого я хотел только от одного человека, но он, увы, дать мне этого не может. – Освальд коротко взглянул на Генри. – С остальными мне достаточно хорошей сделки. Уверен, господа, вы считали Джетта жалким хромым типом, но сейчас именно от него зависит наш успех. Чтобы открыть Предел, нужен ключ от всех дверей, а он – единственный, кто может воспользоваться этим предметом. – Освальд достал что-то из кармана и протянул Джетту раскрытую ладонь. На ней лежал серебристый ключ. – Возьми его, и станешь для своих соотечественников героем и благодетелем. Разве ты никогда об этом не мечтал? А не возьмешь, они будут знать, по чьей вине лишились прекрасного будущего, и никогда тебе этого не забудут. Друзья, поддержите земляка аплодисментами!

Вегард захлопал первым, остальные – за ним: сначала нехотя, потом громче, пока аплодисменты не загремели по всей площади. Джетт затравленно озирался, и Генри передвинулся ближе к Эдварду.

– Ты же умеешь красиво говорить! – отчаянно зашептал Генри ему на ухо. – Сейчас самое время.

Эдвард не шелохнулся. Он смотрел на Джетта без осуждения, взглядом человека, который понимает и разделяет чужую боль.

– Ты видел его мать? – тихо спросил Эдвард, когда Генри уже думал, что он не ответит. – Я не могу просить его отказаться от сделки, потому что сам не смог бы отказаться.

Генри скрипнул зубами, чувствуя, как беспомощность медленно закипает и превращается в ярость.

– Ты принц, – зашипел он. – Для тебя королевство должно быть дороже всего! Ты хотел совершить подвиг, так соверши, останови все это!

– Вот поэтому ты и стал избранным, а не я, – без выражения ответил Эдвард. – Мы все просто люди, для которых семья важнее королевства, победы или идеи. Все, кроме тебя.

Генри отшатнулся, как от удара. Он даже не мог понять, что в этих словах такого обидного, но они задели его, как никогда еще ничто не задевало. Аплодисменты и подбадривающие крики нарастали – похоже, людям нравилось смотреть, как кто-то отказывается от того, во что верит. Джетт еще минуту не отводил взгляда от ключа, а потом медленно протянул руку и сжал его в кулаке.

– Ну вот, – улыбнулся Освальд и забрал у него ключ. – Это я до поры до времени спрячу, достал просто для красоты жеста. Теперь ты, Эдвард. Я все тебе уже сказал: я знаю, что тебе нужно больше всего, и ты это получишь. Ты со мной?

Эдвард коротко, не изменившись в лице, кивнул, и аплодисменты стали еще громче. Генри закрыл глаза. Когда он шел на эту площадь, он был уверен в одном: что бы ни произошло, они справятся с этим вместе, вчетвером, они будут на одной стороне. А теперь этому пришел конец.

– Ты с ума сошел? – спросил Генри, едва различая собственные слова за шумом крови в ушах. – Ты не понимаешь, что он захватит трон, а значит, королем ты никогда не станешь? Да что он такого тебе пообещал?

– Это тебя не касается, – уронил Эдвард и, поднявшись на ноги, отошел к Джетту, чтобы положить разговору конец.

– Роза, – с улыбкой сказал Освальд. – Детка, я знаю, что больше всего на свете ты хочешь быть вот с этим молодым человеком. – Роза сильнее прижалась к Генри, глядя на Освальда как кролик на волка. Хоть за нее можно было не беспокоиться: Освальд убил ее мать, после этого она уж точно не согласится ему помогать. – Но есть одна загвоздка: у него дар, который не позволяет к нему прикасаться, а значит, вы никак не сможете пожениться и завести милых, красивых детишек. Но это поправимо: я ведь смогу сделать так, что он лишится дара, и тогда твои мечты исполнятся, вы будете вместе до гробовой доски и все такое. В противном случае твоя судьба незавидна: ты сбежала с ним из дома, растоптав честь своей семьи. Но ты можешь вернуть любовь и уважение своего отца удачным браком. Избранник Барса – это подходящая партия, не правда ли?

– Генри, ты слышал? – дрожащим голосом проговорила Роза. – Он может лишить тебя дара! Ты ведь хотел этого, разве нет? Представь, как мы можем быть счастливы вместе, навсегда, и все будет хорошо! Ты станешь нормальным, и…

– Нормальным? – медленно повторил Генри. – Я думал, что нравлюсь тебе как есть.

– Да, конечно, но я ведь не знала, что твой дар можно убрать! – отчаянно прошептала Роза. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, хочу еще хоть раз тебя поцеловать, хочу, чтобы у нас были дети, что в этом плохого?

– Я тоже не вижу в этом ничего плохого, – вставил Освальд. – Генри, ты уже понял, что я тебе предложу: избавление от ненавистного дара. Но это не все. Я верну кое-что, что у тебя забрали. Думаю, ты уже понял, что Барс не разбрасывается чудесами, так что никто, кроме нас, никогда не сможет вернуть тебе то, чего ты жаждешь.

Генри попытался сглотнуть, но мышцы не слушались. Настоящий цвет глаз, который отняла Джоанна, чтобы королевская семья никогда не узнала его.

– Я понимаю, – мягко сказал Освальд. – Тебе трудно отказаться от всего, за что ты сражался: от блистательной победы надо мной, от одобрения Барса. Готов поспорить, волшебные существа говорили тебе, что мир построен на законах любви и справедливой награды за добрые дела. Но если бы это было так, тебя бы уже признали. Ты знаешь, о чем я. И мать узнала бы Джетта. И твой дар исчез бы сам по себе после того, как ты вернул Сердце, исполнив свой долг. Но мы не в сказке. Это настоящая жизнь, и в ней надо самому брать то, что хочешь. Ты пойдешь со мной? Я не прошу дружбы, я прошу сотрудничества.

Освальд протянул ему руку. Генри долго смотрел на нее, едва различая. Перед глазами все расплывалось, сливалось в цветные пятна, он так устал за этот безумный месяц и теперь хотел просто отдохнуть, хотел, чтобы Эдвард признал его и чтобы дар исчез раз и навсегда. И на секунду ему показалось: вот решение всех его проблем, именно к этому моменту и шло все его путешествие. Но что-то его останавливало, он даже не мог понять, что именно, просто знал, что никогда больше не будет самим собой, если согласится пожать эту руку.

– Либо соглашайся на мое предложение, либо проваливай отсюда, Генри, – сказал Освальд, когда ожидание затянулось. – Уговаривать я не буду, мне это уже надоело. Ты не такой незаменимый, как тебе кажется, мы обойдемся и без тебя. В последний раз спрашиваю: да или нет? – Освальд подождал еще, а потом убрал руку. – В таком случае дорогу в Сад камней ты, надеюсь, не забыл. Советую не тянуть: ты ведь помнишь, как местные относятся к гостям, а им теперь от тебя никакой пользы.

– Генри, ну пожалуйста! Не поступай так! – прошептала Роза, но Генри не ответил.

Он встал, спрыгнул со сцены и пошел прочь, огибая плотно сидящих сельчан. Те провожали его враждебными взглядами, он спиной их чувствовал, но не обернулся, шел все быстрее, а вслед ему несся голос Освальда:

– Роза, детка, не беги за ним, он не послушает. Как ты смотришь на то, чтобы взамен я вернул к жизни твою мать? Мы это обсудим, когда перестанешь плакать. Ну что ж, полагаю, все, кто остался, согласны приступить к делу. Отведите нас к западному лесу, господа.

Выбравшись из толпы, Генри побежал. Улицы были совершенно пусты, все были на площади, и он бежал, пока не начал задыхаться. Он не пытался выбраться из деревни, просто мчался, смутно надеясь, что потеряет сознание от усталости и не придется ничего решать, но даже после бессонной ночи его упрямое тело не желало сдаваться, и он бежал дальше и дальше, пока деревня не осталась позади. По многолетней привычке отмечать направления он понял, что бежит на восток, как будто, даже не думая об этом, хотел оказаться как можно дальше от Предела.

За деревней тянулись поля – длинные борозды с мелкими зелеными ростками, и Генри бежал по рыхлой земле, оступаясь, пока ему не отказали ноги. Он упал на колени, упираясь лбом в землю, и закричал, бессильно и хрипло, потому что не знал, как еще выразить страх и одиночество.

– Ты должен вмешаться, – прохрипел он. Заплакать ему не давало только упрямство. – Ты должен. Это твой Предел, твоя тайна, ты должен их остановить!

Но в ответ не было ни голоса, ни мягких звериных шагов. Поле было пустым и огромным, вдалеке шумела на ветру роща, день полз к вечеру, и мир казался холодным и серым, лишенным волшебства.

– Я не знаю, что делать, – пробормотал Генри и лег на бок. Земля была очень мягкой, уютной, а он так давно не спал. – Если ты ждал момента, чтобы вмешаться, то это он. Помоги мне, или я вернусь и соглашусь на предложение Освальда. Ты сам пожалеешь!

Но угроза тоже не подействовала – Барс не пришел к нему, и Генри вдруг показалось, что не было никакого Барса, что в лесу, и в Цитадели, и в доме Тиса он просто видел сны, потому что ему так хотелось знать, что кто-то присматривает за ним.

Он свернулся в клубок, вдыхая запах земли. Из сказок, которые в детстве читала им с Эдвардом мама, он смутно помнил, что мудрый наставник должен являться, когда герой потерял всякую надежду, но, кажется, Освальд был прав: они не в сказке.

Вокруг потемнело, солнце зашло за облако, и даже дар молчал: земля под щекой Генри оставалась холодной. Но он чувствовал, что это не освобождение, а злорадное молчание того, кто хочет показать свою власть. Генри сжал землю в кулаках. У него не осталось ни друзей, ни семьи – ничего, кроме дара, который не подчинялся ему.

Ничего, кроме дара.

Генри открыл глаза. Серые комья земли были прямо перед ним, и он долго смотрел на них, пытаясь поймать какую-то слабую, ускользающую мысль. Ничего, кроме дара. Почему это важно? Генри медленно вздохнул и сел, глядя в небо. Он мог сколько угодно повторять себе, что сияющий Барс был плодом его воображения, но даже сейчас, в безнадежности и тишине, он знал, что это не так. Древние мудрецы верили в то, что нельзя увидеть глазами, верили в невидимые мосты и веревки, в золотые нити между людьми, в судьбу и в то, что в волшебном королевстве тебя всегда кто-то слышит. И Генри знал, что Барс где-то здесь, потому что без этого все его приключения не имели смысла. Он не хочет показываться, но он слышит.

– Я принц этой земли, – хрипло сказал Генри, глядя наверх. – Я Роберт Олден, брат своего брата и сын своего отца. А еще я сын Освальда. Я охотник, и разрушитель, и наследник Сиварда, который ждал меня у своей могилы триста лет. Я нашел Сердце, я нашел корону, я победил лютую тварь. Я верю в тебя, но этого мало. Я верю в себя. Ты не дашь ответ на мой вопрос, но я и сам его знаю. В том-то и дело: я должен решить все сам. Ты белый король, я белый ферзь. Король слаб, но без него игра заканчивается. Я знаю это, потому что мне рассказывал про шахматы мой дед, отец моей матери. Я даже не знаю, что с ним случилось, но я помню его. Я помню.

Он вытер лицо и снял перчатки.

– Вернись, – сказал он, глядя на свои руки. Месяц назад ему показалось бы сумасшествием беседовать с теми, кого не видно, с Барсом или с огнем, но все, что он узнал о жизни, говорило: не все собеседники должны быть из плоти и крови. – Ты – часть меня, и я от тебя не откажусь. Ты хотел меня проучить, показать, что можешь не подчиняться, и я усвоил урок. – Огонь шевельнулся в груди, как теплое пушистое животное. – Больше никаких разговоров о том, что я хочу от тебя избавиться. Никогда. Я не могу стать Робертом Олденом, каким он был бы без дара, пора это признать. Но я не могу быть твоим покладистым рабом, и ты это знаешь. Если ты хотел получить тупого разрушителя, который будет убивать, пока его не прикончат, жди до следующего раза. Но я принимаю тебя, и, кажется, я даже немного тебя люблю.

Генри медленно положил обе ладони на землю, и во все стороны начало расползаться угольно-черное пятно. Он кивнул сам себе и надел перчатки, чувствуя, как огонь внутри разгорается ярко, как никогда.

– Вот так, – пробормотал Генри. – Вот теперь мы можем это сделать.

Он поднялся на ноги и с минуту просто стоял, глубоко дыша и вспоминая, каким взглядом смотрел на него Барс, когда они впервые встретились в холодном лесу около Хейверхилла. А потом развернулся и пошел назад. На то, чтобы бежать, сил больше не хватало, и он испугался, что опоздает, но тут понял, что снова забыл про самый легкий способ передвижения: наследство волшебника. Генри зажмурился и шагнул вперед, пожелав оказаться в доме Тиса. Вытянутой вперед рукой он нащупал дверную ручку и, повернув ее, оказался в прихожей, где все еще слабо пахло печеньем, хотя Тиса уже давным-давно не было.

Генри закрыл за собой дверь и начал лихорадочно оглядывать прихожую. Время здесь шло быстрее, и терять его было нельзя. Он помнил, что выйти из Облачного дома можно только туда, где ты уже бывал, но Худое Пальтишко подсказал ему способ, который должен был помочь и в этот раз. Джоанна украла из жилища Тиса все, что попалось ей на глаза, но кое-что брать не стала: в углу около шкафа стояло блюдце, предназначенное, видимо, для кошачьей еды. Такие же Генри видел и в других комнатах: не иначе, старый волшебник хотел, чтобы кошкам было чем перекусить по пути из одной комнаты в другую. Генри разбил блюдце и с силой ткнул осколком в еще не зажившее после прошлого раза запястье.

– Туда, где Эдвард. Быстро, – выдохнул Генри и открыл дверь, глядя, как алые капли падают куда-то вниз, в серый слой облаков.

А потом закрыл глаза и твердо пошел вперед. Что бы Эдвард ни мечтал получить от похода к Пределу, он этого не получит, если Генри доведет до конца то, что задумал. Раз Эдвард готов ради своей мечты помогать Освальду, значит, она для него очень важна. Он наверняка возненавидит Генри за то, что тот отнял ее, но Генри был готов с этим смириться. Это, пожалуй, было самым сложным решением сегодняшнего дня, но решения для того и нужны, чтобы принимать их и не оглядываться на упущенные возможности.

* * *

Открыв глаза, Генри понял, что стоит в последних рядах толпы, собравшейся у границы незнакомого леса. Было сразу ясно: это и правда место, не сулящее ничего хорошего. Несмотря на то что солнце вышло из-за облаков, лес казался темным и хмурым. Ветки были густо оплетены ползучими растениями, стволы деревьев причудливо изгибались, будто в незапамятные времена решили потанцевать да так и застыли. Генри протолкался сквозь толпу туда, где знакомый голос Освальда вещал, как он благодарен за помощь и какой счастливой будет их следующая встреча. Генри скользнул в первый ряд и оглядел тех, кто стоял рядом с Освальдом. Джетт, Эдвард, Роза, Джоанна и Хью. Все они были с набитыми сумками через плечо, а заплаканная Роза к тому же сжимала в руке свой драгоценный узел с платьями. Все, кроме сияющей Джоанны и бодрого Освальда, стояли с такими мрачными лицами, что у Генри губы дрогнули в улыбке. А ему еще говорили, что он не умеет веселиться.

«Дипломатия, – было написано в книжке из королевской библиотеки, – это искусство говорить людям то, что они хотят услышать, чтобы получить то, что ты хочешь».

– Я передумал, – спокойно сказал он, выходя вперед. – Я хочу пойти с вами и избавиться от дара.

При виде его на всех лицах появилась такая сложная, противоречивая гамма чувств, что Генри в странном порыве развернулся к жителям деревни и поклонился им, разведя руки в стороны, – так же, как делал Вегард на своем представлении в Самайе.

– С моим участием этот поход ждет успех, – серьезно сказал он, не уточняя, что «успех» они, скорее всего, понимают по-разному.

– И почему у меня такое чувство, будто ты пытаешься меня провести? – холодно спросил Освальд.

– А что тебе остается, кроме как поверить мне? – пожал плечами Генри. – Ты сам сказал: это все просто игра, так давай сыграем.

– Самолюбивый маленький паршивец, – еле слышно пробормотал Освальд, и Генри улыбнулся краем рта.

Глава 8

Ловушка Белого Пса

Деревья закрывали небо такими плотными кронами, что в лесу было почти темно. Солнце, еще далекое от заката, невозможно было разглядеть, а ноги утопали в гниющей без света подстилке из листьев. Их приход потревожил местных обитателей: вокруг то и дело раздавались шорохи, среди веток и на земле сновала мелкая живность, разглядеть которую Генри не мог, как ни старался.

– Простите, Освальд, а в вашей бумажке не написано, куда именно идти? – слабым голосом спросил Хью. При каждом шорохе он вздрагивал, как ужаленный. – Что-то я не вижу дороги. Значит, мы просто будем тащиться по лесу, пока не увидим… а что, кстати, мы должны увидеть?

– Терпение, Хьюго, – не оборачиваясь, уронил Освальд. – То, что нам надо, мы не пропустим.

Хью замолчал, опасливо косясь на деревья. Его можно было понять – некоторые выглядели почти живыми, нависали сверху, как гигантские злобные скриплеры с угрожающе вскинутыми руками, дупла вполне можно было принять за перекошенные яростью рты. Вряд ли местным стоило беспокоиться, что их дети забегут сюда без спроса. Как бы Генри ни любил лес, этот вызывал только одно желание: развернуться и бежать сломя голову. Поверить, что этот лес может прикончить тех, кто явился без разрешения местных, было проще простого. Генри попытался представить, какими способами деревья расправляются с нежеланными гостями, и ему стало так жутко, что он быстро задвинул эти мысли подальше и сосредоточился на своих попутчиках.

Назвать их веселой и дружной компанией не повернулся бы язык даже у Розы, которая во всем пыталась разглядеть хорошую сторону. Освальд шел первым, никого не дожидаясь. Трясущийся Хью держался рядом с Джоанной, едва не наступая ей на подол. Джоанна неприязненно косилась на Генри. Роза все время бросала на Генри жалкие, виноватые взгляды, но не решалась заговорить, а Эдвард перешагивал через поваленные ветки с таким видом, словно хотел оказаться далеко-далеко отсюда и с трудом заставлял себя идти дальше. Джетт ковылял последним, пошатываясь не то от усталости, не то от страха.

Генри остановился. Он внезапно понял, что кого-то не хватает, причем не хватает уже давно, с тех пор, как они виделись в полуразрушенной приемной Вегарда.

– А где Олдус? – медленно спросил он.

– О, за него не волнуйся, – бросил Освальд. – Пока мы обедали у старейшины, господин Прайд так утомил нас своими расспросами, что Джоанна бросила ему в лицо немного сонного порошка.

– Это такая сияющая крупа, которую волшебники прямо из воздуха могут достать, – сообщил Хью.

– В сказках волшебники сыпали ее в глаза детям, которые не могли заснуть, – подал голос Джетт. – Жаль, что с тех пор некоторые волшебники связались с плохой компанией и теперь заняты совсем другими делами.

Джоанна сердито обернулась к нему, но Джетт посмотрел на нее без страха, так, словно знает, что нарывается, но не собирается прекращать.

– Вы хоть представляете, что целая деревня преступников сделает с тем, кто всю жизнь ловил таких, как они? – холодно спросил Генри, но Освальд только рукой махнул.

– Я взял с наших новых друзей обещание, что этого посланника они примут как гостя. Когда все закончится, собственный летописец мне не помешает.

Меньше всего Генри хотелось думать, о чем Олдусу придется писать, если все закончится так, как желает Освальд. Чтобы отвлечься, он стал всматриваться в лес, пытаясь понять, куда они, в самом деле, идут, и заметил далеко впереди что-то белое. Всего лишь крохотная точка среди крепкого плетения ветвей, но Генри больше не спускал с нее глаз. В этом темном, диком месте она казалась неестественно белоснежной, и скоро остальные тоже ее заметили. Генри запоздало вспомнил, что оружия у него с собой как не было, так и нет, но что-то ему подсказывало: оружие тут не понадобится.

Прошел едва ли не час, прежде чем они подошли к белому пятну так близко, что смогли его рассмотреть.

– Чтоб мне провалиться, – потрясенно выдавил Джетт.

Генри кивнул. Он ожидал чего угодно, но уж точно не огромного спящего зверя.

– Это Барс? – еле слышно спросила Роза.

– Не, – тоном знатока ответил Хью. – Я его видел, он ко мне приходил, и это точно не он. Барс размером с обычного зверя, а эта тварь – как дом моего папаши, а он был старейшиной, так что дом у него…

Его рассказ резко оборвался, когда рука Освальда с силой зажала ему рот. Освальд уже несколько раз делал Хью знаки, чтобы тот замолчал, но Хью был не из тех, кто понимает намеки.

– Он спит, – мягко сказал Освальд, указывая туда, где за деревьями вздымался и опадал пушистый белый бок невиданного зверя. – И я готов поспорить: если он проснется, ты не обрадуешься.

Хью обиженно надулся, а Освальд зашагал дальше. Его сапоги соприкасались с землей абсолютно бесшумно даже в трескучем старом лесу, но все его усилия сводили на нет шестеро спутников, половина из которых топала и трещала ветками, как лоси.

Когда лес наконец расступился и они оказались на ровной, как стол, поляне, оказалось, что зверь – не самое странное, что тут есть. Белое животное, похожее на исполинского волка с отвисшими щеками, мирно дремало, свернувшись в клубок, а вокруг него валялась пара десятков поблекших от времени черепов. И хотя человеческого черепа Генри никогда не видел, что-то ему подсказывало: это именно он. Кое-где на черепах виднелись пятна крови, а в одном месте на земле блестела темно-красная лужа – свежая, словно не тронутая временем. Посреди поляны было что-то уж совсем непонятное: яма окружностью метра в четыре, – аккуратная, круглая и, кажется, очень глубокая. В десятке шагов за ней возвышалась каменная арка с белой надписью: «Один не пройдет».

Вся эта картина была такой несуразной и жуткой, что казалась порождением какого-то кошмарного сна, но Генри отлично знал, что не спит. Он чувствовал запах снежно-белого меха, слышал, как присвистывает во сне волк и как завывает ветер в яме, – на такой сон у него воображения бы не хватило.

С перехваченным от страха и отвращения горлом Генри обернулся и увидел, что Хью сидит на земле, Роза обхватила ствол дерева, чтобы не упасть, а лица других приобрели разную степень бледности – от легкой у Джоанны до мертвенно-серой у Джетта. И только Освальд смотрел вперед с удовольствием. Это лишний раз напомнило Генри, что его приемный отец – чокнутый мерзавец, которого не остановит ничто на свете.

– Я передумал, – выдавил Хью. – Подожду вас в деревне.

Он развернулся и пополз обратно в лес, но Освальд взял его за воротник и, подняв на ноги, вернул назад. Вся эта возня зверя не разбудила, но, когда Освальд сделал несколько шагов в сторону ямы, ровное дыхание волка сбилось, и он открыл глаза.

Против такого оружие не помогло бы – когда он поднялся на лапы, оказалось, что Хью не преувеличил: зверь и правда был размером с деревенский дом. Он оглядел гостей и оскалился, угрожающе наморщив нос. Генри прижался спиной к дереву, подавляя желание опуститься на колени и по примеру Хью поползти обратно в лес.

Но Освальду все было нипочем. Он достал из сумки лист с историей про Предел и выставил его перед собой. Рука у него не дрожала.

– Я знаю, что дорога к Пределу лежит здесь, – твердо сказал он, приподняв лист так, словно надеялся, что волк сейчас нагнется и прочитает. – Здесь написано, что второе испытание – пройти мимо Белого Пса, который не пропустит, если не выполнишь условие, написанное на каменной арке.

– Да что вы с ним разговариваете, он же не соображает! – простонал Хью, доказав, что с наблюдательностью у него так себе: Белый Пес внимательно смотрел на Освальда и едва заметно кивал.

– Зачем Барс поставил такую тварь сторожить свою тайну? – шепнул Джетт, подбираясь ближе к Генри. – Я думал, кошки собак не любят.

Джетт смотрел на него таким умоляющим взглядом, что Генри сразу понял: то, о чем он говорит, неважно, слова – всего лишь прикрытие, способ сказать: «Прости, что я опять пошел с Освальдом и подвел тебя». Генри услышал это так ясно, что ужас перед творящимся вокруг безумием немного отступил. Его мечта научиться понимать людей с полуслова начинала сбываться, и теперь он знал: важен не ответ, а то, как он его произнесет.

– Думаю, именно поэтому этот красавец здесь, – пробормотал Генри, стараясь голосом показать, что он не обижен. – Освальд же сказал: Барс не может войти сюда, Предел и от него защищен.

А больше он ничего сказать не успел, потому что волк внезапно заговорил:

– Один не пройдет. Кто нарушит условие, тому путь к цели явит то, что страшнее всего на свете. Исполняйте или поворачивайте назад.

Разговаривал он так же, как Барс, – не открывая рта. Урчащий низкий голос звучал прямо из глубин его могучего тела. Карие глаза, каждый размером с человеческую голову, смотрели на Освальда с мрачным интересом.

– К счастью, Перси Отступник описал условие задачи, и у меня было время подумать, – невозмутимо сказал Освальд, поворачиваясь к Белому Псу спиной, что, по мнению Генри, было уж слишком самонадеянно. – Каждое испытание, как обычно и бывает во всех этих дурацких сказочных проверках, направлено на одно качество, которое устроитель испытания – в данном случае, видимо, само королевство – считает важным. Первое испытание было на дипломатию и умение добиться своего: нужно было уговорить целую деревню впустить нас сюда, и если бы хоть один взрослый житель оказался против, деревья прикончили бы нас. Этот путь ведет к источнику бесконечной силы, и разумно, что второе испытание нужно для проверки еще одного важного для всесильного правителя свойства: готовности пойти на все ради власти.

– Жутковатое качество для правителя, – сказал Джетт.

Но Освальд и ухом не повел.

– Если не будет выполнено условие, пришедшего ждет то, что страшнее всего на свете, – как ни в чем не бывало продолжал он. – Тут все ясно: это смерть. Как вы видите по черепам бедняг, пытавшихся попасть сюда со времен основания королевства, условие выполнить они не смогли.

– Что-то я не пойму, что надо делать, – сдавленно пробормотал Хью.

– А по-моему, все очевидно, – сказал Освальд. – «Один не пройдет» – это значит, что один из пришедших должен остаться здесь. Благодаря Перси я знал, что приходить сюда без спутников бессмысленно. К счастью, королевство на особо кровавых методах не настаивает: тут есть удобная бездонная яма, падение в которую – верная смерть. – Освальд скупо улыбнулся. – Прости, Хьюго. Должна же и от тебя быть какая-то польза.

С этими словами он схватил Хью за шкирку и поволок в сторону ямы. Тот даже не сопротивлялся – на его лице было только бесконечное удивление, и Генри подумал, что он, наверное, так и умрет, не веря, что добрый Освальд может плохо с ним поступить. Генри бросился следом и, перегородив путь Освальду, обеими руками толкнул его назад.

– Никого убивать мы не будем, – отрезал Генри.

– Что ты городишь, чудик? Он не собирается меня убивать, – прошипел Хью, и Генри почувствовал что-то похожее на жалость. Даже сейчас Хью злился на него, а не на Освальда. – Мы друзья, я его помощник, я ему нужен и…

– Хьюго, очнись. – Освальд встряхнул его легко, как мелкого зверька, и безуспешно попытался обойти Генри. – Ты всерьез думаешь, что мне нужен жадный, трусливый предатель вроде тебя?

– Но… но зачем тогда вы меня с собой взяли? – растерялся Хью.

– Раз уж по дороге к Пределу надо принести жертву, я решил, что хоть для чего-то ты пригодишься.

– Джоанна, скажите ему, – пролепетал Хью.

Та пожала плечами:

– Прости, малыш. Ты забавный котеночек, но котят на свете много, а Предел один. Освальд, не тяни. Я ушла бы и одна, но не могу переместиться на ту сторону – моя сила в этом лесу бесполезна.

Вот тут Хью наконец-то начал брыкаться, и Генри воспользовался заминкой.

– Подожди минуту, – сказал он Освальду, не давая ему сделать ни шагу. – Есть другой способ. Говоришь, Пес не пропустит, если не выполнить условие?

И Генри развернулся к Белому Псу, который с интересом наблюдал за разговором. Его огромная тень накрывала всю поляну, и он мог бы просто раздавить любого лапой, но стоял смирно. Он вовсе не казался злобным, и у Генри сжалось сердце при мысли о том, чтобы убить его, но он заставил себя вспомнить, что он охотник, а это – зверь, и лучше уж пусть погибнет не человек, а животное. И он сдернул правую перчатку, чувствуя, что дар горит внутри во всю силу, ровно, как пламя в очаге.

Генри был уверен, что придется драться, как с лютой тварью в пещере, но Пес спокойно ждал и только голову набок склонил, когда Генри вытянул руку и, заставляя себя не смотреть ему в глаза, прикоснулся к лапе. Точнее, прикоснулся бы, если бы лапа была из плоти и крови.

Рука прошла насквозь, словно Пес был соткан из воздуха. Додумать эту мысль до конца Генри не успел, потому что Пес зарычал, пригнул голову к земле и резким движением ударил Генри носом. Удар был такой силы, что тот отлетел шага на три и растянулся на земле, убедившись, что бестелесность не мешает Псу крепко бить. Лежа на земле, Генри увидел, что, пока он беседовал с Освальдом, Джетт попытался решить проблему по-другому и обойти Пса по дуге, тихо хромая вдоль края поляны. Кажется, мысли о матери придавали ему и мужества, и скорости: он прошел уже полпути, но Пес тоже это заметил. Быстро получив мощный удар носом, Джетт тоже растянулся на земле, зажмурившись и держась за колено.

– Условие не выполнено, – сообщил Пес, не шевеля мордой, и облизнул свой белоснежный бок.

– Что и требовалось доказать, – спокойно сказал Освальд.

Хью отчаянно пытался вырваться и что-то голосил, но Освальд удерживал его без всяких усилий: похоже, сила мышц у Хью была не больше, чем сила духа. Освальд уже успел дотащить его до ямы, один пинок – и бедный болван полетел бы вниз, но Генри уже вскочил, натянул перчатку и толкнул взмокшего, белого как мел Хью назад.

– Должен быть другой способ. Меч у тебя на поясе может убить кого угодно, верно? Попробуй убить Пса, – упрямо сказал Генри, и на этом терпение у Освальда закончилось.

Он выдернул из ножен меч и приставил острие к горлу Генри.

– «Один не пройдет» – что тебе неясно? Пес не пропустит нас дальше, если мы не принесем жертву. Волшебные испытания нельзя обмануть, их можно только выполнить.

– Слушай, собачка, – дрожащим голосом проговорил Джетт, по-прежнему лежа на земле. – Может, лучше в загадки сыграем? Чудовища в сказках обожают загадки!

Пес задумчиво облизнулся и улегся около ямы, наблюдая за Генри и Освальдом. Кажется, предложение Джетта его не заинтересовало.

– Думаешь, я не знаю, зачем ты пришел на самом деле? – тихо спросил Освальд, сильнее прижимая лезвие к коже Генри. – Ты теперь помнишь, кто ты такой, и, конечно, ненавидишь меня за то, что я сделал. В любой истории наступает момент, когда герой наконец решается убить злодея, вот и у нас он наступил, верно?

– Нет, – сказал Генри, стараясь поменьше шевелить губами: при каждом движении горла острие чувствовалось сильнее. – Я пошел сюда, чтобы ты никого не угробил по дороге. Сколько людей пришло с тобой, столько и уйдет назад. Хоть за этим я могу проследить.

Глаза Освальда сузились, и Генри наконец понял, что изменилось в его взгляде с тех пор, как они расстались в пещере чудовища. Он больше не смотрел на Генри так, будто любит его и считает, что они заодно несмотря ни на что. Сейчас он смотрел на него как на врага.

– Если придется сбросить в яму тебя, не сомневайся, я это сделаю, – сказал Освальд. – Но в последний раз предлагаю сделать проще и быстрее: избавиться от Хью. С чего тебе защищать этого слизняка?

– У него есть брат, и он ждет его дома, – отрывисто проговорил Генри. – Сван сказал, что братья всегда возвращаются. Я не хочу, чтобы он ждал зря.

– Больной вопрос, да? – еле слышно пробормотал Освальд, и Генри накрыло приступом чистого, яркого гнева.

– Может, нам сбросить не Хью, а тебя? Вот уж кого никто не ждет, – вырвалось у него, и Освальд сжал губы в тонкую бесцветную линию.

– Хочешь по-плохому? – без выражения спросил он и резко отвел меч назад.

Генри успел дернуться в сторону за секунду до удара. Они были совсем близко от ямы, он слышал, как в ее глубине воет ветер, и постарался не думать, как долго будет лететь, если упадет. Хью, к сожалению, отползти подальше не догадался: так и сидел на земле в двух шагах от них, обхватив руками колени, отнимая у Генри бесценное пространство для маневра. Помимо него, мешали еще и раскиданные повсюду черепа, которые то и дело попадались под ноги. Освальд обращался с мечом так, будто тот ничего не весил, и по его молниеносным, четким движениям Генри понял, что Освальд не пугает, он действительно решил больше с ним не церемониться и убьет, если не будет другого способа пройти дальше. Генри уходил от ударов, отклонялся, перекатывался, но с каждой секундой огонь внутри разгорался сильнее, как всегда бывало от драки, еще немного – и желание снять перчатки станет нестерпимым. Отец теснил его прямо к яме, Пес наблюдал за ними, положив голову на лапы, и помощи ждать было неоткуда.

Уклоняясь от меча, Генри все-таки споткнулся о череп, и от удара о землю все мышцы обдало жаром.

«Давай, ну давай же, – азартно шепнул огонь ему на ухо. – Ты разве не видишь, что любви в нем больше нет? Он не твой отец, он настоящий злодей, он заслужил это. Убей».

Генри мотнул головой, но голос не исчез, левая рука тянулась к правой перчатке, и Генри вцепился в землю. Нужно решиться. Просто взять и решиться. Освальд занес меч, осталась всего секунда, чтобы выбрать, что лучше: убить или быть убитым, и Генри показалось, будто эта секунда растянулась до бесконечности, потому что не было на свете решения сложнее, чем это.

А потом до него дошло, что секунда растянулась не поэтому, а потому, что Освальд куда-то исчез. Меч глухо ударился о землю, воздух звенел от пронзительного крика, и Генри поднялся на ноги. От облегчения его так колотило, что он не сразу понял расклад сил.

Освальда не было видно, потому что он упал в яму, у края которой стоял. А упасть туда помог ему Хью, который, очевидно, воспользовался тем, что Освальд заносил меч двумя руками, и ударил его в незащищенный живот. Падая, Освальд успел ухватиться за край ямы, а теперь Хью яростно бил ногой по его пальцам и исступленно кричал:

– Сдохни, тварь, сдохни, сдохни!

На лице Хью была такая дикая, бешеная злоба, и руку Освальда он топтал с такой силой, что сомневаться не приходилось: еще несколько ударов – и Освальд полетит вниз. Возможно, падение в эту яму убило бы и бессмертного, но Генри не стал проверять. Он отшвырнул Хью в сторону, чтобы не мешал, и протянул Освальду руку. Тот цеплялся за рыхлую землю из последних сил – кажется, Хью успел переломать ему пальцы.

– Хватайся, – выдавил Генри, изо всех пытаясь не слушать протесты огня. – Давай быстрее.

Освальд злобно посмотрел на него слезящимися от боли глазами. Руку он не взял и попытался подтянуться сам, но только замычал и уткнулся лицом в край ямы. Генри схватил его за оба локтя и вытащил наверх. Освальд повалился на землю, и Генри упал рядом.

– Я не хочу тебя убивать, – трясущимся от усталости голосом сказал он. – И умирать не хочу. Повторяю еще раз: мы найдем другой способ пройти.

Освальд посмотрел на него так, будто Генри прорычал это на медвежьем языке. Пальцы у него торчали под такими причудливыми углами, что Генри понял: сила Хью, доведенного до отчаяния, раз в пять превышает его силу в обычном состоянии.

Какое-то время они молча лежали рядом. Неподалеку кашлял Хью – его Генри тоже приложил со всей силой отчаяния. А потом Генри кое-что заметил: Белый Пес на них больше не смотрел. Он наблюдал за Эдвардом, который бродил по краю поляны и занимался чем-то странным: разглядывал черепа.

Генри хотел уже спросить, зачем ему это надо, когда Эдвард размахнулся и со всей силы швырнул череп на землю. Тот откатился в сторону, а Эдвард поднял его снова, подошел к каменной арке и на этот раз ударил об нее. Череп разлетелся на куски, и Эдвард, удовлетворенно кивнув, выискал среди остальных черепов тот, что был покрыт кровью, и задумчиво провел по нему языком.

– Твой драгоценный братец – чокнутый, – еле слышно проскрипел Освальд, во все глаза наблюдая за тем, как Эдвард облизывает череп. – И это чистая правда. Он действительно душевнобольной, и не говори потом, что я не предупреждал.

Генри не нашел в себе сил врезать ему за эти слова, потому что Эдвард подошел к влажно блестящей луже крови на дальнем конце поляны, запустил в нее палец и прикоснулся к нему языком.

– А вам не приходило в голову, почему тут одни черепа? Где остальные кости? – спросил Эдвард, вытирая палец об одежду.

– Кости уже истлели, умник, – бросила Джоанна, сидевшая рядом с Розой у края леса. – Эти ребята были тут много сотен лет назад, раз уж даже череп легко раскрошился!

– Тогда почему кровь еще свежая? – поинтересовался Эдвард.

На этот вопрос Джоанна ответить не смогла, и Эдвард, подняв еще один череп, бросил его Генри. Тот инстинктивно поймал, вздрогнув от отвращения.

– Тебя ничего не смущает, гений? – весело спросил Эдвард, и у Генри закралось подозрение, что Освальд насчет него не ошибался.

– Кроме того, что у меня в руках чья-то голова? – спросил Генри, кое-как заставив себя посмотреть на череп внимательнее и покачать его в руке. – Он такой легкий, потому что древний?

– Нет. Потому что фальшивый, – усмехнулся Эдвард. Впервые с тех пор, как они вышли из приемной Вегарда, его лицо не выглядело как застывшая маска. – Он из гипса, иначе я не смог бы его разбить. И кровь тоже фальшивая – просто клюквенный сок. Это все декорации.

– Декорации для чего? – медленно спросил Освальд и, поморщившись, кое-как сел.

– Для фальшивого испытания. Пока вы друг друга колотили, я все думал: если тут правда кто-то погиб, куда делись все остальные кости? И понял: тут все нарочно сделано так, чтобы навести на мысли о смерти: кровь, яма, черепа. Поэтому фраза «один не пройдет» понимается в том смысле, что кого-то надо прикончить. Но когда Джетт сказал про загадки, я подумал: что, если само это место и есть загадка? – Эдвард подошел к Белому Псу и запрокинул голову. Тот наклонился, едва не касаясь носом его лица. – Ты сказал: «Кто нарушит условие, тому путь к цели явит то, что страшнее всего на свете». И я точно знаю: страшнее всего не смерть.

– Серьезно? – фыркнул Освальд, но Генри видел, как внимательно он слушает.

– Да. Страшнее всего одиночество, – сказал Эдвард и погладил Пса по морде. Шерсть даже не примялась, будто рука касалась воздуха, но Пес довольно прикрыл глаза. – Худший кошмар – это когда ты совсем один, как этот пес, и знаешь, что никто не придет тебе помочь. «Один не пройдет» значит, что сюда нельзя приходить одному. Дальше, наверное, ждет что-то такое, с чем в одиночку не справиться. Мы можем пройти дальше все вместе?

– Конечно, – сказал Пес и лизнул его руку. – Ты понимаешь жизнь, мальчик. Условие выполнено.

– И все? – не поверил Освальд. – Надо было просто спросить?

– Да, – сказал Эдвард и отошел, на прощание потрепав склоненную морду Пса. – Чтобы получить правильный ответ, надо задать правильный вопрос. Это было испытание на ум, а не на готовность кого-нибудь убить.

И он прошел сквозь арку. За ним к арке бросился Хью, потом – Освальд, прижимая к себе покалеченные руки. Генри дождался, пока войдут Джоанна, Роза и Джетт, и повернулся к Псу.

– Спасибо, – сказал Генри. – Ты что, и правда ждешь тут один с начала времен?

– Да, – сказал Пес, не открывая рта. – Но не переживай. Большую часть времени я сплю.

И, словно в подтверждение своих слов, он зевнул, распахнув гигантскую розовую пасть, свернулся в клубок и закрыл глаза. Генри немного постоял, глядя, как поднимается и опадает его белый бок, а потом прошел через арку и догнал остальных.

* * *

Генри был уверен, что Освальд попытается свернуть Хью шею, да и Хью, кажется, этого ждал – боевой задор он уже растерял и теперь посматривал на Освальда с угрюмым, безнадежным ужасом. Но тот на своего непутевого помощника даже не взглянул и молча шел впереди, с трудом отодвигая с дороги ветки. Он пытался делать это плечами, раз уж руки не работали, и в результате шел так шумно и медленно, что в конце концов Генри обогнал его.

– Я не разрешал тебе идти первым, – резко сказал отец.

– А я тебя не спрашивал, – огрызнулся Генри, придерживая перед ним ветку. – Куда бы мы ни шли, надо добраться туда быстрее, а ты тащишься как улитка. Что там у тебя написано, сегодня успеем дойти?

– Прости, Перси не указал расстояние в часах и километрах, – ядовито ответил Освальд. – Но рискну предположить, что Предел не так уж близко, а то кто-нибудь уже давно бы его нашел.

– Я тоже рискну кое-что предположить. Ты так рвался к цели, что и не подумал переждать в деревне до утра или взять факелы.

Освальд бросил на него раздраженный взгляд, но возразить было нечего. Солнечный свет уже почти иссяк, еще час и стемнеет окончательно. Лес здесь был еще гуще – дикие, древние заросли, Генри никогда еще не видел таких старых деревьев. Он шагал первым, придерживая за собой ветки, и отчаянно вглядывался вперед, но вокруг на много километров не было ничего, кроме чащи.

После пережитого страха скорость передвижения у всех упала почти до нуля. Самым громким членом группы оказалась, как ни странно, Джоанна. Она шипела, когда ветки цеплялись за платье, и сыпала замысловатыми проклятиями, спотыкаясь о древесные корни. Шума от нее было столько, что Генри понял: волшебники привыкли перемещаться с места на место без всяких усилий, и пешие походы для них – худшее наказание. Остальные ни на что не жаловались, молча брели вперед, и прошел еще почти час, прежде чем Генри понял: сегодня никуда не дойти, придется ночевать.

К тому моменту, как Генри присмотрел для ночлега удобный сухой овраг, лес уже проглотили сумерки. Поднялся по-осеннему холодный ветер – устойчивый и сильный, он шевелил тяжелые верхушки деревьев, забирался под одежду, продувая до костей. Птиц и животных больше не было слышно – тишину нарушал только скрип древесных стволов да тревожный шум листьев.

– Не подумай, что я трус, – сказал Джетт, когда Генри начал спускаться в овраг, громко топая, чтобы распугать возможных змей, – но ты уверен, что ночью нас тут не прикончат опасные звери, чудовища, злые духи, волшебные псы или что-нибудь вроде того?

– Разведем костер и будем по очереди сторожить, – ответил Генри. – Увидишь чудовище – кинь в него камнем.

Джетт сощурился, пытаясь в полутьме разглядеть выражение его лица, и с облегчением рассмеялся.

– Надо же, кто-то шутить научился. – Он упал на гору слежавшихся скользких листьев. – Нет уж, вижу чудовище – бужу тебя, ты с ним быстро разделаешься.

– Никакого костра, – отрезал Освальд. – Мы не знаем, кого может привлечь огонь.

– Я не спрашивал разрешения, – без выражения ответил Генри, глядя, как все испуганно сгрудились на дне оврага. – Отсюда костер будет не слишком заметен. Попробуешь меня остановить – пожалеешь. Я иду за хворостом. Всем ждать.

– Ну тогда я тоже пособираю, – сказал Освальд.

– Зубами? – холодно спросил Генри.

Но Освальд уже вылез вслед за ним из оврага – кажется, просто назло – и кое-как начал подбирать хворост. Он морщился, прижимая собранные ветки сгибом локтя, но даже с переломанными пальцами самолюбие мешало ему показывать боль или усталость.

Они молча бродили в темноте, выискивая сухие ветки. Генри спиной к отцу не поворачивался – он слишком хорошо помнил, как тот пытался снести ему голову. Освальд, кажется, тоже это помнил, потому что вдруг заговорил:

– Да, я бы это сделал. Будешь стоять у меня на пути – не жди, что я остановлюсь.

– Я догадался, – сказал Генри, отдирая от поваленного дерева куски мха.

Освальд несколько раз взглянул на него, будто ждал, что Генри скажет: «Я тоже убью тебя, если понадобится», но тот молча рассовывал мох по карманам, и Освальд продолжил:

– Знаешь, после смерти Сиварда я изучил о разрушителях все, что мог. Во дворец мне ходу не было – огненные твари не пускали, – но Джоанна помогала мне таскать книги из королевской библиотеки. Таких, как ты, всегда держали взаперти, всегда заставляли подавлять дар. И все вы плохо кончили. – В темноте отец выглядел как черная фигура без лица, и Генри старался на него не смотреть. – И я подумал: что, если вырастить ребенка с даром огня, не запрещая им пользоваться? Например, чтобы убивать животных или уничтожать предметы. Я ради этого даже искусство охоты освоил – жизнь охотника больше всего подходила к моему плану. Знаешь, я очень давно все спланировал.

Он сказал это с такой неуместной гордостью, что Генри до хруста сжал охапку дров.

– Я что, благодарить тебя должен? – спросил он, с трудом подавив желание бросить дрова и врезать Освальду по лицу.

– Возможно, – пожал плечами Освальд и тут же поморщился от боли в руках. – Некоторые разрушители сбегали из-под замка, и, поверь, не было ни одного, который на свободе продержался бы дольше недели, не начав убивать. Думаешь, если б я тебя не украл, у тебя была бы веселая жизнь? Видел бы ты себя в шесть лет: слюнявый плакса, сын жалкого слабака и самовлюбленной красотки. Они посадили бы тебя под замок, узнав, что их розовощекий малыш убивает прикосновением, и там ты сошел бы с ума. Конец истории.

– Ах ты тварь, – выдавил Генри и с размаху бросил дрова на землю. Если Освальд пытался его разозлить, ему это удалось. – Моя семья любила меня. Это из-за тебя король чуть не сошел с ума, из-за тебя сбежала моя мать, ты во всем виноват, ты еще триста лет назад должен был сдохнуть, ты… – Генри ткнул пальцем в его сторону, но так и не смог подобрать слов. – Ты… Ты…

– Интересно то, что ты назвал его «король», а не «отец», – невозмутимо перебил Освальд. – Знаешь почему? Потому что твой отец все еще я. Я вырастил тебя таким, какой ты есть, и это, уж извини, навсегда.

Генри показалось, что в голове у него что-то вспыхнуло и перестало работать, а когда заработало снова, он уже прижимал Освальда к земле и заносил кулак. А Освальд даже не пытался сбросить его с себя – он смеялся, и это была самая странная реакция на угрозу, какую Генри мог представить. Кулак Генри с силой врезался ему в челюсть, но Освальд засмеялся только сильнее.

– Подумать только, – выдохнул он, блестя зубами в темноте. – Даже сейчас перчатки не снимаешь. Все разрушители в истории завидуют тебе с того света, Генри. И кто же научил тебя так прекрасно владеть собой?

Генри ударил его еще раз с такой силой, что, кажется, сломал зуб, но никакого удовлетворения не почувствовал и откатился в сторону. Огонь подбивал его ударить снова, но как-то вполсилы – кажется, опасался, что Освальд все же схватится за волшебный меч. Генри встал и начал подбирать рассыпанные дрова. Ему было противно от самого себя, он чувствовал себя проигравшим, хотя даже не понимал, в какую игру они играли.

Холодало с невероятной скоростью, деревья вокруг угрожающе поскрипывали и шелестели. Когда Генри вернулся в овраг и свалил на дно хворост, все посмотрели на него так, будто думали, что он пропал в лесу и не вернется. Они уже завернулись в старые одеяла, которые, видимо, достали из сумок. Эдвард протянул ему огниво, и Генри начал складывать костер дрожащими от холода руками, жалея, что пропустил тот момент, когда сельчане раздавали вещи.

Вскоре вернулся и Освальд, с кровью на лице и без дров. Кажется, против костра он больше не возражал, – когда пламя разгорелось, он подсел ближе и протянул к нему свои покореженные руки. В пещере лютой твари кости у него срослись почти сразу, но, видимо, в тот раз он истратил на восстановление слишком много сил, так что на сегодня уже не хватило.

В сумках, выданных сельчанами, оказались еще фляги с водой, сухари и сушеные фрукты, которые Джетт назвал абрикосами, – и еда, кажется, хоть немного отвлекла всех от мыслей о том, что они собираются провести ночь в лесу, куда людям было запрещено ходить от начала времен.

Роза сразу же протянула Генри половину своей порции. Генри мог бы попросить еду у Джетта или Эдварда, но взял, потому что видел: Розу обидит отказ. Ему хотелось подышать на ее синие от холода пальцы или прижать их к своему боку – кожа у него наверняка горячая даже сквозь рубашку, – но он только кивнул и сказал:

– Спасибо. А то ты так потолстеешь, что между деревьями не будешь пролезать.

Она вскинула на него недоверчивые, запавшие от усталости глаза, и они раскрылись сильнее, когда она поняла, что Генри шутит.

– Прости меня, – еле слышно сказала она. – Я была не права.

Генри покачал головой. Сейчас, глядя на ее испуганное, болезненно худое лицо, он понял, что и так не злился на нее по-настоящему.

Таинственные абрикосы оказались вполне вкусными, сухари тоже, но Роза, кажется, не могла заставить себя съесть даже свою часть. Это было странно после двух дней впроголодь, но потом Генри сообразил: веер. Роза не привыкла есть на людях, не закрывая лицо веером.

– Ешь, – тихо проговорил он. – Никто не смотрит.

Но наперекор своим словам он, не отрываясь, смотрел, как она нерешительно начала жевать, и думал: вот бы увидеть, как она ест по-настоящему. С аппетитом, как голодная, а не так, словно жует кусок коры. Они не отводили друг от друга глаз, пока ели, а потом Роза прошептала:

– Если с нами что-то случится, я просто хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. – Она затравленно посмотрела наверх, туда, где гнулись под ветром древние деревья. – Когда ты сбежал, я все равно пошла сюда, потому что хотела загадать, чтобы ты избавился от дара. Я на все готова для тебя. И если я погибну в этом ужасном месте, это ради любви. Может, это и к лучшему. Освальд был прав: я не смогу вернуться во дворец после того, как сбежала.

– Никто не погибнет, – покачал головой Генри, решив не упоминать о том, что, если его план сработает, Освальд не сможет открыть Предел, а значит, избавления от дара не будет. – Не бойся, ладно? Когда мы отсюда выберемся, никто тебя не обидит. Я о тебе позабочусь.

– Ты меня любишь? – выдохнула она, и Генри кивнул.

Он не был уверен, что люди понимают под этим словом, когда речь идет не о родичах, и скорее чувствовал какую-то ноющую, бесконечную жалость, но, увидев, как осветилось ее лицо, понял, что ответил правильно. Ему хотелось, чтобы Роза перестала трястись, хотелось обнять ее, но вокруг было слишком много народу, так что он просто соорудил на лице что-то, как он надеялся, похожее на ободряющую улыбку, и Роза несмело улыбнулась в ответ. У нее было лицо человека, оглушенного счастьем, и Генри успокоился. Главное – дожить до конца этого безумного похода, а дальше разберутся.

Поскольку у Освальда были сломаны и пальцы, и зуб, он только мрачно пил воду и, когда все закончили есть, приказал:

– Всем спать. Я посторожу.

– Давайте лучше я, – покачал головой Джетт. – Вы уж извините, но чтобы спать под вашим присмотром, надо быть либо идиотом, либо бессмертным.

Последнее относилось к Джоанне, которая уже легла на лучшее место около костра и, кажется, уснула в ту же секунду. Вспомнив Тиса, Генри подумал о том, что, несмотря на вечную жизнь, все волшебники любят поспать.

– Руки у меня заживут только к утру, а число тех, кто предпочел бы видеть меня скорее мертвым, чем живым, превышает здесь все допустимые пределы, – фыркнул Освальд, обводя насмешливым взглядом Хью, Генри, Эдварда и самого Джетта. – А если учесть, что все вы, дети мои, знаете, какой именно меч у меня на поясе, то спать мне вредно для здоровья.

Хью все-таки улегся, завернувшись в одеяло так, что напоминал гусеницу, – если, конечно, бывают гусеницы с полным смертельной ненависти взглядом.

– Ой, да хватит так на меня смотреть, Хьюго, – усмехнулся Освальд. – Если ты считал меня своим другом, ты еще глупее, чем я думал. И кстати, о глупости; я не слышал, чтобы ты сказал Генри спасибо. Без него ты бы тут не сидел.

– Подавись, – сказал Хью, переводя ненавидящий взгляд на Генри. – Я бы и сам справился, но тебе во все надо лезть, да? Наш великий герой всех спасает направо и налево! Признайся, тебе просто нравится, чтобы вокруг тебя на коленях ползали.

Генри прислонился спиной к земляному склону, жалея, что у него нет одеяла, чтобы накрыться им с головой и не видеть ни Хью, ни Освальда. К счастью, все так устали, что скоро заснули как убитые, несмотря на холод и пронизывающий ветер. Генри надеялся, что ему удастся привести свой план в исполнение, когда заснет и отец, но тот, кажется, действительно не собирался спать. Генри подкладывал в огонь прутья и, чтобы не уснуть, думал о Сиварде. Тот написал: «У ключа от всех дверей есть своя воля. Когда я взял его, он едва не заставил меня сделать кое-что ужасное», и теперь Генри вдруг понял: наверняка Сиварда тянуло именно сюда, он хотел открыть ту же дверь, которая сейчас влечет Освальда. Но откуда Сивард знал про нее? Все эти записки из прошлого, от Сиварда, от Перси, – как жаль, что оба мертвы и с ними никогда уже не поговорить. А потом в голову ему пришел еще один вопрос.

– Записи, которые ты нашел в пещере, наверняка не заканчиваются на испытании с ямой и Псом, – еле слышно начал Генри. – Как Перси Отступник его прошел? И если прошел, почему не написал, как это сделать? А если нет, откуда знает, что будет дальше?

Освальд несколько раз кивнул, показывая, что доволен его сообразительностью.

– Я тоже об этом думал: он описывает условия трех испытаний такими иносказаниями, как будто нарочно хочет запутать дело, и не пишет, как их пройти. Думаю, что объяснение этому – проще некуда. Он родом из уже знакомой нам чудесной деревни, иначе откуда ему вообще знать о Пределе? А раз так, он был таким же хитрецом, как и все ее жители. Так и вижу, как он потирает руки, представляя беднягу, который будет ломать голову над его указаниями.

– Значит, осталось всего одно испытание, – пробормотал Генри. – Хоть одна хорошая новость.

Он вздрогнул, когда руки коснулось что-то холодное, но это был просто жухлый лист, который очередной порыв ледяного ветра сорвал с дерева. Генри поежился, и Освальд коротким движением швырнул ему свое одеяло.

– Спи, Генри. Думаешь, я не вижу, что ты задумал? Хочешь во сне зарубить меня волшебным мечом, а для этого тебе надо, чтобы я перестал его сторожить. Не надейся: с тех пор как я стал бессмертным, со сном у меня так себе. Лучше отдохни, вдруг завтра тебе больше повезет?

Генри хмуро завернулся в одеяло. Того, о чем говорил Освальд, у него и в мыслях не было, но кое в чем отец был прав: когда они вместе ходили на ночную охоту, не было ни одного случая, чтобы не вовремя заснул он, а не Генри. И как только Генри закрыл глаза, мысли о том, что нельзя засыпать в присутствии тех, кто пытался тебя убить, сразу растворились, и он провалился в сон.

Глава 9

Короли древности

Генри проснулся оттого, что по лицу били холодные капли. Он резко сел, озираясь. Утро выдалось дождливое, серое, но, кажется, вполне мирное. Несмотря на ночь под присмотром Освальда, все были живы, здоровы и на месте, вот только что-то вокруг сильно изменилось со вчерашнего дня.

– Деревья, – пробормотал Джетт, и до Генри наконец дошло.

Вечером здесь было хоть и промозглое, но лето, а сейчас листья на деревьях стали желтыми и рыжими, а не зелеными, как накануне. Осень наступила за одну ночь.

– Отвечу на вопрос до того, как его задали: нет, у Перси про сошедшие с ума времена года ничего не сказано, – сообщил Освальд. – Ну все, хватит пялиться на деревья, выдвигаемся: нас ждут великие дела.

Генри понятия не имел, каким Освальд воображал свой поход к источнику бесконечной силы, но реальность оказалась мокрой, холодной и скучной. Они пожевали сухарей и, завернувшись в одеяла, потащились вперед – более точного направления Перси, увы, не обозначил. Роза была по-прежнему в соломенных тапочках из Самайи, которые тут же размокли под дождем, и Генри сделал для нее единственное, что мог: взял узел с вещами, который вчера от обиды позволил Розе нести самой.

– Помнишь, как ты вырастила для себя дорогу из травы? – тихо спросил он, вытаскивая из узла ее куцую меховую безрукавку. – Можешь сделать так снова?

– Не получается. – Роза с несчастным видом покачала головой, натягивая безрукавку прямо поверх одеяла. – Сил нет.

Генри старался не думать о том, почему осень наступила с такой скоростью, но скоро произошло то, чего он и боялся: листья начали падать все чаще и чаще, толстым ковром оседая на земле, пока ветки не опустели. Деревья теперь подпирали небо, как исполинские голые кости, а потом дождь превратился в мелкие снежные крупинки.

– Никогда еще слова «зима в этом году ранняя» не были так уместны, – пробормотал Джетт, и Генри не мог с ним не согласиться.

Скоро поднялась настоящая метель, но только Генри успел подумать о том, чтобы понести Розу, пока она не отморозила ноги, как снегопад прекратился. Выглянуло солнце, ветки влажно заблестели, и Генри даже не удивили набухающие на них почки. Отовсюду снова послышались птичьи голоса, из земли с бешеной скоростью лезла трава.

Весна была в самом разгаре, когда лес сначала поредел, а затем и вовсе закончился. Они вышли на луг с сочной травой, среди которой проглядывали цветы всех оттенков красного – от бледно-розовых маргариток до пунцовых маков. Несколько минут Генри был так увлечен всей этой красотой, медовым запахом и тем, как приятно солнце просушивает одежду, что не сразу заметил: Освальд сбросил сумку на траву и стоит, вертя головой во все стороны.

– «Солнечным днем ты выйдешь на дивное плоское место и узришь тех, кто нес королевство на своих плечах», – пробормотал он. – Откуда Перси вообще мог знать, какая будет погода? Ладно, неважно. Где они?

Остальные сумки тут же посыпались на траву – все были так рады передышке, что на вопрос Освальда отвечать не торопились. Эдвард и Генри были единственными, кто не растянулся на теплой земле, а послушно начали оглядывать поле.

– «Те, кто нес королевство», – пробормотал Эдвард. Почуяв загадку, он взбодрился, как усталая лиса при виде добычи. – Короли? Но они ведь давно умерли, откуда им тут взяться?

– Возможно, вы не заметили, ваше высочество, – протянул Освальд, – но это место до краев набито странностями. Эй, короли древности! Покажитесь нам!

Ничего не произошло. Освальд позвал громче – тот же результат.

– М-да, – уронил Освальд. – Ладно, переходим к варианту номер два. В записях сказано: «Призвать их может тот, кто вправе». Ваше высочество, попробуйте вы: ради этого я вас сюда из дворца и тащил.

Эдвард бросил на него взгляд, который ясно говорил, что благодаря совместному походу он вовсе не стал любить Освальда больше и ничего ему не простил, но послушно крикнул:

– Господа короли древности, я ваш потомок, покажитесь мне!

На этот раз отсутствие ответа удивило Освальда куда больше – он помрачнел и, упрямо выпятив челюсть, начал бродить по лугу, разглядывая землю под ногами. А вот Генри на поисках сосредоточиться не мог, его беспокоила совсем другая мысль.

– Так вот для чего тебе нужно было прикидываться мной, – пробормотал он. – Ты знал, что третье испытание – призвать королей древности, и боялся, что на твой зов они не явятся, потому что ты предатель, который едва не уничтожил Сердце и дары. Тебе нужен был способ заставить наследника трона притащиться на другой конец королевства.

– Конечно, – рассеянно кивнул Освальд, наматывая круги по лугу. – Я мог бы его похитить и привести с мешком на голове, но это слишком хлопотно. К тому же я глубоко убежден, что добиться своего легче пряником, чем кнутом. Его высочество так рвался в поход, что я едва за ним поспевал, когда мы скакали на юг под звездной рекой.

Тут Генри убедился, что непонятное, словно замороженное состояние, в котором Эдвард пребывал уже сутки, не лишило его способности мгновенно краснеть до цвета лугового мака.

– Если бы я знал, с кем отправился в путь, вы бы сюда не доехали, – выпалил он.

– Да-да, – сказал Освальд голосом, который ясно давал понять, что он в этом очень сомневается. – Поэтому я и выбрал облик человека, с которым вы поехали бы куда угодно. Совместная победа над лютой тварью так сближает. Хьюго, запомни на случай, если когда-нибудь решишь завести друзей.

Глядя на лица Хью и Эдварда, Генри вздохнул. Способность отца говорить людям то, что доведет их до белого каления за пару секунд, действительно впечатляла.

Они бродили по лугу, пока не началось лето. Ярко-синее небо сияло, одежда просохла, и ясно было, что осень не заставит себя долго ждать, но никто не нашел подсказки, где искать королей. Они обшарили каждый метр, перевернули каждый камень и в конце концов без сил расселись на земле. Генри сцепил руки на затылке. «Призвать их может тот, кто вправе». Но как это сделать? Они ведь мертвые. Люди закапывают мертвых в землю, и вряд ли короли похоронены именно здесь, так как же…

Генри вскочил.

– Я знаю, – выдохнул он. – Худое Пальтишко сказал мне. Кровь! Кровь поможет найти родича. Что, если с мертвыми предками это тоже сработает?

Освальд несколько секунд без выражения смотрел на Генри, а потом медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, встал и потрепал его по плечам.

– Молодец, сынок, – сказал он.

И пальцы, и зубы у него были в полном порядке, и Генри так на это отвлекся, что даже не отпрянул. А потом обернулся – и увидел, с каким видом смотрят на него Хью и Джетт.

– Сынок? – слабым голосом переспросил Хью. – Какой сынок? Его папаша – охотник, дикий такой, мрачный мужик, живет у нас в лесу под Хейверхиллом.

– А ты его когда-нибудь видел, Хьюго? – весело спросил Освальд, вытаскивая из-за пояса нож.

– Не, с ним дела мой папаша вел, нам со Сваном он не разрешал ходить. Говорил, у этого охотника вид такой, будто сглазить может в два счета.

– Ну вот это уже явное преувеличение, – фыркнул Освальд и разрезал себе ладонь.

Капли крови упали на землю, но Хью на них не смотрел. На его лице медленно проступало такое глубокое потрясение, что Генри едва не рассмеялся.

– Разрази меня гром, – выдавил Хью, затравленно переводя взгляд с Генри на Освальда. – Вы даже похожи.

– Одно лицо, – пробормотал Освальд, кажется, просто чтобы позлить Генри.

Но тот не разозлился – он был слишком обеспокоен выражением лица Джетта.

– Прости, что не рассказал. – Генри решил не вдаваться в подробности насчет того, что Освальд ему не родной отец. – Я не знал, что человек в доспехах – это он. Все сложно.

– Ты его сын, – выдохнул Джетт. – Это многое объясняет. Знаешь, если бы кто-то решил провести соревнование на самую безумную семейку в королевстве, вы бы, ребята, без награды не ушли.

– Это он всех в Хейверхилле заставил раз в год за тобой по лесу гоняться, – злорадно сообщил Хью. – Ты в курсе?

Генри кивнул, к явному сожалению Хью, и перевел взгляд на Освальда. Тот уронил на землю уже капель десять крови, но ничего не произошло, и Освальд, даже не потрудившись зажать чем-нибудь порез, поманил к себе Эдварда.

– Видимо, все-таки законным наследником трона считаетесь вы, – нехотя пояснил Освальд, вытирая нож об одежду.

Эдвард спокойно протянул ему руку, но Генри видел, как подрагивают его пальцы. Он боялся, что Освальд не ограничится несколькими каплями и перережет ему вены, но тот распорол кожу на запястье аккуратно, явно стараясь не причинять лишнего вреда.

На этот раз хватило одной капли – она ярко блеснула на солнце, ударилась о траву, и во все стороны от этого места по земле прокатилась волна золотистого сияния. Оно погасло, докатившись до краев луга, – и в ту же секунду Роза вскрикнула, а остальные, кажется, едва сдержались, чтобы не последовать ее примеру, потому что на лугу стало человек на тридцать больше.

Все новоприбывшие были в роскошной разноцветной одежде и с одинаковыми коронами на голове, как две капли похожими на ту, которую Генри нашел во дворце. Это были те короли, чьи покореженные временем статуи он видел в Саду камней. Генри узнал и долговязого Алдара, и толстого Бартоло, и того единственного, у кого была борода. Короли выглядели как живые, но были, несомненно, мертвы – сквозь них просвечивал луг и дальний лес, и Генри помнил из какой-то слышанной в детстве сказки, что именно так выглядят духи ушедших, когда являются потомкам.

Эдвард опустился на одно колено, как делал в присутствии своего отца, и все последовали его примеру, даже Освальд, даже Джоанна.

– Приветствую вас, – сдавленно произнес Эдвард, и тот король, что стоял ближе всех, ласково приподнял ему голову.

Очевидно, его рука, как и лапа Белого Пса, при всей своей бестелесности действовала исправно, потому что Эдвард послушно запрокинул голову и посмотрел в глаза короля.

– Матеуш Даритель, – с каким-то детским восторгом прошептал Эдвард, и король улыбнулся.

И у него, и у остальных вид был дружелюбный, почти веселый, но немного отсутствующий, как у людей, которых оторвали от важных и приятных дел, к которым им не терпится вернуться.

– Здравствуй, – сказал Матеуш и повернулся к остальным королям: – А вы беспокоились, что после потери короны наша династия измельчает. Смотрите, какие у нас красивые потомки.

Он перевел взгляд на Генри, и тот с каким-то невероятным, покалывающим счастьем понял: Матеуш знает, кто он такой. Генри захотелось подползти к этому сияющему полупрозрачному человеку, уткнуться в его ноги и просто купаться в ощущении, что у него есть семья, что прошлое не исчезает навсегда, что он связан с чем-то важным, – но он не сдвинулся с места. А Матеуш тем временем подошел к Освальду, и Генри ожидал увидеть на его лице злость на непутевого потомка, но король только покачал головой, будто чему-то удивлялся.

– Ну надо же, у него и правда черные волосы. Весь в мать, – сказал Матеуш и с улыбкой повернулся к членам своего рода, будто призывал их удивиться вместе с ним.

Те закивали. У большинства из них волосы были русые, как у Генри, у нескольких человек – соломенно-золотые, как у Эдварда.

– Откуда вы знаете, какого цвета волосы у моей матери? – проговорил Освальд таким неестественным, ломким голосом, какого Генри от него ни разу не слышал. – Тут, насколько я вижу, только короли, которые умерли до потери короны, а потеряли ее за двести лет до моего рождения.

– Твоя мать была королевой, она часть нашей семьи. Конечно, мы ее знаем, – мягко ответил Матеуш. – Ты тоже встретишь ее в свой час, хотя, как я понял, ты сделал все, чтобы этот час настал как можно позже.

Генри ждал, что уж за бессмертие в обмен на силу Сердца волшебства Матеуш сейчас начнет осыпать Освальда проклятиями, но тот смотрел на него так, будто это невинная шалость, и Освальд так растерялся, что, кажется, потерял дар речи. Но зато рот открыла Джоанна.

– Ты видел его? – требовательно спросила она, в упор глядя на Матеуша. – Видел Барса в истинном обличье или легенды – вранье? С какой стати он показался тебе, человеку, когда даже мы, великие волшебники, созданные им, никогда не видели его лица?

Матеуш подошел к ней и погладил ее распущенные волосы.

– Конечно, я его видел, и далеко не один раз, – сказал он. – Смотри-ка, я умер почти полторы тысячи лет назад, а ты до сих пор завидуешь. Сколько усилий, чтобы разозлить Барса и заставить его тебе показаться! Даже с Освальдом ты когда-то связалась только ради этого, верно? Потом все изменилось, но тебе все равно было мало. И вот наконец ты у цели. – Матеуш покачал головой. Джоанна слушала с таким видом, словно ей в горло пытались затолкать живую лягушку. – Боюсь, его истинный облик тебя неприятно поразит.

– Барс сказал мне то же самое, – выдавил Освальд. – Он чудовище, верно? Ужасный, отвратительный монстр?

Матеуш не ответил, только засмеялся. Он выглядел таким обычным – человек лет сорока с бесцветными волосами и глубокой морщиной между бровей. Борода у него была вовсе не такая буйная, как у его изображения из камней и мха, – так, двухнедельная щетина. Он вовсе не казался красивым, но глаза у него были печальные и веселые одновременно, как будто он принимает жизнь такой, какая есть, и любит ее, как бы это ни было странно для мертвого, и Генри мучительно хотелось, чтобы король посмотрел на него снова.

– Все это игра, – сказал Матеуш, нагибаясь к Освальду, будто хотел, чтобы он это запомнил раз и навсегда. – Вот чему он меня научил: звериная серьезность портит любое хорошее дело. Мы – люди, мы созданы, чтобы играть. Так давай же, делай свой ход. Скажи мне, зачем ты пришел?

Матеуш отрывисто кивнул, показывая, что с беседой покончено и пора переходить к делу, и Освальд полез в сумку – так, будто только что вспомнил, зачем, собственно, пришел.

– Перси Отступник написал: чтобы продолжить путь, надо умилостивить королей древности щедрым подарком. Вот, я подготовил дары, достойные вашего величия.

Освальд вынул из сумки золотой слиток и переливчатое ожерелье из ярких камней, но Матеуш посмотрел на них без интереса. Освальд начал выкладывать из сумки и раскладывать на земле золото, сверкающие камни, украшения. Хью восхищенно застонал, глядя на сокровища так, будто в жизни не видел ничего прекраснее.

– Сколько ж вы награбили, – еле слышно проговорил Эдвард, глядя на вещи, которые наверняка когда-то хранились в королевской казне.

– Этого достаточно? – спросил Освальд, когда ценности в его сумке иссякли.

Матеуш без интереса покачал головой, и Освальд нахмурился.

– Уверен, это испытание на щедрость, так что я не скупился. Чего вам еще надо?

– Похоже, что нам нужно золото? – спросил Матеуш, разглядывая свою ладонь, сквозь которую просвечивал цветущий луг. – Мы не можем вас пропустить, условие не выполнено. А без нашего разрешения вы, уж извини, заплутаете вон в том лесу и никогда из него не выберетесь.

– Если у кого-то есть более ценные вещи, чем то, что принес я, выкладывайте, – сказал Освальд, оборачиваясь к своим спутникам.

Ответить на это было нечего, и на лугу воцарилось подавленное молчание. А потом Роза поднялась с колен и, взяв свой узел, подошла с ним к Матеушу.

– Самое ценное на свете – это любовь, верно? – сдавленно спросила она.

Матеуш улыбнулся шире, и Роза, развязав узел, начала копаться среди платьев, туфель и коробочек. Она вытащила толстую книгу без обложки – истрепанные листы бумаги, сшитые толстой белой ниткой, – и с безнадежным видом повернулась к Генри. Роза подозвала его жестом, и он, не понимая, в чем дело, подошел к ней. Роза полистала книжку и протянула ему.

– Читай вслух, – деревянным голосом сказала она.

Книга была написана таким твердым, разборчивым почерком, словно предназначалась для ребенка, который учится читать.

– «Изучив предыдущие главы, вы уже знаете, как понять его характер, мечты и стремления по мельчайшим деталям поведения, а также, как улучшить это поведение незаметными способами. А теперь вообразите образ идеальной возлюбленной для такого, как он. Если он весельчак – много смейтесь, покажите, что умеете веселиться. Если его увлекает поэзия, будьте романтичной и возвышенной. Если он хочет большую семью, говорите о своих родственниках и восхищайтесь всеми детьми, каких видите. – Следующие несколько строчек были жирно подчеркнуты. – Если же он героического типа, любит подвиги и славу, мечтает стать белым рыцарем (или является им), покажите, что готовы к приключениям и трудностям. Лучше всего отправьтесь с ним в небольшое путешествие, безопасное и не дальнее. Покажите выносливость и силу, спокойствие и готовность к трудностям и лишениям. Наберитесь терпения: когда вы поженитесь, вам больше не придется притворяться, но пока что ваша задача – быть идеальной возлюбленной и заставить его сказать заветное: „Выходи за меня“».

Генри недоуменно перевернул книжку и посмотрел на первую страницу. Книга называлась: «Как найти и завоевать спутника жизни».

– Читай дальше, – отрезала Роза и перевернула несколько страниц. – Вот здесь.

Генри уставился на текст и через силу начал зачитывать вслух длинный список:

– «А теперь несколько общих советов, которые помогут вам завоевать мужчину мечты вне зависимости от его типа:

Покажите, что готовы ради него преодолеть любые трудности: мужчинам нравятся девушки, для которых они станут центром мира.

Подстройте момент для поцелуя. Если он не понял намека, поцелуйте его сами.

Будьте дружелюбны, бодры и весело настроены, никто не любит жалобщиц. До свадьбы никогда не показывайте плохого настроения.

Если вы поссорились, скажите: „Прости меня, я была не права“, даже если это не так.

Выясните, какие девушки нравились ему в прошлом, и скорректируйте свой стиль в одежде согласно его представлениям об идеале.

Ешьте как можно меньше – так вы не только сохраните фигуру, но и будете казаться воздушным, почти бесплотным, прекрасным существом. При случае делитесь своей едой с избранником, это проявление заботы никого не оставит равнодушным.

Сочетайте милую слабость и силу характера – это сочетание вызывает у мужчины инстинкт защитника. Если мужчина показывает желание заботиться о вас, вы уже на верном пути. Продолжайте в том же духе, и скоро тот, кто вам нравится, будет у ваших ног».

Там было еще множество пунктов, рядом с некоторыми были нарисованы плюсы, но Генри не мог больше это читать. Он медленно опустил книгу.

– Что это такое? – одеревеневшими губами спросил он.

– Великое руководство по завоеванию мужчины мечты, – выдавила Роза так, будто слова ее душат. – Эту книгу все женщины дворца переписывали и передавали друг другу сотни лет, чтобы у каждой была своя. Подарок матерей дочерям. Тайные знания женщин. Моя мама, настоящая мама, подарила мне книгу в детстве – девочкам положено учиться читать по ней.

– Ты просто делала то, что тут написано, – потрясенно пробормотал Генри.

– Нет! Не совсем. Почти, но…

– На королевском завтраке я поймал тебя, когда ты падала, – перебил Генри. – Ты решила, что я тебе подхожу. Все, что было после этого, – подделка. Да я даже не знаю, какая ты на самом деле! Если бы я был тихим любителем семейных обедов, игры на скрипке и стихов, ты что, устраивала бы обеды, рассказывала о семье и восхищалась стихами и скрипкой?

– Конечно. Но что в этом плохого? Я ведь люблю тебя, а когда девушка любит, она должна…

– Это все просто трюк. – Генри затряс головой, он даже голос ее слышать не мог. – Вот кто тут мастер иллюзий, да? Я все принимал за чистую монету.

– Но я правда люблю тебя! – отчаянно крикнула Роза.

– Да откуда тебе знать, что это такое? – заорал Генри. – Ты же просто делаешь то, что написано в книжке! Ты… Ты фальшивка. Пустое место. Ты меня не знаешь. И я тебя не знаю.

– Генри…

Он оскалился.

– Не смей больше ко мне приближаться.

Он швырнул книгу на развороченный узел с вещами и отошел, чтобы не стоять рядом с Розой. Та бесшумно плакала, вытирая рукавом красное, мокрое лицо.

– Вот мой подарок, – неразборчиво выдавила она. – Он оставил здесь свою любовь ко мне. Этого достаточно?

Матеуш наклонил голову.

– Да. Любовь – это ценнейший дар, и мы его принимаем. Прощайте, вы можете идти дальше.

По тому, как дернулись вперед все на поляне, Генри понял, что не ему одному хотелось задержать Матеуша, но короли уже растворялись в воздухе, таяли, как дым. А когда они исчезли совсем, Генри понял, что наступила осень, – трава на лугу пожухла, деревья в лесу переоделись из зеленого в желтый. Потом налетел порыв холодного ветра и начал срывать листья с веток.

Они кружились по лугу, взлетали и падали на землю, Генри чувствовал их печальный, влажный запах, запах умирающего лета, и на душе у него было тяжело, как будто в грудь ему затолкали камень. Он даже не сразу заметил, что Джоанна встала и подошла к Розе.

– Надо же, а ты молодец, – пробормотала она, похлопывая Розу по щекам. – Я даже не помогала, но все-таки не зря десять лет на тебя потратила, видна моя школа. Влюбить в себя дикаря, у которого голова набита только подвигами! Ты далеко пойдешь! – Она прижала Розу к себе и неловко похлопала по спине. – Ну все, хватит реветь, мужчины не стоят слез. Вырастешь сильной женщиной и подберешь себе кого-нибудь подходящего. Только не вытирай нос о мое платье, это отвратительно.

Роза сначала попыталась ее оттолкнуть, а потом прижалась к ее груди и зарыдала сильнее. Генри отвернулся. Даже эти слезы наверняка притворство, в такие моменты, должно быть, просто положено плакать.

Все потянулись вперед, в неприветливый голый лес. Генри теперь плелся последним, – ему разом стало все равно, куда они идут и как скоро доберутся. Роза тащила свой злосчастный узел, вытирая слезы, и Генри отвел глаза, чтобы не смотреть на ее худую, сгорбленную спину. Вот теперь он злился по-настоящему.

«Давай верь после этого людям, – шепнул огонь. – Ты еще поймешь, что я был прав: лучше всего быть одному».

– Заткнись, – пробормотал Генри.

– Да я еще даже не заговорила, – сказала Джоанна, поравнявшись с ним. – Знаешь, буду откровенна: я терпеть тебя не могу и получила бы огромное наслаждение, услышав хруст твоих шейных позвонков. – Генри злобно посмотрел на нее, чтобы она отстала, но она и не подумала. – Но попробовал бы ты быть женщиной. Даже от меня остальные трое волшебников вечно ждали покорности. – Она оскалила свои белые зубы. – Мужчины, кажется, рождаются с мыслью, что женщины должны танцевать вокруг них, и то, что такими родились даже предвечные волшебники, созданные Барсом из пустоты, лишний раз это доказывает. Но вообще-то я трачу на тебя слова, только чтобы сказать, как я рада за нее. Противно было смотреть, как она за тобой таскается. Можешь не оплакивать вашу драгоценную любовь, вы друг друга и не знали. Ты запал на первое хорошенькое личико, которое увидел, про нее могу сказать то же самое. Это не имеет отношения к любви. Вообще-то это я здесь мастер иллюзий, и, знаешь, половина сказок о моих проделках были про то, что не стоит влюбляться в видимость. Очень рада, что не надо больше смотреть на ваш чудесный роман. А теперь пойду и скажу ей то же самое. Да чтоб тебя! – последнее относилось к едва заметному пню, о который она споткнулась, и Генри воспользовался тем, что она хоть на секунду замолчала, чтобы спросить о том, что не давало ему покоя.

– Матеуш сказал: «Сначала ты связалась с Освальдом из-за Барса, а потом все изменилось». Что изменилось?

Она сердито глянула на него и долго молчала, но все же ответила, тихо и резко.

– Я его полюбила, болван.

– А как понять, что такое любовь, когда речь не про семью?

Джоанна посмотрела так, будто не могла поверить, что все еще говорит с ним, а потом нехотя ответила:

– Нам весело вместе. Всегда есть о чем поговорить. Он знает меня, я знаю его. И когда мы долго не видимся, мы скучаем друг по другу и не сомневаемся, что никто на свете не понимает нас так хорошо. – Она потрясла головой и вдруг посмотрела на него в упор. – Так было, пока не появился ты, маленький слюнявый гаденыш, и знаешь, я бы тебе сердце вырвала и сожгла. Я не возражала против того, чтобы использовать сына короля, почему бы нет? Но он полюбил тебя. Вот из-за чего весь наш план пошел прахом. Его любовь принадлежала мне. Только мне. А ты ее отнял. – Она покачала головой и хотела догнать Розу, но снова замедлила шаг. – О, ну конечно, мое место заняли, пока я с тобой болтала. Эх вы, котятки в корзинке. Меня тошнит от вас всех.

Роза продолжала всхлипывать и издавать какие-то мокрые, задыхающиеся звуки. Эдвард догнал ее, взял узел и протянул ей платок.

Какое-то время Эдвард молча шел рядом с Розой, а потом вытащил что-то из внутреннего кармана куртки. Роза выдавила дрожащий смешок, и Генри сразу узнал то, что было у Эдварда в руке: два цветка из Тайной Ниши за фонтаном в Самайе, две розы – белая и бледно-желтая, совсем свежие, хотя прошло два дня с тех пор, как их сорвали.

– Они волшебные, – неловко сказал Эдвард. – Если двое влюбленных уколют себе пальцы и лепестки осыплются, значит…

– Значит, они не любят друг друга по-настоящему, – хрипло проговорила Роза и с силой потерла лицо платком. – Как в той сказке, да? А если любят, цветок умрет только вместе с их любовью. Эдвард, спасибо, это чудесный подарок, но я уверена, что если мы с тобой уколем пальцы…

– Я не для этого их сорвал, – покачал головой Эдвард. – Должен же принц заботиться о подданных. Хотел, когда мы вернемся во дворец, дать вам с Генри эту розу на глазах у короля, чтобы он понял: вы друг друга любите, и, раз уж мы в волшебном королевстве, можно считать цветок достаточным основанием, чтобы расторгнуть нашу помолвку, не замарав твою честь этим отказом.

Роза уставилась на него, и Генри хотел гордо перестать прислушиваться к разговору, но не смог себя заставить.

– Больше это не имеет смысла, но… – Роза сглотнула. – Спасибо тебе.

Эдвард только отмахнулся.

– Хватит благодарить, это пустые слова. Я просто хочу, чтобы цветок был у тебя. Даже если со мной в этом путешествии что-нибудь случится, ты сможешь однажды выбрать себе того, кто понравится. – Он вложил ей в руку белую розу. – Не выходи замуж, пока не проверишь, выживет ли цветок, ладно?

Роза посмотрела на Эдварда, потом на цветок в своей руке и на ходу неверным движением приколола его к платью на груди. В лесу была зима, холодная и бесснежная, и Роза бережно накрыла цветок полой своей меховой безрукавки.

– А второй ты сорвал для себя?

– Нет, – хмыкнул Эдвард. – Хотел подарить Агате и Симону, чтобы король убедился, что их помолвку тоже можно считать ошибкой. Цветок бы не просто завял, его бы на клочки разорвало.

Роза улыбнулась такой искренней улыбкой, какой Генри ни разу не видел на ее лице.

– Ты для этого взял в поход Симона? От него же никакого толку. Но ты хотел убедиться, что Агату не выдадут за него, пока тебя нет.

– Возьми второй для нее. Если что, передашь. – Эдвард протянул Розе желтый цветок, и она взяла. – Не хочу, чтобы вы обе испортили себе жизнь. Мы же вчетвером были лучшими друзьями, помнишь? Я, Роберт и вы с Агатой. Помнишь, моя мать повторяла, что надо переженить нас друг на друге, когда вырастем? Кто же знал, как все закончится.

– Ты и сейчас мой лучший друг, – тихо сказала Роза, а потом вдруг пригнула к себе его голову и поцеловала в висок. – Это были ужасные десять лет, но они закончились, верно? И у меня тоже есть для тебя подарок. Вот он: Генри не врал. – Эдвард тут же покраснел от гнева, но Роза все равно договорила. – Это действительно он, я чувствую, и наплевать, что у него изменился цвет глаз.

– Нет, – процедил Эдвард, едва проталкивая слова сквозь сжатые зубы. – Не смей это говорить. Он соврал, и я даже понимаю зачем, но это не превращает ложь в правду. Не превращает, слышишь?

Он собирался прошипеть что-то еще, но тут его прервали сразу два события. Во-первых, лес закончился, и вид за ним открылся такой, что Освальд, который шел первым, резко остановился. Во-вторых, закончилась зима, и если до этого Генри казалось, что времена года быстро меняются, то сейчас он понял, что такое действительно быстро. Воздух за минуту прогрелся градусов на десять, запели птицы, на деревьях начали распускаться листья, – как будто здесь само понятие времени окончательно потеряло смысл.

Они стояли на голой полосе земли вдоль края обрыва. Широченный разлом уходил и вправо, и влево насколько хватало глаз, а прямо перед ними через него был перекинут мост. Не волшебный, не прозрачный – обычный каменный мост, только очень древний. Генри даже представить себе не мог, как его ухитрились построить над такой глубокой пропастью. Воздух нагрелся еще сильнее, новенькие листья на деревьях полностью раскрылись и тут же начали желтеть и падать.

– Мост в этих дебрях? – выдохнул Джетт. – Если здесь никто не был от начала времен, кто ж тогда его построил?

Освальд, кажется, задавал себе тот же вопрос. Он коснулся каменных перил моста так, словно думал, что мост – просто видение, которое сейчас растворится. Генри подошел и тоже положил руку на камни, холодные и пугающе настоящие.

– Нужно идти, потом разберемся, – напряженно проговорил Освальд, оглядываясь на лес, в котором снова наступила зима.

Он вступил на мост первым, осторожно раскинув руки, но, кажется, простоявшие тысячи лет камни осыпаться не собирались, и Освальд пошел вперед, с каждым шагом все быстрее. На той стороне леса больше не было, только низкие, искривленные кусты, как на болоте. Времена года там не менялись, ветер не дул – все застыло в таком мрачном покое, что Генри невольно спросил себя, бывают ли эти голые ветки и черная земля хоть когда-то покрыты листьями и травой.

А потом ему в голову пришел еще один вопрос, но задать его Генри смог не сразу – сначала дождался, пока все перейдут. У него было подозрение, что мост может осыпаться за последним из идущих, отрезав путь назад, но мосту, кажется, было совершенно все равно, что кто-то по нему прошел.

– Что дальше в записках Перси? – спросил Генри, когда наконец перебрался на другую сторону.

– Он пишет, что повернул назад, не добравшись до цели, – сказал Освальд, глядя на пустынную землю перед собой. – Вот цитата: «Земли Ужаса заставили меня свернуть с пути. Это место создано страхом, оно обнажает саму твою суть, а нет для человека ничего столь же невыносимого, как он сам». На этом записки нашего дорогого Перси Отступника обрываются.

– Земли Ужаса? – переспросил Генри. – А раньше ты не мог сказать?

– А вы бы тогда пошли? Но теперь уже отступать некуда. Лично я прекрасно знаю, кто я такой, меня этим не испугаешь. – Он вытащил меч. – К тому же у нас есть не только мое прекрасное оружие, но и твои, Генри, смертоносные руки, а также сила великой волшебницы.

Он подмигнул Джоанне, но та в ответ только мрачно покачала головой.

– Все, что я могу делать, это менять облик людей, да еще сонный порошок создавать. Если тут живут чудовища, я, пожалуй, смогу превратить нас всех в мышей – вдруг не заметят?

– Запомни эту идею, может понадобиться, – серьезно сказал Освальд.

Болотистая почва неприятно чавкала под ногами, и Генри снова подумал о соломенной обуви Розы, но тут же отогнал эту мысль. Она сама напросилась идти сюда, не его дело, если веселого в этой прогулке мало.

Горизонт был пустым, смотреть не на что, и следующие полчаса прошли в однообразной ходьбе по черной жиже. Сначала все старались идти тихо, но ничего страшного не происходило, и скоро Джоанна начала жаловаться на промокшие ноги, а Джетт – что-то тихо напевать себе под нос. Вокруг стали попадаться остатки каких-то построек, покосившиеся, гнилые: где-то только крыльцо, где-то кусок стены, – но подумать, откуда они здесь взялись, Генри не успел.

– Какие странные цветы, – вдруг сказал Хью сдавленным, едва слышным голосом.

Генри посмотрел под ноги. Тут и правда что-то росло, хотя, на его взгляд, это были грибы, – синеватые отростки, едва заметно торчащие из земли.

– Это не цветы, – ответил Освальд.

Он так это сказал, что Генри пробрала дрожь, и, с трудом заставив себя снова опустить взгляд, он понял: отец прав. Это не растения, а человеческие пальцы.

Стоило только подумать об этом, как ближайшие из них зашевелились, коснулись его сапога, и Генри вскрикнул от оглушительного, невыносимого ужаса. Рядом взвизгнула Роза – ее схватили за ногу, и Генри бросился было к ней, но тут и его лодыжку сжали бледные пальцы. Он дернул ногой, пытаясь их стряхнуть, но ничего не вышло, вторую ногу тоже поймал закопанный под землей мертвец, и Генри успел подумать, что сейчас просто умрет от разрыва сердца, когда вокруг что-то изменилось. Прямо перед ним выросла стена, совершенно реальная, с паклей между бревен, с запахом гнилого дерева, и Генри рванулся назад, но потерял равновесие и упал.

Остальные барахтались рядом, но Генри даже не мог испугаться за них, весь его страх уходил на самого себя: в одежду вцепились пальцы, они пытались схватить его за волосы, но те были коротко острижены, и холодные руки просто сжали его голову. Вокруг было так темно, слишком темно, и по краю сознания прокатилась неважная, бесполезная мысль: стена появилась не одна, их четыре, как будто вокруг вырос остов комнаты, и у этой комнаты есть низкий бревенчатый потолок – толстые перекладины, теряющиеся во тьме. В углах лежали глубокие, неверные тени, они шевелились, словно тоже тянулись к нему, и Генри закрыл глаза, чувствуя, как ледяная, пахнущая землей рука пробирается под воротник и начинает давить на горло. Раньше ему казалось, что он знает о страхе все, но как же он ошибался.

Рядом раздалось хриплое, сложное ругательство, и сквозь смертельное отупение у Генри мелькнула мысль: никто, кроме Джоанны, такого не выдумает. Ее раздражающий, как звук пилы, голос прорезал темноту, и Генри рванулся вверх, пытаясь освободиться. Под сопровождение гневных воплей Джоанны голова у него потихоньку снова начала работать. Какой же он идиот, надо просто снять перчатки и уничтожить эти мерзкие руки, уничтожить стены, спасти всех. Дар его выручит.

– А вот это вряд ли, – сказал голос у него над ухом, и Генри вскинул голову так, что мышцы шеи дернуло болью.

Увидев, кто нависает над ним, Генри почувствовал, что шкала страха, которую он прошел до предела еще минуту назад, вытянулась и обрела новые деления. Это был он сам, в своей покрытой землей одежде, и в первую секунду ему показалось, что это очередная проделка Джоанны, но потом он заметил, какие у его двойника глаза: без зрачков, красные, как раскаленные угли, и совершенно точно не человеческие.

Новый виток ужаса придал Генри сил, и он смог даже отползти на пару шагов, потому что сразу узнал того, кто сидел рядом с ним.

– С ума сойти, как же приятно иметь собственное тело, – сказал Огонь, переводя взгляд на свои руки, и медленно, по пальцу, начал стягивать перчатки.

Перчатки. Генри дрожащими пальцами попытался снять свои, но Огонь только засмеялся:

– Ой, да не трудись. У тебя больше ничего нет, смотри.

Без перчаток руки у Огня были красные, с яркими прожилками, как будто вместо крови у него по венам текло пламя, – и, вполне возможно, так оно и было.

– Восхитительно, – простонал Огонь. Он никак не мог насмотреться на свои руки, любовался ими как редкостным цветком. – Это место подарило мне тело, разве не чудесно? Должны же хоть у кого-то сбываться мечты! Ждал этого целую вечность.

В голосе Огня была такая веселая злость, такой азарт, что Генри понял совершенно точно: он выберется отсюда и будет убивать, больше ему не нужно для этого разрешения. Нужно остановить его, но как? Впервые в жизни у Генри ломило от холода пальцы – пустые, холодные и бесполезные.

– Грустновато без своего единственного оружия, да, мой милый друг? – пропел Огонь.

Нет, нет, не единственного, у отца есть меч, способный убить кого угодно, нужно просто добраться до меча и убить эту тварь. Генри зашарил взглядом по темной комнате, но Огонь, кажется, по-прежнему знал все его мысли, потому что улыбка мгновенно сползла с его лица.

– Даже не думай, – отрезал он и вдруг гладким, звериным движением прыгнул на Генри, повалив его на спину. – Прощай, дружок. Спасибо за чудесное время, что мы провели вместе, а теперь сдохни, будь так добр.

Огонь давил на Генри все сильнее, чтобы его затянула в себя жидкая земля. Генри вырывался, не тратя силы на крик, но Огонь был тяжелый, как каменный валун, и топил Генри в болоте с таким сосредоточенным, деловитым удовольствием, с каким люди занимаются любимым делом. Генри судорожно вдохнул, собирая силы для удара, но он провалился уже слишком глубоко, болотная жижа заливалась в нос, стекала в горло. А под землей по-прежнему ждали мертвецы, ледяные руки зажали ему рот, накрыли глаза, и все звуки затихли, страх отступил. На него навалился сон, приятный и спокойный, как после долгого дня, но вдруг оказалось, что вокруг происходит что-то неприятное и неспокойное. Кто-то мерно и больно давил ему на грудь с такой силой, будто хотел переломать ребра, и Генри собирался попросить, чтобы его оставили в покое, но изо рта вырвался только надрывный булькающий кашель.

В следующую секунду Генри показалось, что его шкалу страха, и так уже растянутую до предела, разнесло на щепки, потому что пальцы полезли ему в рот. Мертвецы добрались до него, им мало убить его, они хотят, чтобы он мучился, хотят убивать его снова и снова.

– Давай же, дыши, ну, кому сказал, – зло, испуганно прошептал чей-то голос, и до изодранного ужасом сознания Генри кое-как дошло, что рука во рту его не душит, а пытается выгрести грязь, которой он давится.

Генри кашлял, пока не заболело в груди, потом, с трудом втянув воздух с привкусом тины, открыл слезящиеся глаза. Над ним нависало бледное лицо Освальда.

– Он всех убьет, – прохрипел Генри, выплевывая землю. – Останови его, у тебя меч, останови!

– Что ты несешь? – спросил отец так внятно, словно боялся, что Генри потерял слух и может только читать по губам. – Дыши и только попробуй снова начать тонуть, ясно?

Генри собирался все ему объяснить, а потом почувствовал в груди и кончиках пальцев такой знакомый жар, что от облегчения его затрясло. Все это ему привиделось, огонь по-прежнему внутри. Генри был так счастлив, что с сильным опозданием понял: дела идут не так уж хорошо. Отец, кажется, потратил последние силы на то, чтобы его вытащить, но болото и мертвые руки по-прежнему тянули вниз, – этих отвратительных пальцев было столько, что можно было даже не мечтать о том, чтобы встать. Освальд вытащил из чавкающей грязи меч, который, видимо, бросил рядом, пока давил Генри на грудь, и рубанул по рукам, хватавшим его за одежду, но на их место тут же пробились из-под земли новые.

– Да сколько ж тут их! – пробормотал отец, и по его голосу Генри сразу услышал, как он напуган. – Я уже отрубил штук тридцать, а они все лезут и лезут.

Свободной от меча рукой отец прижимал его к себе, не давая провалиться слишком глубоко, но они все равно стремительно тонули, и Генри закрыл глаза, положив голову ему на грудь. Страх вытянул у него все силы, и он просто ждал, когда в горло снова попадет земля и все закончится. То, что они тут умрут, было совершенно ясно, – бессмертие никак не поможет отцу, если его засосет в трясину, разве что он хочет жить вечно, лежа на дне болота. Не надо было сюда приходить, Барс никогда не позволил бы никому получить такую же силу, как у него. Как отец вообще мог поверить, что сможет то, чего никто не смог? Но Генри не злился, он был так рад, что на этот раз умирает не один, что отец пришел на помощь, – а главное, огонь все еще заперт внутри, и если он умрет, огонь умрет вместе с ним. Он уже почти потерял сознание, когда отец вдруг издал звук, полный такого гнева и возмущения, что Генри кое-как заставил себя открыть глаза.

Около них на коленях стоял Хью, и сначала Генри подумал, что он пытается им помочь, но потом сообразил: Хью приполз из темноты вовсе не ради этого. Он с сосредоточенным видом стягивал с плеча Освальда сумку.

То, что посреди всего этого смертного ужаса Хью пытался спасти сокровища, которые не приняли короли древности, было так дико, что Генри истерически, хрипло рассмеялся. Звук был больше похож на карканье, но от него в голове как-то прояснилось. Даже меч в руке у Освальда не помешал Хью выиграть битву за сумку – он тянул ее к себе с такой силой, что отлетел и рухнул на землю, когда она наконец оказалась у него в руках.

Кажется, сумка была довольно тяжелой, потому что без нее они с отцом вдруг стали тонуть медленнее. Мысль о том, что отец так трясся над этими слитками и ожерельями, что не снял сумку, даже проваливаясь в болото, довела Генри до припадка. Он лежал и дико, до судорог, хохотал. «Звериная серьезность портит любое хорошее дело», – сказал Матеуш, и Генри ухватился за эту мысль – и за отца, который смотрел на него так, словно не знал, дать ему по лицу, чтобы заткнулся, или захохотать вместе с ним.

Генри резко перестал смеяться и, собрав последние силы, рывком сел. Они были в тесной, темной комнате без двери, но с окном, за которым виднелось серое небо, и самым отвратительным полом, какой можно себе представить: болотом, в котором мертвые руки копошились, как черви. Было очень тихо, только бренчала сумка на плече у Хью – тот как-то ухитрялся ползти в сторону угла, – но остальных Генри едва разглядел: они провалились уже так глубоко, что видны были только белые, как у мертвых, лица.

Рядом с ним, отвернувшись к стене, неподвижно лежал Эдвард, Генри видел только линию челюсти, покрытую грязью, и сломанная шкала страха немедленно заработала снова, раздувшись до нечеловеческих размеров. Генри внезапно обнаружил, что в стране кошмаров в его голове было и кое-что похуже, чем огненный двойник. Вот он, наихудший страх: Эдвард умирает, так и не узнав, кто Генри такой, так и не поверив ему. Этот страх придал ему таких сил, что Генри даже удалось откопать в земле руку Эдварда и попытаться его поднять, но куда там: Эдвард был высоченный и здоровый, как лось, Генри даже без участия грязи и мертвецов никогда бы его от земли не оторвал.

Генри беспомощно замычал и вдруг вспомнил, как сильно в детстве боялся шкафа в углу своей комнаты, боялся, что оттуда что-то выползет и схватит его. Эдвард, надо сказать, вовсе не помогал, а смеялся над ним и кричал: «О нет, оно и правда лезет из шкафа, только не оглядывайся!», чем доводил Генри до слез. Успокаивал его только дедушка, он говорил: «Если кто-то полезет из шкафа, позови всех своих любимых волшебных существ из сказок – ведь если злые твари существуют, существуют и добрые, верно?» Это действовало безотказно, Генри успокаивался и засыпал. И теперь это воспоминание озарило его, как свет.

– Если есть злые, есть и добрые, – выдохнул он.

«Наша земля снова такая, какой была в сказках, – сказала ему Роза в лесу около дворца. – Тем, кому нужна помощь, она всегда поможет».

«Волшебные существа получают новости не так, как вы, люди», – сказал Пал, король скриплеров.

«Все это игра, так давай же, делай свой ход», – сказал король Матеуш.

– Существа, – просипел Генри, но содранное, забитое грязью горло так сжалось, что повторить он смог только спустя отчаянный приступ кашля. – Существа, ну же!

Он зажмурился и сосредоточился изо всех сил, вспомнил чаепитие со скриплерами в Доме всех вещей, разноцветные венки Пала, его морщинистую кору. Подумал о ворчливом Пальтишке и его отпрыске, спугнувшем леопарда в пустыне. О кошках Тиса, которые вылечили их с Эдвардом, когда они дрались в коридоре дворца. О похожем на плюшевого медведя существе по имени грибень, который явился на зов Розы, чтобы отнести записку ее отцу. Генри представил себе их всех так ярко, как будто воображение могло разрушить темноту вокруг, как будто оно могло преодолеть сотни километров и дотянуться туда, куда не мог дотянуться его голос.

А потом его руку обхватили теплые деревянные пальцы, и Генри опустил глаза. Скриплер стоял рядом с ним, наполовину провалившись в грязь, и оглядывал комнату, пытаясь понять, где оказался. Королевского венка на нем не было – то ли забыл надеть, то ли слишком торопился на выручку, – но Генри все равно узнал Пала. А вслед за ним, с трудом вытягивая из земли корни, ковыляли еще четверо скриплеров. Обходя руки мертвых спокойно, будто это и правда цветы или грибы, они подошли к Джетту и прилежно начали его откапывать. Розу сердито толкал своей огромной ногой Худое Пальтишко, а три малыша, сидевшие у него на плечах, спрыгнули Розе на грудь и начали вытягивать из грязи ее волосы, как будто спасти их было основной задачей. Эдварда окружили кошки Тиса, но выкапывать его, кажется, посчитали ниже своего достоинства и просто начали облизывать его лицо. Джоанну тянул за руку грибень в рваной соломенной шляпе, а когда она с хрипом села, грибень побрел к Освальду и уселся ему на колени.

– Привет, Соломка, – растерянно сказал Освальд. – Давно не виделись.

В комнате стало светлее и как-то легче дышать, но Генри от усталости едва соображал, и ему потребовалось секунд десять, чтобы понять: потолок с темными перекладинами исчез, над головой снова было небо, а руки, торчащие из земли, больше не шевелились. Присмотревшись, Генри увидел, что никакие это не руки, просто растения странной формы, а потом стены с грохотом упали наружу, подняв фонтан грязи, и с невероятной скоростью утонули. Из-за облаков пробилось солнце, и Генри сощурился, – после темноты глаза болели от света.

– Так это место и правда существует, – проскрипел Пал благоговейным голосом, неподходящим для такого жуткого пустыря. – Далеко же вы забрались.

– Как вы сюда пробрались? – спросила Джоанна. От ее вечно самодовольного вида и следа не осталось – встрепанная, грязная, она мелко дрожала, прижимаясь к Освальду: Генри и не заметил, как она до него доползла. – Даже я не могу здесь перемещаться.

– Думаю, ты не можешь переместиться вперед, а назад могла бы вернуться в любой момент, – серьезно ответил Пал, оглядываясь так, как будто он не на грязной равнине, а в самом прекрасном месте на земле. – Сама знаешь, как это устроено: проходя испытание, человек всегда снимает магическую защиту, которая запрещает вход. Поверить не могу, что мы здесь. Да, старик?

Последнее относилось к Пальтишке. Его дети ползали по Розе, которая уже кое-как ухитрилась сесть, а он сам хмуро подошел к Палу.

– Сюда нельзя являться никому, – проворчал Пальтишко. – Ни смертным, ни нам.

На лице Джоанны проступило какое-то новое выражение – словно она вглядывалась во что-то далекое.

– Комната, – пробормотала она. – Эта комната с балками на потолке. Она мне снилась.

– Кто ж виноват, что вы, волшебники, такие глупые, что принимаете воспоминания за сны, – угрюмо глядя на нее, сказал Пальтишко. – Это было в первый день творения. Мы были здесь, а потом…

– А потом он сказал, что это место отныне закрыто, – пробормотал Пал. – Помню, как он стоит перед нами, огромный сияющий зверь, и объясняет, что мы все – его изначальные творения и вольны бродить где угодно, но сюда никто из нас не вернется.

– И дайте-ка угадаю, кто же опять сует свой нос куда не надо. – Пальтишко глянул на Освальда, весь сморщившись от злости. – Когда ж ты ноги-то уже протянешь? А вы все просто болваны, раз пришли сюда вместе с ним. Как можно верить человеку, который убивал волшебных существ?

– Это были ошибки молодости, – не моргнув глазом ответил Освальд. Самоуверенность возвращалась к нему прямо на глазах. – Позже я признал эту стратегию бесполезной, утомительной и неприятной. К тому же не будем забывать, что волшебных существ истребить невозможно – откуда-то берутся новые, вас вечно одно и то же количество. Кстати, всегда хотел спросить, как вы размножаетесь?

– Не твоего ума дело, – огрызнулся Пальтишко. – Барс ясно сказал: сюда не должна ступать нога человека или существа, и даже его собственная лапа. Мы простились с этим местом навсегда. Но тебе не живется спокойно, да?

– Хватит ворчать, голова от тебя раскалывается, – пожаловался Пал. – А у меня ведь даже нет головы, мое тело представляет собой единый пень. Ты кое-что забываешь: Барс всегда все знает. Ничто на нашей земле не происходит без его ведома, и, раз они дошли сюда, это была его воля.

– Не в этот раз, – фыркнул Освальд. – Вечно вы недооцениваете людей! У нас был другой проводник. Не стоило Барсу доверять свою драгоценную тайну кучке всеми забытых людишек, живущих за Садом камней. Неужели он верил, что они действительно сюда не полезут? Правда, дальше Перси пройти не смог, но мы уж как-нибудь разберемся. После всей этой дряни хуже не будет.

Пал не ответил: он как ни в чем не бывало рвал едва распустившиеся белые цветы с растений, похожих на руки, а затем под брезгливым взглядом Освальда начал плести себе венок.

– Чайку не нальете? – слабо спросил Джетт у скриплеров, которые сидели рядом с ним, отскребая от корней землю.

– Нет, прости, – ответил Пал, как будто вопрос был обращен к нему. – Мы не решимся покинуть это место, чтобы сходить за чайником, – боюсь, проход, открытый силой вашей надежды, немедленно закроется.

– Думаю, вам пора отправляться, откуда пришли, и пить там чай, сколько хотите, – невинным голосом сказал Освальд. – А нам пора идти дальше.

– Я тоже хочу пойти дальше, – сказал Пал и водрузил на голову венок. – И мои скриплеры тоже. Вы, люди, смогли попасть сюда не случайно, так что нам интересно, что будет дальше. К тому же каждый в глубине души хочет вернуться туда, где все для него началось, – не только людей тянет к своим корням.

Он помахал корнем и скрипуче засмеялся собственной шутке.

– Любопытство – это людской порок, – проворчал Пальтишко, мрачно оглядывая скриплеров. – Но, видимо, заразный. Ладно, я тоже пойду. Думаете, только вам хочется встретить Барса?

Даже кошки выглядели так, будто не собираются никуда уходить, одна соблаговолила подойти к Генри и приветственно боднуть его ногу. Генри улыбнулся и попытался поймать взгляд Эдварда, но тот уже минут десять смотрел прямо перед собой, как будто не мог прийти в себя. Он прижимал к себе одну из кошек с такой силой, что чудом не ломал ей кости, но та вроде не возражала, терлась лбом о его грудь и мурлыкала так, что звук долетал и до Генри.

Безмолвный грибень Соломка тем временем встал, взял Джоанну за край платья, а Освальда за штанину и потянул их за собой вперед – очевидно, это означало: «Да, я тоже хочу пойти».

– Ну отлично, – пробормотал Освальд. – А если я не хочу, чтобы вы все шли?

– А с чего ты взял, что можешь приказывать волшебным существам? – фыркнул Пал. – Кстати, даже не вздумай доставать из ножен свой замечательный меч. Я выгляжу как безобидный пенек, но, надеюсь, триста лет жизни научили тебя тому, что страшнее всего ярость тех, кто обычно добр и весел.

– Они научили меня тому, что за услуги всегда приходится расплачиваться, – процедил Освальд. – А вы определенно оказали нам услугу.

– Если это было спасибо, то пожалуйста, – дружелюбно сказал Пал и заковылял к горизонту.

Но прежде чем последовать за ним, Освальд подошел к Хью, который по-прежнему сидел на земле. В жуткой комнате Хью выглядел куда бодрее – сейчас вид у него был несчастный и такой испуганный, будто он ждал смерти, но Освальд всего лишь протянул к нему руку ладонью вверх.

– Сумка, Хьюго, – вкрадчиво сказал он, и Хью тут же протянул ему тяжело звякнувшую сумку.

– Я думал, вы утонете. Не хотел, чтоб столько добра пропало, – пояснил он.

Освальд закатил глаза, повесил сумку на плечо и зашагал вслед за скриплерами.

– Это место… – начал Генри, когда все кое-как оторвали себя от земли и потащились дальше. – Думаю, оно показывает каждому его самый тайный, самый глубоко запрятанный страх. Я видел, что лишился дара, но он не исчез, а превратился в человека, и я больше не мог его сдерживать. Что вы видели?

Все ускорили шаг, притворяясь, что не слышали вопроса, но Генри заговорил снова:

– Слушайте, мы на краю света, там, куда никто еще не приходил. Мы все можем тут погибнуть, какой смысл хранить секреты? Я хочу узнать вас. Скажите мне, что вы видели.

– Я видел только то, как ты тонешь, – резко сказал Освальд. – Кошмара поинтереснее для меня не нашлось. Но скажи спасибо, что я не принял это за плод моего воспаленного воображения и вытащил тебя.

Генри растерянно уставился на него. Он бы никогда не поверил, что его смерть может быть худшим страхом Освальда. Тот, кажется, тоже не мог в это поверить и мрачно отвернулся, чтобы не встречаться с Генри взглядом.

– Я видела, что ты умер, и я осталась одна на целую вечность, – криво усмехнулась Джоанна, глядя на Освальда. – Такая вот я сентиментальная девчонка.

– А я постарела, – тихо проговорила Роза. – Мои руки были все в морщинах, и я знала, что всю жизнь прождала свою любовь, но так и не дождалась.

– Я не обязан ничего говорить, – хрипло сказал Эдвард. Кошки бежали за ним как привязанные, а одну он по-прежнему прижимал к себе. – Но какая теперь разница, верно? Я проваливался в болото, а мой отец сидел рядом, и я видел, что он чувствует облегчение. Просто ждет, с таким… раздражением, как будто я трачу его время и лучше бы закончил с этим побыстрее.

– Ну вы и слабаки, – прошептал Хью, опасливо поглядывая на Освальда. – Я ничего такого не видел. Руки мертвяков, и все. Я храбрее вас всех, вместе взятых.

– Знаешь, Хью, а ты страшноватый типчик, – протянул Джетт. – Ты ничего не боишься, вот это действительно жутко. У тебя просто фантазии не хватает, чтобы вообразить настоящий страх.

Хью злобно глянул на него, но Джетт только плечами пожал.

– А ты? – спросил Генри, замедляя шаг, чтобы поравняться с ним. – Что ты видел?

Джетт долго молчал, а потом заговорил тихо, так, чтобы слышал только Генри.

– Помнишь, когда мы искали Сердце, там было местечко, которое показывало тебе твой страх? Мне тогда привиделось, что я вообще не могу ходить, – чего еще бояться хромому? – Он хлопнул себя по бедру. – Это понятный страх, он на поверхности. Но то были просто цветочки, а это болото вытаскивает у тебя из головы такую пугающую дрянь, о которой ты даже не думаешь, пока не увидишь.

Генри кивнул, внимательно глядя на него, и Джетт заговорил снова.

– Мой отец был путешественником. И однажды нашел путь в нашу деревню, – мама сказала, он мечтал найти Предел. Услышал где-то легенду о нем и добрался до нас. «Романтик, искатель и красавец», – вот как она его называла. И обе ноги у него были в порядке, это я таким уродился, он не виноват. – Джетт засмеялся. – Он как-то прошел мимо охраны на входе, но потом его чуть не заметили, и моя мать спрятала его. Ей было семнадцать, родители умерли, она жила одна и месяц скрывала его. А потом его нашли и хотели убить, но он сбежал. Все у нас до сих пор с пеной у рта отрицают, что он вообще существовал, – не могут простить, что кто-то дважды обошел их охрану. Ну а потом родился я. Меня поэтому и не любят тут. Не из-за ноги: просто я сын чужака, который обвел всех вокруг пальца, появился – и исчез, целый и невредимый. И мы с ней там тоже чужие. У нас все циничные ребята, а она верила в существ и дары, рассказывала мне сказки. Потом я, правда, вырос, обозлился на всех и делал вид, что больше не верю в волшебство, но это было вранье.

Генри молчал. Он чувствовал, что Джетт продолжит сам.

– Она часто рассказывала, каким мой отец был умным и храбрым, и как я на него похож, и как сильно она его любила. Он, наверное, пытался к ней вернуться, просто не смог. И мы вместе мечтали, что однажды уедем из деревни и найдем моего отца. – У Джетта на лице появилась мечтательная, мягкая улыбка и тут же исчезла. – А в этой жуткой комнате мне показалось, что я нашел его. Я откуда-то знал, что это он, бросился к нему, а он не стал меня слушать. Сказал, что даже не помнит мою мать, оттолкнул меня и ушел. И вот после этого я реально чуть не утонул, потому что этот козел убил мою мечту. – Джетт долго молчал, а потом через силу продолжил: – Но это просто выдумка, верно? Я точно знаю: он хороший человек. Когда мать вспомнит меня, мы уедем из деревни, и я добьюсь от нее более точных примет – имя и все такое. И найду его. Если уж мы сюда смогли добраться, ничего невозможного вообще не бывает.

Он рассмеялся и обвел рукой пустошь. Его глаза сияли такой надеждой, что у Генри кольнуло в груди. Если у него получится остановить Освальда, мать Джетта ничего не вспомнит, а Джетт не найдет отца. Почему всегда все так сложно?

– Ну, наконец-то, – сказал Освальд, и Генри вскинул голову.

Впереди что-то блестело – далекая точка, которую Генри до этого принял за очередной куст или остаток дома. Но теперь из-за облаков вышло солнце, и точка вспыхнула красными искрами. Она выглядела такой притягательной, такой яркой, что Генри даже не сомневался: чем бы она ни оказалась, это именно то место, которое им нужно.

Солнце больше не пряталось, расталкивало облака к краям неба, и чем ближе они подходили, тем сильнее менялся сам воздух вокруг. То же самое Генри чувствовал в Разноцветных Скалах, наполненных волшебством: воздух был плотным, как вода, но вливался в легкие гладко и приятно. Скриплеры начали взволнованно переглядываться – они тоже это почувствовали.

А когда они подошли еще ближе и Генри различил, что именно так ярко сияет, сердце у него заколотилось еще сильнее. Это была дверь из прозрачно-красного камня. Одинокая дверь посреди равнины.

– Дверь, которая никуда не ведет, пока ее не откроешь, – пробормотал Освальд. – Прямо как та, что скрывала Сердце. Значит, Барс создал ее по образцу этой. Я всегда говорил, что с воображением у него так себе.

Глава 10

Алая дверь

Вблизи стало ясно, что дверь сделана из цельного куска гладкого полупрозрачного камня, который Освальд назвал рубином. Сквозь замочную скважину пробивался свет, такой чистый и сильный, что Генри пробрала дрожь. В эту секунду он совершенно четко и окончательно понял: что бы ни скрывалось за дверью, это место не предназначено для людей. Генри медленно выдохнул, успокаиваясь. Пора сделать то, зачем он сюда пришел.

– Да одна эта дверь стоит, как вся моя деревня! Ее ведь можно будет на обратном пути прихватить? – спросил Хью, проведя рукой по гладкому камню. От восхищения он, кажется, даже забыл свою обиду на Освальда. – Раз у вас будет сила сделать что угодно, уж дверь-то вы по воздуху точно сможете перенести! А там расколем ее на части и…

– Хьюго, – мягко сказал Освальд. – Либо ты закроешь рот и будешь держать его закрытым, либо я попрошу Джоанну превратить тебя в енота.

– Почему именно в енота? – пролепетал Хью, но Освальд уже повернулся к Джетту. – Думаю, на свете есть только один предмет, который может отпереть эту дверь, – учтиво сказал он и вытащил из кармана невзрачный серебристый ключ.

При виде его потрясенные скриплеры издали сдавленный звук, и Генри вспомнил, как они неравнодушны к старинным предметам.

– Чего ты только к рукам не прибрал, – буркнул Пальтишко, глядя на ключ с глубоким страхом. – Все это плохо закончится, помяните мое слово.

Джетт смотрел на ключ, тяжело дыша, и еще минуту Генри надеялся, что он скажет: «Я не буду этого делать». Но Джетт разжал кулак, и ключ, почуяв руку хранителя, поплыл по воздуху прямо к нему.

– Стойте! – выпалил Генри. – Можно вопрос? Любое испытание проверяет одно качество – как думаете, что проверяли в Землях Ужаса?

– Храбрость, конечно, – пожал плечами Освальд, не отводя взгляда от замочной скважины. – Что еще нужно, чтобы победить страх?

– Что-то храбрость там никому не помогла, – покачал головой Генри. – Думаю, все дело в воображении. Потому существа и пришли – я вообразил их так ярко, как мог. Мне кажется, все теперь должны сделать то же самое: вообразить то, ради чего каждый из вас сюда пришел. Прямо за этой дверью – само волшебство. Думаю, оно сразу даст вам то, чего хотите, надо только сосредоточиться.

Получилось убедительно: взгляд Джетта затуманился, даже Освальд, стоявший напряженно, как зверь перед броском, чуть расслабился. Если отец чему-то и научил Генри за последние сутки, так это тому, что желания действуют на людей сильнее, чем страх и угрозы. Эдвард примчался на край королевства вместе с худшим врагом, жители тайной деревни согласились впустить в свой лес чужака, Джетт был готов снова помогать тому, кого ненавидит. Но сейчас все отвлеклись, думая о своих желаниях, и хоть на секунду да забыли про ключ.

Этой секунды Генри хватило, чтобы сдернуть с руки перчатку и осторожно, не касаясь руки Джетта, взять ключ за стержень. Он не сомневался, что отец успел бы его остановить, – если бы, конечно, в этот момент не представлял свое будущее могущество. Касаясь холодного металла, Генри почувствовал мучительное облегчение. Он успел. Отец прав: вряд ли какой-то другой ключ сможет открыть эту дверь, без него всем планам конец, и…

И тут его толкнули в грудь с такой силой, что он отлетел.

– Ах ты паршивец, – процедил Освальд, снова толкая его, хотя Генри уже и так впечатался спиной в дверь. – Так вот зачем ты с нами пошел.

Бить разрушителя, у которого одна рука не закрыта перчаткой, было так себе идеей, но то ли отец слишком разозлился, чтобы об этом думать, то ли был уверен в том, что этой рукой Генри не воспользуется. Кулак впечатался Генри в живот с такой силой, что он согнулся пополам, но боль едва заметил. Куда хуже было другое. Он чувствовал в своей руке силу, знал, что дар работает, – вот только ключ не рассыпался в пепел и по-прежнему сиял на солнце, целый и невредимый.

На второй удар в живот Генри даже не обиделся, он знал своего отца и понимал, как тот взбешен, что его едва не обхитрили, – зато воспользовался собственным падением на колени, чтобы прикоснуться к рубиновой двери. Та от его прикосновения тоже не нагрелась, и Генри понял, что это определенно не его день.

– Ключ от всех дверей и вот эта рубиновая красота, ведущая к Пределу, даже Барсу необходимы, чтобы вернуться сюда. Думаю, они защищены от уничтожения всеми возможными способами, – подрагивающим от злости голосом сказал Освальд откуда-то сверху, пока Генри пытался восстановить дыхание. – Но за идею хвалю. А всех остальных прошу запомнить, что ваш дорогой друг сейчас пытался лишить вас всего, о чем вы мечтаете.

– Лучше подумайте о том, что сделает Освальд, когда получит неограниченную власть, – сказал Генри, но после встречи с кулаками могучего Освальда слова его были настолько похожи на предсмертный хрип, что их, кажется, никто не разобрал.

Кое-как подняв голову, Генри встретился взглядом с Джеттом и сразу понял: тот злится, что едва не лишился шанса вылечить мать, и теперь уж точно воспользуется ключом не колеблясь. Освальд добился своего, и больше с этим ничего не поделаешь.

Знаменательный момент открытия двери Генри пропустил, поскольку не мог встать. Он услышал, как ключ с тихим щелчком повернулся в замочной скважине, увидел, как на черную землю легла полоса яркого света. Она становилась все шире и шире, и у всех на лицах проступало такое растерянное выражение, будто они увидели вовсе не то, чего ждали. Освальд зашел первым, за ним потянулись остальные, а Генри так и продолжал стоять на коленях. Потом кто-то сел рядом с ним, взял с земли перчатку и протянул ему.

Генри продолжал тупо смотреть на пятно золы вокруг своей руки, думая о том, как же все плохо: дар вернулся, а толку от него никакого. Тут его взяли за запястье, аккуратно надели перчатку, и Генри нехотя поднял взгляд. Эдвард сидел рядом, продолжая сжимать его руку.

– Мало ли что там произойдет, – без выражения проговорил Эдвард. – Хотел кое-что сказать, пока есть возможность, так что молчи и слушай. Я знаю, почему ты придумал историю о том, что ты сын короля. Твой отец – мерзкая тварь, а ты славный парень, и тебе хочется, чтобы у тебя была семья. Король к тебе привязался, а у тебя чутье, как у зверя, и ты понял, что больше всего ему нужен сын. Такой, которым можно гордиться, а не такой, как я. Я просто хотел, чтобы ты знал: то, что я злюсь, неважно. Это хорошая ложь, и если сейчас что-то случится, королю понадобится твоя помощь. Скажи ему, что я тебе поверил, несмотря на цвет глаз, и он примет тебя. Ты получишь то, чего хочешь. Ясно?

Генри кое-как поднялся, держась за дверь. Эдвард щедро предлагал ему подделку вместо того, чтобы поверить, и это разозлило его так, что он даже смог выпрямиться, несмотря на боль в животе.

– Прости, не знаю, что на такой бред можно ответить, – прохрипел Генри. – Лучше вот чем голову займи: Барс приходил к тебе во сне. Говорил, чтобы мы не дали Освальду выйти за Предел. А теперь полюбуйся, где мы оказались. Мы с тобой отступники, трусливые, тупые неудачники, Барс в кучу пепла нас превратит, а тебя волнует, что подумает отец. Освальд прав: ты болен.

Эдвард улыбнулся – слабо, краем рта, но это было определенно лучше, чем его похоронно-серьезная речь.

– Ладно, – притворно-бодрым голосом сказал он. – Раз уж мы здесь, почему бы не зайти, верно?

Генри наконец заставил себя взглянуть в распахнутый дверной проем, и у него пересохло во рту. Он ожидал увидеть что-то дикое, странное, ни на что не похожее, но за дверью всего лишь начиналась дорога из искрящихся серых камней, вдоль нее росли деревья, а за ними виднелись разноцветные крыши. Крыши человеческих домов.

Все здесь было таким поразительно ярким, что Генри вспомнил, как в пещере лютой твари смог заглянуть в мир чистого волшебства, и шагнул вперед, забыв про боль, про Освальда, про то, что Барс накажет его за провал. Воздух был упругим от волшебства, он пах цветами, среди листьев пели птицы, и трудно было поверить, что в таком месте неприятности вообще существуют.

– Даже неловко заходить грязным, – выдохнул Эдвард.

Генри вздрогнул, когда ему на руку упала теплая капля. Вот и наказание: дождь, который будет сводить его с ума, как тогда, по пути в Разноцветные Скалы. Но капли падали все чаще, не причиняя боли. Генри лизнул свою руку – на вкус обычная вода – и посмотрел наверх. Прямо над ними висела туча, из которой лился дождь, но она не закрывала солнце, и капли сияли под ним, как драгоценные камни.

Остальные уже ушли далеко вперед, и все они тоже поглядывали наверх, удивленные внезапным дождем. Генри запрокинул голову, не двигаясь с места. Дождь лил все сильнее, смывая потеки грязи, которыми все они были покрыты после Земель Ужаса. На секунду ему показалось, что это место исполняет желания, и он изо всех сил пожелал, чтобы Эдвард развернулся к нему и сказал: «Я знаю, кто ты», и чтобы отец немедленно остановился и забыл, для чего пришел сюда. Но Эдвард молча жмурился от воды, а Освальд по-прежнему стремительно шел во главе своего пестрого отряда, и Генри понял: если Предел и исполняет желания, то только мелкие и неважные.

– Хочу яблоко, – сказал он и почувствовал какой-то глупый, детский восторг, когда с дерева ему под ноги с глухим стуком упало яблоко.

– Нашел время дурачиться, – пробормотал Эдвард, глядя на дерево, которое совершенно точно яблоней не было, и вдруг громко прибавил: – Хочу пирог с картошкой, который готовила наша старая кухарка.

Генри уже открыл рот, чтобы сказать, что вот это уже чересчур, когда с того же дерева на дорогу шлепнулись два пирога. Эдвард хмыкнул и подобрал их, пока не размокли.

– О да, – выдохнул он, откусывая. – Это он.

Второй пирог он протянул Генри. Тот надкусил влажный от дождя бок и прикрыл глаза. Он и не думал, что помнит этот вкус, но он помнил.

– Что бы тут ни случилось, никуда от меня не отходи, – пробормотал Генри в порыве какого-то непонятного чувства, такого сильного, что он едва мог дышать. – Если уж получим за то, что не выполнили приказ Барса, получим вместе.

Эдвард фыркнул и зашагал вперед.

– Тебе бы только кого-нибудь спасать, – сказал он, не оглядываясь.

* * *

Пройдя с десяток шагов, Генри услышал за спиной тихий щелчок и обернулся. Рубиновая дверь, еще минуту назад гостеприимно распахнутая, теперь была закрыта. Эдвард уже шел дальше, и Генри не стал окликать его – он вернулся сам и нажал на мокрую от дождя ручку. Все оказалось именно так, как он и боялся: дверь не открывалась, а значит, выйти отсюда они смогут только с помощью ключа и только все вместе.

Дверь стояла на вершине холма, и за ней не было ровным счетом ничего – ни деревьев, ни других холмов, только небо, как будто весь этот пышный сияющий мир начинался здесь, за порогом. Генри решил об этом не думать и бросился догонять остальных. Дорога резко шла вниз, петляя среди зелени, и, прежде чем вершина холма скрылась за деревьями, Генри еще раз обернулся. Он вдруг испугался, что дверь исчезла и навсегда заперла их здесь, что это и есть наказание за вторжение, но она по-прежнему сияла на своем месте, как огромный драгоценный камень, и Генри заставил себя выбросить ее из головы.

Скриплеры уже спустились с холма, обогнав даже Освальда, – они мчались так, будто думали, что Барс сейчас выйдет им навстречу и скажет: «Рад вас видеть!» Кошки и Пальтишко не отставали, а вот грибень, кажется, устал: то ли не привык так долго ходить, то ли его мягкие лапы были вообще не предназначены для путешествий. Он сонно тер глаза лапами и брел с таким трудом, что Генри, поравнявшись с ним, взял его на руки. Грибень уцепился за него, царапая древней соломенной шляпой, и, кажется, немедленно уснул. Он дышал так мерно и глубоко, что Генри тоже успокоился: он сделал, что мог, а дальше пусть будет как будет. Свободной рукой Генри достал из кармана яблоко, подаренное ему неизвестным деревом, и надкусил.

– Хочу, чтобы дождь закончился, а одежда у всех высохла, – тихо сказал он с набитым ртом, и все ровно так и произошло.

Городок, лежавший в низине, не был похож ни на одно поселение из тех, что Генри уже доводилось видеть. Все дома были разные: у одного пышная травяная крыша, у другого – причудливые башенки, у третьего – колонны. Генри насчитал штук семьдесят совершенно непохожих строений, деревянных и каменных, земляных и кирпичных. Все они были, во-первых, красивыми, а во-вторых, новыми – сочетание, которое привело Генри в полное замешательство. Вокруг городка тянулись зеленые поля с ровными, ухоженными грядками, но дым из печных труб не шел, дорога выглядела чистой и гладкой, как будто по ней никогда не ходили, и сколько Генри ни вглядывался в скрещения улиц, движения не заметил.

– Что-то я не пойму, где мы оказались, – выразил общее мнение Хью. – Барс же зверь, он в доме жить не может.

– Он не просто зверь, – покачал головой Эдвард. – У меня появилась идея. Что, если это поселение таких же, как он, великих волшебников, способных создавать что угодно? Красная дверь – граница их мира и нашего, и ее нельзя пересекать ни в ту, ни в другую сторону. Но Барс решил отправиться в мир людей и помогать нам. И за это ему запретили возвращаться.

Рассказывать Эдвард умел как никто: все замедлили шаг и слушали его, развесив уши. Даже кошки, даже Освальд, который шел с таким хмурым видом, что было ясно: он рассчитывал найти источник силы сразу за дверью и теперь злится на лишние сложности.

– Тогда наш приход вряд ли прошел незамеченным, они за нами следят. Может, ловушку готовят, – напряженно пробормотал Освальд. – Ну ничего, любого можно обвести вокруг пальца. Если есть способ заставить их расщедриться и дать мне такую силу, как у них, я его найду. Когда они явятся, всем молчать, говорить буду я. Вам повезло, ребятки: умнейший человек в королевстве на этот раз играет с вами на одной стороне.

Хью это, кажется, не убедило: он затравленно втянул голову в плечи, оглядывая десятки домов так, словно представлял, что с ним сделают десятки живущих там волшебников.

– Как думаете, если я им скажу, что один раз видел их земляка Барса, они мне сохранят жизнь? – прошелестел он.

– Думаю, наоборот, – ответил Эдвард. – Они наверняка считают Барса отступником. А он стремился сюда, потому что каждый мечтает вернуться домой.

– Красивая теория, Эдвард, – сказал позади них гулкий, низкий голос, от которого у Генри похолодела спина. – Угадал всего одну вещь, но воображение тебя не подводит.

Он медленно обернулся. Барс стоял в трех шагах от них: крупный серый зверь с пушистым хвостом. Под солнцем его шкура сияла так, что Генри сощурился, но глаз не отвел. Барс смотрел прямо на него, и несколько секунд Генри был уверен: его жизнь закончится здесь и сейчас. А потом Барс мягко пошел вперед, обогнул застывших посреди дороги людей и остановился напротив Освальда. Тот смотрел на Барса высокомерным, спокойным взглядом, но Генри всю жизнь изучал его лицо и видел: отец тоже ждет расправы. В умении произвести сокрушительное впечатление с Барсом никто не мог тягаться, и дело было не в мощных лапах и зубах. Он как будто излучал волшебство и силу, и Генри внезапно испугался еще сильнее, но не того, что Барс убьет их, а того, что изменит облик у них на глазах. Он не хотел знать, как еще может выглядеть эта сверхъестественная мощь.

– Игра еще не закончилась, – сказал Барс, не двинув ни единой мышцей пасти, и сорвался с места.

Он мчался в сторону города крупными прыжками, так мягко и легко, словно вообще ничего не весил. Кошки побежали за ним, но тут же отстали – они казались его мелкими неуклюжими копиями с коротенькими лапками. А вот Освальд, который тоже бросился следом, отставать не собирался. Он бежал с такой скоростью, что Генри понял: отец надеется, что Барс приведет его к тем, кто поможет исполнить его мечту.

И Генри побежал следом. Он уже не понимал, какой исход событий пугает его больше, но вперед его гнало любопытство, а не страх. Ему хотелось узнать, что это за место и почему Барсу пришлось его покинуть, хотелось узнать, кто живет в разноцветных домах и что именно угадал Эдвард. За спиной он слышал топот Эдварда и Хью, шарканье корней скриплеров, беспомощное ворчание Худого Пальтишки, легкие шаги Розы и Джоанны, неуклюжий бег Джетта. Когда Генри влетел в город, Барс и Освальд уже скрылись из виду, а остальные сильно отстали, – и никто, кроме него, не увидел на одной из боковых улиц человека.

Мальчик в пестрой одежде стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Генри – точнее, на грибня, которого тот по-прежнему держал на руках: на своих двоих Соломка ни за что не угнался бы даже за скриплером.

На всесильного волшебника мальчик был совершенно не похож – обычный малыш с толстыми щеками и круглыми серыми глазами. Он прижимал к себе какую-то мягкую игрушку, и, наверное, ему показалось, что их с Генри это роднит. Генри, указав на грибня, вопросительно поднял брови: «Хочешь посмотреть?», но мальчик засмеялся и скрылся за углом.

Генри прислушался: отца и Барса было уже не слышно, а остальные еще не выбежали из-за поворота. Где дети, там всегда есть и взрослые: что, если мальчик приведет его к кому-то, кто поможет всех спасти? Грибень – невероятно милое существо, он поможет подружиться с мальчиком, а тогда и взрослых будет легче убедить, что Генри и остальные пришли с миром. Он не был уверен, что намерения отца можно отнести к мирным, но, может, местные как раз и помогут его остановить так, чтобы не пострадали все остальные. И Генри, резко сменив направление, помчался туда, где скрылся ребенок.

Мальчик знал, что за ним бегут: пару раз он обернулся через плечо, но испуганным не выглядел, наоборот – улыбался, будто все это игра. Он свернул в один переулок, в другой, а потом влетел в один из домов, и Генри, не думая, уместно ли врываться в чье-то жилище, вбежал на крыльцо, распахнул дверь – и замер на пороге.

За дверью была роскошная комната, которую Генри сразу узнал: Золотая гостиная королевского дворца. Из окон видны были пышные верхушки садовых деревьев, и секунду Генри всерьез размышлял о том, что окна расположены очень высоко, а он вошел сюда прямо с улицы. А потом в голове у него настала абсолютная тишина, потому что женщина, сидевшая за столиком у окна, развернулась к ребенку, бежавшему к ней от двери.

– Мама! – завопил мальчик так громко, словно она была в соседней комнате. – Мы скоро выходим? Я хочу быстрее гулять!

– Скоро, солнышко, поиграйте пока, – весело сказала она, застегивая сережку в ухе, и снова отвернулась к зеркалу. – У папы дела, ему надо закончить.

Мальчик недовольно захныкал, бросил игрушку в кресло и начал подскакивать на месте, глядя на яркую зелень за окном, на то, как ветер раздувает штору, а потом замолчал и с разбегу прыгнул на диван. С дивана раздался вопль, и Генри на негнущихся ногах подошел ближе. Там лежал мальчик постарше и читал книжку, а младший приземлился прямо на него и теперь вдавливал брата лицом в диван. Генри опустился на подлокотник дивана, потому что собственные ноги внезапно перестали его держать.

Он знал, почему никто его не замечает. И он знал всех в этой комнате, даже игрушку, которую мальчик бросил в кресло. Обе лапы у господина Теодора пока что были на месте, но Генри помнил: это ненадолго. Он помнил этот день, но детали из памяти стерлись, и он вздрогнул от неожиданности, когда Роберт, продолжая прыгать у Эдварда на спине, завопил:

– Я леопард! Давай играть в битву леопардов?

– Ай! Отстань, я читаю! – сказал Эдвард, безуспешно пытаясь спихнуть с себя брата.

Роберт начал, пыхтя, вырывать у него из рук книжку, а Эдвард тянул ее к себе, весь красный от усилий и негодования, – краснеть он и тогда умел. Битва за книгу закончилась тем, что из нее вылетела страница. Это вызвало у обоих испуганный вопль. Шуму от них двоих было столько, что хватило бы и на пятерых детей, но мама спокойно сидела перед зеркалом и красила губы кисточкой с бледно-розовой краской. Увидев, что стало с книжкой, она только головой покачала, будто устала тратить слова каждый раз, когда они что-нибудь портили.

Мама снова повернулась спиной, и Генри захотелось попросить ее не отворачиваться, взглянуть на него, но он знал: она его не услышит, она вообще не знает, что он здесь. И хотя этот день прошел давным-давно, все вокруг было совершенно реальным: жесткая ткань подлокотника, цветочный запах весны, крики детей.

– Ты испортил книгу! – возмущался Эдвард, пытаясь одновременно приладить страницу обратно и ткнуть Роберта головой между спинкой и сиденьем дивана.

– Да ладно, вечно твоя дурацкая книжка! Давай лучше играть в леопардов! – Роберт ловко выхватил книгу, бросил ее в кресло и схватил господина Теодора. – Смотри, это наша добыча, мы ее поймали, но не можем поделить – давай отнимай!

Вот теперь, глядя на Роберта, Генри понял, почему никто не узнал его, когда он десять лет спустя вернулся во дворец. Роберт был пухленький, с толстыми щеками и невероятно подвижным лицом, выражение которого менялось пять раз в минуту, – Генри и сам себя едва узнал.

– Сколько раз говорила: не трогайте господина Теодора днем, он игрушка для сна, – сказала мама, разглядывая себя в зеркале. – Он столько прожил, а вы его рано или поздно прикончите.

– Да мы аккуратно, – успокоил ее Роберт, прервав очередную попытку Эдварда дотянуться до книги. – Ну, давай, давай нападай! Р-р-р!

Он куснул Эдварда в плечо, тот его пнул и, видимо, тоже вошел во вкус игры в леопардов. Они сосредоточенно выдирали друг у друга игрушку, не забывая рычать и щелкать зубами, пока у господина Теодора не треснул шов, на котором держалась передняя лапа, – они и правда старались быть осторожными, но он, видимо, был слишком стар для таких игр. Изнутри вылезло что-то мягкое и серое, дети испуганно замолчали, и мама тут же обернулась – кажется, их молчание казалось ей куда более подозрительным, чем крики. Увидев пострадавшего господина Теодора, она расстроенно цокнула языком и пересела на диван.

– Эх вы, дикари. Да что с вами сегодня такое? Не заболели? – Она легонько ущипнула их за щеки. – Ладно, не плачьте, глядите, какой сегодня хороший день! Для слез совсем не подходит. Господина Теодора жалко, но знаете, что я вам скажу? – Она понизила голос и зашептала, как будто рассказывает секрет: – Когда что-то портишь, плакать бесполезно. Надо просто исправить это, и все. Завтра попросите у Карла клей и иголку с ниткой. Вместе вклеите страницу и пришьете лапу господину Теодору, и все будет хорошо. Ладно? Обещаете? – Она поцеловала обоих в волосы. – А теперь мне пора напомнить вашему папе, что мы идем на пикник, иначе он так и будет работать, пока не стемнеет.

Мама легко вскочила и пошла к двери. Генри неподвижно смотрел ей вслед, пока она не скрылась в коридоре. Он знал, что завтрашний день, в котором господину Теодору пришьют лапу, не наступит. Все закончится сегодня.

Дети долго молчали, будто думали о том, что она сказала, а потом Роберт толкнул Эдварда локтем в бок, спрыгнул с дивана и крикнул:

– И даже не ругали! Догоняй!

Он помчался к двери, но Эдвард снова взялся за книжку:

– Прекрати носиться. Устанешь, а потом в горах будешь лежать и ныть.

– А вот и не буду! Ну же, давай, мне скучно! Представь, что я чудовище, а ты за мной охотишься!

– Ты и есть чудовище, – сообщил Эдвард. – Не хочу охотиться, хочу дочитать, отстань от меня хоть на пять минут.

Роберт убежал, и Генри закрыл глаза. Если здесь время и место не имеют значения, он может заглянуть туда, куда хочет, даже не двигаясь. Так и оказалось: когда Генри открыл глаза, он был в королевском саду, а вокруг цвели сладко пахнущие черемуховые деревья. Генри прислонился спиной к теплой от солнца коре, глядя, как Роберт проносится мимо. Он знал, что после разговора в Золотой гостиной прошло минут пять, – Роберт успел сбегать в комнату Эдварда, найти там серебристый игрушечный меч и выбежать с ним из дворца. Меч Эдварду только что подарили, и он запрещал его трогать, да и мама сказала, что Роберт слишком мал для таких игрушек, но двойной запрет в два раза увеличивал желание поиграть с такой прекрасной вещью. Роберт с веселыми воплями носился по саду, пока вдалеке не раздался гневный крик Эдварда. Недолго же он с книгой пролежал: все-таки пошел искать брата, а обнаружил пропажу меча.

– Роберт, я кому сказал: отдай меч! Найду и голову оторву!

Генри едва мог дышать. Вот сейчас Роберта испугает окрик, дар проснется, и маленькая рука с пухлыми розовыми пальцами оставит подпалину на ручке меча. Генри сжимал и разжимал кулаки, время дробилось на секунды, и каждая из них должна была стать последней секундой его детства.

Вот только ничего не произошло. Роберт не сжег ручку меча, не закопал его под деревом, не спрятался в зарослях ирисов, где его не найдут. Он вдруг замер и медленно огляделся. На его подвижном лице застыл страх, улыбка сползла с губ, лоб наморщился, – и в этом настороженном выражении Генри впервые узнал самого себя, несмотря на по-детски светлые волосы, на иной цвет глаз. Кажется, чутье было у него и тогда: он подошел к кустам сирени и осторожно отвел ветки в сторону, разом забыв про игру, но так и не решился сделать ни шагу туда, откуда почувствовал чей-то взгляд.

Тут из дальних кустов с шумом вылетел Эдвард, увидел меч и с гневным воплем вырвал его у Роберта из рук.

– Ах ты, слюнявый баран, я же сказал: не трогай! – Эдвард слегка толкнул его. – Эй, я с кем разговариваю!

Но Роберт по-прежнему хмурился, неподвижно глядя на заросли сирени.

– Тут кто-то был, – сдавленно сказал он, и Генри, стоявший в другой стороне, точно знал: речь не о нем. – Кто-то плохой. Он на меня смотрел. Вон оттуда.

– Да что ты несешь, балбес! Никто в королевский сад не пролезет – выдумываешь ерунду какую-то, чтобы я про меч забыл! Все, хватит, пошли. Надо собираться, папа освободился.

Но Роберт никуда не пошел. Он сел на землю и разрыдался в голос, потому что чувствовал: что-то едва не случилось, что-то по-настоящему плохое, оно коснулось его и исчезло, и Роберт ревел, размазывая слезы по лицу, от страха, которому даже не знал названия. Эдвард с минуту стоял, хмуро глядя на него и бормоча, чтобы он заканчивал маяться дурью, а когда не помогло, сунул ему в руку меч. Роберт вцепился в ручку, но плакать не перестал. Тогда Эдвард поднял его на ноги и вдруг, кряхтя, закинул себе на плечо. Он даже в восемь лет был высоким и сильным – Роберт ему доставал макушкой только до груди.

– Ну, хватит, – грубо сказал Эдвард. – Ты рыцарь, который сражался с ужасным злодеем, а потом твой конь тебя нашел и теперь везет домой. Рыцари не ревут.

Он поцокал языком, изображая коня, и Роберт, висевший вниз головой, засмеялся сквозь слезы, а потом ловко перевернулся, вытер нос и повис у него на спине.

– Скачи быстрее! – хриплым от слез голосом приказал Роберт, крепко обхватывая его за шею.

– А в лоб не хочешь? – с чувством спросил Эдвард, но пошел быстрее, фыркая и всхрапывая, как конь.

Роберт обернулся на опасные заросли раз, другой, но скоро позабыл о них и опять рассмеялся своим заразительным дробным смехом, которого Генри уже никогда не смог бы извлечь из собственного горла.

Генри стоял и смотрел, как они уходят. Он точно знал: больше ничего страшного не случится, не в этот раз. История свернула с пути и пошла в другую сторону, и он может остаться, может смотреть, что будет дальше, как долгий и счастливый сон. Он так хотел этого, но какая-то часть его души говорила ему: ты больше не Роберт, нельзя здесь оставаться, это подделка, кто-то ждет тебя в другом месте, там, где остались вопросы без ответов. Это был тот самый голос, который помогал ему спасаться от охотников в заснеженном лесу, тот, что всю жизнь шептал ему об опасности и страхе, тот, который почувствовал в себе Роберт, когда присмотрелся к безобидным на первый взгляд зарослям сирени.

Но он не смог сделать ни шагу, пока еще хоть немного слышал голоса детей. Генри смотрел им вслед так, будто старался запомнить их не только умом, а каждой клеткой своего тела. Ему хотелось знать, что в каком-то мире, пусть даже воображаемом, два мальчика навсегда остались играть в этом солнечном дне и никогда не узнали, что такое грустить по-настоящему. А когда в саду стало тихо, Генри закрыл глаза, в последний раз вдохнул полный цветочной пыльцы воздух и, раскинув руки, упал назад.

Вместо мягкой травы спина ударилась обо что-то твердое, и Генри, вздрогнув, распахнул глаза. Он сидел на полу, откинувшись затылком на стену пустой комнаты, ничем не похожей на Золотую гостиную. На коленях у него по-прежнему мирно спал грибень, и Генри запрокинул голову, тупо глядя в освещенный солнцем потолок. Мальчик в пестрой одежде, за которым он прибежал сюда, казался таким настоящим, но его не существовало. Видимо, чем дальше заходишь за рубиновую дверь, тем сильнее способность этого места исполнять желания. Генри увидел то, чего в глубине души хотел больше всего: чтобы все, что произошло с его семьей в тот день, исчезло. Генри с трудом поднялся на ноги и пошел к двери, крепче прижав к себе грибня. Это была просто фантазия, просто мечта, и то, что испорчено, она не исправит, но ему почему-то стало легче: как будто он, взрослый, своим приходом защитил ребенка, которым когда-то был.

На крыльце он остановился. Солнечный свет не изменил ни оттенок, ни угол падения, словно и минуты не прошло с тех пор, как Генри зашел в дом. Но тот самый голос, никогда не дававший ему поверить, что мир – безопасное место, где ни с кем ничего плохого не случается, теперь говорил ему: что-то изменилось, что-то вокруг не так, как было. Генри осторожно шагнул с крыльца вниз, готовый к чему угодно, – и только поэтому не сломал себе ногу, когда ступенька под ней с хрустом провалилась.

Он успел быстро убрать ногу и отделался глубокой царапиной на лодыжке, боль прошла по краю сознания, не коснувшись его всерьез. Генри осторожно опустился на колено и тронул дыру в ступеньке. Во все стороны торчали щепки – доска провалилась оттого, что была совершенно трухлявой. Он поднялся на ноги, напряженно оглядываясь, и до него наконец дошло, что не так.

Слой краски, покрывавшей стены, был абсолютно новым и гладким, когда Генри заходил в дом, а теперь его сетью покрывали трещинки, тонкие, как паутина. Генри медленно спустился с крыльца, стараясь не давить на ступени всем весом. Каменные плиты, которыми были выложены улицы, теперь блестели не так ярко, хотя солнце светило по-прежнему. Генри подбежал к соседнему дому и, не побоявшись переломать ноги на еще одном натужно скрипнувшем крыльце, распахнул дверь. Этот дом был так же пуст, как и тот, откуда он вышел: ни мебели, ни людей, ни следа жизни. Генри обошел еще два дома, он не мог поверить, что все жилища в этом городе совершенно пусты, – но, кажется, так оно и было. Все, что недавно казалось новым, ветшало на глазах: в одном из домов дверь, которую Генри дернул на себя, вылетела из петель и рухнула на него, – он едва успел увернуться и спрыгнуть с крыльца, а дверь, упав на крыльцо, с треском проломила его до основания. Разрушенное крыльцо, кажется, стронуло с места какие-то балки в глубине дома: там что-то душераздирающе заскрипело, а потом крыша обвалилась, и дом превратился в груду деревянных обломков.

Генри накрыл рукой голову, защищаясь от щепок. А когда пыль улеглась и он смог разжать веки, его взгляд упал на такое, что рухнувший дом показался ерундой.

Холм, на котором стояла рубиновая дверь, был таким высоким, что его видно было даже отсюда. Дверь по-прежнему сияла под солнцем, но теперь сверху донизу по ней шла извилистая толстая трещина.

Значит, это место действительно не предназначено для людей: если пробудешь тут слишком долго, оно погребет тебя под собой. Рубиновая дверь развалится, и выйти будет уже невозможно. Генри сглотнул. С ним сюда пришло шестеро людей и четырнадцать существ. А выйти можно только с помощью ключа и только всем вместе.

– Эдвард! – крикнул Генри так, что чуть не сорвал голос. – Джетт! Роза!

Ответа не было, но в одном Генри был уверен: погоня за Барсом ни у кого ничем не увенчалась. Это место было зеркальным отражением Земель Ужаса, и раз оно показало ему самую главную мечту, то показало их и другим. Хуже всего было то, что мечты, видимо, погружали в такое же оцепенение, как и кошмары. И пока все будут им предаваться, их завалит волшебный город, который и сам, кажется, такая же подделка, как исполненные в нем мечты.

Глава 11

Рыцарь и его конь

Генри помчался обратно на широкую улицу, по которой вошел в город. Здесь каменные дома попадались чаще, они стояли крепче, только кое-где иногда со стуком отваливался от стены кусок штукатурки. Генри подтягивался на подоконниках, заглядывал в окна, распахивал двери – упрямо спящий грибень теперь мешал еще сильнее, но бросить его Генри не мог: хоть одна живая душа рядом.

Повезло ему только домов через шесть: он услышал изнутри голос, бросился внутрь и от неожиданности чуть не споткнулся о порог. Оказалось, фантазии, порожденные этим местом, были настолько реальны, что видел их не только тот, для кого они предназначались. Джетт забился в угол комнаты, а напротив него сидел Вегард, и если бы Генри не знал, что старейшине тут взяться неоткуда, то никогда не усомнился бы в его подлинности.

– Да уж, у нее всегда было слишком хорошее воображение, – насмешливо говорил Вегард, обмахиваясь шляпой. На появление Генри никто не обратил внимания. – Она ведь не просто так убедила себя, что ты никуда не уезжал. С детства такая была: выдумывала то, чего нет, а потом верила в это. Ты ведь умный парень, и как ты не догадался, что не было никакого путешественника? Я твой отец – так уж получилось. Она была такая красивая, одинокая, а я, кстати, тоже был хорош собой, ну и.… У меня своя семья, лишний ребенок мне не нужен, но разве я тебе не помогал? Разве не обучал ремеслу? Показывать фокусы, обчищать карманы – где бы ты был сейчас без моих уроков? А вот теперь прими отцовский совет: не возвращайся в деревню. Ей всегда было хорошо среди своих фантазий. Ты уверен, что стоит ее будить? Потому что…

Что еще он хотел сказать, Генри так и не узнал: пока он стоял, растерянно переводя взгляд с Вегарда на Джетта, грибень, уютно лежавший у него на руках, проснулся и спрыгнул на пол. Переваливаясь с боку на бок, он подошел к Вегарду и начал сосредоточенно колотить его своими мягкими лапами, – и под этими невесомыми ударами Вегард, еще секунду назад такой реальный, рассеялся, как цветной дым.

Джетт замотал головой, приходя в себя, и Генри рывком поднял его на ноги. Он пытался заставить себя сказать: «Это все выдумка, забудь», но знал: не выдумка. Чтобы исполнять мечты, это место использует чистую правду, питается ею. Джетт мечтал встретить отца, и он его встретил.

– Подошел ко мне на улице. Сказал, что шел за нами от самой деревни и хочет поговорить, – хрипло выдавил Джетт, глядя воспаленными сухими глазами туда, где только что сидел Вегард. – Я не вернусь, не могу. Она мне всю жизнь врала. Почему я не догадался?

– Она хотела тебя защитить, – сказал Генри. – Хотела, чтобы тебе было не так грустно. Ключ у тебя?

– Освальд сразу забрал. Я же хранитель, я мог не отдавать, какой же я тупой, – простонал Джетт. – Генри, что это за проклятущее место?

– Если б я знал, – пробормотал Генри, но его слова заглушил грохот, с которым каменный подоконник отвалился от окна и разбился на куски.

Объяснять было некогда, и Генри потащил ничего не понимающего Джетта прочь из дома. Грибень уже бежал по улице дальше, то и дело спотыкаясь и падая на поблекшие камни мостовой. Генри сначала принял это за паническое бегство в неизвестном направлении и собирался уже поймать Соломку и нести, чтобы не мешал искать остальных, но тут увидел, как грибень, пыхтя, вскарабкался на крыльцо ярко-желтого дома с пожухлой травяной крышей. Генри вбежал в дом вслед за ним, и оказалось, что мило смотреться в шляпе – не единственная волшебная способность грибня. Соломка нашел дом, который не был пустым.

Когда Генри распахнул дверь, под ноги ему съехала целая куча золотых монет. Она полностью завалила грибня, и Генри вытащил его за шкирку, прежде чем зайти внутрь.

Вид, открывшийся за порогом, лишний раз убедил Генри, что с воображением у Хью Кэмпбелла так себе. Огромное помещение было завалено золотом, а посередине на толстой подстилке возлежал Хью. Рядом с ним, опасно накренившись на золоте, стояли подносы с едой, вдоль стен на коленях расположились какие-то безмолвные люди – очевидно слуги. Единственной неожиданной деталью происходящего были несколько красивых девушек – они сидели вокруг Хью и восхищенно смотрели ему в рот, пока он что-то вещал.

Грибень выбежал обратно на улицу, и Генри рванул за ним.

– Буди Хью и ищи других! – крикнул он Джетту. – Встретимся у полосатого здания в конце улицы, его отовсюду видно!

Генри быстро догнал грибня и свернул вместе с ним в переулок. Плиты мостовой прямо на глазах покрывались трещинами, теряли блеск. Генри беспомощно обернулся на холм с алой дверью. Она пока стояла, но трещина на ней разветвилась, как молния. Соломка, устало пыхтя, ткнул лапой в сторону мощного здания с красными колоннами, и Генри бросился туда первым, стараясь не смотреть на обломки у входа и не думать, сколько тонн камня может упасть ему на голову.

Внутри оказался длинный зал с десятком портретов Освальда в короне, а у дальней стены возвышался трон, золотой и раза в три выше того, который Генри видел в королевском дворце. Все это было так предсказуемо, что Генри едва не засмеялся, а потом сообразил, что трон пуст, а отца что-то нигде не видно.

Найти его он не успел, потому что сверху что-то упало, – Генри едва успел отпрянуть. Он решил, что дворец уже начал рушиться, но на полу лежал не кусок потолка, а что-то похожее на железную наковальню. Генри осторожно начал продвигаться в сторону трона, но тут заметил, что на полу блестит какая-то лужа, и предусмотрительно обошел ее как можно дальше. Каменная крошка, упавшая в нее с потолка, растворилась без следа, и Генри решил, что в этой фантазии надо хорошо смотреть под ноги.

– Эй! Выходи, иначе нас тут завалит! – крикнул Генри, но ответа не получил.

Грибень уже скрылся на улице, и Генри, понадеявшись, что Соломка понял, куда надо привести остальных, пошел дальше. Проходя следующие десять метров, Генри едва не попал ногой в капкан, выкрашенный ровно в цвет пола, успел пригнуться, когда из стены в его сторону полетел нож, и благоразумно прополз на животе, когда в двух шагах от него воздух на уровне колена начал как-то подозрительно искриться. Пользоваться вилкой и салфеткой Освальд его, может, и не учил, но в области смертельных опасностей Генри получил лучшее воспитание.

Трон стоял вплотную к стене, Освальд за ним точно не прятался, и несколько секунд Генри думал, что в этой странной фантазии хозяина вообще нет дома, но потом догадался отодвинуть трон от стены. Трон, хоть и выдуманный, был невероятно тяжелым, способностью грибня рассеивать иллюзии одним ударом Генри не обладал и, даже сняв перчатки, трон уничтожить не смог. Пришлось надеть перчатки обратно и тянуть это огромное золотое кресло изо всех сил.

За троном в стене оказалась дверца высотой в половину человеческого роста. Ключ от нее наверняка был только у Освальда, но с потолка уже всерьез сыпалась каменная крошка, и Генри велел себе думать быстрее.

«Это все ненастоящее, болван, – зло подумал он. – Дверь на самом деле из воздуха, ключ не нужен».

Мысль о том, что дома рушатся по всему городу, а Эдвард и Роза еще там, придала ему таких душевных сил, что от удара его ноги дверь упала внутрь. Генри успел подумать, что последние три дня его жизни состоят из сплошного открывания дверей, которых и существовать-то не должно, а потом опустился на колени и пополз в темноту.

В отличие от бесконечного тронного зала, это помещение было крохотное и с таким низким потолком, что Генри даже не смог подняться на ноги. Поместился сюда только матрас, несколько свечей и Освальд. Он сидел в углу, обхватив колени, и внушительности ему не придавала даже корона на голове.

– Если вот так у тебя выглядит исполнение мечты о бесконечном могуществе, то даже в Хейверхилле было веселее, – сказал Генри.

– Закрой за собой дверь, – перебил Освальд, холодно вглядываясь в проем за его спиной. – Им достаточно и щелки, чтобы пролезть.

Генри обернулся. Дверь, которую он выбил, бесследно растворилась, и он кое-как встал, упираясь руками в стены, чтобы закрывать дыру, ведущую в тронный зал, – многолетняя привычка слушаться отцовских приказов въелась в него намертво.

– Кому достаточно щелки? – терпеливо спросил он.

– Врагам. Всем вокруг, – фыркнул Освальд. Он выглядел так плохо, что Генри отказался от идеи стащить у него из кармана ключ от всех дверей и бежать спасать остальных. – Знаешь, иметь силу Барса не так просто, как кажется. Понимаю, зачем ему облик хищника: так и бегаешь быстрее, и когтями можно задрать, если что. Кстати, я теперь тоже могу превращаться.

Внезапно на месте Освальда оказался огромный барс, потом – волк, а потом снова Освальд. Судя по его изможденному лицу, он сидел в этой безумной мечте, где время идет по своим законам, уже несколько месяцев, если не лет.

– Но как же неудобно в теле животного, – пробормотал Освальд, запрокидывая лицо к потолку. – Да и какой смысл иметь бесконечную власть в теле мухи или оленя? Нет уж, такие способности подходят только всесильному правителю. Но король с бесконечной властью никому не нравится, и меня вечно кто-то пытается убить. Вбили себе в голову, что моя сила перейдет к тому, кто меня прикончит. Я, конечно, бессмертный, но знаешь, ощущение того, как тебя постоянно убивают, с ума может свести. Хорошо, что ты зашел, Генри. Я стер тебя из всех вариантов моего мира, но, кажется, не все в моей голове мне подчиняется.

– Мы должны уходить, тут нельзя…

– Однажды я решил мыслить масштабнее, – продолжал Освальд, не обращая на его слова никакого внимания. – Пожелал, чтобы все в королевстве меня любили, но знаешь, это был тот еще кошмар. Их счастливые тупые лица на третий день начали раздражать так, что свихнуться можно. Ну ничего, я пробую разные варианты. Времени у меня много, рано или поздно я найду сочетание кнута и пряника, которое заставит всех меня одновременно любить, понимать, слушаться и не пытаться свергнуть.

– Все это не настоящее, а вот здание рушится на самом деле, – отрезал Генри. – Надо уходить, ты должен просто захотеть выйти отсюда, и тогда…

– Я знаю, что это не настоящее, – отмахнулся Освальд. – Это просто мечта, и я могу оставаться в ней, сколько захочу, а потом уйти. Ничего не обрушится, я тут все контролирую. Ты пойми: я хочу выиграть эту игру. Хочу доказать этому месту, кто тут хозяин. Вот, слышишь? Мои так называемые соратники идут за мной. Ну ничего, их в тронном зале ждет пара сюрпризов.

За провалом в стене что-то с грохотом упало – видимо, начал осыпаться потолок. Освальд лихорадочно зашарил вокруг себя и схватился за рукоятку меча. В скупом, дрожащем пламени свечей его лицо, никогда не старевшее ни на день, вдруг показалось невероятно дряхлым.

– Комната у тебя так себе, – сказал Генри и сел рядом, чтобы видеть, что происходит за брешью в стене.

Нужно было скрываться отсюда, но он никак не мог понять, что сказать, чтобы привести отца в чувство. На лице Освальда горела такая самоубийственная решимость, что ясно было: он будет сидеть тут, пока крыша не рухнет ему на голову.

– Я могу менять в этом мире что угодно, но все равно должен играть по его правилам, – покачал головой Освальд. – Создаю себе роскошные покои, и в них тут же находится множество удобных мест для наемников с ножами. С окнами та же проблема. Нет уж: чем меньше и проще комната, тем легче держать ее под присмотром. Ладно, Генри, держись за мной, пока я встречаю гостей: ты у нас не бессмертный, а я хочу, чтобы ты хоть ненадолго тут задержался.

Генри вскинул голову. Какая-то полезная мысль мелькнула у него в голове, но так быстро, что он не успел за нее ухватиться.

– Почему меня тут нет? – медленно спросил он. – Почему ты меня стер?

Освальд просунул голову в брешь. Тронный зал рушился, но он только раздраженно вздохнул и залез обратно, бормоча что-то о том, какие хитрые трюки выдумывают его враги.

– Когда ты тут был, они тебя все время убивали, чтобы меня разозлить, – сказал он, усаживаясь на место. – Я все время проводил, пытаясь создать тебе безопасное место, но тебя везде находили. Тогда я сделал тебя бессмертным, но тебя тут же захотели сделать королем: даже в моей выдумке ты всем нравился больше, чем я. В общем, Генри, все было как всегда: ты приносил с собой кучу проблем.

В противовес своим словам Освальд вдруг потрепал его по плечу, и Генри застыл. Он понял, что надо делать.

– Никому ты тут не нужен, папа, – сказал он. Снаружи грохнул очередной кусок потолка, но Генри и ухом не повел. Он сжал взмокшие виски Освальда обеими руками, поворачивая его к себе. – Ты украл меня, уничтожил мою семью, ты паршивый самовлюбленный козел, но ты все равно мой отец, и ты нужен мне, так что возьми меня за руку и просыпайся. Я настоящий, и я пришел за тобой.

Генри сжал его запястье, и Освальд нахмурился, недоуменно глядя на него, а потом медленно, через силу втянул воздух. Все вокруг начало оплывать, терять очертания, и Генри чуть не застонал от облегчения, когда тесное пространство вокруг него разжалось, а воздух стал светлым и теплым. Они лежали на полу большого зала с голыми стенами, и эти стены отчетливо ходили ходуном. За высокими окнами по-прежнему сияло солнце, но оно не слепило глаза, хотя после полутьмы должно было, и даже свет вдруг показался Генри фальшивым.

К сожалению, толстый кусок штукатурки, разбившийся вдребезги об пол, был вполне настоящим, и Генри бросился к двери, утягивая за собой отца, – тот озирался с таким рассеянным видом, как будто никак не мог поверить, что его великолепное царствование ему привиделось.

Снаружи все оказалось еще хуже, чем Генри ожидал: все здания на этой улице выглядели так, будто вот-вот рухнут. На колонны, подпиравшие крышу дворца, где Освальд так хорошо провел время, Генри боялся даже смотреть, пока не отбежал подальше. Грибня нигде не было видно, людей – тоже.

– Собираем всех и уходим, – дрожащим от напряжения голосом выдавил Генри, когда дворец с колоннами скрылся за поворотом. Слишком много потерянных: как он успеет их всех найти? – Ключ у тебя, а красная дверь долго не протянет.

Освальд не ответил, и Генри, решив, что он еще не пришел в себя, помчался дальше. Он заглядывал во все окна, дергал на себя двери, уклонялся от всего, что падало сверху. Рано или поздно очередной кусок карниза все-таки приземлится ему на голову, а он не успел всех найти, не успел, не…

И тут Генри всем телом наткнулся на кого-то, огибая угол дома. Это была заплаканная Роза: она держала на руках Пала, а еще четыре скриплера жались к ее ногам.

– Я проснулась и в соседнем доме нашла их. У них такие милые сны, – выдохнула она. – Даже жалко было будить.

Значит, не только он смог проснуться сам. Что, если остальные тоже? Генри кинулся в сторону полосатого здания, которое даже отсюда трудно было не заметить: оно возвышалось над городом, тонким шпилем упираясь в блеклое небо. Как этот дом разрисовали такими ровными бело-синими полосками, а главное – зачем, Генри не мог себе представить.

– Я чувствую: это место наполнено волшебством невероятной силы, – заунывно простонал у него за спиной кто-то из скриплеров, быстро шлепая корнями по мостовой. – А сейчас оно гневается.

– Да что ты говоришь, – выдохнул Генри, перепрыгивая через груду щепок, но не остановился, пока не вылетел на площадь около полосатого здания.

То, что он там увидел, вызвало у него такое мучительное облегчение, что пару секунд он просто стоял и хрипло втягивал воздух. На краю каменного фонтана расселись Джетт, Хью и Джоанна, рядом, хмуро болтая огромными ногами, устроился Пальтишко. Его деток нигде не было видно, но на груди рваная одежка господина всех дорог топорщилась большим дрожащим комом: видимо, малыши спрятались у него за пазухой. Эдвард сидел на земле, прислонившись спиной к фонтану, и с отсутствующим видом гладил лапу грибня. Тот свернулся у него на коленях в такой тесный клубок, что видна была только шляпа и торчащие из-под нее краешки задних лап. Кошки сидели и бродили вокруг, и Генри впервые заметил в их рядах какое-то разделение мнений: одни дергали ушами и настороженно таращились по сторонам, другие спокойно облизывали свои меховые бока, как будто по-прежнему были на диване в доме Тиса.

Генри вытер мокрый лоб. Солнце померкло окончательно, небо теперь было тусклым, даже не серым, а вовсе лишенным цвета, как будто ветшало вместе со зданиями, но алая дверь по-прежнему сияла на холме болезненно ярким блеском. Отсюда паутина трещин на ней выглядела как тонкие линии света, и все затравленно глядели на них, но при виде новоприбывших оживились.

– Ну что, доволен? – проворчал Хью, которого Джетт крепко держал за куртку: видимо, чтобы не сбежал. – Вот они, живы и здоровы. Теперь можно идти?

– Перенеси нас всех к двери, – попросил Генри Джоанну и заставил себя добавить: – Пожалуйста.

Но Джоанна отрывисто покачала головой, глядя на дерево у входа в полосатый дом. Это было первое дерево, которое Генри увидел внутри города. Скриплеры дружно бросились к нему и начали вышвыривать комья земли из-под его могучих корней, пытаясь закопаться туда сами, – Генри помнил, что именно так они и путешествуют, – но ничего не вышло.

– Никто из нас не может тут перемещаться, – зло проговорила Джоанна. – За этой дверью не действуют никакие законы, а то кошки бы первыми скрылись. Ну как, старый хрыч, неуютно, когда не можешь найти путь к отступлению?

Худое Пальтишко злобно зыркнул на нее, но отвечать не стал и вместо этого повернулся к скриплерам, которые трясли корни дерева и жалобно вопили, умоляя впустить их.

– Говорил я, что все это плохо кончится? – с мрачным удовлетворением спросил Пальтишко. – Зря не слушали. Смерть будет нам всем расплатой за то, что нарушили священный покой этого места, и…

– Хватит! – отчаянно крикнул Генри. Они препирались как дети, отец ничем не помогал, Эдвард снова впал в оцепенение, Хью со всех ног бежал прочь, решив никого не ждать, а Джетт кричал ему вслед, что он жалкий трусливый карлик. – Быстро бежим к двери. Все вместе. За мной!

Эти две вещи Генри уже давно выучил: во-первых, в панике люди всегда рады послушать того, кто дает четкие указания, во-вторых, этим человеком лучше стать самому, а то другого можно и не дождаться. На этот раз все отлично сработало: и люди, и существа вскочили и бросились в сторону холма со всей скоростью отчаяния. И все могло закончиться хорошо, они бы успели, Генри был уверен, что дверь дождалась бы их, что Джетт повернул бы ключ за секунду до того, как рубиновая плита рассыплется на осколки, но ничего этого не произошло, потому что Генри забыл про одно важное обстоятельство: Освальд ненавидит проигрывать.

Генри и десяти шагов не успел пробежать, когда дверь на холме заблестела еще ярче и начала мелко дрожать, словно под ней тряслась земля. Он обернулся через плечо, чтобы проверить, все ли в порядке, и увидел, что за ним бегут не все. Освальд остался стоять на площади, что-то бормоча себе под нос, и, когда Генри услышал, что именно, у него пересохло в горле.

– Хочу, чтобы она рухнула, – глядя на дверь неподвижным, холодным взглядом, повторял Освальд. – Хочу, чтобы она рухнула прямо сейчас.

– Нет! – закричал Генри. – Нет! Не падай, стой на месте!

Но если было загадано два желания, противоречащих друг другу, это место, очевидно, исполняло первое из них. Генри уже приготовился броситься на отца, сбить с ног, заставить его заткнуться, но тут раздался тонкий многоголосый звон, словно упала хрустальная люстра, – и рубиновая дверь разлетелась на осколки. Напоследок она вспыхнула так ярко, что свет больно ударил по глазам, а потом наступила вязкая серая тишина.

Генри даже не мог наскрести в себе сил на страх – он чувствовал только парализующий, тупой шок, будто его ударили бревном в солнечное сплетение. А Освальд был совершенно спокоен, и вот это окончательно убедило Генри в том, что его отец стал главным злодеем в истории королевства не потому, что часто ошибался, а потому, что другие люди не имеют для него значения. Ничто не имеет значения, кроме его желаний.

– Джетт – хранитель, он смог бы отнять у меня ключ в любой момент, а ключ еще может мне понадобиться, – невозмутимо сказал Освальд, повернувшись к Генри, и тот беспомощно шагнул назад. – Это место, похоже, исполняет желания, и я сто раз пожелал найти то, зачем пришел сюда, но ничего не вышло, а с дверью, смотри-ка, получилось.

– Ты запер нас здесь, – глухо выдавил Генри. – По-другому отсюда не выйти.

– Если я обрету бесконечную силу, я смогу создать новую дверь, – улыбнулся Освальд, но до глаз эта улыбка не дошла. – И теперь у всех вас есть отличный повод мне помочь.

Генри закусил костяшки пальцев, чтобы боль хоть немного привела его в чувство. Он не мог наскрести в себе сил на злость, словно все внутри его выцвело так же, как этот призрачный город. Злость имеет смысл, когда может хоть чем-то помочь, а теперь надеяться было не на что. С разных концов города то и дело раздавался грохот и треск, но вокруг полосатого здания дома были каменные, мощные и только иногда роняли небольшие куски, как осенние деревья роняют листья. Вот только Генри уже начало казаться, что получить камнем по голове вполне милосердный финал, потому что иначе они застрянут живыми в пустоте. Но все эти мысли едва касались его сознания, их вытесняла другая, огромная. Она бесконечно повторялась в его голове, пока он не заставил себя произнести ее вслух.

– Ты же видел, что будет, если ты получишь силу, – без голоса пробормотал он. – Ты сидел один в каморке за троном и сходил с ума. Я думал, ты все понял. Зачем? Зачем тебе сила Барса, если все так закончится?

Освальд сухо рассмеялся, и от этого смеха Генри пробрала дрожь. Он понял только сейчас, хотя надо было понять гораздо раньше: его отец не из тех, кого надо спасать, не из тех, кто может исправиться.

– Это была просто выдумка, – весело сказал Освальд. – В реальности я учту все свои просчеты.

Остальные уже вернулись на площадь. Они шли так, будто их ноги на каждом шаге врастали в землю, и Генри ждал криков и слез, но на всех опустилась та же безнадежная серая тишина, что и на него. Единственной, кто нашел в себе силы заговорить, была Джоанна.

– Если твое видение было ошибкой, нам конец, – уронила она.

– Они никогда не бывают ошибкой, – сказал Освальд, с явным удовольствием вдыхая воздух, наполненный запахом каменного крошева и древесной трухи. – Игра не закончена, вы что, не понимаете? И на этот раз я выиграю, я точно знаю. Барс не мог попасть сюда сам, но мы открыли дверь и сняли защиту. Думаю, он уже забрал то, что ему нужно, он снова силен, как в первые дни творения, – смотрите, что он делает с этим местом! Тут нет никого другого, только он и мы. Он отвлек нас дурацкими фантазиями, а теперь хочет припугнуть, чтобы мы сбежали, позабыв, зачем пришли. Источник силы где-то здесь, – думаю, в одном из домов, – и он не исчерпан, иначе Барс бы так его не защищал.

– Как в той сказке, – вдруг сказал Эдвард. Он не злился, не обвинял, не бросался на Освальда, и вот это было действительно странно. – Нужно было узнать настоящую принцессу среди сотни двойников, а тут все дома отвлекают внимание от одного.

– Именно. Да не трясись так, Генри. Уверен: имея силу Барса, я вполне смогу заставить рубиновую дверь собраться воедино.

Но Генри в данный момент беспокоила не дверь.

– «Я точно знаю», – глухо повторил он. – Откуда ты можешь знать?

– Ну ты ведь помнишь: я не просто великий и бессмертный, у меня еще и дар видеть будущее, – легким тоном ответил Освальд. – Я нашел записки Перси, и в тот же вечер мой дар показал мне две важные вещи. С тех пор они повторяются каждый день, а значит, вот-вот исполнятся. Я видел, как стою в темной комнате и передо мной шар света, так близко, что можно протянуть руку и взять. Будущее – упрямая вещь: я знаю, что мы не выйдем отсюда, пока не исполнится это и кое-что еще. А теперь вперед, Генри. Этот шар сам себя не найдет, и времени у нас немного – если все рухнет, обломки погребут его под собой. Способности существ и Джоанны тут не работают, так что у тебя больше всего шансов найти нужный дом, ты же у нас как-никак избранный.

– Может, вы просто все дома проверите? А я вам помогу. И нечего его уговаривать, сами справимся, – ревниво сказал Хью, но Освальд покачал головой:

– Мы не успеем. Я не позволю никому заходить в дома без меня – наверняка тут каждый хотел бы прикарманить способности Барса. Домов много, я один, город рушится, да и что-то мне подсказывает: заглянуть во все окна было бы слишком просто. Нет, это еще одна загадка без условия, и ее разгадка – единственный пропуск наружу для всех, кого тебе, Генри, хотелось бы спасти.

Генри вдруг почувствовал на губах улыбку. Ощущение в груди было какое-то странное, незнакомое, и до него не сразу дошло: это свобода от власти Освальда, от привязанности к нему. Генри уже месяц пытался вырвать ее из себя, но она просто взяла и умерла, когда Освальд разрушил дверь. И Освальд увидел это на его лице, Генри заметил, как дернулся угол его рта, когда он понял: Генри впервые в жизни смотрит на него не как на свою семью, а как на врага, с которым его ничто не связывает.

Эта независимость была такой новой и такой яркой, что Генри вдруг стало легче. Освальд сам подсказал ему, что делать. Сам напомнил: он – избранный. Барс нашел его, вел его, помогал ему, он знает: Генри пришел сюда не ради выгоды. Вдруг не все потеряно, вдруг Барс поможет ему снова?

Здания вокруг начали мелко подрагивать, словно их расшатывала подземная дрожь. Скриплеры обхватили друг друга, тесно сплетаясь ветками, кошки тоже сбились вместе и шипели, прижав уши к голове. Генри не двигался. Он внезапно кое-что понял.

– Если бы Барс хотел убить нас всех, он бы давно убил. Но он делает то же, что и всегда: играет. – Генри сел на край фонтана, по-прежнему чувствуя на лице улыбку, от которой Освальду явно было не по себе. – И он не даст тебе выиграть. Он великий волшебник, ему наплевать на твои видения, которые, кстати, не всегда сбываются. Ты предсказывал мою смерть, и вот он я, живой. Ты верно сказал: Барс где-то здесь. Уверен, он может собрать дверь воедино и уйти когда захочет, но он ждет, ему интересно, что мы будем делать. По-моему, ты наконец-то его разозлил. И он с тобой разберется.

– Напоминаю, что у тебя все еще есть меч, милый, – холодно сказала Джоанна. – Думаю, пора пустить его в ход.

Освальд на нее даже не посмотрел – он не отводил от Генри угрюмого, настороженного взгляда.

– Ты что, серьезно будешь сидеть и ждать, пока всех завалит?

Этот вопрос прозвучал как нельзя кстати – полосатое здание, от которого уже минут десять отваливались редкие куски, вдруг поползло вниз целиком. Оно было так близко, что Генри сразу понял: волна камней погребет всех под собой прежде, чем они успеют сделать хоть шаг. Роза схватила его за руку, и Генри сжал ее ладонь в ответ – то, что они были в ссоре, в такой момент не имело никакого значения. А потом он вытянул вторую руку и сказал:

– Хватит.

Волна камней застыла в воздухе, и это было самое странное зрелище, какое Генри доводилось видеть. Дети Худого Пальтишки, высунувшись у него из-за пазухи, тонко верещали, и Генри даже не понимал: от ужаса или восхищения. Он обвел взглядом трясущиеся дома. Один за другим они перестали дрожать, и наступила полная тишина.

– Как ты это сделал? – нахмурился Освальд, вытирая мокрый лоб, и Генри повернулся к Розе.

– Помнишь, ты сказала, что надо изо всех сил поверить в счастливый финал и тогда он наступит? Барс не убийца, это просто еще одно испытание: он проверяет, не найдется ли среди нас болван, который будет помогать Освальду, чтобы потом наказать их вместе.

Генри совершенно не был в этом уверен, но подействовало: даже на лице Джетта теперь было написано, что он Освальду не помощник.

– Ну и отлично, – процедил Освальд, оглядывая здания на площади, пока не остановил выбор на самом крепком. – Хью, Джоанна, раз уж дома больше не падают, пройдемся по ним сами.

Те переглянулись, но не сделали ни шагу, и у Генри камень с души упал. Его угроза подействовала, и даже эти двое рассудили, что к Генри лучше прислушаться: власть Освальда где-то в будущем, а великий Барс может превратить их в кучу пепла прямо сейчас.

Освальд скривился и пошел один. Он успел сделать два шага до того, как выбранное им здание с грохотом развалилось: Генри даже удивился, как легко это место исполняет его желания.

– Я могу уронить каждый дом здесь. Могу уронить их тебе на голову, – сказал Генри. – Я белый ферзь, помнишь? Барс – белый король, он показываться лишний раз не любит, но у него есть я, так что слушай, что я тебе скажу: если не хочешь сдохнуть под завалом, ты сядешь вот сюда, и мы все будем ждать. Он придет. И только попробуй сделать хоть шаг к тому, что тебе не принадлежит.

Речь получилась красивая – правда, ее немного испортило то, что приходилось через каждые три слова отплевываться от пыли, поднятой рухнувшим зданием, а также то, что Освальд совершенно не выглядел испуганным.

– Могло бы сработать, – кивнул он, когда Генри закончил. – Вот только я уже знаю, кто окажется тем болваном, который найдет то, что мне надо.

– У вас опять видение? – прошептал Хью.

– У меня жизненный опыт. Каждому можно предложить то, перед чем он не устоит.

– Мне ничего от тебя не нужно, – отрезал Генри.

– Проверим. Есть у меня один козырь, и я, честное слово, не хотел пускать его в ход. Жалел тебя – знаю же, какой ты чувствительный мальчик. Но ты хочешь по-плохому? Давай. Говоришь, мои видения не всегда исполняются? Ты в это веришь только потому, что, несмотря на мое предсказание о твоей смерти, выжил в Башне мастеров. И я все думал: как же ты это сделал?

– Нет, – вдруг сказал Эдвард. – Не смей ему говорить.

– Сначала я думал, что тебя, Генри, вернул к жизни Барс, – как ни в чем не бывало продолжал Освальд. – Но что-то не похоже на него: он никогда не разбрасывался чудесными спасениями. У тебя был только один способ выжить: Эдвард вылечил тебя с помощью дара.

Эдвард со всей силы схватил его за воротник, оборвав на полуслове.

– Только попробуй, – выдохнул Эдвард. – Либо ты закроешь рот, либо я…

– Либо что? Не умеешь угрожать – не берись. Кстати, у меня на поясе волшебный меч, и я, в отличие от тебя, умею им пользоваться, – предупредил Освальд, глядя ему в глаза. – Отойди в сторону. Когда я хочу что-то сказать, я это говорю.

Эдвард сделал шаг назад и замер, сжимая и разжимая кулак. Другой рукой он держал грибня, окончательно свернувшегося до размеров шляпы.

– За триста лет без даров люди забыли некоторые правила их использования, – сказал Освальд. – И одно из них такое: нельзя спасать того, кто должен умереть. Этот закон даже Барс не нарушает. А Джоанна, увы, нанесла Генри смертельную рану.

Генри перевел взгляд на нее. Он не понимал, к чему клонит Освальд, но у Джоанны вдруг мелькнуло на лице странное выражение – как будто она не гордится тем, что сделала, и даже, пожалуй, немного извиняется.

– Моя мать была смертельно больна, Генри. – Освальд развернулся к нему. – Сердце волшебства еще работало, в королевстве были люди с даром лечить прикосновением, но ни один лекарь ее не спас. Как ты думаешь почему?

– Потому что она была такой же злобной, как ты? – вырвалось у Генри, но Освальд без выражения покачал головой.

– Нет. Она была хорошей. Вылечивая смертельную рану или болезнь, целитель отдает свою жизнь в обмен на чужую, а значит, в ближайшее время умрет. Как – неизвестно: упадет с крыльца и случайно ударится головой о камень, подавится костью, простудится. Ты, случайно, не замечал, что его высочество стал чаще попадать в опасности?

Генри вспомнил, как Эдвард упал в библиотеке и в доме Джетта, но это было неважно, потому что…

– В походе против лютой твари все было в порядке, – сказал он, стараясь дышать ровно и медленно.

– Королевство пыталось защититься от твари, и для этого он был нужен, а теперь вы победили, – пожал плечами Освальд. – Но есть и хорошая новость. Вот что я сказал его высочеству в доме нашего дорогого Вегарда: «Я видел твое будущее: ты умираешь, потому что вылечил Генри, но если поможешь мне, сделаешь это со славой и честью». Это и есть мое второе видение: мертвый Эдвард лежит в темной комнате, у него на груди кровь, а раз так, он умер, как положено мужчине, в бою. Я не знаю, как именно это произойдет, и сразу говорю: я не собираюсь его трогать. – Освальд посмотрел на Эдварда, и на его лице проступило что-то невиданное, что-то, похожее на сочувствие. – Ты отправился за мной к Пределу, потому что знал, что иначе твоя судьба – подавиться рыбной костью или слечь с лихорадкой. И тогда твой отец скажет: мой сын такой неудачник, что его прикончила простуда. Но я знаю тебя: ты жаждешь умереть в бою. И мое видение – мой подарок тебе.

– Хочу, чтобы ничего этого не произошло, – выдавил Генри, но Освальд только коротко, невесело рассмеялся.

– Боюсь, такие желания даже тут не исполняются. Все на свете имеет последствия, Генри. Всегда. Барс не изменит его судьбу, он даже тебя не пришел спасать, когда ты умирал. Но если у меня будет такая же сила, если этот мир будет работать по моим правилам.… Не обещаю, потому что не знаю, смогу ли менять основные законы вселенной, но разве ты не поможешь мне хотя бы ради одного шанса, что я спасу его?

– Конечно нет, – ровным голосом сказал Эдвард. – Он главный защитник королевства, а не идиот. Он никогда не подвергнет опасности всех ради одного и никогда не предаст доверие Барса. Генри, забудь, это все неважно. Делай, что собирался.

Освальд взглянул на него как на тупицу, который вообще ничего не понимает, и повернулся к Генри:

– Приступай к поискам, мой дорогой. Я тебя знаю: ты всегда добиваешься своего.

Генри медленно поднялся. Воздух застревал у него в горле, и дома вокруг начали подрагивать снова, как будто почувствовали, что больше Генри о них не думает. Вот как все должно быть: он не сдвинется с места, кто-то другой поможет Освальду найти шар, Эдвард умрет, и Генри проведет остаток жизни, зная, что убил его. Но он не предаст Барса, и тот по-прежнему будет помогать ему, как своему верному ферзю. Вместе они будут сражаться с Освальдом, который обрел бесконечную силу, и однажды победят его, и все закончится хорошо. Генри будет храбрым рыцарем, который сразился со злодеем, но больше не будет волшебного коня, который отыщет его в саду и отвезет домой.

– Хочу найти дом, где спрятано то, что нужно отцу, – едва шевеля языком, сказал он.

Он пожелал этого с такой силой, что в ушах зазвенело, но ничего не почувствовал. Значит, придется искать самому. Разгадать загадку, условия которой он не знает. Генри вспомнил, как в Самайе Роза описала Селине ее возлюбленного по нарисованной им картинке, вспомнил, как искал надписи на фонтанах. Нужно просто вглядеться в детали, смотреть внимательно и думать, думать, думать. Это просто загадка, просто игра.

Дома вокруг тряслись все сильнее, и Генри оглядел площадь, пытаясь вспомнить все здания, мимо которых пробежал с тех пор, как попал в город. У него было такое чувство, будто в груди бесконечно проворачивают острый кол, но он заставил себя не обращать на боль внимания. Что-то должно напомнить ему о Барсе. Вот только он ничего о нем не знает, и никто ничего не знает, кроме того, как…

Кроме того, как он выглядит. Генри поднял голову. Он вспомнил.

– Ты что, с ума сошел? – внятно спросил Эдвард, когда Генри пошел к выходу с площади, и обогнал его, перегораживая путь. – Не показывай ему ничего. Я знаю, тебе нравится всех спасать, ты как эти собаки, которые бегают вокруг стада и следят, чтобы ни один баран не отбился, но ты хоть представляешь, сколько людей пострадает, если твой отец добьется своего? Барс тебя проклянет. Не делай этого, ты ничего не исправишь, даже если Освальд найдет этот свой шар невероятной силы, он не сможет менять линию судьбы, да Барс и в сказках-то так не делал, а он…

Оттолкнув его с дороги, Генри пошел дальше. Он каждую секунду ждал, что на голову ему упадет камень или шпиль какого-нибудь дома, что Барс уничтожит его, потому что есть, наверное, какой-то закон вселенной, убивающий отступников и предателей на месте. Но ничего не происходило: видимо, Барс считал, что это слишком легкая смерть для того, кто исполнит мечту Освальда. Остальные шли за Генри, молчаливые и испуганные, как будто и правда были овцами, а он собакой, которая должна отвести их домой. И скриплеры, и Джетт, и Роза, и кошки – все верили ему, даже сейчас, когда он совершал чудовищную ошибку, и Генри знал: за это он тоже заплатит, но только не сегодня, пожалуйста, не сегодня. Он должен успеть.

Генри свернул один раз, другой. Перед тем как он увидел ребенка и побежал в переулок, на главной улице он краем глаза заметил здание, у которого… А вот и оно.

Глава 12

Время Барса

Это был каменный дом с треугольной крышей и четырьмя колоннами, державшими навес, так что получалась широкая терраса. Дом уже сильно пострадал – вход был завален обломками, колонны потрескались, крыша местами провалилась. Он выглядел так, как будто при первом же шаге внутрь рассыплется окончательно, и в здравом уме никто даже близко сюда не подошел бы, но Генри совершенно не чувствовал себя в здравом уме.

– И что тут такого? – раздраженно спросил Освальд, когда Генри пошел к входу.

Генри указал на опоры колонн. Они были сделаны в виде когтистых лап.

– Такой стиль был популярен лет семьсот назад: и ванны, и колонны, что угодно делали с лапами, – пожал плечами Освальд. – А поскольку в городе собраны образцы всех строительных стилей в истории королевства, неудивительно, что есть и такой дом. Ты что, просто время тянешь? Идем поищем что-нибудь более впечатляющее.

– Посмотри на весь дом целиком, – бесцветно сказал Генри. – Он серый. Крыша темнее, чем низ. У него четыре колонны с когтями, как лапы, а вон те украшения на свесе крыши напоминают зубы. Дом похож на Барса.

– И все? Какая-то детская логика, – фыркнул Освальд.

– Ну, прости, уж какая есть, – устало огрызнулся Генри.

– Я туда не пойду, – сказал Хью. – Мне жить еще не надоело. Если внутри что-нибудь есть, позовите.

Дом выглядел старым, блеклым и пустым, но Генри поднялся на ступени, даже не глядя вверх, на опасно просевший каменный навес. За тем, что осталось от двери и прихожей, начинался узкий коридор, мертвый, заброшенный, с потеками грязи на стенах, а в конце его был тупик, и если бы Генри бегло осматривал все дома, он бы этим и ограничился, но он перебрался через весь мусор и пошел вперед. Освальд следовал за ним по пятам – кажется, всерьез боялся, что Генри заберет себе то, что найдет.

Тупик в конце коридора, на вид темный и глухой, оказался дверью, и Генри нащупал в полутьме ее ручку в форме головы животного, и Генри точно знал, какого именно, но так и не смог ни удивиться, ни обрадоваться, просто толкнул дверь и зашел в комнату с высоким потолком. Она была пуста, но посреди нее стоял тяжеленный сундук, обитый железом, с заклепками на углах и огромной замочной скважиной.

Генри и Освальд стояли перед ним, пока остальные не сообразили, что крыша все еще держится, и не зашли следом, даже Хью, который при виде сундука издал радостный вопль. Все столпились в коридоре, и Генри посторонился, впуская их в комнату. Освальд немедленно попытался откинуть крышку, но она не поддалась.

– Так и знал, что ключ пригодится, – завороженно проговорил Освальд, проводя пальцем по скважине. – Джетт, вперед, держи ключ.

Дальше Генри слушать не стал. Он не хотел видеть, как Освальд получает то, что хочет, не хотел знать, что будет дальше, поэтому он протолкнулся обратно на улицу и остановился на крыльце, упираясь руками в колени. Эдвард сидел на ступеньке соседнего дома. У него была оцарапана рука – кажется, на него что-то упало, и при появлении Генри он спрятал ее под грибня, который по-прежнему жался к нему, словно хотел утешить.

Генри молча сел рядом. Эдвард какое-то время смотрел на него и несколько раз приоткрывал рот, но закрывал его снова, – не мог подобрать слова, которые все исправят.

– Даже если все случится, как он сказал, ты ни в чем не виноват, – наконец сказал он. – И если бы я тогда, в Башне, знал, что будет, я бы снова это сделал. Ты важен для всего королевства, ты особенный, и ты…

– Закрой рот, – выдавил Генри, не глядя на него.

Он сказал себе, что не будет плакать, потому что рыцари не ревут, сжимал и сжимал челюсти, пока не заломило зубы, а потом Эдвард наклонил голову и заглянул ему в лицо.

– Это именно то, чего я хотел. Ты не представляешь, столько раз за эти десять лет я представлял свою славную смерть, пышные похороны и то, как отец меня оплакивает. Он наверняка простит меня за смерть Роберта, и все будет хорошо. Мертвых прощать легче, чем живых. – Эдвард запрокинул голову и громко сказал в никуда: – Эй, ты все еще исполняешь желания? На случай, если оно у меня последнее: пусть мой отец поверит, что это его сын. – Генри уперся лбом в колени, и Эдвард провел рукой по его голове. – Он будет рад поверить. Ты ему нравишься, а Освальд… Я не понимаю, как у такой твари, как он, вырос такой, как ты.

Генри не ответил. Вдруг это место исполнит его желание? Вдруг он может пожелать, чтобы Эдвард узнал его прямо сейчас? Но все то же упрямое звериное чутье говорило ему: это опасное место, то, что должно тут случиться, еще не закончилось. И если предсказание Освальда все же сбудется… Сейчас Эдвард готов, он все решил, обо всем подумал, и куда хуже будет, если он умрет, зная, что ему есть ради чего жить. Поэтому Генри просто замер, глядя перед собой, и так они и сидели, пока Эдвард не спросил:

– Можно еще просьбу? Если что-то все же произойдет, скажи моему отцу, что это была красивая героическая смерть.

«Дипломатия – это искусство говорить то, что человек хочет услышать» – так было написано в книге из королевской библиотеки, и никогда еще дипломатия не была нужна Генри так, как сейчас. У него все внутри болело, но он сглотнул ком в горле и сказал не то, что хотел сказать, а то, что Эдварду хотелось знать, – и в этот момент понял, окончательно и полностью, что такое любовь. Любить кого-то – это сделать так, чтобы ему было хорошо, даже если от этого будет плохо тебе.

Поэтому Генри взял его руку и поцеловал – так положено было приветствовать наследника трона. Эдвард всем телом вздрогнул от неожиданности и от боли – Генри обжигал, и на коже остался красный след.

– Ни о чем не беспокойтесь, ваше высочество, – еле слышно сказал Генри. – Я видел: это была смерть, достойная героя, и о ней сложат легенды. Я за этим прослежу.

Эдвард посмотрел на него широко раскрытыми глазами, как будто ничего лучше в жизни не слышал, но ничего сказать не успел, потому что на улицу вылетел Освальд, – Генри уже минут пять слышал из дома какие-то звуки, но внимания не обращал.

– Быстро внутрь, – приказал Освальд, и Генри пошел за ним, потому что рад был отвлечься и не знал, надолго ли еще хватит его выдержки.

* * *

В комнате все с растерянным видом толпились вокруг ларца.

– Джетт, покажи, – велел Освальд.

Тот вставил в скважину ключ и попытался повернуть. Ключ не поворачивался.

– Такого не может быть, но ключ от всех дверей не подходит, – сказал Освальд. – Мы уже все попробовали: я пытался разбить сундук мечом, Джетт – открыть простой отмычкой, которая всегда при нем, Джоанна – превратить крышку ящика во что-нибудь. Но один способ точно должен сработать. Снимай перчатку.

Генри послушно снял и положил руку на крышку. Холодную, крепкую крышку, которая даже не нагрелась от его прикосновения. Он попробовал коснуться обеими руками сразу – тот же результат. Лицо Освальда застыло, и он подошел ближе, глядя, как Генри надевает перчатки обратно.

– В твоих интересах разгадать эту загадку, Генри, – подрагивающим голосом сказал Освальд. Глаза у него горели, воротник прилип к шее. – Раз этот ящик так хорошо защищен, то, что мне нужно, именно там. И советую тебе думать быстрее, пока его высочество на улице не убил какой-нибудь кусок карниза.

И Генри попытался разгадать еще одну загадку без условия, последнюю загадку. Он посмотрел на сундук. Потом в окно, на соседний дом – прекрасный обветшавший дворец с резными дверьми и ставнями. А потом вспомнил испытание с Белым псом, фальшивую кровь и фальшивые черепа. Вспомнил Земли Ужаса, где мертвецы притворялись цветами – или, возможно, наоборот. Вспомнил иллюзии, которые заманивали каждого в свой дом. Все испытания, ведущие к Пределу, были основаны на умении отличать правду от подделки.

Генри подошел к сундуку и со всей силы толкнул его ногой. Тот упал на бок. Сундук был без дна – и совершенно пустой.

– Это фальшивка, – пробормотал Генри, удивляясь, как не понял этого раньше. – Это все фальшивка. Мы идиоты. Были так заняты исполнением желаний, что не подумали про самое главное. В легенде ведь говорилось: дойдя до Предела, узнаешь правду о том, кто такой Барс и откуда он пришел.

Он развернулся и пошел обратно на улицу, в бесцветные сумерки, к прекрасным и пустым домам. Каждое испытание проверяет одно качество, и до него наконец дошло, какое именно проверялось здесь, в городе: храбрость.

Вот чему его научили последние три дня: самая большая храбрость нужна, чтобы видеть правду. Правду о том, что Освальд одержим властью настолько, что переступит на своем пути через что угодно. Правду о том, что Эдвард искренне хочет умереть, чтобы вернуть любовь отца. Правду о том, что Роза каждую секунду их знакомства изображала идеальную возлюбленную из книжки. Правду о том, что мать Джетта выдумала для него отца-путешественника. Правда причиняет боль, и, чтобы решиться увидеть ее, нужно больше смелости, чем для победы над врагами.

И Генри, дрожа от страха, от усталости, от какого-то невнятного холодного предчувствия, сказал то, что должен был сказать сразу, как только попал в этот фальшивый город – город, который рушился как раз потому, что это место не могло так долго поддерживать иллюзию.

– Я хочу видеть правду. – Генри зажмурился. Конечно, Барс слышит его, он сейчас совсем близко. – Хочу тебя видеть, каким бы ты ни был. Покажи мне, откуда ты пришел.

А потом он медленно открыл глаза и увидел, как все вокруг оплывает, меняет очертания и становится таким, каким должно быть на самом деле.

Темнота упала на город резко, в секунду, будто то, что сдерживало ее, обращая в дневное небо, исчезло. Дома вокруг остались на своих местах, но превратились в закопченные, приземистые лачуги из старого дерева с пятнами мха на стенах. Воздух наполнился гарью, и под этим острым запахом Генри сразу учуял еще один: кровь.

На границах города дома горели, столбы пламени и дыма тянулись к небу, кто-то кричал, а потом Генри опустил глаза на мостовую и дернулся назад. Мостовой не было – просто утоптанная земляная улица, и она была покрыта неподвижными человеческими телами. Рядом с крыльцом лежала женщина в темной одежде с распущенными волосами, на животе у нее была рана, но Генри видел, как шевелятся ее пальцы, и сразу понял, что напомнила ему эта рука: пальцы мертвых в Землях Ужаса. На ступени крыльца лежал труп собаки с грязно-белой шкурой, и Генри узнал эту волчью морду с обвисшими щеками: Белый Пес из первого испытания, только обычного размера. И лужа крови рядом, на этот раз – настоящая.

Все здесь было наполнено мучительным, невыносимым страхом, и до Генри внезапно дошло: Земли Ужаса и это место – одно и то же. Генри шагнул ближе к остальным – все последовали за ним как привязанные, когда он вышел на улицу, и теперь молча стояли рядом.

– Больше не похоже на игру, – выдавил Джетт, глядя на тела.

Генри повернулся лицом к дому, и все оказалось так, как он думал. Они стояли на широком полусгнившем крыльце, и это было то самое крыльцо, которое он видел в Землях Ужаса. Там дом был сожжен, оставалось только оно, но здесь дом еще стоял – деревянный, старый и тесный. Дверь была закрыта, Освальд, стоявший рядом, надавил на нее, но она не поддалась. Генри тронул бревенчатую стену рядом с ней. Запах гнилого дерева, пакля между бревнами. Точно такие же стены были у комнаты, которая выросла вокруг них в Землях Ужаса.

– Открывай, Джетт. Ключ подойдет, – хрипло сказал Генри, упираясь ладонями в дверь. – Вот это – настоящий Предел.

Но Джетт застыл с открытым ртом и не успел даже двинуться в сторону двери, когда вокруг что-то изменилось.

Шагов Генри не услышал, но сразу почувствовал того, кто появился у крыльца. Он никогда ни с чем не спутал бы это ощущение внезапного присутствия и не стал оборачиваться: что бы он ни говорил, ему было страшно увидеть Барса таким, какой он есть. Может, это просто бесформенная сила, которая разорвет их на клочки. А может быть, он похож на человека, но такого, каким был Огонь в Землях Ужаса, – с нечеловеческими жуткими глазами. Так что Генри просто ждал, глядя в стену перед собой и слушая треск дальнего пожара.

Барс медленно обошел их всех, встал перед дверью, и Генри перевел дыхание: он по-прежнему выглядел как большой, ослепительно-яркий зверь. Генри вгляделся в его морду, пытаясь различить на ней гнев, но Барс казался невозмутимым, как всегда, только дернул ушами при виде мертвого белого пса.

Джетт сел на крыльцо, как будто у него подкосились ноги в ожидании расправы, а вот Эдвард твердо опустился на одно колено, и остальные последовали его примеру. Скриплеры в силу отсутствия колен встать на них не могли и потому повалились на крыльцо лицом вниз, а кошки сели в ряд и уставились на Барса своими ничего не выражающими желтыми глазами.

Первым заговорить смог Эдвард.

– Ты пришел отсюда. Значит, ты был человеком, – тихо сказал он. – Но ты ведь создал наше королевство.

– Это правда, – сказал Барс своим мощным, низким голосом, медленно обводя всех взглядом.

– Но тогда что это за место? Разве было что-то до тебя?

– За этой дверью хранится главная загадка нашей земли: кто я такой. Это – ответ на все вопросы, – произнес Барс. – Вы уверены, что хотите его узнать?

– А если нет, можно нам уйти? – слабо спросил Хью. Джоанна ткнула его локтем, и он начал оправдываться: – Что? Я просто хочу понять, как надо ответить, чтобы он нас всех не прикончил!

Барс внезапно засмеялся. Это было так неожиданно, что все подскочили: дробный гулкий звук исходил из его мехового тела, никак не отражаясь на морде, по-прежнему неподвижной.

– Зачем же всегда смотреть только на мрачную сторону вещей, Хью? – Барс мягко шагнул к нему, и Хью подался назад. – Тебя не меняют никакие приключения, и это немного пугает. Обычно все на свете повинуется завету Странника.

– «В пути ты обретаешь перемены», – пробормотал Генри.

– Там и вторая часть была. – Барс текучим кошачьим движением перешел к нему. – «Путешествие важнее места назначения». Сейчас проверим, насколько был прав Странник. Открой дверь, Джетт.

Барс сделал несколько шагов и сел на дальнем конце крыльца, подальше от двери.

– Ра… разве я… я могу? – пролепетал Джетт, заикаясь. Он смотрел на Барса как на чудо. – Прости. Мы пришли тебя о… обокрасть, я… Мне так жаль, я…

– Было бы странно запретить вам зайти туда, куда я сам вас привел, – сказал Барс и обернул свой пушистый хвост вокруг лап.

– Не смеши, – фыркнул Освальд, но Генри видел: он пытается наглостью замаскировать страх. – Нас привели сюда записки Перси Отступника. Я их нашел, а ты испугался, что я отыщу источник силы, путь к которому для тебя закрыт, и пролез сюда вслед за нами.

Тут Генри впервые увидел, как на морде Барса хоть немного изменилось выражение. Если бы он был человеком, Генри сказал бы, что он приподнял брови: его пушистый лоб чуть сдвинулся вверх.

– Я всегда знал, что самолюбие лишает способности ясно мыслить, – сказал он. – Тебя даже не удивило, что среди тысячи предметов в пещере чудовища тебе под руку попалась именно записка, говорившая, как добиться того, перед чем тебе трудно устоять.

Лицо у Освальда застыло.

– Это ты оставил ее там, – выдавил он, и Барс неспешно наклонил голову.

– Конечно. Мало того, я ее написал.

Изо рта Освальда вырвался невнятный звук – не то смех, не то стон разочарования.

– Ну конечно. Там ничего не сказано прямо, сплошные загадки, я должен был догадаться! Ты просто хотел надо мной посмеяться, верно? Это все декорация, очередная глупая игра. Нет никакого источника силы.

– Конечно, это игра. Матеуш ведь сказал вам, – невозмутимо ответил Барс, стукнув кончиком хвоста о доски крыльца. – Но источник силы есть. Он здесь, прямо за дверью.

Освальд наморщил лоб так, будто понял что-то неприятное.

– Только не говори, что мог попасть сюда сам.

– Естественно мог. В любой момент. – Барс снова стукнул хвостом о крыльцо. Очевидно, это означало раздражение чужой глупостью. – Я покинул это место полторы тысячи лет назад и не собирался возвращаться, но Эдвард прав: каждый в глубине души стремится вернуться домой. Открывай, Джетт.

– Вот так просто? – зло спросила Джоанна, не отводя глаз от Барса. – Пригласишь нас зайти и не накажешь за то, что явились сюда?

Барс не ответил. Он снова перевел взгляд на Джетта, и тот, послушно шагнув к двери, трясущимися руками вставил ключ в замочную скважину. Тот повернулся с легким металлическим лязгом.

– Ключ от всех дверей вначале был просто ключом от этой двери, – невозмутимо сказал Барс. – Я запер ее за собой, уходя отсюда, и с тех пор этот ключ может запереть и отпереть что угодно.

Еще минуту Джетт стоял, держа ладонь на облезлой ручке, – кажется, смелость у него закончилась на повороте ключа, – а потом выпрямился и потянул дверь на себя.

* * *

Генри ждал света, звука, чего-то сверхъестественного, но за дверью было какое-то темное, совершенно обычное помещение. Джетт так и замер, не в силах сделать ни шагу, и Генри вошел первым. У стены была печь, в углах терялись очертания какой-то мебели. Приоткрытая дверь в дальней стене вела еще в одну комнату. Там было светлее, и Генри пошел туда, осторожно наступая на скрипучие половицы.

Вторую комнату, тесную, с бревенчатыми стенами, он сразу узнал. Это была квадратная комната, выросшая вокруг них в Землях Ужаса. Но сейчас она не была пустой: здесь была узкая кровать, стол, шкаф, пара стульев, а под окном стоял тот самый огромный сундук с металлическими углами, который Генри сегодня уже видел. Теперь сквозь его замочную скважину пробивался слабый свет.

А потом Генри взглянул на стены – и от удивления у него приоткрылся рот. Все стены были увешаны рисунками. Углем на кусках бересты с обтрепанными краями были нарисованы скриплеры с чайниками и чашками, несколько грибней в разных шляпах, Алфорд, Джоанна, Худое Пальтишко. Странник в плаще с капюшоном, закрывающим лицо, Тис с кошками на руках, дом на облаках, красивые здания всех возможных видов, король на троне. Остальные заходили в комнату вслед за Генри и также застывали при виде рисунков. Генри моргнул и вдруг понял, что еще кажется ему в этой комнате таким странным. Кровать была слишком короткой, стулья – маленькими и хлипкими, как для…

Генри обернулся. Он понял, что увидит еще до того, как нашел взглядом того, кто стоял теперь за спиной Джоанны. Та потрясенно разглядывала свой портрет на стене, а за ней, прислонившись спиной к бревенчатой стене, стоял мальчик лет двенадцати. Он был одет во что-то серое, нечесаные волосы темной волной падали на плечи. У него была болезненно бледная кожа, а щека как-то странно подергивалась, будто мышцы под кожей сокращались без всякого желания их обладателя. Ничто в нем не напоминало Барса, кроме взгляда, – такого, словно он знал о Генри все, даже плохое, но не злился.

– Ты ребенок, – выдохнул Генри. – Так вот почему ты любишь играть!

Один за другим остальные разворачивались и замирали, увидев мальчика. Кошки вдруг скользнули к нему, начали тереться о его ноги, и в его глазах сменилось выражение, они улыбнулись, но лицо даже не шевельнулось, будто разучилось это делать.

– Я помню тебя, – тихо сказал Пал, подходя к нему. – Я даже не думал, что помню, но…

Он осторожно протянул руку-ветку и прикоснулся к его ноге. Генри не думал, что деревянное лицо Пала может выражать такие сильные чувства, и не думал, что лицо ребенка может казаться таким взрослым. Мальчик снова взглянул на Генри и наконец с трудом разлепил губы.

– Я не принимал свой настоящий вид с того дня, как ушел отсюда. – Мальчик так старательно выговаривал слова, как будто и правда разучился говорить. У него был обычный детский голос, совершенно не похожий на низкий бас Барса, и он по-прежнему не отходил от стены, пряча руки за спиной. – Видели бы вы свои лица.

Он сказал это с таким вызовом, что Генри внезапно понял невероятную вещь: тот, кто больше не выглядел как Барс, но определенно им оставался, был напуган. А потом Генри понял, чего именно он боялся.

Все по-прежнему стояли с таким видом, будто у них на глазах небо вместо синего стало полосатым, и Генри подошел к мальчику. Тот чуть заметно прижался к стене, но Генри осторожно взял его за плечи и потянул на себя, заставляя сделать шаг вперед.

Он был уверен, что мальчик и в этом обличье способен переломать ему все кости, если только пожелает, но тот покорно шагнул ему навстречу. Все оказалось так, как Генри и думал: мальчик не просто так стоял, изогнувшись и как будто просев на один бок. Позвоночник у него был искривлен, плечи казались болезненно узкими, словно он не мог расправить их до конца.

– «Это место обнажает саму твою суть, а нет для человека ничего столь же невыносимого, как он сам», – еле слышно сказал Генри. – Ты это написал про Земли Ужаса, потому что не любишь свой настоящий вид. Поэтому ты путешествуешь в виде огромного быстрого зверя.

Мальчик вдруг улыбнулся краем рта. Кажется, шире он и не мог: та половина лица, на которой дергались мышцы, оставалась неподвижной, но в его темно-голубых глазах улыбка сияла во всю силу.

– Ты научился смотреть в самую суть вещей, – все так же старательно проговорил мальчик.

– Нет, – вдруг подала голос Джоанна. – Это какой-то розыгрыш. Это не твой настоящий вид. Меня не мог создать какой-то…

Она прикусила язык и покраснела, явно от злости, а не от стыда, и улыбка мальчика стала чуть шире.

– Вы первые в истории, кто узнал мое имя, – сказал он так, будто это невероятно забавно.

– А мы его узнали? – пролепетал Джетт.

– Да, – кивнул Генри. – Перси Отступник. Он же сказал, что написал записку сам.

– Что это за тела на улице? – не своим голосом спросил Освальд. – Это ты их убил?

– Нет, – прошептал Худое Пальтишко. Его дети толпились вокруг него, с открытыми ртами глядя на Перси. – Я вспомнил. Ты заставил нас забыть, верно?

– Волшебным существам незачем помнить плохие вещи. – Улыбка на его лице поблекла. – Но я покажу. И вам, и остальным. До того, как появилось королевство Барса, эти земли не были пусты. Полторы тысячи лет назад здесь уже жили несколько племен. Никакого волшебства тут не было – это были самые обычные люди. А потом к ним пришли враги.

Он щелкнул пальцами, и в ту же секунду вокруг все изменилось. Это была та же комната, но в солнечный день, и Генри понимал, что его в ней больше нет, он просто видит то, что происходит. Точнее, то, что произошло когда-то.

* * *

Перси сидел за столом и рисовал, а на сундуке сидел человек, которого Генри меньше всего ожидал увидеть: Матеуш. Только он был моложе, без всякой короны и не в королевском наряде, а в рубашке из некрашеного полотна и мешковатых штанах.

– Я хочу знать, что они придумали, – упрямо сказал Перси, продолжая черкать куском угля по бересте.

– Маленький еще, – покачал головой Матеуш, глядя в окно, и Перси угрюмо повернулся к нему, выдвинув вперед нижнюю челюсть.

– Все надеются, что всадники повернут в другую сторону, но если дойдут сюда, нам конец. Соседнюю деревню уже сожгли, я все подслушал, – отрывисто сообщил он, возвращаясь к рисунку. Щека у него дергалась так, что ему приходилось останавливаться после каждой фразы. – Мария сказала, они никого не оставляют в живых, находят, даже если спрячешься. Мы попытаемся защищаться, но всем уже понятно, что… А у Серого Старика есть идея.

Матеуш с интересом поднял брови и откинулся спиной на стену.

– Теряюсь в догадках, что помешало тебе подслушать до конца, Перси.

– Ха. – Перси исподлобья посмотрел на него, скривив один угол губ в мрачной полуулыбке. – Вы на улицу вышли. Видимо, опять целоваться за сараем. Я просто хочу знать, сказала она тебе или ей запретили нам говорить.

– Сказала, – фыркнул Матеуш. У него было тревожное лицо, между бровями залегла глубокая морщина, и он постоянно косился в сторону окна. – Ей запретили, но она сказала. Ладно, наплевать, слушай. – Матеуш развернулся к мальчику, и тот перестал рисовать. – Серый Старик слышал одну легенду. Когда-то на одно поселение напали враги, которые никого не щадили, но вот что придумали жители. Каждый перед смертью говорил: «Я отдаю всю свою любовь этой земле», пусть даже мысленно, и часть их неистраченных сил переходила в землю. А когда враги убили почти всех и этой силы накопилось очень много, она превратилась в волшебную белую птицу, которая защитила деревню, и враги так испугались, что сбежали и больше никогда не возвращались. В деревне выжили человек тридцать, и они отстроили ее заново. Старик говорит, что все у нас должны сказать то же самое, когда их будут убивать, и тогда птица появится, и кто-нибудь выживет. Да это наверняка выдумка, забудь. Все сказки – выдумка.

– Почему они не хотели нам рассказывать?

– Все как обычно. – Матеуш передразнил кого-то очень старого и беззубого. – «Калеки приносят неудачу, а кто их укрывает, от тех тоже надо держаться подальше». Даже сейчас не могут про это забыть. Не хотят, чтобы мы своей черной силой испортили их светлую, а то птица не получится. Хотя ясно же, что не бывает таких птиц.

– А вдруг бывают? – спросил Перси, и Матеуш невесело хмыкнул, снова повернувшись к окну.

– Они там совсем с ума сошли. Хотели в жертву тебя принести и молить духов леса о спасении от всадников. Но Мария им напомнила, как я их в прошлый раз встретил.

– Я думаю, ты должен позволить им это сделать. – Перси аккуратно положил уголь на стол. – Они правы. Вдруг духи леса помогут? Вдруг я всех спасу?

– Да что ты несешь? – Матеуш подошел и, сдвинув его, кое-как сел на край шаткого стула. – Нет никаких духов леса, и волшебных птиц тоже нет. Да у Старика уже с воображением плохо, а то он получше сказку сочинил бы. Вроде твоих. Вот у кого воображение что надо, каких только тварей не выдумал! – Он кивнул на рисунки, развешанные по стенам, и Перси вдруг скривился и заплакал, уронив голову на грудь, так что спина у него согнулась как крюк. – Ну, ну, тихо, все. Если я смогу, вернусь за тобой, но если почувствуешь, что жгут дом, вылезай в окно и беги. Не ищи меня, ясно? Побежишь быстро, как тот зверь из северных гор, про которого твоя мать все рассказывала.

– Снежный барс, – выдавил Перси, и Матеуш кивнул.

– Да, да, он. Думай про этого барса, понял? Прячься хорошо, как он, а потом беги, как он.

Тут вдалеке за окном кто-то закричал, раздался звякающий тревожный звук колокола, и Матеуш вздрогнул всем телом.

– Все, прячься в сундук. Мне пора.

– Нет! Стой! Они убивают животных? Может, нам выпустить Волчка в лес? Он сбежит и найдет себе еду. Но он, наверное, уже не умеет охотиться, – частил Перси, но Матеуш уже затолкал его в сундук и захлопнул крышку.

Он выбежал в соседнюю комнату, взял там нож и какую-то дубину и помчался на улицу. Крышка сундука тут же откинулась, Перси выбрался наружу и тихо выскользнул из дома вслед за ним.

Свет был тусклый, предвечерний, но Перси зажмурился и с минуту стоял, моргая и озираясь, неуверенно, словно человек, впервые оказавшийся в новом месте. Он посмотрел вслед Матеушу, бежавшему туда, где звенел колокол, и осторожно, как будто никогда раньше этого не делал, спустился по ступеням на улицу. Из соседних домов тоже выскакивали люди и, не обращая внимания на Перси, мчались в глубь деревни, но Перси развернулся в другую сторону. Лес был совсем близко, на холме.

– Лесные духи, я надеюсь, вы меня слышите, – проговорил он, глотая воздух ртом, как рыба. – Пожалуйста, выполните мою просьбу. Меня зря не принесли вам в жертву, и вы, наверное, сердитесь на меня, но вот я пришел, и я вас прошу меня принять. Пусть всадники убьют меня первым, и тогда все остальные спасутся. Пожалуйста, спасите Матеуша, и Марию, и Волчка, и Серого Старика, и всех или хотя бы почти всех. Пожалуйста.

Никто ему не ответил, но он продолжал смотреть на холм упорным, остановившимся взглядом человека, который будет стоять перед закрытой дверью, пока она не откроется. Колокол звонил все громче, с дальнего конца поселения доносились громкие голоса, а потом раздался стук копыт – мягкий, приглушенный грязью.

Наверное, всадники решили, что напасть с одной стороны будет мало, и послали несколько человек обойти деревню с другого конца. По той дороге, которая спускалась с холма, мчались несколько конных воинов с копьями, и Перси замер у подножия крыльца, а потом улыбнулся своей кривой половинчатой улыбкой.

– Я отдаю всю свою любовь этой земле, – тихо сказал он.

Первый из всадников на ходу вогнал ему в грудь копье, с силой вытащил и понесся дальше. Перси упал как подкошенный, и все вокруг почернело.

* * *

Когда он открыл глаза, прошла словно бы всего секунда, но вокруг было совершенно темно, пахло гарью и кровью, его трясли за воротник, а сверху нависало перепуганное лицо Матеуша.

– Я же сказал не выходить. Я сказал не выходить, – бормотал он на одной ноте. – Я же тебе сказал.

Перси застонал и сморщился от боли, но кое-как повернул голову. Рядом лежало несколько тел, а на крыльце – труп Волчка.

– Они не приняли, – пробормотал Перси, с трудом выдавливая из себя слова, у него даже щека не дергалась, словно онемела, и весь он был белый как бумага. – Не приняли.

Матеуш поднял его на руки и потащил прочь, то и дело спотыкаясь о тела и едва не роняя его. Он успел пройти мимо нескольких домов, когда из переулка вышел человек с копьем.

Он был не на коне, но по тому, как он осматривал тела, видно было: это враг, он проверяет, есть ли живые, чтобы добить их, а не спасти. Матеуш остановился. Они стояли в десятке шагов друг от друга, и можно было попытаться сбежать, но для этого надо было бросить Перси. Вместо этого Матеуш продолжал его держать, словно окостенел от ужаса, а когда враг подошел ближе, деревянным движением опустился на колени и положил Перси на землю.

– Он мертвый. Я нес его, чтобы похоронить, – выдавил Матеуш, зажимая Перси глаза, чтобы не было видно, что они открыты, и это была такая явная, такая глупая ложь, что и произносить ее не стоило, но он только повторил ее еще дважды.

Человек с копьем остановился напротив него. Матеуш по-прежнему стоял на коленях, закрывая Перси глаза, и еле слышно проговорил:

– Я отдаю свою любовь этой земле.

– Белая птица, – вдруг выдавил Перси, отталкивая руку Матеуша. – Она должна прийти. Она должна.

Человек удобнее перехватил копье, и Перси закричал, дико, на одной ноте, как животное. Этот крик заставил врага перевести копье на него, но ударить он не успел, потому что его отвлекло странное движение по всей улице.

Из груди каждого мертвого тела, лежавшего на земле, поднимался сгусток света, с соседних улиц летели такие же, и все они сливались вместе, как бесплотные и невероятно быстрые светляки.

Враг замер, выставив перед собой копье. Светящееся облако еще несколько секунд разрасталось, а потом дернулось в сторону Перси и влетело ему в грудь. Тот вскрикнул, но свет его не убил, наоборот – кровь на рубашке исчезла, и на лице Перси проступило какое-то растерянное выражение, будто ему сделали подарок, которого он не ждал. Он сел, ощупывая свою грудь и глядя прямо перед собой так, будто видел что-то очень далекое.

– Что? Что это такое? Тебе больно? – отрывисто спросил Матеуш, заглядывая ему в лицо, но Перси покачал головой.

А потом нетвердо поднялся на ноги и внезапно обратился в огромного снежного барса. Его шкура сияла так ярко, что враг закрыл руками голову, выронив копье. Но барс его не убил, только издал оглушительный звериный рык, который разнесся по всему поселку, и стены домов содрогнулись. И, будто сам испугавшись звука такой силы, прижал уши и превратился обратно в ребенка.

– Уходи, – глухо уронил Перси. – Скажи всем своим, чтобы ушли и не возвращались. А то так пожалеете, как никто еще ни о чем не жалел.

Враг, позабыв копье, бросился бежать, каждую секунду оглядываясь через плечо, словно не мог поверить, что его не преследуют. Матеуш полулежал на земле с таким видом, будто у него сейчас сердце остановится, и Перси засмеялся, схватив его за плечи.

– Я могу все! Я все теперь вижу по-другому! – взбудораженно кричал он. И губы, и щека у него тряслись. – Я превратился в настоящего барса, ты видел, видел? Жди, я всех прогоню!

Он снова превратился в барса, неуклюже крутанулся вокруг своей оси, как будто хотел показать себя со всех сторон, и мощными, легкими скачками понесся прочь.

* * *

Казалось, прошла всего секунда до возвращения Барса, но небо успело чуть посветлеть, а на крыльце его дома и вокруг теперь сидели и стояли человек тридцать: закопченные, раненые, в порванной одежде, счастливые и испуганные разом. При виде Барса они сбились вместе – и вскрикнули, когда он превратился в Перси.

– Все хорошо, они ушли, – лихорадочно пробормотал он. Глаза у него горели, угол рта дергался сильнее, чем раньше. – Я их прогнал. Эй, твоя легенда не обманула!

Он бросился к старику с клочковатой седой бородой, и тот неловко пожал плечами: наверное, не мог решить, бояться ему этого ребенка или благодарить.

– Перси, я ее придумал. Я хотел, чтобы всем было не так страшно, чтобы все думали, что умирают не зря.

– Неважно! – крикнул Перси. – Я ведь знал, знал, что, если во что-то поверить, оно сбудется!

– Ты можешь оживить мертвых? – резко спросил какой-то мужчина, и Перси застыл, будто снова вглядывался во что-то за пределами этой улицы.

– Нет, – наконец покачал головой он. – Их судьба была умереть. Они отдали свои силы и уже очень далеко ушли. Утром мы их похороним и покинем это место. Не волнуйтесь, все будет хорошо, я чувствую.

Матеуш сидел на нижней ступеньке, прижимая к себе молодую женщину с золотистыми волосами. Лицо у нее было серое, безразличное, сквозь повязку на плече проступали пятна крови. Перси посмотрел на них и крикнул:

– Даю тебе способность исцелять прикосновением! Матеуш, вылечи ее!

Вокруг недоверчиво зашептались, но Матеуш послушно накрыл рукой окровавленную повязку. Девушка втянула воздух сквозь сжатые зубы и села ровнее, а вот Матеуш охнул и согнулся пополам.

– Прости, да, над этим еще надо поработать, – забормотал Перси. – Ты отдал ей свои силы. Все сложнее, чем кажется, должно быть равновесие. Если силы где-то прибудет, где-то тут же убудет. Я заберу этот дар, плохая была идея.

– Нет! – Матеуш выставил перед собой руку и кое-как распрямился. – Оставь. Пожалуйста. Это… прекрасно. Удивительное ощущение. Оставь.

Перси кивнул и восхищенно посмотрел на свои руки.

– Я же теперь могу исполнить все свои мечты, – пробормотал он.

– Горб себе исправить? – еле слышно проговорил кто-то, но Перси покачал головой.

– Нет. Нет. Я чувствую, что нельзя. То есть можно, но это значит изменить свою природу. Изъяны делают нас теми, кто мы есть. Нет. Все сложнее, чем кажется, – повторил он, снова вглядываясь во что-то далекое. – Мы должны уходить отсюда. Это плохое место. Туда! – Он ткнул в сторону холма, поросшего лесом, того самого, к которому обращался со своей просьбой. – Мы пойдем туда. Но утром, а пока всем надо отдохнуть. Доставайте запасы и устраивайтесь на ночлег.

– Да половина домов еще стоит! – возмутился кто-то. – С чего нам идти неизвестно куда и бросать их?

– У вас будут новые красивые дома. Лучшие, – убежденно сказал Перси. – В красивом месте. Матеуш, можно с тобой поговорить?

Перси пошел в дом – и вздрогнул, когда у него за спиной кто-то тихо сказал:

– Он нас, конечно, спас и все такое, но я не пойму, почему силе мертвых надо было воплотиться именно в этом уродце.

Матеуш шагнул в сторону говорившего, но Перси потянул его за собой и не останавливался, пока они не оказались в комнате с сундуком и рисунками.

– Слушай, – твердо сказал Перси, закрывая за собой дверь. – Эта сила во мне… Ее слишком много. Я чувствую себя всемогущим. Поэтому я хочу оставить часть здесь – наверняка кому-то еще однажды пригодится. Другие бы не поняли, но ты же понимаешь, да?

Матеуш вытаращил глаза:

– Я всегда знал, что ты особенный, но это уже слишком, Перси. Ты сотворил что-то невероятное, да я чуть не поседел, когда это увидел. А ты же ребенок, ты ребенок, Перси, ты должен плакать и спрашивать, как это возможно, а ты такой: о, все в порядке, я знаю, что делать. А теперь ты говоришь, что силы слишком много. Да любой человек всегда хочет больше и больше чего угодно: денег, еды, вещей, а ты превратился в настоящего волшебника, как в сказках, пугаешь врагов, исцеляешь раны, но не хочешь исцелить себя! И хочешь, чтобы силы было меньше?

– Хороших вещей никогда не должно быть в избытке, – звенящим голосом сказал Перси. – Лучшее умение – это верно распоряжаться тем, что ограничено. Можно сойти с ума, если всегда получать все, что хочешь.

Матеуш застонал и с гулким стуком прислонился головой к стене. Пару минут они молча смотрели друг на друга, а потом Матеуш негромко спросил:

– Объясни, как можно быть таким умным в двенадцать лет, если всего несколько раз выходил из дома?

Перси улыбнулся своей однобокой улыбкой, и на этот раз она была такой широкой, что казалось, будто у него в порядке обе половины лица.

– У меня было много времени, чтобы думать. И знаешь, у меня есть одна идея, я просто не рассказывал, но теперь можно, да? Я хочу, чтобы у каждого было свое особенное умение, дар, понимаешь? И тогда каждый будет особенным. Мне надо подумать, как это сделать, чтобы не нарушить равновесие плохого и хорошего, все так сложно устроено, я еще не разобрался, но… тебе нравится?

– Это лучшее, что я слышал, – тихо сказал Матеуш.

Перси прикоснулся к своей груди, и в его руке появился комок света. Он подошел к сундуку и осторожно положил его на дно. Закрыв крышку, он перевел дыхание и кивнул.

– Вот. Так гораздо лучше. Как раз достаточно. Матеуш, слушай. Главный город сожгли дотла еще на прошлой неделе. Я слышал, Мария говорила: там всех убили, короля больше нет. Поэтому мы выберем в королевстве самое лучшее, самое плодородное место, поставим там дворец, и ты станешь королем.

– Я? – рассмеялся Матеуш. – Да из меня король как из барана игрок в кости. Нет уж, королем должен быть ты.

– Нет. Людям нужен правитель, который похож на них и который всем будет нравиться, – покачал головой Перси. – Вы с Марией поженитесь, заведете кучу детей, и твои потомки будут править, пока стоит королевство. – Он помолчал. – Мне понравилось быть барсом. Он такой… быстрый. Сильный. Можно так долго бежать. Я больше не вернусь в эту форму. Посмотри на меня в последний раз, ладно? Мы найдем всех выживших в других деревнях, и, увидев меня вот таким, они тоже будут думать, почему я не исправил свою внешность. Они не понимают, что…

– Что это будешь уже не ты, – медленно кивнул Матеуш.

– А Барс – это как наряд. Он меня не меняет. Историю про ребенка однажды начнут считать сказкой, а потом забудут. Пусть видят Барса. Это красиво.

Матеуш подошел и обеими руками обхватил его лицо, всматриваясь в него так, будто пытался запомнить навсегда.

– Как я могу спорить с Барсом, величайшим из волшебников? – пробормотал он. – Но я просто хочу, чтоб ты знал: я люблю тебя и таким.

Перси обнял его и пробормотал, щекой прижимаясь к его груди:

– Я хочу сделать кое-что очень глупое. Мне так хочется, чтобы у меня правда были все эти существа и помощники-волшебники! Можно, я их оживлю?

Матеуш рассмеялся и оглядел рисунки на стенах, прижимая его к себе:

– Пни с глазами, которые разливают чай, и тряпичные медведи в шляпах? А почему нет, отличная идея. Мечты должны исполняться, особенно у лучшего ребенка на свете.

Перси крепче обнял его, а потом сделал шаг назад и обвел взглядом свои рисунки.

– Ну, попробуем, – хрипло сказал он. – Хочу, чтобы они все ожили. Раз, два…

– Три, – произнес тот же голос совсем близко, а потом раздался щелчок пальцев, и Генри, вздрогнув, пришел в себя.

Глава 13

Предел волшебства

Генри чувствовал себя так, словно ему приснился невероятный сон, а теперь его разбудили, вылив на голову ведро холодной воды. Остальные рядом так же растерянно моргали и оглядывались – странно было стоять в той самой комнате полторы тысячи лет спустя.

Перси медленно пересек комнату и сел на сундук, прислонившись к стене, – так же как в тот день сидел Матеуш. Он совершенно не изменился, даже одежда была та же самая, – и только по глазам было видно, как же долго он прожил.

– Почему они хотели тебя убить? – пролепетала Роза.

– Джетт расскажет, – сказал Перси. – В деревнях до сих пор верят, что калеки приносят неудачу всякому, кто их увидит. Но теперь их просто сторонятся, а раньше, когда рождались такие дети, родители чаще всего относили их в лес и оставляли там. – Он говорил все лучше, как будто привыкал пользоваться телом, в которое так давно не возвращался. – Мои родители отказались приносить меня в жертву духам леса, а когда мне было шесть, в нашу деревню пришла лихорадка. Многие умерли, и они тоже. Все говорили, это из-за меня. Потащили меня в лес, хотели привязать там и оставить, но Матеуш отнял. Он был дальним родичем моей матери, его семья тоже умерла от лихорадки, и он забрал меня к себе. Его отца очень уважали, и Матеушу ничего не сделали, только велели не выпускать меня из дома, чтобы я не навлекал неудачу, да семья Марии, его невесты, запретила ей выходить за него. Но Мария отказалась искать другого жениха. Так они с Матеушем шесть лет и встречались тайком. Ждали, когда всем надоест их мучить. – Перси замолчал и вытер рукавом лоб. – Человеческий вид поддерживать трудно, отвык, – пробормотал он. – А сил уже не так много, как раньше. Совсем не так много.

– Ты пришел, чтобы забрать из сундука то, что когда-то оставил, – хрипло проговорил Эдвард, но Перси улыбнулся и покачал головой.

– Начну издалека. Когда мы ушли из деревни, я оставлял за собой испытания, чтобы ни у кого не было соблазна вернуться, да и у меня тоже. Пес, похожий на Волчка, – чтобы не приходить одному, иллюзия Матеуша – потому что он лучший страж, какого можно придумать, Земли Ужаса – чтобы они напомнили мне, кто я такой. Ну а разноцветные дома и дверь просто для красоты. Я даже не знаю, почему это место исполняет желания – с того дня осталось в нем что-то особенное. Когда мы ушли, я хотел вести людей дальше, искать другие племена и лучшее место для новой столицы, но народ у нас не жаловал путешествия, и большинство решило построить новое поселение прямо у границы леса. – Перси подтянул ноги на сундук, обхватив колени. Он выглядел уставшим. – Они очень боялись, что враги вернутся, и настояли, чтобы я сделал в их поселение тайный ход, который пропускает только своих. Скала с бородой Матеуша – это первое волшебное место в королевстве.

– Земля забытых, – выдохнул Джетт. – С ума сойти. Так вот почему именно у нас хранилась легенда о Пределе.

– Да, Джетт. Ты потомок моих односельчан. А Матеуш и еще несколько человек отправились дальше. – Перси закрыл глаза и с минуту молча дышал. – Я подарил Матеушу три вещи: дворец, корону и Сердце волшебства. Все они не людьми сделаны, я их создал из ничего, так что волшебства в них хоть отбавляй. Из Матеуша получился отличный король – он объединил племена и создал настоящее счастливое королевство, а дети и внуки чтили его память и пытались быть на него похожими. Славный получился королевский род.

– Кроме одной паршивой овцы, да? – процедил Освальд.

Он изо всех сил пытался казаться высокомерным и невозмутимым, но в глазах у него было то же потрясенное, детское выражение, что и у всех остальных. Улыбка Перси стала шире.

– Одинокие мальчики и девочки для меня всегда особенные. – Он обвел всех своим невыносимым взглядом: словно видел каждого ровно таким, какой он есть на самом деле. – Дети, которые пережили что-то плохое, чаще вырастают взрослыми, способными понять беды других. Все, кого я выбирал для разных приключений, герои и избранные, те, с кем случалось что-то невероятное, – все были такими же, как вы.

И до Генри вдруг дошло то, о чем он даже не думал раньше. Освальд говорил, что его мать умерла, когда ему было двенадцать. Мать Розы когда-то убила Джоанна. Эдвард десять лет провел без матери и с отцом, который разлюбил его. Генри рос в лесу, не видя других людей, кроме фальшивого отца, который его похитил. Про мать Хью Генри не слышал ни разу, только про отца-старейшину, – видимо, она давным-давно умерла. И даже Джоанна столько веков жаждала встретиться с Барсом – единственным родителем, который мог у нее быть. Комната была полна сирот самого разного возраста – от шестнадцати до полутора тысяч лет.

Перси подождал, когда все поймут, и заговорил снова:

– Основную часть сил я потратил еще в самом начале, а потом разве что немного подталкивал события в том направлении, которое сулило меньше всего плохих последствий, и эффектно являлся героям, чтобы дать совет. – Он засмеялся. – Ничего не могу с собой поделать. Люблю смотреть, как у всех отвисает челюсть при виде Барса.

– И чем ты в другое время занят? Спишь? – грубо спросил Хью, и Джоанна бросила на него сердитый взгляд, но как-то не в полную силу, будто не могла найти в себе достаточно злости.

– Я просто… как бы это назвать… существую, – как ни в чем не бывало ответил Перси. – На каждое появление в мире людей приходится тратить силы, так что я стараюсь успеть как можно больше за один раз. В тот день, когда ты, Генри, гнался за мной по склону горы, я приходил не только к тебе. Я привел тебя к Джетту, которому очень нужен был хороший друг и хорошее приключение, а еще показался братьям Кэмпбеллам. Сван радовался, как ребенок, а тебе, Хью, это была награда за то, что присматривал за ним столько лет, – не всегда терпеливо, но, я надеюсь, ты знаешь, как сильно твой брат тебя любит и ждет твоего возвращения.

Хью скорчил гримасу, которая ясно показала, что он своего возвращения домой не ждет совершенно.

– Я всегда думал, что я в этой истории вообще неважен, просто случайный прохожий, – еле слышно сказал Джетт. – Но когда я поехал той дорогой, ты уже знал, откуда я пришел, и знал, кого я встречу. Ты все знаешь.

– Нет, будущее я не знаю. – Перси с силой вдохнул, приоткрыв рот, и сильнее обхватил колени. – С этой силой мир выглядит совершенно по-другому, трудно объяснить. Бесконечное разветвление возможностей, добро и зло, которые должны постоянно быть наравне. Мне пришлось создать лютых тварей и всякие опасные места, чтобы уравновесить добрых существ и дары.

– А нельзя просто сделать так, чтобы все было хорошо? – тихо спросила Роза.

– Нет. – Он мягко засмеялся, увидев ее расстроенное лицо, и продолжил: – Я поступаю так же, как ты, Роза: надеюсь на лучшее. Это равновесие работает само, я им не управляю, и если слишком долго подкладывать камешки на светлую сторону весов, потом будет еще хуже. Когда равенство нарушается, всегда происходит скачок. В темные времена, когда зла слишком много, это скачок вверх: невероятная удача добрых героев или чудо, как в тот день, когда сила мертвых воплотилась во мне. А когда все слишком хорошо, всегда бывает скачок вниз: катастрофа, болезнь, что угодно. Я триста лет чувствовал: равновесие не желает, чтобы Сердце волшебства вернулось. Его существование и так слишком перетягивает весы в сторону добра, нужно было дать добру и злу выровняться.

Он со свистом втянул воздух и сжал кулаки, уткнувшись лицом в колени.

– Ты можешь говорить с нами в виде Барса, если хочешь, – пролепетала Роза, но он резко покачал головой и выпрямился.

– Нет. Все, что я говорю здесь, я не говорил еще никогда и хочу сделать это в своем теле. Так вот, Генри, ты совершил невозможное. Я почувствовал три подряд скачка вверх: когда ты вернул Сердце, спас дворец и победил лютую тварь. Было очень вероятно, что ты умрешь в Башне мастеров, – это была плата за равновесие после таких подвигов, – а затем я был почти уверен, что лютая тварь вырвется на свободу и начнет убивать. Меня даже настораживает, что все обошлось, так и жду беды. Но, я надеюсь, из правил бывают и исключения, а я просто старик, который во всем ищет подвох. – Он и сам понял, как странно это прозвучало, и хмыкнул. – Я очень старый ребенок. Думаю, мое время, время Барса, скоро закончится, и в этом нет ничего плохого: любой сказке однажды приходит конец. Я просто хотел рассказать кому-нибудь свой секрет, прежде чем моя сила иссякнет окончательно, но сюда я вас привел не из-за этого. Пора перейти к главному, а то я… – Он закусил губу и несколько секунд молча дышал. – Я немного устал.

Он слез с сундука, с усилием поднял крышку – и комнату залило сияние. Перси нагнулся, вытащил со дна шар света и протянул Освальду.

– Нужно просто вложить эту силу себе в грудь, – объяснил он.

– И почему ты этого не сделаешь? – Освальд был потрясен до глубины души, Генри никогда его таким не видел. – Ты сам сказал, что ослабел. Просто пополни запасы.

– Такие силы нужны, только чтобы создавать новое, а сейчас все и так работает, королевство выживет и без меня. Но я знаю: настанет день, когда враги вернутся, и эта сила может кому-то понадобиться, чтобы защитить королевство. Тогда он найдет путь сюда, заберет шар, и настанет эпоха нового волшебства. Недавно мне показалось, что этот день придет совсем скоро, – поэтому, Генри, я и вдохнул в тебя дар огня, – но в последние недели в королевстве все пришло в движение, будущее постоянно меняется, и, возможно, пройдут сотни лет, прежде чем на нас нападут снова. В любом случае это наше сокровище на крайний случай, и я хотел сохранить его для тех, кому оно будет нужно.

Вопреки своим словам он поднес шар ближе к Освальду, и тот заморгал, как будто пытался прояснить зрение.

– Зачем ты даешь его мне? – выдавил он.

– Потому что знаю, что он тебе не нужен. – Перси пожал одним плечом: тем, которое двигалось лучше. – Не дойдя сюда, ты бы так и мучился несбыточными мечтами о могуществе. Но вот оно. Если ты действительно хочешь, возьми его, оно твое. Всю эту игру с записками Отступника, со сном, который видел Эдвард, с Пределом, который ни в коем случае нельзя открывать, я придумал ради тебя.

– Ради меня? – тупо переспросил Освальд.

– Опасная была затея, но я всегда надеюсь на лучшее. – У него вздрогнули колени, и он обхватил шар двумя руками, чтобы не уронить. – Ты никогда не поверил бы мне, если бы я явился и сказал то, что уже десять лет совершенно очевидно. Запустил бы в меня чем-нибудь – и правильно бы сделал. Правду о себе надо находить самому, и по пути сюда ты ее нашел.

Генри никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что Освальд может покраснеть, но именно это и произошло: на скулах у него проступили красные пятна.

– Волшебник с безграничной властью – это должность для того, кому терять нечего, – спокойно сказал Перси. – А ты уже нашел свое призвание. Ты – отец. Хороший отец.

– Это что, шутка? – без выражения спросил Освальд.

– Вовсе нет. Я это сразу вижу: любовь горит в людях, как… Как это. – Перси приподнял шар. – Ты пытаешься ее в себе уничтожить, потому что боишься потерять, и я не могу тебя за это винить. У тебя был мрачный, вечно занятой отец, который тебя не замечал, а ты в глубине души все тот же подросток, который мечтал о том, как однажды сам будет всеми командовать. Потом ты стал точно таким же отцом своим сыновьям, но триста лет спустя вдруг обрел именно то, что тебе было нужно больше всего: ребенка, которого ты полюбил, и это взаимно. – Перси взглянул на Генри и улыбнулся краем рта. – Твой сын, какой бы ни была история его появления, похож на тебя в лучших твоих проявлениях. Ему сейчас кажется, что ваша связь разрушена, но поверь: он будет по тебе скучать. Не по тому, каким ты был в плохие дни, а по тому, каким был в хорошие.

Освальд молчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как урчат кошки, в ряд рассевшиеся на кровати. А потом заговорил Хью.

– Да ладно, серьезно? – презрительно бросил он. – Ты что, протащил нас через все королевство, потому что верил, что Освальд может… – он выдавил смешок, – исправиться?

– Конечно. – Перси кое-как вытер лоб плечом, поскольку руки были заняты. – Люди в моей деревне поверили в белую птицу, которой не существует, и превратили свой страх и свою смерть в любовь. Что может быть лучше, чем исправлять непоправимое?

Освальд зло дернул головой и протянул руку к шару. Несколько секунд его дрожащие от напряжения пальцы были так близко, что Генри все ждал, когда Перси дернется назад, но тот не двигался.

А потом Освальд опустил руку.

– Это все, о чем я мечтал, – хмуро процедил он, глядя на шар, и Перси присел на край сундука, опустив шар на колени, – кажется, стоять он больше не мог.

– Иногда мы перерастаем свои мечты. И кстати, об этом. Я хочу сделать тебе подарок. За Пределом возможно что угодно, и ты можешь оставить здесь свое бессмертие – стоит только пожелать.

Освальд коротко, сухо рассмеялся, ощетинившись как волк.

– Так вот чего ты добивался. Ну конечно, как я мог поверить, что тебе есть до меня дело? Заговариваешь мне зубы, чтобы я убрал единственную защиту, которая не дает тебе меня убить.

Перси фыркнул. Он бледнел с каждой минутой – видимо, сил на присутствие в мире людей у него было еще меньше, чем он хотел показать.

– Ты сам себя в этом убедил. Я мог убить тебя в любой момент, на это сил у меня точно хватило бы. Но помнишь, что я говорил про равновесие? Ты занимаешь место главного злодея в этом королевстве очень долго, а ты вовсе не кровожадный, не жестокий и не подлый. Просто обижен на всех, тебе скучно, и твой великолепный ум не находит себе достойного применения. Худшие злодеи получаются из тех, в ком нет любви, и на твое место могут прийти именно они, но я, пожалуй, рискну освободить тебя от этой должности. Ты очень устал. Я тебя понимаю, потому что тоже очень устал. Бессмертие – это вовсе не весело, а ты схватил его как игрушку и с тех пор не можешь нормально спать, не чувствуешь, как идет время. Голод, жажда, усталость, все притупи…

Он прервался на полуслове и откинулся головой на стену, закрыв глаза, как будто веки стали слишком тяжелыми. Освальд смотрел на шар, по-прежнему лежавший у него на коленях, и видно было: помимо всего, что поразило его сегодня, он изумлен тем, что Перси настолько доверяет им всем, что совершенно не следит за такой ценностью.

– Пройдет меньше ста лет, и Генри умрет, потому что он смертен, – не открывая глаз, проговорил Перси. – А без него ты постепенно превратишься в того злодея, которым тебя рисуют в сказках. Бессмертие сведет тебя с ума, ты будешь пытаться убить себя, но, конечно, ничего не выйдет, а я понятия не имею, буду ли еще жив, чтобы хоть чем-то тебе помочь. Я решил, что должен сделать это сейчас. Момент подходящий: у этого дня очень много вероятностей хорошего исхода.

– А есть вероятность плохого? – мрачно спросил Освальд.

– Она всегда есть. – Перси с трудом открыл глаза и улыбнулся. – Из каждого положения исходят десятки вероятностей, от лучшей до ужасной. Люди сами выбирают. Я, кстати, даже не знаю, как работает твой дар: ты действительно всегда предвидишь абсолютную правду. Дары часто меня удивляют, но хорошее произведение не обязано быть до конца понятным автору.

– Если он перестанет быть бессмертным, что будет со мной, когда он умрет? – спросила Джоанна. Губы у нее кривились от какого-то сильного чувства, и Генри даже не понимал: плохого или хорошего. – Ты что, пытаешься мне отомстить за непослушание?

Перси приподнял брови. Глаза у него улыбались, хотя губы, кажется, уже не могли.

– Конечно нет. Он состарится и умрет, соединившись с теми, кто умер до него, и ты сделаешь то, что делают люди: переживешь его смерть и сохранишь воспоминания. Все на свете конечно, все стареет, всего недостаточно, но разве это не повод любить друг друга сильнее прямо сейчас?

– Я рассыплюсь в прах прямо здесь, – пробормотал Освальд. – Мне триста сорок лет.

– Тебе будет ровно столько же, сколько было в тот день, когда ты коснулся Сердца волшебства. Прости, что ты сказал? Повтори громче.

– Ладно, – хрипло повторил Освальд. – Ладно! Хорошо. Да. Только побыстрее, я сейчас под влиянием момента, а потом могу и передумать, я себя знаю.

Он протянул руку к своей груди и достал из нее маленький светящийся шарик, удивленно моргнув оттого, как легко это получилось. Освальд отдал шарик Перси, и тот аккуратно прилепил его к тому, который держал в руках.

– Вот так. – Перси вдруг улыбнулся в полную силу, как в самом начале. – Тебе лучше?

Освальд вдохнул и медленно, аккуратно выдохнул.

– Да, – растерянно сказал он.

– Я могу это убрать? – спросил Перси, приподнимая шар света, и Освальд кивнул. – Ну и хорошо. А потом я соберу обратно рубиновую дверь, и вы уйдете. Не говорите о том, что видели. Эту мою форму я больше никогда и никому не покажу.

Он обвел всех улыбающимся взглядом и развернулся к сундуку.

Все произошло так быстро и так неожиданно, что Генри не успел ничего сделать. Потом он думал, что, если бы не расслабился, не размяк от счастья и любви, которые чувствовал в тот момент, если бы был таким же, как в тот день, когда впервые вышел из их с отцом леса, он не дал бы этому случиться.

Но он больше не был тем человеком и потому в драгоценную секунду, когда можно было что-то сделать, потрясенно смотрел, как Хью оттолкнул Освальда, выхватил шар из рук Перси и вбил его себе в грудь.

Когда Генри наконец сорвался с места, было уже поздно. Хью испуганно крикнул «Нет!», и всех вокруг отшвырнуло к стенам.

– Ничего себе, – выдохнул Хью.

Оторваться от стены Генри не мог, будто сам воздух прижимал его к ней, и он повернул голову к Перси, который приземлился рядом.

– Забери шар назад, – еле слышно сказал Генри.

– Не могу. – Кажется, Перси был потрясен едва ли не больше остальных. – Силу можно только отдать самому, но нельзя забрать.

Смотрел он вовсе не на Хью – вглядывался во что-то далекое и был так этим занят, что Генри заговорил сам:

– Хью, положи на место.

– Зачем? – удивился тот и коротко рассмеялся, глядя на Освальда. – Зря вы купились на его басни. Ощущение – просто нечто. Чего добру было пропадать? Ждать каких-то там потомков, когда эта штука прямо сейчас под рукой.

Генри все ждал, что Перси что-то сделает, но тот продолжал смотреть вдаль. Глаза его бегали, как будто он лихорадочно читал или разглядывал что-то огромное.

– Хью, положи шар в сундук, – продолжал Генри. – Ради Свана. Помнишь Свана? Умоляю тебя, положи на место, и поедем в Хейверхилл. И он, и твой отец будут так рады тебя…

Хью фыркнул, будто Генри сказал глупость, и Перси вдруг качнул головой.

– Бесполезно. Скачок вниз. Вот он. – Перси посмотрел на Генри широко раскрытыми неподвижными глазами. – Самая худшая из вероятностей. Я этого не знал, когда привел вас сюда, я не мог знать, все пошло не так, никто не должен был погибнуть. Город вас просто пугал, это декорация, он бы никого не убил, простите меня, это я виноват, я так…

Хью резко повернулся к нему.

– Да замолчишь ты уже? Надоело слушать. – Взгляд у Хью стал отсутствующим, туманным. – Ого. Твоя сила такая крохотная по сравнению с моей. Вы его слушали, развесив уши, а он же просто идиот, который упустил свой шанс, только бы покрасоваться. Надо было просто забрать шар себе и не выделываться, так что он сам виноват.

Перси продолжал молча сидеть в углу, и Генри не понимал: то ли его тоже держит там сила Хью, то ли он просто не может встать.

– Ну что, ничего мне не скажешь? – возмущенно развел руками Хью. – Потратил столько слов на этого старого козла, а мне и сказать нечего?

Он резко надавил обеими руками на воздух, будто пытался толкнуть Перси в грудь. Тот побледнел сильнее, но так и не сказал ни слова, и это молчание почему-то привело Хью в ярость. Он вытянул руку вперед и сделал движение, как будто сжимает в кулаке что-то невидимое, и Перси издал слабый хрип, будто пытался вдохнуть и не мог. Он начал сползать по стене вниз, и Генри с ужасной, беспомощной ясностью понял: Хью сейчас остановит ему сердце, сам, кажется, не понимая, что делает.

Помощи ждать было неоткуда, но она пришла. Для того чтобы прижимать всех к стенам, Хью, видимо, нужно было на этом сосредоточиться. Генри по-прежнему не мог шевельнуться, но то ли волшебным существам было легче противостоять волшебству, то ли Хью не ждал от них угрозы, но в следующую секунду одна из кошек Тиса вскочила на подоконник, а оттуда с воем прыгнула Хью на лицо.

Тот оглушительно закричал, а остальные кошки уже вцепились в него когтями – Генри ни разу не видел их такими злыми. Грибень подбежал к Хью и начал колотить его по ступне своими мягкими лапами, а Пальтишко и скриплеры были в дальнем конце комнаты и успели только броситься в его сторону. Генри почувствовал, как то, что обездвиживало его, начало понемногу слабеть, и приготовился к броску, когда произошло то, чего он не хотел увидеть никогда в жизни. Хью, продолжая вопить, замахал руками, и все существа отлетели от него в стороны. Они упали на пол, но больше не поднялись. Грибень теперь казался просто игрушкой, скриплеры – обычными пнями, Пальтишко и его дети превратились в каменные фигурки, а от кошек остались какие-то куски облезлого древнего меха. Перси вскрикнул, и Генри, с ужасом посмотрев на него, увидел, что впервые за этот день он стал похож на обычного ребенка. На ребенка, который сейчас заплачет.

А потом в комнате потемнело, и Перси, сжав зубы от напряжения, оторвался от стены и упал вперед, – но приземлился на пол уже не ребенок, а огромный Барс. Он мягко шагнул в сторону Хью с таким видом, будто ждал извинений, но тот сердито насупился, рассеянно оглядывая то, что осталось от существ.

– Они все равно были ненастоящие, – забормотал он. – Просто выдумка.

И тогда Барс прыгнул на него. Это было стремительное, короткое, смертоносное движение, и Хью не успел бы ничего сделать, – вот только сила, которая теперь была в нем, кажется, защищала хозяина, не разбираясь, плох он или хорош. Барса отбросило назад, и он рухнул на пол, не сумев даже приземлиться на лапы. Хью замер, округлив рот.

– Ух ты, – выдохнул он и посмотрел на свои руки. – Да я же теперь… Я теперь все могу.

Он поднял взгляд на Барса. В глазах у Хью было что-то такое, что Генри, упрямо кряхтевшему в попытках оторваться от стены, стало жутко до дрожи в ногах. Хью вытянул руку в сторону Барса, но тот по-кошачьи извернулся, прыгнул в сторону и растворился в воздухе.

Хью разочарованно зашипел.

– Не вижу, куда-то делся, – пробормотал он, глядя в пространство таким сонным взглядом, что ясно было: ищет он не в этой комнате. – Ну да ладно, ничего он мне не сделает. Сил у него кот наплакал. – Он рассмеялся каким-то отрывистым, истерическим смехом и обвел всех взглядом. – Это шутка, вы что, не поняли? Кот наплакал! А он сам как кот! Ну же, давайте смейтесь!

Но в комнате стояла гробовая тишина, только Роза тихо, зажав обеими руками рот, плакала, глядя на лежавший рядом с ней пень. На пне сверху росли ветки, и в них висел обвисший венок из белых цветов, но кроме этого, ничто не напоминало о том, что этот кусок дерева когда-то был мудрым королем скриплеров.

– Тварь, – прошипел Генри, беспомощно пиная воздух. От усилий у него вздулись на шее вены, но он не сдвинулся даже на сантиметр. – Подлая тварь, я спас тебя, ты бы в бездонной яме сейчас лежал, если бы…

– Ну конечно, ты никому не дашь забыть, какой ты благородный. – Хью подошел и сел напротив. – Как же ты мне надоел. Ах, наш Генри, он такой замечательный! В каждой бочке затычка.

Хью придвинулся ближе. Взгляд у него бегал, будто он что-то читал, но даже с этим странным взглядом он ничуть не стал похож на Перси, наоборот, он и на себя-то теперь меньше был похож.

– Да ты тут везде, – медленно протянул Хью, скользя взглядом по чему-то невидимому. – Везде, куда ни посмотри. Нет уж. Нет. Теперь я решаю, как все будет.

Он протянул руку к груди Генри, сжал пальцы в кулак, и Генри понял, что не может дышать. Огонь ударил в грудь, как будто пытался изнутри продавить ребра, но он не мог вырваться из этого бесполезного слабого тела, которое изо всех пыталось втянуть хоть немного воздуха, – но тот не проходил в горло. «Вот и все», – подумал Генри, начиная терять сознание, и ужас у него вызывало не то, что он умирает, а то, что оставляет в этой комнате всех остальных.

А потом раздался громкий, звучный голос Освальда:

– Да брось, Хью. Чем убивать своих врагов, неужели не приятнее сначала хоть немного их унизить?

Генри показалось, что его сердце перестали сжимать в кулаке, и он вдохнул, кашляя и безуспешно пытаясь открыть слезящиеся глаза.

– А это мысль, – протянул Хью.

– Они все просто идиоты, – спокойно сказал Освальд. – Не понимают, какую силу ты обрел. Думают, это просто ошибка, что они все исправят. Но это теперь навсегда, так зачем тебе портить себе удовольствие и куда-то торопиться?

– Точно. Да, ты прав! – Хью поднялся и шагнул в его сторону. – И что ты предлагаешь?

– Для начала я хочу поприветствовать тебя, как нового хозяина королевства: встать на колени. Ты разрешишь мне это сделать?

– Ну, давай, – неуверенно сказал Хью.

То, что прижимало Освальда к стене, исчезло, и под настороженным взглядом Хью он опустился на одно колено и склонил голову.

– Они все думали, что такие умные, – сказал он. – И кто в результате в выигрыше? Ты теперь невероятно силен, и отныне тебе может принадлежать все что угодно.

Взгляд Хью смягчился, он начал одобрительно кивать, и еще несколько минут отец продолжал говорить что-то в том же духе, а потом сказал:

– Ну вот, это же приятно, правда? Пусть остальные тоже встанут на колени. Смотри, кто тут у нас: принц, красавица из дворца, жалкий уродец, которого вдруг назначили хранителем ключа, волшебница и герой, которому ни за что достаются все почести. Они тебя даже не замечали, разве не здорово будет, если все они признают, кто теперь их хозяин? Только не забудь пожелать вот что: «Пусть никто не сможет подойти ко мне ближе чем на три шага», а то эти умники наверняка решат показать, какие они у нас храбрые, и бросятся на тебя.

– А ты голова, – одобрительно протянул Хью, и Генри почувствовал, что ничто его больше не держит. – Ну, чего ждете? На колени, быстро.

Эдвард начал с бледным от бешенства лицом вставать на ноги, но Генри крикнул:

– Стой! Ты что, не слышал?

Голос его едва слушался, но Генри знал своего отца. Тот был умнейшим человеком в королевстве и в совершенстве владел искусством дипломатии. Он говорил Хью то, что тот хотел слышать, усыплял его бдительность, чтобы потом привести в исполнение какой-то план. И Генри поверил ему: он опустился на одно колено и в упор посмотрел на Эдварда.

– Либо ты встанешь на колени сам, либо я сломаю тебе ногу, – хрипло сказал Генри. Дыхание еще не восстановилось, и после каждой пары слов приходилось втягивать воздух заново. – Быстро.

Эдвард еще несколько секунд смотрел на него, тяжело дыша, но все же послушался. Джетт уже стоял на коленях, для верности упираясь лбом в пол: чутье на опасные моменты у него было отличное. Джоанна с Розой переглянулись и одновременно встали на колени. Хью наслаждался видом, а Освальд краем глаза посмотрел на Генри, и тот понял его взгляд: «Отвлеки его».

– Хью, слушай, – начал Генри, согнувшись как можно сильнее. – Я был не прав. Нечего тебе делать в Хейверхилле, это для тебя мелко. Понимаю, как Сван тебе надоел. Он и правда туповат, это не преувеличение, а ты при нем как слуга, который должен следить, чтобы с ним ничего не случилось. Никогда больше, да? С этим покончено.

– Это уж точно, – пробормотал Хью, и взгляд его мечтательно затуманился.

В следующую секунду Освальд коротким, гладким движением вытащил из ножен меч и швырнул его в Хью.

Положение для броска у него было хуже некуда: едва ли не от пола, без времени на замах, почти на другом конце полутемной комнаты от Хью. Но Освальд не зря был великим воином: меч вошел Хью точно между ребер, и в ту секунду, когда острие, пробив Хью грудную клетку, вышло с другой стороны, Генри понял, зачем Освальд дал Хью тот совет.

«Пусть никто не сможет подойти ко мне ближе, чем на три шага». Хью пожелал этого и успокоился, почувствовав себя в безопасности, но это пожелание касалось только людей – о предметах в нем не было ни слова. Хью захрипел, испуганно глядя себе на грудь, а потом словно бы задумался о чем-то и с хрипом потянул ручку наружу.

Меч выходил так легко, что Генри все понял одновременно с Освальдом. Тот ни секунды не потратил на панику – он бросился к двери, распахнул ее и крикнул:

– Наружу!

Но все застыли, в ужасе глядя, как Хью без всяких усилий вытаскивает из груди окровавленный меч. Спохватившись, Генри с силой вытолкнул за дверь Розу, стоявшую к ней ближе всех. Он еще успел схватить за шкирку Джетта и вышвырнуть его в соседнюю комнату, когда меч звякнул об пол, Хью зарычал, и дверь с силой захлопнулась сама по себе.

Генри обернулся. Хью был жив и здоров, кровь на груди исчезла, и с почти суеверным ужасом Генри понял: в сияющем шаре силы было столько, что Хью, видимо, стал равен Барсу, каким тот был полторы тысячи лет назад. Волшебный меч, выкованный Тисом, меч, который мог убить разрушителя, волшебника или бессмертного Освальда, не справился с тем, кто был теперь могущественнее всех на этой земле.

Освальд уже открыл рот, чтобы сказать очередную ложь, но Хью не стал его слушать. С перекошенным лицом он полоснул ногтями по воздуху, и Освальд упал с лиловой вмятиной на горле. «Сломаны кости шеи», – отстраненно подумал Генри, но страх был поверхностным, слабым, отец же бессмертный, в пещере чудовища у него были раны куда хуже, все срастется.

А потом он вспомнил, что Освальд бессмертным был до сегодняшнего вечера, – и вот тогда едва не сел на пол. Джоанна закричала, и Хью повернулся к ней. Белая как мел, она швырнула ему в лицо пригоршню сияющего порошка, но Хью не заснул. Он стер его с лица и посмотрел на Освальда, лежавшего на полу. Тот был мертв – его приоткрытые глаза неподвижно смотрели в пустоту, а Генри все убеждал себя, что это очередная иллюзия, что это невозможно, но в глубине души он знал: на этот раз никаких чудесных спасений не будет.

«За все надо платить. Всегда», – сказал ему отец, и сейчас Генри платил.

Он платил за удачу, которая уже месяц сопутствовала ему во всем, что он делал, а сейчас он понятия не имел, как быть. Огонь бесновался внутри, требовал выпустить его наружу, но Генри привык держать его в узде и никак не мог решить, дать ли ему волю. Если меч не смог убить Хью, что, если и огонь не сможет? А если сможет, то, забрав силу Хью, Генри превратится в чудовище куда страшнее, и как тогда быть всем остальным?

И он сделал единственное, что еще мог, – передвинулся так, чтобы закрыть собой Эдварда, и толкнул его к двери. Замка на ней не было, Хью просто ее захлопнул, и Эдвард успел, нащупав ручку, немного приоткрыть дверь, когда Джоанна с отчаянным криком злости и ужаса опустилась на пол, а Хью зашипел:

– Хватит орать! Ты мне нравилась, но теперь мне плевать на тебя, ясно?

Он занес руку, и Эдвард, выскользнув из-за спины Генри, одним прыжком подскочил к Джоанне и рухнул рядом на пол, загораживая ее.

– Она женщина, – отчеканил Эдвард, в упор глядя на Хью. Больше он не изображал фальшивую покорность, лицо у него было все белое от гнева. – Только трус может поднять руку на женщину. Давай разберемся сами.

Это было так неожиданно, что Хью моргнул и перевел взгляд на него. Генри рванулся следом, но Хью вытянул руку, и его с размаху впечатало в стену.

– У нас в деревне тоже такие были, – сказал Хью, разглядывая лицо Эдварда как вещь. – Красавчики вроде тебя вечно думают, что им все можно. Но не теперь, ясно? – Хью нагнулся к нему, и Генри с каким-то холодным, отстраненным ужасом понял, что Перси был прав: слишком много силы действительно может свести с ума. – Я бы мог стать таким, как ты. Может, и стану. Все девчонки будут мои. Или я мог бы изуродовать тебя так, что мать родная не узнает. А то небось привык, что все с ума сходят по такому лицу. – Он хлопнул Эдварда по щеке, но тот даже не моргнул.

– Делай что хочешь, – выдавил он. – Только выпусти всех отсюда, и мы поговорим.

Хью склонил голову набок, размышляя.

– Нет, – решительно сказал он наконец. – Возни много, я себе более приятное занятие могу придумать. Все, мне тут надоело.

Он шагнул к двери, а потом засмеялся.

– Да мне ж теперь не обязательно через дверь-то выходить. Как эти твои перемещения работают? – спросил он у застывшей на полу Джоанны.

– Надо просто представить, куда хочешь попасть, и ты там, – еле слышно проговорила она, и он кивнул.

– Ну, сейчас попробую. – Он подобрал меч, лежащий на полу, и задумчиво покачал его в руке. – Надо же. Эта железка тоже теперь моя. Она правда может убить кого угодно? Надо проверить.

Он шагнул в сторону Генри, и тот вдруг вспомнил, как увидел его и Свана в первый раз: у замерзшей реки, где они ели бутерброды и прятались от охоты, пока им, всем троим, не явился Барс.

– Нет, – спокойно сказал Эдвард. – Он же разрушитель: кто его убивает, тому передается дар огня. Я читал, что его дар – как заразная болезнь. Тебе это точно нужно?

Это была ложь, Освальд же не стал разрушителем, убив Сиварда, Эдвард не мог такое прочитать, он все выдумал, но это дошло до Генри слишком поздно, когда Хью, вместо того чтобы дойти до него и со всем покончить, снова сменил направление.

– Женщину не трогай, зверюгу не трогай. Прямо выбора мне не оставляешь, – раздраженно сказал Хью и, подойдя к Эдварду, с размаху вогнал меч ему в грудь.

Но за секунду до того, как это произошло, Эдвард успел посмотреть на Генри и едва заметно улыбнуться – короткой, извиняющейся улыбкой человека, который с удовольствием задержался бы на празднике дольше, но его уже ждут и ему пора ехать домой.

И Генри не закричал. Он молча смотрел, как Хью выдернул меч и вытер его о рукав Эдварда, как он подошел к телу Освальда и аккуратно снял с него пояс с ножнами. Все это он проделывал с какой-то спокойной деловитостью, он даже сейчас помнил, что надо забрать ножны от меча, и в этом было что-то такое же ужасное, как в глухом звуке, с которым Эдвард упал на пол.

– Ладно, мне пора, здесь не так уж весело, – сказал Хью. – Зачем нужна волшебная сила, если не развлекаться? Пока, Генри. Я даже рад, что ты заразный и нельзя тебя прикончить. Как там сказал Освальд? Смерть не наказание. Наказание – это знать, что ты был близко к победе и проиграл. У старика бывали хорошие идеи. Вот, полюбуйся, до чего ты довел. – Он сердито обвел комнату взглядом. – Это все из-за тебя. Ну все, я пошел. Науку шикарных прощаний я еще не освоил, так что скажу просто: пока.

Он исчез, и Генри наконец-то перестало прижимать к стене. Он бросился к Эдварду – тот был еще жив, пальцы слегка шевелились, но кровь растекалась по рубашке с такой скоростью, что Генри, зажимая рану обеими руками, уже знал: он не сможет это прекратить.

– Давай, давай смотри на меня, все в порядке, все будет нормально, – забормотал он, и, прежде чем он успел остановить себя, изо рта у него вырвалось то, что он запретил себе произносить вслух: – Это я, ну же, Эд, узнай меня, пожалуйста, узнай! Я не умер, это я!

Но Эдвард смотрел сквозь него – он сонно моргал и не издавал ни звука, только медленно, аккуратно дышал. А потом сказал одну фразу, всего одну, так тихо, что первых слов Генри даже не расслышал, но, услышав последние, сразу понял, что он имел в виду. Взгляд Эдварда остановился в одной точке и больше не двигался, и Генри завыл. Ему хотелось разрыдаться в голос, но он почему-то не мог, глаза были совершенно сухими, он чувствовал себя неподвижным, как кусок камня, и даже не дернулся, когда Джоанна положила ему руку между лопаток.

Эдвард мечтал совершать подвиги, спасать женщин – и спас даже ту, которая десять лет травила его отца, убила его няню и, как он считал, сбросила его брата в ущелье.

– Что он сказал? – глухо спросила Джоанна.

И Генри, едва слыша себя за ревом крови в ушах, повторил:

– «Отдаю свою любовь этой земле».

Глава 14

Конец игры

Со стороны двери раздался сдавленный вскрик: вернулись Джетт и Роза. Генри даже не обернулся, и Джетт опустился на колени рядом с ним.

– Я сразу чувствую, когда дело плохо, – хрипло проговорил Джетт, сжимая его плечо. – По взгляду этого гада понял, что он тут устроит. В драке от меня толку никакого, вот и решил хотя бы твою девчонку спасти. Она мне чуть руку не прокусила, пока я ее тащил. Спрятал ее и все повторял себе: хоть бы он не стал нас искать, хоть бы не стал, пожалуйста, город, исполни мое желание. Мне так жаль, Генри, мне так…

– Не за что извиняться, – выдавил Генри. – Он бы и вас убил. Ты все верно сделал.

Он с трудом поднял голову и взглянул на Розу. Она не плакала – кажется, все силы у нее уходили на то, чтобы надрывно, с хрипом втягивать воздух. Джетт был весь расцарапан – видимо, ее стараниями, – и несмотря на весь ужас, на оглушительное отчаяние, которое наполняло Генри до краев, он внезапно понял, что остается тем, кем его воспитал Освальд. Человеком, который, даже если у него наполовину оторвана нога, должен не ныть, а затянуть рану и ползти в безопасное место.

И Генри поднялся. Он не мог заставить себя взглянуть на тело отца, но обязан был в память о нем действовать так, как он учил.

«Жалеть себя можно только в безопасном месте, – говорил Освальд. – И пока ты еще не там, беги так, как если бы за тобой гналась стая волков».

– Двери больше нет, и я не знаю, как нам отсюда уйти, – с трудом разжимая челюсти, сказал он. – Но мы найдем способ. Нужно вернуться на тот холм.

Джоанна вскинула руку, как охотник, который услышал далекого зверя и просит напарника помолчать.

– Я чувствую: правило поменялось, – нахмурившись, сказала она. – Хью исчез и разбил защиту. Он не знает, как правильно вести себя в таких местах, пролетел сквозь защиту как кролик через паутину и теперь… – Она исчезла и появилась снова на другом конце комнаты. – Дверь нам больше не нужна. Я могу вас перенести, но куда? Что нам теперь делать?

Она смотрела на Генри так, как будто и правда хотела знать его мнение, и ее лицо, которое раньше всегда казалось ему высокомерным, теперь было просто застывшим и печальным.

– Во дворец! – приказал Генри, с трудом узнавая свой голос. – И Освальда тоже перенеси туда. Он все-таки был королем. Их обоих надо похоронить там, где хоронят королей.

Генри в последний раз обвел взглядом комнату Перси, рисунки, пустой сундук с откинутой крышкой. Здесь сбылось все, чего он боялся. Он всех подвел: стоял и смотрел и ничего, ничего не сделал. Он потерял Эдварда. Пал больше никогда не скажет ему: «Некогда объяснять». И даже воспоминания об Освальде больше не вызывали злости, только боль и чувство потери. «Мертвых прощать легче, чем живых», – сказал Эдвард и, как всегда, оказался прав.

Джоанна сжала его локоть, и в следующую секунду Генри вместе с Розой и Джеттом стоял, пошатываясь, в ярко освещенном холле королевского дворца. После гнилого, холодного и темного дома Генри показалось, что он попал в какой-то другой мир, теплый и дружелюбный, где все исправится. Но потом Джоанна перенесла и аккуратно в ряд уложила на пол мертвые тела и по одному волшебных существ.

– Можешь перенести сюда Олдуса и мать Джетта? – сказал Генри, изо всех сил пытаясь вспомнить, не забыл ли еще какие-нибудь дела.

Она кивнула и исчезла. Не было ее несколько минут – Генри уже решил, что она сбежала, но тут она появилась снова, крепко держа за запястье веселого, румяного Олдуса.

– Даже уходить не хотел! – взбудораженно выпалил он, увидев Генри. – Вы не поверите, сколько всего могут рассказать преступники! Я начал интереснейшую плутовскую повесть о… Великий Барс… – Он огляделся и застыл. – Что это такое?

Ответить Генри не успел, потому что рядом появилась мать Джетта – она пыталась отцепить от себя руки Джоанны и хрипло кричала:

– А ну, пусти! Ты кто? Это мой дом!

Тут она резко замолчала и начала озираться, приоткрыв рот: больше всего ее заинтересовал высоченный золотой потолок. А потом она увидела тела и закричала так, что Генри отстраненно подумал: «Вот теперь хоть кто-нибудь заметит, что мы здесь». Джетт бросился к матери и обнял ее, но это, кажется, напугало ее только сильнее, и она пыталась сбросить его руки, пока Роза не подошла и не прижала к себе ее голову.

– Все хорошо, – тихо сказала Роза, поглаживая ее кудрявые волосы. – Это просто театр. Представление. Вы ведь знаете, что такое театр? Когда все не по-настоящему.

Постепенно Магда затихла, и все стояли вокруг и слушали ее прерывистое дыхание, потому что не могли заставить себя делать хоть что-то еще.

А потом с лестницы раздался вопль, который настолько причудливо сочетал в себе радость и ужас, что Генри заставил себя поднять голову. Уилфред стоял на верхней ступеньке и переводил взгляд с живой Розы на мертвого Эдварда.

– Папа! – Роза шагнула к нему. – Прости, что убежала. Прости. Я тут.

Уилфред бросился вниз по лестнице с такой скоростью, что Генри побоялся, как бы управляющий при своем возрасте и телосложении не сломал себе шею. Но Роза бросилась к нему, и они встретились на середине пути, вцепившись друг в друга так, что едва не столкнули друг друга с лестницы. Уилфред был в халате, и Генри с удивлением понял, что за окнами глубокая ночь. Он совершенно потерял представление о времени, не мог даже вспомнить, сколько прошло дней с тех пор, как он ушел отсюда вместе с Розой.

– Прости, брат, что я тебя такой ерундой отвлекаю. – Джетт тронул его плечо. – Извини. Наверное, тут свет какой-то странный, но вот непонятная штука: я отлично помню, что глаза у тебя карие. Были. А теперь серые.

– Я их вернула, – без выражения сказала Джоанна.

– Можешь забрать обратно, – пожал плечами Генри.

Раньше он так хотел этого, а теперь ему было все равно. Уилфред куда-то ушел – наверное, за королем, – и Генри знал, что сейчас они встретятся, но он не хотел, чтобы этот человек был его отцом. Сейчас начнет плакать, изображать, как ему жаль, что Эдварда больше нет. Десять лет его не замечал, так какое право он имеет скорбеть? Хоть бы он просто не заметил цвет глаз, не заметил, и все. Генри хотелось, чтобы король ощутил то же, что и он сам: как будто потратил всю свою любовь раз и навсегда, и она больше не вернется. Никакого искупления, никакого возвращения домой. И он холодно ждал, когда король покажется на лестнице.

Тот сделал несколько шагов вниз – и замер, вцепившись в перила.

– Я могу рассказать ему, кто ты, – пробормотала Джоанна.

– Нет, – отрезал Генри.

Король медленно спустился вниз, едва не падая, потому что не смотрел, куда ставит ногу.

– Нет, – отрывисто сказал он. – Этого не может быть. Вы ушли всего на несколько дней. И он был с вами, Генри, что… что могло.… Нет.

Он сказал это так, как будто все исправится, если только король прикажет. Никто не ответил, и он сел рядом с Эдвардом. Тот лежал на спине, голова была повернута в сторону, так что щека почти касалась пола. Король протянул руку, коснулся его лба и тут же отдернул, потому что тело уже начало остывать, и теперь никак нельзя было сделать вид, что все в порядке и это можно исправить. Но король все равно коснулся щеки Эдварда, потом крови на рубашке – та чуть подсохла и уже была не яркой, а словно подернулась ржавчиной.

– Кто это сделал? Освальд? – тускло спросил король.

Он выглядел как человек, на глазах которого рухнул его дом, завалив всех, кто был внутри, но Генри не чувствовал жалости. Он вообще ничего не чувствовал.

– Нет, – сказала Джоанна. – Освальд тоже здесь.

Король медленно повернул голову и, не убирая руку с груди Эдварда, перевел взгляд на другое тело.

– Зачем вы это говорите? – без выражения произнес он. – Это просто какой-то человек.

И Генри вспомнил: ну конечно, никто ведь не знает, как Освальд выглядит без доспехов. Все представляют его жутким и злобным древним королем, а не мертвым человеком лет сорока в удобной черной одежде.

– Неважно, – сказал король, отворачиваясь. – Я просто хочу знать, кто…

Договорить он не смог, но Джетт его понял и жалобно пробормотал:

– Один парень, опасный мерзкий тип. Вы его не знаете. Долго рассказывать. Кое-что произошло. Кое-что плохое.

Свет в холле внезапно изменил оттенок. Все повернулись к окну и вздрогнули. Небо, которое только что было черным, теперь стало яркого зеленого цвета. И Генри подумал: у Хью, наверное, много сил на это ушло. Он тратит их на ерунду, но вряд ли они скоро закончатся.

– Все плохо, – сказал Олдус, и это был не вопрос.

– Что-то ведь можно сделать, – вдруг пробормотал король, по-прежнему не убирая руку с неподвижной груди Эдварда. – Кто-то ведь может… – У него вдруг прояснился взгляд. Король повернулся к Генри с воодушевлением, которого тот никогда еще не видел на его лице. – Волшебство вернулось, так? Теперь все по-другому, теперь наверняка кто-то может… Ты! Ты волшебница, ты Джоанна с портрета. – Король ткнул в ее сторону пальцем. – Ты ведь можешь его вылечить?

Он так сказал это «вылечить», как будто Эдвард просто немного болен. Джоанна придвинулась к королю и посмотрела ему в глаза.

– Нет на свете ничего, что способно оживить мертвых, – резко сказала она и, коротко взглянув на Освальда, отвернулась. – Ни предметы, ни дары, ни волшебники, ни даже сам Барс. Никто не может вернуть того, кто ушел. Это конец. Все.

Король повернулся к Эдварду с недоуменным, почти рассерженным видом, словно тот играет с ним, делает вид, что не может встать, и этот глупый розыгрыш затянулся. А затем на лице короля проступило потрясение, и оно сразу изменилось, губы сжались в линию, и он обеими руками взял Эдварда за голову, вглядываясь в его закрытые глаза. Голова Эдварда повернулась легко, как у мягкой игрушки. Генри знал это ощущение, он столько раз приносил с охоты тела животных: держишь то, в чем нет уже совершенно ничего живого.

Генри зло ждал его слез и заранее ненавидел их, потому что они потревожили бы тишину внутри его, но, кажется, король так же, как и он, не мог плакать. Вместо этого он аккуратно уложил голову Эдварда обратно на пол и лег рядом с ним.

Король смотрел в потолок каким-то застывшим взглядом, странно двигая сжатым ртом, будто пытался изнутри прикусить щеку, чтобы заставить себя молчать. Несколько секунд все нависали над ним, и вдруг Уилфред, натужно кряхтя, кое-как улегся у ног короля, укладывая Розу рядом с собой. Джоанна опустилась рядом с Освальдом, уткнувшись лбом в его плечо, и постепенно все один за другим растянулись на полу. Генри тянул до последнего, но в конце концов тоже лег затылком на голенище сапога Эдварда. Так они и лежали под отсветом жуткого зеленого неба, как шахматные фигуры, сбитые с доски, и никто больше не приходил, словно во дворце не было ни слуг, ни придворных – только они.

Генри казалось, что этот день не закончится никогда, но когда он прикрыл глаза, в ту же минуту все почернело, и он не был уверен, что именно сделал: уснул или потерял сознание.

* * *

Когда он открыл глаза, вокруг было очень светло, и первым, что он увидел, было небо за окном: синее и яркое, как будто ничего и не произошло. Но у Генри даже со сна не было никаких милосердных иллюзий по поводу того, что он увидит, когда повернется, и чей сапог у него под головой.

Генри сел. Тела были на месте, король сидел рядом, Джоанна тоже, остальные куда-то делись. Под ярким утренним светом Освальд и Эдвард окончательно потеряли сходство с живыми людьми – кожа побелела, глаза ввалились. Генри посмотрел на короля. Тот явно не спал всю ночь, вид у него был измученный и отсутствующий, глаза воспаленные, но он по-прежнему не плакал. Увидев, что Генри проснулся, он с видимым трудом перевел на него взгляд.

– Я еще вчера отправил всех остальных отдыхать. Попросил Уилфреда позаботиться, чтобы каждому выделили комнату и все необходимое, – пояснил он, как будто сейчас это было очень важно. – Не стал вас будить, но теперь вы тоже можете пойти отдохнуть, Генри. Найдите Уилфреда, он распорядится, чтобы Карл подготовил для вас горячую воду и чистую одежду.

Он как-то странно дышал, словно порции воздуха, которую он способен был вдохнуть, хватало только на пару слов. Но в остальном король говорил с такой методичностью, как будто у него, как и у Генри, осталась в голове область, не разрушенная ужасом, область, которая помнит, что нужно распоряжаться, выдавать указания и решать текущие вопросы, – и внезапно Генри это почти тронуло, потому что такое горе было похоже на его собственное.

– Я сейчас распоряжусь относительно церемонии, – сказал король. – Все тела будут доступны в тронном зале для прощания и почестей до заката, а на закате мы перенесем их на королевское кладбище и там предадим земле.

Он проговорил это без всяких эмоций, как будто зачитывал указ. Генри поднялся и, стараясь ни на кого не смотреть, пошел вверх по лестнице, в свою комнату. По пути он встретил Уилфреда и спросил, где можно взять ведро холодной воды. И зашел за ним на кухню, и унес к себе, и вымылся, не пустив в комнату Карла, который рвался помочь, но Генри не хотел никого видеть. Он вытащил из шкафа темный мундир с серебристой вышивкой на воротнике, надел его и пошел в тронный зал. Там расставляли мощные деревянные столы, слуги ругались об их размерах и о весе, который они могут выдержать, и Генри ушел, потому что не мог на это смотреть. В коридоре он прислонился к стене. У него кружилась голова, и хотелось просто лечь куда-нибудь, но он знал, кого должен отыскать. Он не хотел этого, но желания больше не имели значения.

И он отправился на поиски – волшебный дворец, созданный Барсом из ничего, всегда выводил к тому, кого хочешь найти.

Король был в Золотой гостиной. Он лежал на животе, уткнувшись в зазор между сиденьем и спинкой, и рыдал так задушенно и тихо, что Генри едва расслышал его от двери. Генри вошел в ту же комнату, которую показал ему волшебный город Барса, подошел к тому же дивану и сел на тот же подлокотник.

Тогда он просто видел прошлое, он был невидимкой и не мог ничего изменить, но теперь все было по-другому. И он понял, что должен сделать, это знание ударило его прямо в сердце, и впервые со вчерашнего дня он что-то почувствовал. Король лежал, цепляясь скрюченными пальцами за обивку, он даже не заметил, что кто-то вошел, и Генри протянул руку и коснулся его плеча.

– Посмотри на меня, – сказал он, и король попытался замолчать, сесть и сделать вид, что всего лишь прилег отдохнуть по пути к важным делам, но у него ничего не вышло, и он лег обратно.

– Генри, вы не могли бы подождать снаружи? – хрипло спросил он, прижимаясь лицом к сиденью дивана. – Я сейчас подойду, дайте мне минутку.

– Посмотри на меня, – с нажимом повторил Генри, и король, кое-как оторвав себя от дивана, сел.

Он по-прежнему был без короны и в халате, как ночью. Генри крепко взял его за плечи и посадил прямо. Он знал свой долг, но та трещина, которая появилась в его окаменевшем сердце и начала расти, требовала от него сначала сделать то, чего он жаждал до зуда в кончиках пальцев. Еще недавно ему казалось, что он ничего уже никогда не захочет, поэтому Генри уступил своему желанию – и с силой треснул короля кулаком по лицу.

Тот согнулся, не издав ни звука, и Генри прижал его голову к сиденью дивана, будто хотел ее расплющить.

– Меня не было, но ты должен был… – начал Генри, но задохнулся, и пришлось начать снова. – Он был ни в чем не виноват, идиот. Да из любого зверя в лесу отец лучше, чем из тебя. Чем жалеть себя, разгуливать в халате по дворцу, как призрак, глушить лекарства и слушать всю ерунду, которую тебе плела Джоанна, ты должен был… – Генри сипло втянул воздух и продолжил: – Взять. Себя. В руки. Спасать того сына, который остался. И за это я тебя не прощаю, понял? За это я тебя не прощаю.

Генри напоследок сильнее вжал его лицом в диван и выпустил. Король покорно лежал, и Генри рывком посадил его снова.

– Это было первое. А вот второе. Посмотри мне в глаза. – Он дернул его ближе. – Никого не напоминаю?

Еще минуту король вглядывался в него, а затем поднял руки, обхватил его лицо и сразу выпустил: обжегся. Лицо у короля было распухшее и мокрое, рот кривился, но глаза немного просветлели. Радость в них была, а потрясения, которого ждал Генри, не было.

– Это все-таки ты, – пробормотал король и снова потянулся к его лицу, но опустил руки. – Я думал, что просто схожу с ума. Но это действительно ты.

То, что король думал об этом раньше, поразило Генри до глубины души. Он был уверен, что узнать его вообще невозможно, но, видимо, отец есть отец.

Генри обнял его, как обнимают детей, и король заплакал, упираясь лицом ему в грудь. Сам Генри плакать по-прежнему не мог, но какой-то отголосок чувства пробился сквозь слой камня у него в груди, и, сделав усилие, чтобы сказать то, что король хотел услышать, он произнес:

– Я вернулся, папа. Я живой.

Исполнять данное Эдварду слово и рассказывать подробности о том, как он умер, Генри не нашел в себе сил: ему казалось, что это убьет их обоих на месте. Надо подождать. День, два, а потом он это сделает.

Через минуту король отстранил его от себя и вытер рукавом лицо. Он собирался встать, но сел обратно.

– Прости. Дай мне минуту. Мне надо еще немного поплакать. Я… Я подойду, – еле слышно сказал он.

Генри провел рукой по его голове и вышел за дверь, не оглядываясь.

* * *

В тронном зале было тихо, светло и почти безлюдно. Столы уже расставили, а на них положили открытые, гладко отполированные ящики с телами – «гробы», вспомнил Генри, вот как это называется. Два ящика были большими и одинаковыми, а штук пятнадцать маленькими и разномастными. Для существ не нашлось гробов нужного размера – скриплеры, останки кошек, грибень и Пальтишко лежали в лакированных шкатулках и резных ящичках всевозможных видов и расцветок.

– Я попросила у всех придворных девушек шкатулки для украшений, – тихо сказала Роза.

Генри даже не сразу ее узнал – он привык, что она всегда в светлой одежде, а сейчас на ней было черное платье с наглухо застегнутым воротником и длинными рукавами. Стоя около гроба Эдварда, она вынимала цветы из корзины, стоящей на стуле, и аккуратно раскладывала их вокруг тела. Генри подошел ближе. При виде Эдварда он больше не чувствовал вчерашнего душераздирающего ужаса – тот больше не был похож на себя, и воспоминания вызывали у Генри боль куда сильнее, чем вид этого тела.

Они с Розой постояли рядом, глядя на Эдварда в мундире, украшенном золотой нитью, и на десятки цветов, лежавших вокруг него.

– Красивые цветы, – отсутствующе сказал Генри и повернулся к ней.

На грудь она приколола волшебный цветок из Самайи, и, увидев, что Генри на него смотрит, Роза выжала из себя улыбку – слабое и жалкое подобие своих прежних улыбок.

– На память о нем. Не выйду замуж, пока не почувствую, что нужно использовать цветок. Даже если пройдет десять лет. – Две слезы сползли по ее щекам, и Роза вытерла их злым, отрывистым жестом, совершенно непохожим на нее. – Из меня получилась ужасная невеста, ужасная дочь и ужасная возлюбленная. Это правда. Но я хочу стать хорошим другом. Ты разрешишь мне? Как тогда. Раньше. В детстве. Прости за… за все это. – Она снова вытерла слезы кулаком и посмотрела на Эдварда. – Я вырастила в саду по несколько цветов каждого вида, из всех времен года. Если бы ты знал, как мне жаль. Я понимаю, каково тебе. Когда моя мать умерла, вот это чувство… Безнадежность.

– С твоей матерью нехорошо получилось, – вдруг подала голос Джоанна, неподвижно сидевшая около гроба Освальда. – Она не мучилась, я просто бросила ей в лицо сонного порошка, а потом сбросила в самое глубокое ущелье. Она просто заснула. Порошка было очень много.

– Это самая неутешительная речь, какую я слышала, – сдавленно сказала Роза, и Джоанна чуть заметно улыбнулась уголком рта.

– Опыта мало. Я за полторы тысячи лет еще ни разу не пыталась извиняться.

Роза постояла неподвижно, а потом качнула головой и перешла к гробу Освальда с корзиной оставшихся цветов.

– Его тоже украшу, – хрипло сказала она.

Джоанна посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, а потом встала и, взяв несколько цветов из корзины, вместе с Розой начала их раскладывать.

– В древние времена была традиция хоронить вместе с человеком какой-нибудь важный для него предмет, – сказала Джоанна и вытащила из кармана платья сложенный в несколько раз лист старой, ломкой бумаги.

Генри сразу узнал его: записка Перси Отступника. Освальд носил ее в сумке бережно расправленной, боялся повредить, но Джоанна теперь хранила записку свернутой до размера ладони, почти скомканной. Она вложила бумажный квадрат в неподвижную руку Освальда.

– Это был подарок ему от Барса, – с кривой улыбкой сказала она.

И тогда Генри понял, что надо положить в гроб Эдварду.

Он бросился в свою комнату и нашел две вещи, которые были теперь его единственным имуществом, – книгу сказок, найденную в доме Тиса, и господина Теодора, подаренного Эдвардом после возвращения из похода. Из книги по-прежнему выпадала та страница, которую они вырвали в день прихода Освальда, оторванная лапа господина Теодора все так же грустно висела на обрывках ниток. Наверняка Эдвард не починил их в знак того, что ничего уже не исправить, чтобы они были ему вечным напоминанием о том дне. Но был еще и третий предмет, и Генри кинулся за ним в комнату Эдварда. Он не бывал в ней десять лет, но отлично помнил, где ее искать.

Дверь была не заперта, и Генри влетел внутрь. Деревянный меч лежал на столе среди книг – Эдвард положил его сюда перед тем, как уехать к Пределу, и, сжимая пальцы на ручке, Генри подумал: как это странно, что в мире Барса все бесконечно повторяется. В последний раз он был в этой комнате так давно – но тоже для того, чтобы забрать эту несчастную игрушку. И Генри подбежал к двери, словно боялся куда-то не успеть, хотя торопиться уже точно было некуда.

– Карл! – закричал он так, что чуть голос себе не сорвал. – Карл!

То ли старший слуга его таки услышал, то ли ему передали, как его оглушительно зовут, но минуту спустя Карл, едва не срываясь на бег, выскочил из-за угла коридора. Генри с трудом его узнал. Это было наименьшее, о чем надо было сейчас беспокоиться, но он все равно не смог не спросить:

– Что с волосами?

Многолетние усилия Карла были направлены на то, чтобы настоем ромашки выбелить свои волосы до цвета, который, как ему казалось, делал его похожим на членов королевской семьи. Теперь волосы у него стали темно-русыми.

– Тайный рецепт нашей прачки. Краска из смеси чая, грецкого ореха и шалфея, – мрачно сообщил Карл, проводя ладонью по волосам. – Решил выразить свой траур красивым жестом. Я его высочество еще вот таким крошечным помню.

– Ты разрешал принцам сидеть на кухне, – пробормотал Генри. Он даже не думал, что помнит это. – Младший любил смотреть, как готовят, а Эдварда интересовали только ножи. Он ими лупил по очагу, изображая, что это чудовище. Звук такой был… Громкий и железный. Роскошный звук. А ты его оттаскивал и…

Генри вдруг почувствовал что-то странное: из горла у него вырвался смешок. Ему казалось, что он не засмеется больше никогда.

– Все остальные боялись, что он поранится, а ты – что он затупит ножи, – закончил он, и на лице Карла проступила хмурая улыбка.

– И точно, я и позабыл. Хорошие были времена. Вам что, кухарка рассказала?

Генри подошел ближе и взял Карла за плечи.

– Спасибо тебе, что присматривал за королем, пока меня не было, – сказал он. Карл кивнул: он, конечно, решил, что Генри имеет в виду последнюю неделю, а не последние десять лет. – И знаешь что? Наплевать, какой у тебя цвет волос. Ты член семьи, и без тебя тут все бы развалилось. – Генри коротко обнял его. У Карла при этом был такой вид, словно у Генри выросли перья и он начал говорить на языке речных чаек. – А теперь принеси мне, пожалуйста, клей, кисть, серебристую краску, иголку и белую нитку.

Карл бросился исполнять поручение с такой готовностью, что ясно было: он просто боится, что Генри не в себе, и хочет оказаться от него подальше. Пять минут спустя Карл вернулся, сгрузил на стол все требуемые вещи и молча удалился на той же повышенной скорости.

Генри сел за стол и огляделся. Комната выглядела совершенно необитаемой – кроме книг на столе, личных вещей не было никаких. Пару недель назад он представил бы себе комнату принца как нечто, полное золота, вышитых покрывал, безделушек и беспорядка, но то, что он видел, было куда больше похоже на Эдварда: убежище аккуратного и скрытного человека, оболочка, которая ничем не выдает хозяина. И здесь Генри стало немного легче – это было лучшее место, чтобы сделать то, что он собирался. Он снял мундир, закатал рукава рубашки и приступил к работе.

Когда все было готово, он вернулся в тронный зал и положил среди цветов рядом с Эдвардом господина Теодора с пришитой лапой, книгу, из которой больше не выпадала страница, и меч, на котором еще не высохла серебристая краска – подпалина на рукоятке теперь была закрашена.

– Вот. Мама же сказала: надо исправлять то, что испорчено, – тихо сказал Генри. – Хотя бы это исправил.

Народу стало больше – в углах теперь толпились придворные, выглядывали в окна, переговаривались. Генри подошел к окну и понял, в чем дело: рядом с солнцем висела луна, яркая и круглая, как в самые светлые ночи. Хью явно не знал, на что потратить свою волшебную силу, и развлекался как мог.

– Есть другие новости? Что-то еще произошло? – спросил Генри.

– А что, вот этого мало? – взвинченно спросил какой-то старик, обводя комнату рукой, и Генри решил не объяснять ему, насколько хуже все может стать, если Хью перестанет развлекаться и займется чем-нибудь всерьез.

Тут в зал вошли Уилфред и король, и Генри повернулся к ним. На этот раз король был прилично одет и в короне, а его лицо никак не выдавало рыданий в Золотой гостиной. Он кивнул Генри отрывисто, сухо, как человек, который с трудом взял себя в руки и не может позволить себе расклеиться снова.

– Уилфред доложил, что в городе волнуются, – без выражения сказал король, обводя взглядом всех, кто стоял у окна, и старательно избегая смотреть в сторону Эдварда. – Ночью те, кому не спалось, видели зеленое небо, но решили, что им показалось. А вот это не заметить еще труднее.

Он коротким жестом указал на окно, и теперь Генри расслышал: издалека доносился тревожный гул голосов. Уилфред поглядывал на короля так, словно беспокоился, что тот может упасть, но король заговорил вполне твердо.

– Джетт сейчас в общих чертах рассказал мне, что вчера произошло. Если кратко, то все очень плохо. Но первое, что мы должны сделать, – это успокоить людей. Уилфред говорит, по городу пошел слух, будто настали последние дни и небесная твердь скоро рухнет нам на голову. – Король сделал движение губами, как будто хотел улыбнуться, но ничего не получилось. – Не могу обещать, что этого не произойдет, но паника все только усложнит. Так что по моей просьбе Уилф-ред отправил по городу гонцов, которые просят всех собраться на площади. А я сейчас поднимусь на крепостную стену и все объясню.

Он кивнул сам себе, развернулся к двери и остановился. Хорошо, что Уилфред был начеку – он успел обхватить короля обеими руками, прежде чем тот сел на пол.

– Ничего, – пробормотал король, когда Генри подскочил и опустился рядом. – Сердце кольнуло. Ерунда, пройдет.

Кое-как поднявшись на ноги, он собирался было продолжить путь к двери, но по его лицу Генри сразу увидел: как бы он ни храбрился, до крепостной стены он может не дойти, упадет по дороге.

– Уилфред, посадите его на трон и протрите ему холодной тряпкой все точки, где можно прощупать пульс, – отрывисто сказал Генри.

– Это где? – растерялся Уилфред, и Генри понял, что лучше уж он все сделает сам.

Отправив Уилфреда за водой и полотенцем, он довел отца до трона, расстегнул ему воротник и сказал то, о чем еще недавно даже подумать бы не решился:

– Если хочешь, я сам им все объясню.

Король кивнул, слегка приоткрыв глаза.

– Было бы чудесно. И не забудь представиться.

Генри улыбнулся и, взяв у запыхавшегося Уилфреда полотенце, окунул его в миску.

– Не забуду, папа.

Это обращение до предела взбудоражило навостривших уши придворных, но Генри даже не повернулся к ним, пока протирал отцу шею, сгибы локтей, запястья, и даже, несмотря на протесты Уилфреда, внутреннюю часть коленей, ради чего пришлось порвать нижние швы на штанинах.

– Зашьете, – отмахнулся Генри. – Ладно, пошел.

Роза протянула руку, и он передал ей полотенце: она была единственной, кто не выглядел как громом пораженная.

– Стойте! – слабо крикнул Уилфред, когда Генри уже вышел за дверь. – Рог громкоговорения.

Генри дождался, пока он вернется с изогнутой костяной трубкой, на вид древней, как само королевство, и зашагал к выходу.

– Сам не помню, с чего я Розе не поверил, когда она говорила, что вы принц, – услышал он из-за спины. – Или поверил в глубине души? Наверное, да. Уверен, так и было. Вы ведь такой благородный, красивый, храбрый юноша, который…

Генри развернулся и пошел дальше спиной вперед.

– Лесть – это не ко мне, Уилфред, – сказал он. – Либо будете и дальше говорить мне только правду, либо я побью всю посуду на кухне. Я же дикарь, я не знаю, что хрусталем нельзя колоть орехи.

На сером, застывшем от тревоги лице Уилфреда проступил слабый намек на улыбку.

– Удачи, – сказал он. – Только не давайте им обещаний, которых мы не сможем выполнить. Дипломатия – это…

– Я знаю, – кивнул Генри и, развернувшись к нему спиной, направился к выходу из дворца.

* * *

Он прошел через сад тем же путем, каким несколько дней назад возвращался во дворец после встречи со скриплерами. Генри был почти уверен, что на крепостной стене так же, как тогда, сидят скриплеры, теперь осиротевшие без своего вожака, но там было пусто. Не пришли ни другие грибни, ни оставшиеся дети Худого Пальтишки: все они наверняка почувствовали гибель сородичей, но не захотели делить свое горе с людьми.

Генри поднялся на ту башню, где скриплеры надели на него цветочный венок, и где они с Эдвардом когда-то сидели, глядя на озеро. Прежде чем взойти на последние ступени, он ненадолго замер, слушая неразборчивый шум голосов по другую сторону стены. Лунный свет придавал этому дню белесый, призрачный оттенок, и Генри просто дышал, оглядывая белоснежную громаду дворца, обугленную крепостную стену, деревья в саду, усыпанные тугими почками зарождающихся листьев. Он пришел домой. Столько лет спустя он вернулся, и его признали своим. И несмотря на страх перед будущим и на тоску по прошлому, несколько секунд Генри чувствовал свободу и надежду, каких не знал никогда раньше. Все было возможно, все дороги открыты, все тайны разгаданы – оставалось сделать последние шаги по ступеням.

И он их сделал.

Глава 15

Сказка новых времен

Увидев его, народ на площади замолчал. Генри обвел взглядом море лиц под стеной: испуганных, настороженных, враждебных. Они хотели увидеть короля, и даже те, кто узнал в Генри человека, нашедшего корону, были недовольны подменой.

И Генри знал, что должен поступить как настоящий принц. Должен сказать успокаивающие слова, которые ничего не будут значить и просто вселят во всех расплывчатую, туманную уверенность, что все закончится хорошо и во дворце над этим идет работа. Но он не был настоящим принцем или, во всяком случае, был не только им. Он был охотником, и дикарем, и тем, кто уже месяц скитался по королевству среди таких же людей, как эти. Он был куда больше похож на них, чем на тех, кто прожил всю жизнь во дворце, и не хотел давать им подделку вместо правды.

На площади зашептались, когда он перелез через ограждение башни и сел на каменный парапет, свесив ноги вниз.

– Я знаю, вас интересует, что с небом и где король. Но, поверьте, в двух словах этого не скажешь. Можно, я сначала расскажу вам кое-что другое? – спросил он, и рог громко-говорения разнес его слова по всей площади. – Думаю, вам лучше сесть, потому что история длинная, но вам понравится, честное слово.

Недоуменно переглядываясь, люди один за другим опустились на прогретые солнцем камни площади.

– Вы можете по-прежнему называть меня Генри, но у меня есть и другое имя. Меня зовут Роберт Олден, и это моя история, – сказал Генри. – Я младший сын короля. Когда мне было шесть, вот из этого сада меня украл бессмертный Освальд, которого вы знаете по сказкам, и десять лет воспитывал как своего сына. И вот зачем он это сделал…

Сказать, что такое начало произвело впечатление, было бы преуменьшением. Генри чуть не улыбнулся, когда понял, что все рассчитал верно. Барс был прав: все обожают загадки, секреты и тайны. То, что происходило во дворце, столетиями было окутано неизвестностью, новости не просачивались, и теперь люди ловили каждое слово. Лишнее светило в небе было немедленно забыто: все жадно слушали Генри, открыв рты и прижимая к груди руки.

Генри рассказал им о том, как рос в лесу, где Освальд, вовсе не такой ужасный, как в сказках, научил его охотиться. Рассказал о дворце, где после исчезновения ребенка остановилась жизнь. Об одиноком принце, который десять лет мечтал стать героем, о сбежавшей королеве и о добром короле, сходившем с ума от чувства вины. Генри сглаживал острые углы, показывал всех с выгодных сторон и опускал мрачные подробности, но он знал от Эдварда, от Сиварда и от Тиса: вот так и создаются легенды.

Он рассказал о том, как искал Сердце, о двух братьях, которые помогали ему, а иногда и мешали. Про Барса и Предел он не упомянул – некоторым тайнам лучше ими и оставаться, – но и врать не стал.

– Так уж вышло, что мы нашли источник огромной силы, которая дает почти бесконечные возможности и не в тех руках может натворить бед. По ужасному стечению обстоятельств, в котором никто не виноват, Хью, старший из братьев Кэмпбеллов, забрал эту силу себе. А потом…

Генри расписал им гибель Освальда и Эдварда, то, как они пытались спасти других, и как король раздавлен потерей наследника. В сцене, где король узнал младшего сына, женщины начали плакать. Все были растроганы и влюблены в эту историю, и Генри уже видел: те, кто сейчас здесь, перескажут ее тем, кого здесь не было. Горожане – жителям ближайших деревень, те – путешественникам, которые разнесут ее дальше и дальше. Она прокатится по всему королевству: сказка новых времен, которая станет такой же важной, как старая легенда о Сердце.

– Я не знаю, что теперь будет. Хью способен на что угодно, – честно сказал Генри и встал на парапет во весь рост, держась за опору башни. – Но что бы ни случилось, мы будем вместе. Мы с вами – одно и то же. Сегодня мне нужно отдохнуть, но завтра я начну искать способ разобраться с нашим врагом. И даже если мне придется использовать вот это, – Генри приподнял руку, – я это сделаю. Хью убил моего брата и моего приемного отца. Не думайте, что я про это забуду.

Голос дрогнул, и Генри ненадолго замолчал. Не потому, что боялся заплакать – глаза по-прежнему были сухие, – а потому, что знал: если не удержится сейчас, то отречется от Барса, который заманил их за Предел. Генри так хотелось обвинить кого-то, сказать: мне больше не нужна помощь того, кто рискнул и нами, и всем королевством ради дурацкой игры.

А потом он вспомнил, как Перси сотни лет назад выбрался из сундука и пошел навстречу всадникам, и вся его злость разом иссякла. Перси отчаянно жаждал менять законы ненависти на законы любви, и у него не всегда получалось, но он пытался, как же он пытался!

– Ничего не исправишь. Но я смогу все это пережить, – хрипло сказал Генри, глядя в неправильное, сломанное небо с лишней луной и надеясь, что его слышит великий проигравший волшебник, которого он не думал больше увидеть. – У меня есть работа. Барс выбрал меня, и я его не подведу. Если мне нужна будет помощь, вы поможете?

Такого страстного, единодушного «да» Генри не слышал ни разу в жизни. Он улыбнулся всем, сам удивившись, что способен на это, и начал спускаться с башни в сад. Вслед ему оглушительно хлопали в ладоши, кричали слова поддержки и ободрения – Генри никогда бы не поверил, что однажды его будут так приветствовать, но обрадоваться не смог. Внутри все молчало.

* * *

Он пошел обратно в тронный зал и, открыв дверь, застыл от удивления. Несмотря на толпу придворных, здесь стояла полная тишина, и Генри отлично понимал почему. Около расставленных в ряд шкатулок с существами сидел Барс и молча глядел на них. Когда вошел Генри, Барс не обернулся, но заговорил – как обычно, не открывая рта.

– Эти четыре вида существ были самыми первыми. Те, кого я создал еще за Пределом. Именно поэтому только у них и у волшебников есть способность мгновенно перемещаться. Могут бродить где хотят. – Он помолчал, склонив голову набок. – Знаешь, они ведь ни для чего не нужны. Мир вполне обойдется без них. Чайные плантации скриплеров засохнут, они не будут больше таскать ненужные предметы и не появятся в самый важный момент со словами мудрости. Те, кто потерялся в лесу или в пустыне, как-нибудь выберутся и без Худого Пальтишки. Люди вылечатся без волшебных кошек, одинокие дети развлекут себя сами, и грибень не придет к ним, когда они заплачут. Они не были необходимы, просто делали людей счастливыми. И мне без них так грустно.

Генри подошел и встал рядом. Было так странно видеть мощного зверя с низким голосом, когда знаешь, кто скрывается за этой маской.

– Ты сбежал, – сказал Генри.

– У меня очень мало сил. Он бы убил меня. – Барс помолчал, обернув свой пышный хвост вокруг лап. Он по-прежнему глядел только на существ, будто и не замечал десятков пар глаз, которые потрясенно смотрели ему в спину. – Всего в одном варианте будущего из ста все заканчивалось так, как закончилось. Прости. Я решил, что у нас прекрасные шансы на хороший исход.

– Ты сможешь его убить? – спросил Генри, и Барс наконец повернул голову к нему.

– Любви у тебя больше нет, – медленно проговорил он. – Почти совсем погасла. Она была ярче, чем твой дар огня.

Ответить на это Генри было нечего, и Барс бесшумно перешел к телам Эдварда и Освальда.

– Жаль, – уронил он. – Они только начали становиться теми, кем могли бы стать.

– Зачем ты пришел? – спросил Генри. Барс выглядел как-то странно: несчастным и похудевшим, даже шкура на боках обвисла. – У тебя совсем мало сил. Они пригодятся, чтобы сражаться.

– Я тебя услышал. Там, на площади, – пояснил Барс, не отводя взгляда от мертвецов. – Почти во всех вариантах ты отрекался от меня и говорил, что я виноват во всем, что случилось. Но ты сам выбрал то будущее, в котором мы находимся сейчас. И это мне нравится в тебе, Генри. Ты не ждешь, что хорошее будущее просто к тебе придет. Ты его выбираешь сам, и ты… (Барс медленно моргнул.) Миром, который я создал, управляет любовь. Без нее ничто не имеет смысла, даже твоя борьба с Хьюго. Борьба делает людей жестокими, и неважно, кто победит, – война всегда разрушает обе стороны. И когда ты на площади сказал то, что сказал, я подумал: какой смысл быть волшебником, лишенным любви?

Он снова замолчал. Генри не понимал, зачем он тратит так много сил на этот визит, почему нельзя было просто прислать какую-нибудь волшебную записку со словами: «Мне очень жаль». Барс громко, по-кошачьи фыркнул, словно услышал его мысли.

– Знаешь, всегда говорят, что взрослеть – значит переставать совершать безумные поступки. Но я, наверное, так и не повзрослел. – Он прерывисто вздохнул. – Подойди ко мне, Генри.

Тот хотел сказать, что и так стоит рядом, но потом сообразил, чего хочет Барс, и опустился на колено так, чтобы их глаза были на одном уровне. Барс качнулся вперед и прислонился лбом к его лбу. Шерсть его была мягкой и прохладной, от нее пахло хвоей и морозом, и Генри его не обжигал – кажется, на Барса его дар не действовал, тот был слишком великим созданием для таких мелочей, и Генри чувствовал: как бы ни ослабела его сила, он по-прежнему как само волшебство.

– Ты теперь наследник престола, – сказал Барс, и Генри внезапно понял, что слова раздаются прямо у него в голове, никто другой их теперь не слышит. – А я не хочу, чтобы род Матеуша прервался, я обещал, что его потомки будут править, пока стоит королевство. И поэтому я должен забрать у тебя дар. Как видишь, на меня он не действует, поэтому, скорее всего, не подействует и на Хью. – Барс помолчал. Его глаза были так близко, что расплывались в серое пятно. – Если я сделаю это, у меня еще останутся силы на всякую мелкую помощь: подсказать вам вероятности хорошего исхода в разных ситуациях, явиться кому-нибудь со словами одобрения, подбросить нужный предмет или загадку – на большее я уже не способен, но это могу растянуть на годы, если не на десятки лет. Без дара ты будешь свободным. Найдешь себе жену, и ваши дети и внуки будут править королевством.

Генри не ответил, но он знал, что отвечать и не нужно, Барс и так все чувствует. А чувствовать было нечего. Генри не мог обрадоваться, даже сейчас не мог. Он узнал, что сможет прикасаться к людям, что голос дара замолчит навсегда, и ему было все равно. Барс кивнул, словно все понял.

– Но я до сих пор верю: иногда сделать то, что доставит радость всем вокруг, важнее, чем сделать необходимое, – медленно проговорил Барс своим низким громоподобным голосом. – Поэтому я могу осуществить то, что предложил тебе, или отдать всю силу без остатка, чтобы совершить одно последнее чудо.

Когда до Генри дошло, что Барс хочет сказать, ему показалось, будто в его сердце ударило что-то огромное: волна, сметающая все на своем пути. Барс крепче прижался лбом к его лбу.

– Твоя мать была права, Генри. Надо исправлять то, что испортил, будь ты даже великим волшебником. Но ты должен понять: если я это сделаю, побеждать Хью вам придется своими силами, и, что еще хуже, ты никогда в жизни не избавишься от дара. Не будет на свете силы, которая может его забрать. Поэтому сказать, как мне поступить, должен ты.

На несколько секунд Генри застыл, дыша с Барсом в одном ритме. Он все уже решил, но ему хотелось продлить мгновение, когда невозможное становилось возможным.

«Ты же сказал Освальду, что правду о себе надо находить самому, – мысленно сказал Генри. Он даже рот не открыл, но знал, что Барс его слышит. – Вот моя правда: дар – часть меня. Я такой, какой есть, и я справлюсь. Но если ты можешь… – Генри даже не думал, что голос способен сорваться, когда не говоришь вслух, но ему пришлось выждать, прежде чем продолжить. – Это какая-то новая игра, да? Очередное испытание. Конечно, ты не можешь этого сделать, просто ждешь, как я себя поведу».

Барс улыбнулся. Генри не увидел эту улыбку, но она коснулась его сознания, будто погладила.

– Конечно, это игра. Все на свете игра. Не забывай этого, ладно? – Улыбка стала ярче, и Генри закрыл глаза, чтобы сильнее чувствовать ее. – Ну что же, вот и все. Мертвые дали мне эту силу, и, думаю, пришло время отдать ее обратно. Прощай, Генри.

И прежде чем Генри успел что-то сказать, Барс сделал шаг назад. Его шкура засияла ярче, пока этот серебристый свет не стал невыносимым, а затем разорвался на искры вспышкой такой силы, что Генри отбросило в сторону, и он упал на спину. На несколько секунд боль от удара позвоночника о каменные плиты отвлекла его, а когда он поднял голову, сияние исчезло, только в воздухе плавали серебристые искры, прозрачные, как водяные капли. «Волшебники не умирают, они становятся частью всего», – подумал Генри, вспомнив Тиса. А потом резко сел, потому что увидел: Барс не исчез полностью. На полу, сгорбившись и растерянно глядя на свои руки, сидел Перси.

– Не исчез, – растерянно пробормотал он. – Почему я не исчез, как Тис? Силы больше нет, Барса больше нет, но… – Он вскинул на Генри потрясенный взгляд. – Тиса я выдумал. Он был чистым волшебством. А я… Я стал таким, как был.

Придворные у Генри за спиной издали такой многоголосый задушенный хрип, что он обернулся к ним. У жителей дворца положено было сохранять невозмутимость, что бы ни произошло, но сейчас все рты были открыты буквой «О», а глаза вытаращены так, словно каждого в этой комнате ударили по голове. Взглянуть в другую сторону Генри боялся, но, когда оттуда раздалось истошное мяуканье, ему показалось, что впервые за последние сутки он снова может дышать.

Из лакированных шкатулок, где лежало то, что осталось от кошек Тиса, со скоростью стрел выскочили шесть животных и, продолжая вопить как резаные, бросились врассыпную. Добежав до стены, одна из кошек – Пастилка, вспомнил Генри – треснулась об нее головой, завыла и бросилась в другую сторону, чуть не столкнувшись по дороге с кем-то из своих сородичей. Кошки не понимали, что происходит, и носились по комнате как бешеные, натыкаясь на сгрудившихся вместе ошеломленных придворных. А через борт другой шкатулки тем временем перебрался грибень и неуклюже грохнулся на пол, как-то ухитрившись остаться при этом в шляпе. Над ящиками со скриплерами поднялись деревянные руки, за ними показались отчаянно шевелящиеся пышные ветки.

Генри кое-как встал. Под рев кошек, под вопли Пальтишки, под невнятные звуки, которые издавали придворные, он брел, с трудом передвигая ноги, пока не дошел до Эдварда. Тот по-прежнему лежал неподвижно, и Генри вцепился обеими руками в деревянный край гроба. Вдруг Барс ошибся, вдруг силы было недостаточно и ничего не произойдет, и…

То, что еще минуту назад было совершенно пустой оболочкой, вздрогнуло и чуть потеряло мертвенно-серый оттенок. Глаза двинулись под веками вправо, влево, потом распахнулись. Человеческие зрачки всегда сокращаются от яркого света, но эти глаза несколько секунд смотрели в потолок неподвижно, как стеклянные, а потом зрачки резко сузились, и Эдвард рывком сел, судорожно втянув воздух. У него был такой вид, будто его разбудили, совершенно не дав выспаться. Он оглядел мутным взглядом комнату, потом опустил его на свою грудь и на цветы, разложенные вокруг.

– Ну и холод, – пробормотал он и сжал кулаки, словно пытался согреть руки.

Тут Генри понял, что стоять больше не может, и сел на пол. Со вчерашнего дня все его попытки заплакать ничем не заканчивались, но тут он даже подумать не успел, а его согнуло пополам, и он некрасиво, во весь голос разрыдался, прижав одну руку к лицу. Второй он треснул по полу – раз, другой, третий, потому что слез было недостаточно, чтобы выплеснуть все, что он пережил за два дня. Он продолжал избивать пол и давиться рыданиями, и Эдвард, сначала молча наблюдавший за ним сверху, кое-как слез на пол, едва не уронив деревянный ящик вслед за собой, и протянул ему платок.

То, что Эдварду в карман мундира положили платок, который никогда больше не должен был ему понадобиться, и то, что он вел себя вежливо, даже восстав из мертвых, добило Генри окончательно. Он уткнулся своим раскаленным лбом в приятно холодный пол, который тут же нагрелся, и продолжал хрипеть и давиться слезами. Он не мог остановиться, не мог взять платок, он никогда в жизни не издавал таких звуков и не думал, что способен на них. Наверное, в зале было шумно, но все вокруг куда-то отодвинулось, он будто оглох. В конце концов Эдвард отодрал его от пола и с силой вытер ему лицо платком. Руки у него и правда были ледяные, сердце билось медленно, и Генри, немного восстановив дыхание, встал, схватил лежавшие среди цветов меч, книгу и игрушку и грохнул их на пол перед ним.

– Вот, – выдавил Генри, потому что его пугало, что Эдвард такой заторможенный, он хотел вернуть его прежнего. – Вот. Я все исправил. Смотри, я покрасил. А тут приклеил, и лапа – я ее зашил. Все сделал, как мама сказала. Смотри!

Он сунул книгу Эдварду в руки, и тот сонно повертел ее в руках. А потом нахмурился.

– Исправить то, что испорчено, – пробормотал он, как будто вспомнил что-то давно забытое. – В тот день сказала. Мы были в гостиной. Но там никого больше не было, только мы трое. Кто тебе это…

– Какой же ты тупой, – просипел Генри, вытирая лицо. – Серьезно. Где твои хваленые мозги?

Кажется, вызов его мыслительным способностям подействовал на Эдварда даже в таком состоянии. Он задумчиво взглянул на рукоятку меча. Потом на опухшее от слез лицо Генри. Потом опять на рукоятку меча.

– Она была с подпалиной, когда ты его принес, – проговорил Эдвард. – Я все думал, зачем ты искал меч без перчаток.

– Давай, гений. Еще немного. Если не считать меня идиотом, который ищет чужие вещи без перчаток, какой второй вариант?

– Подпалина уже была, когда ты его нашел, – сказал Эдвард, медленно моргая. – Но тогда… Тогда ее оставили до того, как спрятать меч. – Он заморгал чаще. – Нет. Нет, нет, это уже слишком. Нет.

Генри выдавил хриплый смешок, и у Эдварда что-то произошло с лицом, словно мышцы свело, только не так, как у мертвых, а ровно наоборот. Он понял.

А потом притянул Генри к себе с такой силой, будто пытался сломать ему ребра, и Генри сомкнул руки у него на спине. Он сидел, слушая, как громко у Эдварда бьется сердце, и думал о том, что даже если никогда не будет счастливее, чем в эту секунду, это неважно – такой момент стоит целой жизни.

Повернув голову, Генри увидел, что король смотрит на них, вцепившись в подлокотники трона. Неподалеку Освальд обнимал Джоанну, и Генри уже не знал точно, кого из них считает отцом. Кажется, обоих.

– Папа знает? – спросил Эдвард, и Генри кивнул.

Король нетвердо встал, словно дожидался разрешения, чтобы приблизиться, подошел к ним и сел на пол. Эдвард сильнее вцепился в Генри, как будто ждал наказания и пытался отгородиться, но король мягко отвел руки Генри в сторону и взял Эдварда за голову. Генри ждал, что отец заговорит, но тот молча поцеловал Эдварда в лоб, в глаза, в виски и прижал его к себе. Король выглядел таким хлипким по сравнению с мощным, широкоплечим Эдвардом, таким тощим и маленьким, что казалось, будто ребенок прижимает к себе взрослого, и Генри уткнулся лицом королю в бок, глядя на них обоих.

Когда они все наконец отцепились друг от друга, Генри, чувствуя себя размякшим и теплым, оглядел зал. Ничего не изменилось – придворные увлеченно шептались, Освальд хватался за Джоанну, едва не отрывая ее от пола, а вот существа затихли. Они собрались вокруг мальчика, сидевшего на полу: кошки, урча, лежали у него на коленях и на плечах, грибень обхватил за шею, скриплеры и Пальтишки устроились на полу, привалившись к его бокам.

Перси сидел спиной к придворным, толпившимся около окна, и горбился сильнее, чем обычно. Уши у него горели, и Генри вдруг понял: он боится повернуться, когда вокруг столько народу. Он, волшебник, создавший королевство, без Барса чувствует себя как улитка без раковины. И Генри подошел ближе.

– Неважно, что ты больше не Барс, – сказал он, когда Перси поднял голову. – Я останусь твоим ферзем, пока один из нас не перестанет дышать. Клянусь защищать тебя и заботиться о тебе.

Он встал на колено, и все остальные повторили движение за ним: сначала Освальд, потом Эдвард, Джоанна и король, а за королем и все остальные. Перси несколько минут без выражения смотрел на Генри, а потом, стараясь не уронить кошек, передвинулся так, чтобы придворные увидели его лицо.

– Я могу дать тебе обличье Барса, – хрипло сказала Джоанна. – Ты не сможешь превращаться когда хочешь, но… Или я могу сделать так, чтобы ты выглядел взрослым.

– Нет уж, – фыркнул Перси. Генри видел, каких усилий ему стоит не бежать и не прятаться. – Правду надо принимать как есть. Барс умер. А я остался.

– Поверить не могу, – пробормотал Освальд, подходя к нему. На ходу он провел рукой по голове Генри, и тот коротко прижался лбом к его ладони. Ожог останется, но отца, кажется, это не пугало. – Ты и меня оживил. Мог бы оставить себе немного сил, по мне бы мало кто плакал.

– Не люблю мелочиться. – Перси улыбнулся своей половинчатой улыбкой. – Играть так играть.

– Роза говорила, что людям не обязательно заводить своих детей. Можно взять тех, кто один, и стать им родителями, – задумчиво сказал Генри. Идея показалась ему отличной. – У меня детей точно не будет, так что я могу тебя усыновить. Для этого же достаточно просто слова, да? Ты теперь будешь расти, как все, а у людей не принято, чтобы дети были сами по себе.

Перси захохотал так, что с его колен свалилась одна из кошек. Он смеялся и смеялся, и Генри видел, как постепенно расслабляются его судорожно сжатые плечи.

– Генри, мне полторы тысячи лет, а тебе шестнадцать, но знай, что я тронут до глубины души, – сказал он наконец, вытирая слезящиеся от смеха глаза. – А теперь простите меня за невежливость, но я безумно хочу есть. Я уже и забыл это прекрасное чувство. И еще я очень хочу впервые с начала времен помыться.

– У меня идея! – взбудораженно крикнул Генри и, схватив его за рукав, потянул за собой. – Эдвард, быстро иди за ключом, из-за которого мы подрались, когда искали корону!

Эдвард сразу вспомнил, и лицо у него просияло.

– Блестяще. Бегу, – кратко сказал он и действительно побежал, забыв про гордую невозмутимость, с которой обычно проплывал мимо придворных.

К тому времени, как Генри дотащил Перси до нужной двери, Эдвард был уже там, – их шествие сильно замедляло то, что приходилось ждать не только кошек, но и грибня, скриплеров и многодетного Пальтишку. Волшебные существа наотрез отказывались покидать хозяина хоть на минуту, пока не убедятся, что он в безопасности.

– Прошу, – торжественно сказал Эдвард и, отперев дверь, распахнул ее.

Это была комната Роберта, та самая, где Эдвард много лет прятался, когда не хотел никого видеть. После того погрома, который они с Генри устроили, когда дворец захватили духи вражды, тут никто не прибирался, так что большая часть мебели валялась где попало, да и пыли было полно. Выглядело не очень впечатляюще, но Эдвард поспешно сказал:

– Мы все приберем и вымоем. Это были лучшие покои во дворце – свой выход в сад, самоподогревающаяся ванна, кровать, которая меняет размер в зависимости от роста владельца, да и потолки тут с чудесными росписями на тему подви…

– Не утомляй, – весело перебил Генри. – Но, кстати, я помню кровать: сказочно удобная. Карл! – заорал он во весь голос, высунувшись в коридор. – Карл!

Тот явился так быстро и с таким встревоженным видом, словно думал, будто произошло еще какое-то несчастье. Судя по грязи на рубашке, он пропустил всю сцену в тронном зале, потому что где-то что-то мыл. Увидев Эдварда, Карл прислонился к стене, и, пока он приходил в себя, существа тихо скрылись в комнате и там попрятались, как будто чувствовали, что это не тот человек, который одобрит их появление.

– Привет, – легким тоном сказал Эдвард. – Пожалуйста, помоги этому мальчику вымыться и одеться. И попроси кого-нибудь прибрать комнату. Он теперь будет здесь жить, и ты не представляешь, какой это важный гость.

Карл, с трудом оторвав взгляд от Эдварда, с головы до ног осмотрел Перси – так, будто спрашивал себя, откуда во дворце все время берут таких ободранных гостей.

– Это Барс. В своем настоящем виде, – объяснил Генри, но Карл только выпятил нижнюю губу:

– Да, да, конечно. Издевайтесь над несчастным слугой. Сначала перепугали насчет его высочества, а ему вон все-таки лучше стало. Что за лекари пошли: мертвых от живых не отличают! Ладно, малыш, иди за мной. Кто ж за детьми так плохо смотрит?! Худой, чумазый, одежда вся разваливается! А волосы ты когда в последний раз причесывал?

Все это возмущало его значительно больше, чем кривая спина и подергивающаяся щека, и Перси это вдруг успокоило: Генри видел, как разжались его нервно стиснутые кулаки, когда он входил в комнату вслед за Карлом.

– Что ты любишь из еды? – спохватился Эдвард, и Перси коротко, спокойно улыбнулся ему через плечо.

– Давно было дело, – негромко сказал он. – Я не помню.

В знакомую Генри роскошную столовую король отправил обедать придворных, которых из-за траура с утра никто не кормил. Второй стол он приказал накрыть в небольшой светлой комнате с окнами в сад, которую Генри смутно помнил как место, где его мать устраивала со своими подругами чаепития только для дам. Очевидно, там обсуждались вопросы, затронутые в книге Розы: поведение мужчин и способы его улучшения.

Помимо сыновей и Перси, король пригласил Розу, Агату, Уилфреда, Олдуса, Джетта и его мать, и даже, по некотором размышлении, Освальда с Джоанной.

– Они хотели исчезнуть, чтобы не мозолить никому глаза, но я попросил их остаться, – сказал король на ухо Генри, пока все рассаживались. – Если уж великий Барс их простил, то и нам нечего старое помнить. Не думал, что буду обедать в такой компании, но после сегодняшних событий я, кажется, ничему уже никогда не удивлюсь.

Круглый стол в центре комнаты был уставлен тарелками так, что они только каким-то чудом не падали на пол. Наверное, Эдвард, распоряжаясь насчет еды, попросил достать все, что было в королевских погребах, чтобы Перси мог выбрать.

Тот оказался непривередлив: деловито брал с каждого блюда понемногу, клал в рот и, блаженно зажмурившись, жевал. Никакими вилками и салфетками он до превращения в Барса явно не пользовался, но Генри видел: никто не решится сделать замечание создателю королевства. Карл связал мокрые волосы Перси шнурком и одел его во все чистое, видимо одолжив у кого-то из слуг, имевших сына того же возраста, черные штаны и серую рубашку. Обсыпанный крошками, с руками, блестящими от масла, Перси казался обычным ребенком, и Генри едва не засмеялся, думая о том, что правда иногда оказывается страннее любой выдумки.

Магда сидела между сыном и Розой, та ухаживала за ней, как за матерью, предлагала попробовать то и это, показывала, как удобнее держать тяжелые дворцовые ножи и вилки. Одета Магда была аккуратно, во все новое, волосы красиво уложены, – Генри готов был поспорить, что это работа не притихшего, расстроенного Джетта.

– Она меня так и не узнала, – одними губами произнес Джетт, почувствовав взгляд Генри. – Разговаривает со мной, глядя туда, где меня нет.

Перси внезапно поднял голову от пирога с таким видом, будто что-то внезапно вспомнил.

– Сейчас я ничего не вижу, но еще пару дней назад видел десятки вариантов развития событий, – сказал он. – Половина шансов была за то, что она никогда не вспомнит, но половина… Гармошка, Джетт. Используй гармошку.

Джетт вскинулся и хлопнул себя по карманам, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел свое имущество. А вот Генри помнил. И Агата тоже. Она вытащила из кармана платья губную гармошку, которую он когда-то отдал ей, и положила на стол. Вокруг гармошки была обернута записка, и Джетт, развернув ее, прочел вслух:

– «Раз ты вернулся, хочу вернуть ее тебе, все равно играть не умею. P.S. Не выбросила твой бесполезный подарок только потому, что жаль старинную вещь». Агата, ты самая прекрасная женщина в мире. Спасибо.

Агата мрачно улыбнулась, и Джетт, поднеся гармошку к губам, заиграл какую-то простенькую веселую мелодию. Наверное, существовали какие-то правила, запрещавшие играть за королевским столом, но в этот день никому не было дела до правил. Услышав звуки гармошки, мать Джетта вздрогнула и сосредоточенно заморгала, глядя прямо перед собой.

– Слушай, а ты можешь расколдовать Агату? – тихо спросил Генри, перегнувшись через стол к Джоанне. Звуки музыки надежно его заглушали. – Глаза же ты мне вернула.

Джоанна покачала головой:

– Можно снять то заклятие, у которого не было условия. Но если бы я сказала: «К нему не вернется цвет глаз, пока он не поцелует ежа», то, как бы я ни старалась, не видать тебе своих глаз, пока не найдешь подходящего ежа. В заклятии, наложенном на Агату, есть условие, я его придумала, чтобы заставить ее сбежать из дворца. Прости, не могу ничего сделать. (Она чинно отпила чаю, держа второй рукой блюдце.) Да уж, всех наверняка смущает, что я сижу за этим столом. Ладно, Генри, прими добрый совет: сделай так, чтобы Агате не попался на глаза грибень, а то она расстроится.

– Грибень? Да он-то тут при чем? – растерялся Генри. – Если ей надо его поцеловать, то почему бы и…

– Да нет же, – хмыкнула Джоанна. – Не настолько у меня безумная фантазия. Но определенно более хитрая.

Генри уже собрался добиваться от нее ответа, но тут Джетт закончил играть, и ему пришлось сесть на место.

– Наша гармошка, – пробормотала Магда, и Джетт сжал ее ладонь, боясь, кажется, даже дышать. – Мой папа когда-то мне ее отдал. Никак не могла вспомнить, как она звучит.

– Пара дней и немного усилий, – невозмутимо сказал Перси, протягивая руку за следующим пирогом. – Не отступай, и все получится.

– Кстати, – вскинулся Генри. Был вопрос, про который он за всеми событиями начисто забыл. – Ты подписал свою записку как «Перси Отступник». Почему «Отступник»?

– Потому что я оставил место, где родился, и тело, в котором родился, чтобы никогда к ним не возвращаться, – криво улыбнулся Перси. – Но теперь этот счет закрыт.

– Люди будут верить, что Барс по-прежнему существует, – вдруг сказал Эдвард. Он сидел рядом с Генри, и теперь они почти не замечали друг друга, так, как не замечаешь собственную руку, пока она на месте. – Может быть, они даже увидят Барса, если он будет им очень нужен. В этом королевстве все бывает.

– Кстати, к разговору обо всем, что бывает, – вдруг заговорил Освальд, задумчиво вертя в руке чашку. – Давайте уже обсудим, как нам быть с Хьюго.

– Полезных видений у тебя, случайно, не было? – с надеждой спросил Генри, но Освальд покачал головой.

– Они не падают мне на голову как яблоки в сентябре. Приходят, когда хотят. Но у нас и без них все не так уж плохо: здесь собрались умнейшие люди в королевстве. Не скажу, что имею в виду всех, – усмехнулся он, обводя взглядом Магду, Розу и Агату, и тут же прижал руку к груди. – Простите, дамы. Для своего пола вы вполне сообразительны. Так вот, Хью думает, что с этой силой ему ничто не страшно, но я уверен: мы придумаем нечто такое, чего он своим мелким умишком даже вообразить не может. Кстати, на мелкие расходы у нас есть сумка с ценностями, которую не приняли короли древности. Джоанна ее пока припрятала. Ну и про ключ не будем забывать: он ведь у тебя, Джетт? Вот и славно.

Освальд взглянул на Перси, как будто ожидал, что тот подхватит его мысль, но Перси покачал головой.

– Завтра. Все будет завтра, – спокойно сказал он. – Есть время строить планы, и есть время наслаждаться победой.

– Победой? – хмыкнула Джоанна, но в глазах ее не было насмешки: она смотрела на Перси с таким мягким выражением, какого Генри никак не ожидал увидеть на этом бледном, будто из камня выточенном лице. – Ты проиграл в самой важной игре в своей жизни.

– Это похоже на проигрыш? – криво улыбнулся Перси, обводя взглядом всех за столом, и Джоанна вдруг рассмеялась.

– Нет, – искренне сказала она. – Не похоже.

Генри поймал взгляд Розы, которая навсегда лишилась возможности получить то, о чем мечтала: свадьбу с тем, кто ей нравился. Но она только улыбнулась ему в ответ, откусила от пирога и начала жевать.

«Веер, – подумал Генри. – Она без веера».

У них с Агатой на груди были приколоты цветы, которые подарил Эдвард, и Генри подумал: все будет хорошо. Они обе найдут то, что ищут, но не сейчас. И может быть, вовсе не здесь.

– Спасибо, – вдруг сказала Роза одними губами, и он подмигнул ей.

Генри так нравился этот жест, но он, кажется, впервые в жизни воспользовался им сам, – и от этого на душе у него стало совсем хорошо.

– Слушайте, – начал Олдус, который до этого момента только сосредоточенно ел. – Мне пришла в голову одна мысль. Понимаю, что сейчас не до того, но я продолжаю работать над историей ваших, Генри, приключений, чтобы любой в королевстве смог о них прочесть. Но пока я в Земле забытых слушал истории преступников, которых раньше быстро упрятал бы в Цитадель, я понял, как важно показывать историю с разных сторон. Поэтому мне хочется, чтобы каждая моя повесть начиналась предисловием от разных героев. Вступление к первой истории о встрече со скриплером Палом я уже написал. Кстати, а где он?

– Существа ушли обрадовать родичей тем, что живы, – ответил Перси. – Думаю, у них сейчас вечеринка куда громче нашей.

– Историю о короне я хотел бы начать с рассказа его высочества. – Олдус почтительно склонил голову перед Эдвардом. – А с чего началось то, что произошло сейчас, думаю, лучше всего расскажете вы.

Он повернулся к Освальду, и тот вытаращил глаза.

– Я? Не Перси?

– Надо создать интригу, – серьезно ответил Олдус. – Его секрет нужно раскрыть ближе к финалу. Третью историю я уже попросил начать Петера, придворного скрипача: он был первым, кто увидел лютую тварь.

– А кто начнет пятую историю? – спросил Генри, но Олдус только головой покачал:

– В отсутствие Пала возьму на себя его обязанности и скажу: всему свое время.

* * *

Когда обед подошел к концу, все разошлись по своим комнатам. Трудно было понять, наступит ли ночь или продолжится бесконечный день, освещенный и солнцем, и луной, но король велел просто задернуть шторы и отдыхать. У него самого вид был такой, что ясно было: вот уж кому отдохнуть не помешает.

– Проводишь меня? – спросил он у Эдварда, когда они вышли в коридор. – Хочу с тобой поговорить.

Эдвард кивнул и изо всех сил постарался подстроить свой широкий шаг под усталые шаги короля, когда тот, опираясь на его локоть, направился в сторону своих покоев. У поворота король обернулся к Генри, смотревшему им вслед.

– Спокойной ночи, – проговорил он таким голосом, будто пытался сказать двумя словами бесконечное множество разных вещей.

– Спокойной ночи, папа, – ответил Генри.

* * *

Как ни странно, спать не хотелось, и Генри отправился в библиотеку. На этот раз у него не возникло проблем со строчкой из местных книг, которую нужно сказать двери, чтобы она открылась.

– «Истинно воспитанный юноша никогда не откроет рот, если не уверен, что его слова будут взвешенными, вежливыми и не обидными ни для кого из присутствующих», – громко сказал Генри, и дверь немедленно распахнулась.

Стремянка стояла там же, где он бросил ее несколько дней назад, – видимо, большой популярностью библиотека не пользовалась. Генри сел на ступеньку, достал все ту же книгу – «Хорошие манеры для юных мастеров» – и углубился в чтение. Времена наступали сложные, и вряд ли стоило рассчитывать, что ему понадобится умение здороваться и открывать перед женщинами дверь, но его успокаивало ощущение, что с каждым прочитанным словом он все больше становится тем, кем должен быть.

Час спустя дверь внезапно открылась, и вошел Эдвард. При виде Генри брови у него поползли вверх. Он подошел ближе, взглянул на обложку книги у Генри в руках и хмыкнул.

– Молодец, – весело сказал он. – Продолжай в том же духе.

Эдвард отошел к другому шкафу и, порывшись на полках, извлек пыльный том в кожаном переплете.

– А я вот за этим пришел. Был когда-то философ по прозвищу Фредерик Наивный. И была у него теория, что Барс в истинном своем обличье – ребенок, потому и любит загадки, хитроумные игры, пышно обставленные испытания и все такое. Над беднягой все смеялись, но, надеюсь, он с того света услышит, что оказался прав. Вот, решил перечитать.

Эдвард растянулся на диване, стоявшем у стены, сдул с книги пыль и приступил к чтению. Генри еще несколько минут смотрел в «Хорошие манеры для юных мастеров», а потом захлопнул их и с размаху упал на диван рядом с ним.

– Почитай мне.

– Это трактат на четыре сотни страниц.

– Все равно.

Эдвард вздохнул, и Генри так и не понял – то ли это был вздох раздражения из-за прерванного чтения, то ли бесконечного, сонного спокойствия.

– «О великой тайне», сочинение Фредерика, мастера слова, год от сотворения королевства тысяча пятый. Есть множество мнений о том, каково истинное обличье великого волшебника, издавна путешествующего в виде Барса. Одни говорят, что он старик с пушистой бородой, другие воображают его великаном, третьи – невиданным пугающим созданием из мира волшебства или просто сущностью без четкой формы, но у меня другое мнение. – Эдвард приподнял голову и увидел, что Генри, не отрываясь, смотрит на луну за окном, висящую рядом с солнцем. – Не думай об этом, ладно? Не сегодня. Давай закрой глаза: старый Фредерик пишет такими длинными фразами, что уснешь через три страницы.

И Генри послушно закрыл глаза.

Когда он уснул, ему приснился Барс: он шел по бескрайнему зеленому лугу, мягко приминая траву мощными лапами. Барс постоял, глядя на заходящее солнце, – огромный зверь с серебристым мехом, – а затем сорвался с места и скачками побежал к горизонту, и Генри звал его, потому что хотел попрощаться, но Барс не обернулся. Он летел вперед все быстрее и быстрее, пока не превратился в далекую яркую точку, которая слилась с солнцем и растворилась в красном закатном сиянии.

Книга 5

Сердце бури

Пролог

Говорят, все на свете однажды подходит к концу: игры и приключения, пироги и сказки. Это – моя последняя история, но я стараюсь не грустить, потому что знаю: ты меня слышишь. И разве это не чудо? Я никогда тебя не встречала, нас разделяет добрая сотня километров, но, пока ты жив, я тоже не исчезну полностью, и я желаю тебе долгих и счастливых лет впереди, мой особенный и удивительный слушатель. Мы теперь всегда будем связаны, ведь слова – тоже волшебство, и, пожалуй, самое сильное из всех.

Для меня все началось тогда, когда я встретила необыкновенного юношу, в которого тут же влюбилась, и его странного брата, – но невероятные дела вокруг начали твориться гораздо раньше. Придется мне сделать небольшое вступление, тем более что, как ни глупо это звучит из уст человека в моем положении, времени мне теперь совсем не жаль.

Жил-был на свете великий волшебник, который любил путешествовать в виде барса. Знаю, ты это уже слышал, но сказки от повторения не портятся. Итак, Барс создал наше королевство и подарил людям Сердце волшебства – удивительный предмет, который наделял каждого новорожденного даром строить прекрасные дома или сочинять музыку, управлять дождем или говорить с животными. Но спокойствие и мир вечно длиться не могут – ни у людей, ни у королевств, – и в конце концов на трон взошел злой король Освальд. Он использовал Сердце, чтобы стать бессмертным, и оно едва не погасло. К счастью, вмешался храбрый герой по имени Сивард. Он спрятал Сердце, но, увы, погиб во время своего великого похода от рук разрушителя с даром огня.

Люди верили, что однажды Барс выберет нового героя, который отыщет Сердце и вернет людям дары, но ждать им пришлось долго: триста лет. За это время богатое королевство мастеров превратилось в обветшалое и грустное королевство бездарностей. Каждому приходилось наследовать дело своих отцов и дедов – это был единственный способ хранить знания предков и хоть как-то сводить концы с концами.

Я родилась в семье, которая держит постоялый двор у дороги, а значит, жизнь мне предстояло провести за готовкой и стиркой. Меня это совершенно не радовало, но у нас не принято интересоваться, что кого радует, тут с голоду не помереть бы – путешествия народ уже триста лет не жалует, так что прибыльным наше дело не назовешь. Да еще и начало года в этот раз выдалось такое, что мой отец рвал и метал, подсчитывая убытки. Прямо в праздник Зимнего дня у нас во дворе побили грязного калеку, который что-то украл у постояльца. Один парень пришел ему на выручку, оба сбежали, – и внезапно к нам явился целый отряд королевских посланников. Они начали нести какую-то чушь о том, что у того парня дар огня, как у разрушителя из сказки про Сердце волшебства, а затем прихватили сыновей ограбленного господина и умчались ловить – подумать только – нового разрушителя.

– Ну вот и конец доброму имени нашего заведения, – мрачно сказал отец, провожая взглядом мундиры посланников.

К счастью, все оказалось ровно наоборот: новости разлетелись по ближайшим деревням, и теперь каждый хотел их послушать из первых уст, так что в обеденном зале все время толпился народ. Главной звездой этих заседаний был ограбленный толстяк: он утверждал, что его сыновья – избранники Барса. Якобы тот явился им в заснеженном лесу, указав путь к Сердцу волшебства, и теперь они повторят подвиг Сиварда, но только наоборот: тот спрятал, а они найдут. Смех, да и только! Видела я этих сыновей – жалкие типы. Один тощий, мелкий и злобный, а второй толстый, туповатый и вечно поддакивает братцу.

Теперь работы у меня было столько, что я даже просыпалась уставшей, но через неделю вдруг настало очень странное утро. Открыв глаза, я впервые за долгое время не почувствовала уныния при мысли о предстоящем дне. Мне было легко и спокойно, даже улыбаться хотелось, и солнце казалось приветливым и теплым, как в детстве, когда просто радуешься восходу и не думаешь о том, как же неохота работать.

Спустившись в обеденный зал, чтобы, как обычно, развести огонь и натаскать воды, я увидела, что туда уже высыпал десяток постояльцев, – этот чистый, поразительно яркий рассвет разбудил всех. Если вы когда-нибудь оказывались на рассвете в придорожной гостинице, можете себе представить, какое это мрачное зрелище, – там ведь собираются те, кому приходится путешествовать, то есть самые несчастные люди в королевстве. Как говорится, «день вне дома – день пустой», никто свой двор покидать не любит, а этим беднягам приходится развозить товары и ездить на ярмарки, такое уж у них ремесло.

Но в это утро все были довольны и веселы – переговаривались, выглядывали в окна, один старик поздоровался со мной, чего уж вообще никогда не случалось. Даже чванливый старейшина Хейверхилла больше не казался таким заносчивым – глуповато приоткрыв рот, он прислушивался к далекому лошадиному ржанию на улице. Заливалась, как обычно, лошадка, которую забыл на конюшне рыжий вор, – дурная, а девать ее некуда, приходилось кормить. Остальные кони, ясное дело, сразу подхватили, и тут старейшина вдруг сказал:

– Хозяина зовет. Говорит, что тут грустно, никто с ней не разговаривает, не треплет по холке и не протирает тряпкой.

Кто-то рассмеялся, старейшина залился краской, а я брякнула:

– А остальные что говорят?

Мама вечно предостерегала, что язык без костей меня однажды до беды доведет, но старейшина неожиданно охотно ответил:

– Говорят: «Замолчи, тупица кривозубая, дай поспать».

Народ вокруг засмеялся громче, а мне было не смешно: я задавала лошадям корм и видела, что зубы у этой клячи и правда торчат вперед сильнее, чем у других. Но откуда про это мог знать старейшина? Впрочем, размышлять было некогда – каша на завтрак сама себя не сварит.

Я возилась на кухне, когда ко мне подошел один из гостей, оттеснил в сторону, вынул поварешку у меня из рук и попробовал кашу.

– Соли бы добавить, – пробормотал он.

– Кто ж в крупу соль сыплет! – возмутилась я.

Он будто и не слышал: нашел солонку, деловито пошарил вокруг, взял с подоконника кувшин топленого молока, отыскал на полке пучок залежавшихся сухих трав и пакетик апельсиновых корочек.

– Они для пирогов! – слабо запротестовала я.

– Да-да, – рассеянно кивнул он, подсыпая в котелок то одного, то другого.

Я стояла, не зная, звать отца или дать гостю довести дело до конца. В конце концов я забралась на подоконник и оттуда стала наблюдать – приятно было видеть, с каким удовольствием гость колдует над этой дурацкой кашей. А потом он шлепнул готовой каши в тарелку и сунул мне в руки.

– Попробуй, – нервно сказал он. – Хочу узнать, как тебе.

Моего мнения никто и никогда не спрашивал, так что у меня от удивления глаза на лоб полезли, но я с важным видом сунула ложку в рот.

Варево оказалось такое чудесное, что мне даже не по себе стало. Поглядев на меня, гость улыбнулся, и эта широкая улыбка совершенно изменила его хмурое, обожженное ветрами и морозами лицо. Он снял с полки стопку мисок и спокойно, как у себя дома, начал раскладывать кашу, а я – разносить ее гостям.

До того дня я никогда бы не поверила, что мне, неудачнице, у которой вечно прыщи вскакивают прямо посреди лица, может так повезти, но именно это и произошло: накануне моего шестнадцатого дня рождения Сердце вернулось, люди обрели дары, и на горизонте показались времена процветания и счастья. Может, на других концах королевства в это и не сразу поверили, но нам повезло: у нас был Ганс, лучший повар на свете, который до того утра всю жизнь провел, занимаясь продажей мебели. Те, кто не поверил в дары после приготовленного им завтрака, сломались после обеда, отведав восхитительных котлет из пшена, моркови и розмарина.

Вот так будущее и настало.

* * *

Старейшина теперь целыми днями пропадал на конюшне. Он утверждал, будто лошади отлично понимают все, что говорят им люди, только ответить не могут, и пытался обучить лошадей тому, что в детстве видел на каком-то представлении бродячих актеров, где лошади гарцевали, высоко приподнимая колени, и даже ходили на задних копытах. Наши кони проделывать все это отказывались, но Йенс Кэмпбелл надежды не терял.

– Ничего, они у меня еще и плясать будут, – брюзгливо ворчал он, потому что характер у него не исправился даже благодаря дару. – Вот вернутся мои мальчики, – а они у меня теперь герои, кто еще, как не они, Сердце вернул! – и я куплю каждому из них по коню и научу тех коней такие трюки выделывать, что все ахнут!

Пара недель пронеслась как один день. Люди со своими историями приходили и уходили, и маленький пестрый мирок нашей гостиницы процветал: отец никогда еще столько не зарабатывал. Свой дар пока что мало кто нашел – оказалось, только у некоторых он появляется вот так сразу, остальным приходится делать все подряд и искать его, так что все в округе забросили работу и увлеклись поисками. К счастью, была зима, иначе пахать и сеять стало бы некому, а так только с торговлей перебои начались, но даже несмотря на это, дела у нас с отцом шли в гору. Во-первых, повар остался в гостинице, что привлекало гостей, а во-вторых, и я нашла свой дар. На первый взгляд бесполезный, он оказался просто сокровищем для нашего дела. Управление гостиницей, недавно казавшееся скучным, вдруг заиграло новыми красками, и я развлекалась на всю катушку, пока не наступил тот самый день – двадцать восьмой от Зимнего дня и двадцать первый от обретения Сердца.

* * *

Накануне случилось что-то непонятное: ближе к полуночи небо ненадолго стало зеленым, а к полудню рядом с солнцем внезапно повисла луна. Сначала всех это развлекало, люди шутили о том, каких еще чудес ждать от новых времен, но вскоре стало не смешно: ночью солнце не исчезло, и никто не смог как следует поспать.

С утра я нагрела воды и начала, как обычно, разносить ее по комнатам, чтобы люди могли умыться, но Йенс Кэмпбелл на мой стук не ответил. Дверь, конечно, была заперта, он вечно ее запирал – боялся за все свое добро, которое прихватил, сбежав из Хейверхилла. Но странно было, что он не летит сломя голову к лошадям, как делал теперь каждое утро. Я оставила ведро под дверью и ушла. К завтраку Йенс тоже не вышел, а когда пару часов спустя я снова подошла к его комнате, она по-прежнему была заперта.

Я позвала отца, мы начали стучать вместе – никакого ответа. У нас был запасной ключ, но это ничем не помогло: ключ Йенса торчал в замочной скважине, так что пришлось взломать дверь.

Комната оказалась совершенно пуста, и не только в том смысле, что там не было Йенса. Пропали все его вещи, все бесконечные сундуки и корзины. Дверь была заперта изнутри, окно тоже: Йенс так боялся ограбления, что предпочитал спать без свежего воздуха. Мы обошли вокруг дома, но следов под окном не нашли, да и среди постояльцев никто Йенса с вечера не видел и не слышал. Бывший старейшина Хейверхилла словно в воздухе растворился.

– Одно хорошо: плату за комнату я с него брал вперед, – подытожил отец.

Новость так всех взбудоражила, что народ все утро обсуждал, что случилось, забыв даже про поиски даров. Готовкой обеда теперь занимался повар, так что я начала мыть пол, то и дело натыкаясь шваброй на чьи-нибудь ноги. Мне было как-то не по себе от исчезновения Йенса, и я даже не обернулась, когда распахнулась дверь и зашел какой-то новый гость. Но потом я сообразила, что он как-то слишком долго стоит в дверях, подняла голову – да так и застыла.

Это был самый милый парень из всех, кто на моей памяти заходил в нашу гостиницу. Вид у него был изможденный, изголодавшийся, но это ему даже шло: он выглядел как путешественник из дальних-дальних краев. Нечесаные вихры торчали во все стороны, щеки ввалились, одежда покрылась пылью, но у меня глаз наметанный, я сразу поняла: одежда дорогая, старинная, отлично сшитая. Но красивее всего были его глаза: темные, как у оленя, с пушистыми ресницами и таким мягким, теплым взглядом, как будто он ждет от жизни только хорошего, только чудесных, удивительных открытий. Было в нем что-то знакомое, но я никак не могла сообразить, где же мы встречались.

Парень разглядывал зал так, будто тоже видел его раньше, но не узнавал. Ну еще бы: мы недавно прибрались, все начистили, стены заново побелили! Людей гость тоже рассмотрел, и результаты этого осмотра ему не понравились – он нахмурил свои прекрасные черные брови, и вид у него стал такой растерянный, что я не смогла промолчать.

– Приветствую, сэр, и добро пожаловать в «Дом у озера», – тонким от волнения голосом проговорила я, пряча швабру за спину. – Вы как раз к обеду: всего за три медяка вы можете попробовать новое блюдо мастера повара, об искусстве которого наверняка много слышали!

Он посмотрел на меня с доброй, застенчивой улыбкой, и вот эту улыбку я вдруг узнала. «Великий Барс, как же люди меняются!» – ошалело подумала я.

– Привет. Меня зовут Сван Кэмпбелл. Я ищу своего отца, – сказал он, и даже голос больше не был таким детским и плаксивым, как я запомнила. – Он ведь еще здесь? Большой, ворчливый, бывший старейшина Хейверхилла.

Я едва не застонала. Угораздило же толстяка исчезнуть как раз сегодня! К счастью, отвечать мне не пришлось – отец наконец заметил гостя, подскочил к нему, и следующие минут пять они переговаривались. Я возила шваброй по полу, делая вид, что не слушаю, а Сван мрачнел все больше и больше. В конце концов отец усадил его в свободное кресло около камина, сказал, что обедом «такого прославленного героя» накормят за счет заведения, в сотый раз повторил, что мы не имеем отношения к пропаже уважаемого старейшины, и скрылся на кухне.

За столами сидело человек десять – кто разговаривал, кто возился с кусками ткани, железками или деревяшками в обычных попытках найти дар. На конюшне ржала брошенная вором лошадка. Она успокаивалась, только когда Йенс был поблизости, а сегодня разошлась снова. На Свана никто не обращал внимания – он сидел, уставившись в огонь, и изо всех сил пытался скрыть, что плачет. В соседнем с ним кресле развалился какой-то высоченный господин – ни разу его не видела, наверное, въехал с утра, пока я убирала комнаты. Он жарил на огне куски пастилы, насадив их на деревянную палочку, и это было странно: пастилы у нас не подавали, да и кто ж сладкое ест перед обедом! Но мало ли что, вдруг этот человек свой дар так ищет. Я, не обращая на него внимания, бочком подобралась к похудевшему до неузнаваемости Свану. Он не обернулся, и я присела на нижний полок камина, туда, где камни приятно нагрелись от огня. Когда Сван и его брат пришли сюда с отцом в канун Зимнего дня, они показались мне сущими детьми, хотя были моего возраста. Но теперь Сван ребенком больше не выглядел.

– Это же вы Сердце волшебства вернули? – спросила я.

Он торопливо вытер щеки и повернулся ко мне.

– Я? – Он выдавил короткий смешок. – Конечно нет. Вы здесь что, про Генри не слышали?

– Не знаю, кто это. Ваш отец говорил, вы с братом – избранники Барса. – У меня от волнения аж горло пережало, но я все же договорила: – Он вами так гордится, все уши нам прожужжал!

– Гордится? Нами? – Сван попытался сморгнуть слезы, но ничего не вышло, они поползли по щекам, и он сердито вытер их рукавом. – Ну вот, расклеился. Сказал же себе, что никогда больше не буду плакать при людях, но… Я думал, они оба в Хейверхилле. Пришел туда, а там ни Хью, ни папы. И думаю: «Ну, значит, отец еще на постоялом дворе, а Хью с ним». А теперь… Я не умею быть один, у меня не получится, я и сюда-то еле дошел, я…

Он всхлипнул, пытаясь спрятать от меня лицо, и я нерешительно тронула его за рукав, не зная, как успокоить.

– Попроси молодого человека рассказать о своих приключениях, – вполголоса посоветовал наш сосед и, сунув в рот кусок раскаленной пастилы, начал с наслаждением жевать. – Хорошая история всегда отвлекает от грусти.

– У вас, наверное, немало было приключений, – начала я.

– Я не умею рассказывать. – Сван криво улыбнулся. – Слова – это не мое.

– На самом деле ему льстит твое внимание, – опять встрял сосед, продолжая шумно жевать пастилу. – Сейчас все выложит.

Я залилась краской, и Сван наконец-то посмотрел на меня, именно на меня, а не просто на работницу постоялого двора, и тоже покраснел.

– Извините. Я… Я и правда был вместе с тем, кто вернул Сердце. Его зовут Генри, вы его, наверное, помните: за ним-то посланники и гнались.

И он все нам рассказал. Это была самая потрясающая история из всех, какие я слышала! Поверить невозможно, что Барс выбрал того, у кого дар огня, но так же невозможно было представить, что Сван мог такое выдумать, – очень уж складно он говорил.

Его и правда не назвать было хорошим рассказчиком: он перескакивал с одного на другое, долго подбирал слова, волновался, как ребенок. Но я готова была простить ему все недостатки за то, как он на меня смотрел. Так, словно я была первой девушкой, которая внимательно его слушает, или настоящей красавицей, или важным человеком. Никто нам не мешал – мой догадливый папа увидел, что мы разговариваем, и по всем поручениям бегал сам: когда мне еще выпадет возможность поговорить с таким парнем!

Сван рассказывал о великом герое с даром огня, о немой девушке, торговавшей старинными предметами, о капитане посланников, который нарушил все правила, чтобы помочь Генри. О рыжем фокуснике, о страшном Освальде в железных доспехах и о добром волшебнике Тисе, погибшем от руки злодея. Когда история дошла до того, как Хью перешел на сторону Освальда, я окончательно поняла, что не зря злобный братец Свана мне в Зимний день не понравился. Но потом Сван так жалобно расписывал, как Освальд похитил беднягу Хью, что я смягчилась.

– Худое Пальтишко мне так и не показался, хотя Генри взял с него обещание найти Хью, – хмуро сказал Сван. – Я звал, звал, но Пальтишко как в воду канул. Дальше была эта история с духами вражды – не знаю, можно ли мне про это рассказывать, – и мне было не до Хью. А на празднике в честь спасения королевского дворца я решил: пора идти домой. Вдруг Хью уже сам вернулся? Я нашел человека, который как раз собирался ехать на Север, во дворце мне дали хорошую одежду, еду, и я поехал. Две недели добирался, и ты не представляешь, сколько я всего увидел по пути!

Меня восхитило, как он запросто говорил про королевский дворец, – кто-нибудь другой до конца жизни бы кичился, что видел его хотя бы издали, а Сван ничуть не задирал нос. Я повернулась к человеку с пастилой, чтобы разделить с ним свое восхищение, и увидела, что он спит в кресле, уютно перекинув обе ноги через подлокотник. То, что он ухитрился заснуть во время такой чудесной истории, поразило меня до глубины души.

– А почему ты не дождался Генри? – спросила я, когда Сван окончательно замолчал. – Он ведь собирался помочь тебе найти брата.

Я тут же пожалела, что открыла рот. Сван вздрогнул и отвел взгляд, словно ему стыдно, хотя чего такой милый и добрый малый мог стыдиться?

– Думал, что теперь сам могу решать свои проблемы. Генри – великий человек, у него и так дел невпроворот, но теперь все равно придется просить его помощи. Раз Хью здесь нет, значит, он еще у Освальда в плену. Или сбежал и заблудился по дороге. Или вообще решил не идти домой – это же Хью, с него станется. Но я его найду. Мне надо вернуться во дворец.

Он поднялся на ноги, и я едва не крикнула: «А как же обед?», но вместо этого только схватила Свана за руку. Ладонь у него была сухая и теплая, и сердце у меня забилось как у крольчонка.

– Не уходи. Я знаю, как тебе помочь, – выпалила я. – Смотри.

Я зажмурилась, сосредоточилась и…

– Что это такое? – пролепетал Сван, сжав голову обеими руками.

– Качели над бездной. Мое любимое место. Оно на самом высоком берегу озера – раскачиваешься и как будто над пропастью взлетаешь. И жутко, и весело.

– Ясно, но как они мне в голову попали? Я их прямо увидел, но я же там не был никогда!

– Это мой дар. – Я широко улыбнулась, глядя, как он хлопает глазами. – Передавать послания. Вкладывать людям в голову то, что видела. Оказалось, это и на расстоянии тоже действует, и мы с отцом вот что придумали. Я запоминаю счастливые моменты на нашем постоялом дворе – как все отдыхают, вкусно едят и веселятся – и передаю их жителям соседних деревень со словами вроде «Приезжайте в „Дом у озера“, не пожалеете!». Иногда еще рассказываю что-нибудь – про нашего повара, про хорошие сапоги, которые теперь один старик поблизости делает. У нас теперь комнаты никогда не простаивают, люди даже без дела останавливаются, просто едут посмотреть, действительно ли здесь так хорошо. Сами не понимают, как это они заранее все это увидели, а мы не признаемся, говорим, волшебство.

Мне не было стыдно, что я раскрыла наш с отцом секрет: восхищение на лице Свана все искупало. А потом он сказал такое, что я окончательно поняла: все, влюбилась по уши. Раньше я про подобное только в бабушкиных историях слышала, но сразу поняла, что вот так это и бывает: бешеный стук сердца и всплеск крови, будто ей в твоем теле становится тесно.

– В старину, наверное, люди с таким даром становились исследователями, – взбудораженно сказал Сван. – Ездили по дальним краям и передавали кому-нибудь вроде Олдуса Прайда все, что видели, а он записывал. А ты можешь, например, проверять, какие из волшебных мест уцелели, пока Сердца не было, и докладывать королю прямо в голову. Или, наоборот, можешь передавать всякие новенькие законы из дворца всему королевству. – Он вскочил. – Ты ведь можешь всем рассказать, что Сердце вернулось! Я по пути сюда встречал кучу тех, кто еще не поверил!

И вот тут-то до меня наконец дошло то, о чем я даже не думала раньше: как бы ни было хорошо дома, я больше не обязана провести здесь всю жизнь. Я могу помочь родителям сделать нашу гостиницу самой знаменитой на Севере, а потом поступить так, как никто еще не поступал: уехать. Жить своей жизнью. Посмотреть чужие края. Найти работу, которую не сможет делать никто, кроме меня. А однажды, когда мне больше не захочется путешествовать, вернуться домой.

Я вдруг заметила, что человек в соседнем кресле больше не спит, – он смотрел на меня таким задумчивым, внимательным взглядом, что я уж думала услышать от него что-нибудь ценное.

– Милочка, а обед-то будет? – спросил он.

И я со вздохом поклонилась. Гость удовлетворенно закрыл глаза, а я развернулась к Свану.

– Я могу передать твоему отцу и брату послание, – зашептала я, взяв его за обе руки. Никогда еще я не позволяла парням брать меня за руку, но оказалось, что бабушка была права: когда встретишь того, кому можно доверять, сразу поймешь. – Покажу им, что ты ждешь их здесь. С ними все в порядке, наверняка в порядке! Может, твой отец как-то сбежал из комнаты и отправился в этот ваш Хейверхилл, а вы просто разминулись в пути. А Генри наверняка победил Освальда окончательно, пока тебя не было, не сидел же он сложа руки! Он, скорее всего, освободил твоего брата, и тот тоже идет в Хейверхилл, и все вы бродите вокруг, а найтись не можете.

– А если нет? Если Освальд убил Хью? – тихо спросил Сван.

Я замотала головой так, что из волос выпала шпилька.

– Нет. Конечно нет! Они придут, вот увидишь, только поживи у нас, пожалуйста, поживи! Тебе надо отдохнуть, ты не можешь опять тащиться через все королевство совсем один!

– Я не могу у вас остаться, денег нет. Мне дали немного во дворце, и я их тратил осторожно – ты не думай, у меня в семье все бережливые. Но все равно надо было есть, и доставать транспорт, и…

– Отработаешь.

– Стихами? – Он улыбнулся своей теплой, доброй улыбкой. – Извини, глупая шутка. Я мечтал о даре сочинять красивые стихи, но, пока добирался сюда, понял точно: если у меня и есть какой-нибудь дар, то уж точно не этот.

– Умеешь же ты таскать тяжести, колоть дрова? Посуду мыть? Я уже не справляюсь, слишком много гостей стало, а нового работника мы еще не наняли. Но погоди, сначала – послание.

Сван смотрел на меня затаив дыхание, и я прикрыла глаза. Искать адресатов послания – все равно что пытаться нащупать в огромной, почти незаметной золотой паутине нужные нити. Это трудно объяснить, и это не то, что видишь глазами, но, стоило мне сосредоточиться, я почувствовала Свана рядом – теплое сияние. А от него во тьму, пронизанную бесчисленными золотыми линиями, шли две, яркие и крепкие, – его связи с родичами. Они уходили куда-то очень далеко, терялись в темноте, – жители соседних деревень по ощущениям были гораздо ближе, – но я все равно запустила по ним свое послание в надежде, что нить донесет его, как река несет кораблик из коры и веток. Я открыла глаза и задышала глубже, унимая головокружение.

– Как тебя зовут? – тихо спросил Сван, и я засмеялась от того, как забавно прозвучал этот вопрос спустя полчаса разговора.

– Мойра. Это значит «судьба».

– Угу, – сказал Сван, и у меня появилось сладкое, мучительное чувство, что он сейчас меня поцелует, если духу хватит.

К сожалению, то же чувство, кажется, посетило моего отца – он вырос перед нами, всем своим видом показывая, что Сван, может, и достойная пара для его дочери, но руки пусть держит от нее подальше.

– Через пять минут будем обедать, уважаемый господин, – сказал папа, мастерски сочетая в голосе почтительность и осуждение. – Прошу к столу. Разрешите предложить вам сесть за тот, что у окна: вид оттуда замечательный. А ты, дочка, иди-ка сюда, нужно помочь на кухне.

Раньше он часто бывал с постояльцами неприятным и грубым, а теперь изменился к лучшему, и я вдруг подумала: а что, если у отца дар управлять гостиницей? Интересно, такой вообще бывает? Но я не успела додумать эту мысль до конца, потому что случилось нечто очень странное.

* * *

Посреди комнаты возник шар света – острого, режущего глаза, как блик яркого солнца на воде. Все недоуменно уставились на него, а шар резко вытянулся, превращаясь в овал, и оттуда вылез человек. Он шагнул к нам в зал, будто из-за невидимого порога, и сияние тут же погасло. Народ, кажется, собирался броситься врассыпную, но тут все разглядели незнакомца и восхищенно замерли.

Это был, наверное, самый красивый парень на свете. Сван казался мне красивым, но было ясно, что настолько совершенного существа, как этот новый парень, природа еще не производила – во всяком случае, вокруг нашего постоялого двора. Рост под два метра, широкие плечи, статная фигура, синие глаза, длинные золотые волосы спускаются на грудь волнами – парень был просто невыносимо хорош собой.

Подруги моей бабушки любили ее за то, что она здорово умела пересказывать старинные истории о белом рыцаре по имени Маурис Шевалье. Маурис вечно спасал красавиц направо и налево, вырывал их из лап опасности, почтительно целовал им руки и уже лет триста был мечтой всех поколений женщин. Так вот, этот длинноволосый парень, застывший посреди комнаты, напомнил мне Мауриса из бабушкиных историй: «Он был так великолепен, что женщины при виде его падали с ног, а мужчины от зависти скрежетали зубами».

Красавец обвел всех взглядом, наслаждаясь произведенным впечатлением. Он был одет в золотистый костюм с пышным кружевным воротником – на мой взгляд, довольно безвкусный, но, может, там, откуда эта птица к нам залетела, все так ходят. Я думала, красавец сейчас скажет, что слышал про наш постоялый двор и желает отведать блюд знаменитого повара, но он молча пошел к нам, и только тут до меня дошло: что-то с этим парнем не то. То, что он появился из воздуха, меня не смутило, – мало ли что люди после возвращения Сердца умеют! Но пугающим было ощущение силы, которое от него исходило, – казалось, воздух вокруг парня звенит и искрится, словно это вовсе не человек.

– Привет, мордастый, – сказал этот подозрительный тип, остановившись напротив Свана, и его голос, низкий и мужественный, тоже подошел бы Маурису Шевалье. – Ты тут, я смотрю, не скучаешь.

Я недоуменно посмотрела на Свана – скулы у него были широкие, но мордастым я бы его точно не назвала. Но Сван вглядывался в поддельного Мауриса Шевалье, и вдруг его глаза расширились.

– Хью, – выдохнул он.

Мне захотелось рассмеяться – Сван, конечно, изменился за этот месяц, но поверить, что его хилый братец-коротышка превратился вот в это великолепие, было уже чересчур. Но красавец расплылся в самодовольной улыбке и кивнул.

– Ага. Самую малость подправил себе внешность, чтобы быть уж совсем неотразимым. Я теперь еще и не такое могу, гляди! – Красавец вскинул унизанные разноцветными перстнями руки. – Пусть этот убогий клоповник станет покрасивее, а то мне тут даже стоять противно. Оп!

Все вокруг начало меняться – стены раздвинулись и вытянулись вверх, зал стал неправдоподобно огромным, а мебель теперь была как на картинке из старинной книжки: выгнутые спинки стульев, все в позолоте, пол устлан пушистым ковром. Хью – приходилось поверить, что, видимо, это все-таки он, – жадно смотрел на Свана, будто ждал восхищения, но тот замер так же испуганно, как и остальные. Это было, конечно, волшебство, но какое-то жуткое.

– Думаешь, мне без тебя нечем заняться? – раздраженно спросил Хью. – Но раз уж ты позвал меня, так и быть, разрешаю тебе присоединиться. Смотри-ка, а ты похудел. Стал еще страшнее, чем был. Ну ничего, еды у нас теперь будет завались.

Сван замер. В присутствии брата он сразу сжался и как будто стал ниже ростом. Я со страху крепче вцепилась в его локоть.

– Хью, – хрипло сказал он. – Почему ты в таком виде?

У красавца вытянулось лицо.

– И все? – неприятным, резким голосом спросил он. – И это все? Никакого «Я так рад, что тебя не прикончил Освальд», «Какое счастье, что ты теперь на такое способен», «Как здорово, что ты пришел за мной»? Нет?

Хью огляделся, будто призывал всех в свидетели своего возмущения.

– А вы чего такие хмурые? – с фальшивой улыбкой спросил он. – Ну я вас развеселю. Пусть у всех тут появится куча денег!

С потолка посыпались золотые монеты. Все вскрикнули, закрывая головы. Когда монеты перестали падать, никто их не подобрал. Мы люди простые, но понимаем: когда деньги внезапно с потолка сыплются, это не может закончиться ничем хорошим.

– Что ж вы за существа, людишки, – поморщился Хью. – Вечно все не так, хоть луну с неба достань! Кстати, вот, если уж она вам нужна. – Он щелкнул пальцами, и серебристый свет на улице превратился в обычный солнечный, а на ладонь ему упал серый шарик. – Вот она, луна. Пришлось ее уменьшить. Хотите на память?

Все попятились. Хью швырнул камень на пол, и тот с глухим стуком покатился по полу.

– Хью. По… – Сван перевел дыхание и начал заново: – Пожалуйста, скажи, что ты не сделал чего-нибудь ужасного, чтобы вот это все… Вот этому научиться.

Синие глаза Хью сузились.

– Почему, если у меня дела в кои веки идут в гору, сразу такие мысли? Потому что я веселюсь, вместо того чтобы тебе сопли вытирать? Ну же, ты что, не впечатлен тем, что я могу? – На все столы прямо из воздуха вдруг шлепнулись блюда, полные еды. – Вот, ты же любишь поесть, налетай!

– Ты знаешь, где отец? – вдруг спросил Сван.

– Скажем так: у него есть время подумать над тем, что отец из него хуже, чем из Освальда, – ухмыльнулся Хью. – Мы теперь всем в Хейверхилле сможем отомстить – зря они над нами смеялись. Идем. Да мне теперь даже идти не надо! Я, как волшебник, куда хочешь могу сразу попасть.

– Ты кому-то навредил, – выдавил Сван, и это был, кажется, не вопрос.

– И что с того? – разозлился Хью. – Какая разница? Все теперь мое. Наше. И это справедливо. Мы – великие братья Кэмпбеллы, избранные, Барс же показался нам! В этой истории мы главные, Генри просто влез в последний момент, а теперь ему все достается!

– Что ты несешь? – пролепетал Сван, втягивая голову в плечи. – Он всех спас. Он герой, он наш друг и…

– Ой, серьезно? Друг? Да ему наплевать на тебя! – скривился Хью. На таком прекрасном лице детская гримаса смотрелась очень странно. – Вы все прямо с ума по нему сходите, да? Да он просто самодовольный болван, которого всегда любили, и он даже представить не может, каково это – быть посмешищем даже для собственного отца.

– Любили? – От удивления Сван даже голос повысил. – На него же всю жизнь охотились! Хью, ты чего?

– О, поверь, так называемый папочка его обожал. – Хью коротко хохотнул, и я поежилась от этого звука. – Я все теперь вижу по-другому. Генри – как огонь, как проклятущее пламя, но все, кого он встречает, тут же любят его, как родного. Ну ничего, я это исправлю. Прикончу его как зверя, и все его новенькие дружки не помогут, он сдохнет один, как положено злобной твари! – Он с трудом взял себя в руки и перевел дух.

Сван молча смотрел на него во все глаза, и Хью нетерпеливо прибавил:

– Нечего так испуганно пялиться, тебе я ничего не сделаю, ты ж мой брат. Помнишь, как нам было весело вместе? Пошли отсюда, без меня ты пропадешь, тупица.

– Нет. Не пропаду, – еле слышно перебил Сван и выпрямил спину.

Хью пригляделся – и вдруг его красивое лицо застыло, глаза забегали, будто он с огромной скоростью что-то читал.

– Ты не пошел меня спасать, – медленно проговорил он, – потому что в глубине души не хотел, чтобы я вернулся. Тебе хотелось проверить, каково это: быть одному. Не зависеть от меня. И чем дальше ты шел, тем меньше я был тебе нужен.

– Нет! Я хотел, чтоб ты вернулся! – крикнул Сван. Он был весь красный, и жилка билась на виске. – Хью, ты же мой брат, я пошел бы тебя искать, я бы не остановился, пока не…

Хью утомленно поднял руку, и Сван замолчал.

– Вот я кретин: думал, ты меня поймешь, а ты и себя-то, дубина, не понимаешь. Конечно, ты в конце концов пошел бы меня искать. Ты же у нас добряк, и тебе было бы стыдно, что без меня ты прекрасно себя чувствуешь. – Хью как-то поблек, обвел взглядом зал и попятился. – Думаю, теперь я должен уйти и оставить тебя в покое. Дать тебе жить своей жизнью. Вернуть отца на этот постоялый двор, который он так полюбил. Извиниться перед Генри за то, что убил его отца и брата.

– Ты это сделал? – дрожащими губами проговорил Сван.

– Ну да, – невозмутимо кивнул Хью и сокрушенно покачал головой. – И перед Барсом за то, что забрал его силу. Да и вообще положить эту дурацкую силу на место.

Он пошел к двери. В комнате висела такая тишина, что ее ножом можно было бы резать. Сван медленно выдохнул, и ужас в его глазах чуть притупился. А потом Хью остановился.

– Точнее, я мог бы так сделать. Вот только чуть не забыл кое-что, – подрагивающим голосом проговорил он, не оборачиваясь. – Я ж теперь самый могущественный человек в королевстве и никому ничего не должен. Особенно тому, кто решил бросить меня на произвол судьбы и завести себе новых друзей.

– Хью, не дури, – беспомощно выдохнул Сван. – Пожалуйста, прекращай, я очень тебя про…

Тот вдруг заорал, оглушительно, на одной ноте, как рассерженный ребенок, сжав кулаки, – и люди вокруг начали падать. Повар, мой отец, все постояльцы, – один за другим, как тряпичные куклы. Я даже не сразу поняла, что случилось, думала, их просто оглушили вопли Хью. Но никто не двигался, и вот тогда закричала и я. Мне казалось, от рыданий меня сейчас на части разорвет, но почему-то изо рта не вырывалось ни звука. Я не сразу сообразила: ладонь Свана зажимает мне рот. Рука у него была ледяная, и я вцепилась в нее зубами, но он не отпустил. Все были мертвы, они умерли, я видела это по их раскрытым остекленевшим глазам, и сквозь ужас и невыносимую боль ко мне вдруг прорвалась странная, неуместная мысль: кого-то в этой комнате не хватало. Но я никак не могла понять кого, не могла сосредоточиться.

Хью подошел к нам. Он выглядел совершенно спокойным, невозмутимым, как будто не он только что убил десять человек, даже не прикоснувшись к ним, и внезапно посмотрел прямо на меня, так, будто впервые заметил.

– О, смотри-ка, да ты девчонку себе нашел. Она не сдохла, потому что ты ее защищаешь. – Он снова всмотрелся во что-то далекое, глаза у него бегали все быстрее. – Какая прелесть. Кто-то польстился на моего тупого жирного брата, вот это и правда чудо. Ну ладно, это можно исправить.

Он задумчиво посмотрел на меня, и мне захотелось вцепиться ногтями в это фальшивое лицо, которое больше не казалось красивым.

– Нет. Не надо, Хью, – еле слышно сказал Сван, с трудом выталкивая из себя слова. Он весь трясся, но не отпускал меня. – Я сделаю, что скажешь. Я буду…

– Да мне наплевать. Поздно, братец. – Хью криво улыбнулся. – Раньше надо было думать. Это ты виноват. Ты до всего этого довел.

Он занес руку, и тут ему в затылок ударило что-то маленькое и круглое. «Луна», – заторможенно подумала я. Наверное, она была очень твердой, а удар – очень метким: Хью вскрикнул и схватился за затылок. Никто не двигался, но луна, серый круглый камешек с разводами, снова поднялась в воздух с пола, набрала скорость и треснула Хью по лбу. Тот вскрикнул и зарычал почти испуганно – у него был такой дикий вид, будто он привидение увидел.

– Кто здесь? – Хью бешено озирался, а потом закрыл глаза. – Я тебя не вижу. Кто ты такой? Не Барс, точно не Барс, но кто тогда?

– Положи силу туда, где взял, Хьюго, – сказал из пустоты странно знакомый голос. – А если не можешь, хотя бы пожелай себе ума: умному не так скучно быть одиноким, а ты, несомненно, в конце концов останешься совершенно один.

Хью не ответил – его глазные яблоки быстро двигались под веками, и я поняла, что надо делать: треснуть его по башке, пока не смотрит. Я огляделась в поисках тяжелого предмета – от Свана я помощи не ждала, он замер на месте, как дерево.

– Ну а вот теперь вижу, – пробормотал Хью, резко схватил рукой пустоту, словно комара ловил, и только тогда открыл глаза.

Из пустоты раздался вскрик, шипение, какое-то витиеватое и древнее ругательство. Хью посмотрел на свою руку. Теперь он сжимал в ней клок темной ткани, с которого на пол капала кровь. Он бросил его и с улыбкой огляделся. Теперь в комнате было тихо.

– Это вчера вы, ребята, были непобедимыми, – зло сказал Хью. – Но ты, старик, кое-чего не понял: время сказочек Барса закончилось. Теперь это мой мир, и все тут будет так, как я хочу.

В следующую секунду я почувствовала что-то невыносимое – как будто мои ребра треснули, изогнулись и костяным обручем сжали мне сердце. Сван закричал, и я вцепилась в него. Больше ни на что не было сил, меня затапливал ужас такой силы, что даже боль по сравнению с ним не имела значения. Сван зашептал что-то, и сначала я даже слов не могла разобрать, но потом разобрала, и от удивления даже вдохнула в полную силу. Наверное, бывает так, что дар спит, пока его не разбудит большое потрясение, и вот это, кажется, и произошло. Сван говорил стихами, и это были хорошие стихи:

Каждый сам выбирает, куда он идет,

Я – только вперед, мое сердце из стали.

И в мире, пустом и холодном, как лед,

Слова нам вернут то, что мы потеряли.

Я бы очень хотела, чтобы это была история того, как я выжила и стала счастливой, но это история того, как я умерла. Бабушка говорила, что смерть – это прекрасная девушка в белых одеждах, она возьмет тебя за руку и поведет за собой. Во всяком случае, именно такая пришла за Маурисом Шевалье в последней истории про его приключения, но я думаю, что у каждого она своя. Моя смерть выглядела как прекрасный юный поэт, и его мягкий голос, его рифмующиеся строчки сопровождали меня туда, откуда не возвращаются.

Но это не совсем конец. В последние секунды, когда я думала, что больше ни разу не смогу вдохнуть, я внезапно поняла, что должна сделать. Сван использовал свой дар, а я использую свой. И тогда я собрала все оставшиеся силы и отправила послание. В реальности времени было совсем мало, но у слов свои законы: я внезапно с невероятной ясностью поняла, что мой дар полностью мне подчиняется, что на самом деле я могу не только расхваливать наш постоялый двор жителям соседних деревень, я могу отправить послание любой длины и сложности куда угодно. И я отправила его тебе. Сван был прав: ты сияешь, как солнце, и найти тебя в бесконечной золотой паутине человеческих связей оказалось совсем легко.

Где-то снаружи Сван все еще плачет, и мне очень хочется успокоить его, но я не могу больше открыть глаза. Впрочем, здесь время идет совершенно по-другому, и его достаточно, чтобы сказать тебе все, что нужно. Я знаю, что, как только произнесу последние слова, мне конец, – но дар все-таки удивительно мощная штука. Пользуясь им, становишься частью чего-то большего, чем ты сам. Становится не так одиноко жить – и умирать тоже.

* * *

Говорят, в историях важны только главные герои, всякие рыцари и принцы, короли и королевы, а остальные – просто пешки, которых сметают с доски по пути. Но чтоб они провалились, эти правила! Я говорю от лица всех пешек, всех проглоченных и неважных, всех второстепенных и посчитанных сотнями. Спаси нас, Генри, сделай так, чтобы никто больше не погиб, потому что сам Хью не остановится. Я видела его глаза, когда он убил меня: безумные и жуткие, словно он уже и вовсе не человек.

Меня зовут Мойра Браун, я мастер посланий и простая девчонка с постоялого двора, и с меня начинается эта история, но она не про меня, конечно нет.

Это – твоя история.

Глава 1

Четвертый волшебник

За свои шестнадцать лет Генри твердо выучил одну истину: если просыпаешься с нехорошим предчувствием, не думай, что оно тебя обманет. Чутье – упрямая штука, оно вещает из самой глубины твоего существа, из тьмы, куда мысли не дотягиваются, и если оно говорит тебе, что дела плохи, готовься: ты еще мирно дремлешь, а оно уже засекло шорох стрелы, отпущенной в полет за сотню метров от тебя.

Вот и теперь Генри открыл глаза, лежа на чем-то мягком, в тепле и безопасности, а чувство тревоги словно покалывало его изнутри. Он приподнялся на локте и огляделся, но на вид все было в порядке: с тех пор как он заснул в этой самой библиотеке под монотонное чтение Эдварда, ничего не изменилось. Разве что Эдвард перебрался на соседний диван – видимо, Генри сильно толкал его во сне – и теперь спал, свесив руку вниз и опустив на грудь раскрытую книгу.

За окном по-прежнему сияло солнце, но это вовсе не значило, что наступил день, – спасибо Хью и безобразию с небесными светилами, которое он устроил. Собственное чувство времени говорило Генри, что проспал он от силы часа два, а значит, ночь даже до середины не добралась. Глаза слипались, Генри зарылся лицом в подушку с облезлой старинной вышивкой и провалился в спокойный, глубокий…

– Просыпайся, Генри, – мягко проговорил незнакомый голос. – Как говорят наши общие друзья скриплеры, «некогда объяснять, но нам пора».

«Ну, началось», – успел подумать Генри, скатываясь с дивана и ныряя за него, чтобы спинка в случае чего закрыла от стрелы или ножа.

У окна, там, где минуту назад никого не было, стоял высоченный темноволосый мужчина в шерстяном плаще. Освальд учил Генри: «Если кто-то незаметно к тебе подкрадется, сначала засвети ему чем-нибудь тяжелым, а потом уже разглядывай, кто пожаловал». Но в этот раз Генри только выглянул из-за дивана и даже не стал прятаться обратно. Во-первых, ничего тяжелого под рукой все равно не было, во-вторых, незнакомец был удивительно похож на Перси: смуглый, кареглазый, с внимательным теплым взглядом, словно читающим мысли. Правда, в отличие от Барса в человеческом обличье, у гостя были короткие волосы и мощная фигура, не оставлявшая сомнений в том, что в случае чего он может кулаком вогнать в доску гвоздь.

– Ты отец Перси? – брякнул Генри, потому что сходство было поразительное. Вот таким бы Перси и вырос, если бы не был болен, ну и если бы тренировал мускулы лет этак двадцать подряд.

Тут Генри запоздало сообразил, что никто, кроме людей во дворце, не знает, что великий Барс на самом деле – хилый подросток, но гость расхохотался так, будто понял вопрос и нашел его уморительно смешным.

– А ты умеешь польстить, Генри. Нет, мы с ним не родственники, но, знаешь, творение иногда бывает похоже на своего создателя больше, чем последнему хотелось бы.

Гость натянул капюшон плаща, грузным шагом подошел к той стене, где висели портреты волшебников, и сел в кресло под одним из них.

– Ты – Странник. Четвертый волшебник, – выдохнул Генри, переводя взгляд с нарисованной фигуры в низко надвинутом капюшоне на такую же, но настоящую.

– Собственной персоной. – Странник качнулся вперед в каком-то сидячем подобии вежливого поклона. – Тебе повезло, Генри: не могу вспомнить ни одного смертного, которому удалось бы познакомиться со всей четверкой волшебников. Да ты и вообще счастливчик – в твоем последнем приключении я буду сопровождать тебя, а такая честь не всякому выпадает. – Его губы внезапно тронула мягкая, добрая улыбка. – Не волнуйся. В отличие от Тиса, я хороший наставник и не брошу, когда нужен.

– Звучит обнадеживающе, – пробормотал Генри. – А можно уточнить насчет «последнего приключения»? Надеюсь, ты имел в виду, что я разделаюсь с Хью и буду жить спокойно, а не то, что я протяну ноги?

Странник снял капюшон и откинул голову на спинку кресла. Он больше не улыбался.

– Перси вечно надеется на лучшее, вот так он своей силы и лишился, – негромко сказал он. – Такому, как Хью, подобная сила не по зубам, он не сможет держать ее в узде, и тогда погибнут люди. К счастью, у нас есть оружие на крайний случай, и этот случай стремительно наступает. – Странник поднялся и взял Генри за оба запястья. – Идем, Генри. Ты можешь покончить с этим, пока Хью не натворил дел.

Генри выдернул свои руки из его хватки. Он уже чувствовал, куда клонится разговор.

– Мой дар не действовал на Барса, я прикоснулся к нему и не обжег. И на Хью не подействует. Мы найдем другой способ с ним разобраться.

– Ты не желал Барсу смерти, а еще ты был слаб, но сила разрушителя – понятие растяжимое.

Генри выдавил короткий, отрывистый звук, надеясь, что это сойдет за невозмутимый смешок.

– Если я стану сильнее, я не смогу контролировать огонь. Превращусь в чудовище, которое будет хуже Хью, и не смогу больше стать собой, обычным человеком, вернуться назад и… – Генри всмотрелся в лицо Странника и медленно проговорил: – Но этого ведь в твоем плане и нет, верно? Я – просто оружие.

– Ты не обычный человек, ты разрушитель, – негромко сказал Странник. – Бояться самого себя – путь в никуда, Генри. Тебе придется пустить дар огня в ход, хочешь ты или нет. Я всего лишь предлагаю сделать это, пока никто еще не погиб. Сейчас ты слишком слаб. По сравнению с Хью – просто котенок. Тебе нужно заставить огонь вырасти во много раз, вот тогда у тебя будет шанс.

От гнева Генри едва не задохнулся. Произнося все это, Странник казался таким спокойным, что хотелось ударить его по лицу.

– Мы успеем остановить Хью, у нас тут самые умные люди в королевстве. – Генри сделал широкий жест, имея в виду всех, кто в замке: Эдварда, Перси, Освальда. – Мы найдем способ решить все мирно.

– Хорошо иметь верных соратников. Но тот, кто хочет сделать что-то великое, всегда остается один, – пожал плечами Странник и каким-то мальчишеским, вызывающим движением сунул руки в карманы штанов. Под плащом одежда у него была самая обычная, неприметная и темная. – Чтобы совершить невозможное, приходится отдавать все без остатка, а победить Хью, считай, невозможно. Он очень силен, я чувствую, и одолеть его можешь только ты, один на один: твой дар против его силы.

– Знаешь, а я понял, в чем твоя беда. Ты не привык искать помощь, ты всегда один, – захлебываясь от злости, пробормотал Генри. – Эдвард говорил, ты вечно скитаешься по королевству, про тебя даже сказок не рассказывают, у тебя нет друзей, никого у тебя нет. А мы теперь все вместе, и вместе мы победим его, не превращая меня в зверя.

Генри обернулся на спящего Эдварда. Он был дома, с семьей, и это придавало ему таких сил, каких никогда не придавало одиночество. Но наверное, после многих лет одиноких скитаний Страннику было этого не понять.

– Думаешь, я хоть чего-то не сделаю, чтобы их защитить? Но только не это, только не то, о чем ты просишь. Я уже четыре раза победил, не используя дар, смогу и в пятый. Спасибо за попытку помочь, а теперь вали отсюда, я не собираюсь тебя слушать, не собираюсь поддаваться огню, или умирать, или чего еще ты там от меня хочешь. Нет уж, не в этот раз. Я хочу жить, мне есть теперь ради чего, и я выживу. И одержу победу без всякого огня. Это ясно?

Странник примирительно поднял руки и сделал шаг назад.

– Твое самомнение, Генри, однажды тебя убьет. Ладно, как знаешь. Если передумаешь…

– Не передумаю.

– …то позови, и я приду.

– Дашь мне склянку вызова, как Тис? – ядовито спросил Генри. Раньше ему было так легко оставаться спокойным, но сейчас он чувствовал упоительную злость, чувствовал себя живым как никогда. – Давай, я ее на твоих глазах в окно вышвырну, чтобы до тебя наконец дошло мое «нет».

Странник невесело, скупо улыбнулся:

– Лично мне все эти сказочные штуки не нужны – просто мысленно позови меня, и все. До встречи, Генри.

Он исчез, а Генри тяжело опустился в кресло. Он вдруг понял, что его встревожило: и Джоанна, и волшебные существа были потрясены, узнав об истинном обличье того, кто их создал, а вот Странник, кажется, всегда знал настоящее имя Барса. Что, если четвертый волшебник куда могущественнее трех остальных? Что, если он прав, и стать огненной тварью – единственный способ разобраться с Хью?

Генри успел провалиться в эти размышления так глубоко, что с трудом от них оторвался, когда Эдвард заворочался и приподнялся на локте.

– С кем ты разговаривал? – сонно спросил он.

– Ни с кем, – неестественно бодрым голосом сказал Генри, глядя в окно. Сейчас ночь, сейчас же ночь, ничего не случится до утра. – Можешь рассказать мне все, что знаешь про Странника?

– И тебе доброе утро. – Эдвард, кряхтя, сел и бережно переложил книгу на стол. – Ладно, слушай. Никто не знает, что он может, как выглядит, плохой или хороший. В сказках он появляется редко и всегда в надвинутом на лицо капюшоне. Самый таинственный волшебник из всех. Считается, что каждый может встретить его в дороге, а еще, помню, в одной сказке говорилось, что у него есть особая сила, которую он открывает одному из тысячи, только не сказано, что надо сделать, чтоб попасть в число этих счастливчиков. – Эдвард зевнул, старательно прикрывая рот рукой. – Так, секундочку. По-моему, еще глубокая ночь. Ты не против разойтись спать по своим комнатам? Пружины в этом диване, кажется, сговорились меня прикончить.

– Что, если где-то что-то уже случилось? – пробормотал Генри.

– Угу. За те несколько часов, пока окружающий мир был без твоего присмотра, треснула небесная твердь, и люди начали ходить на головах. Эй! Генри, стой, я же шучу! – Эдвард догнал его и загородил собой дверь. – Ничего не случилось, балда! Ты до утра дожить не можешь, не спасая всех направо и налево?

Генри сделал рывок в сторону, а когда Эдвард подался следом, резко сменил направление, скользнул под его рукой и выскочил в коридор. Там было тихо, все обитатели дворца, кажется, мирно спали, но вопрос, который он хотел задать, до утра ждать не мог.

– Ты дома, больше не обязательно быть героем круглые сутки, – частил Эдвард, не отставая от него. – Кстати, я знаю, чем мы займемся с утра: надо бы подобрать тебе комнату. Гостевая спальня, где тебя поселили, слишком скромная для принца, а в твоей детской теперь живет Перси, но ты можешь выбрать любую дру… Генри!

Дойдя до нужной двери, Генри не стал стучать, просто распахнул ее и, подойдя к маленькой кровати, громко кашлянул. Впрочем, вежливый кашель на Перси не подействовал, и Генри молча усадил его, крепко держа двумя руками за плечи. Тот сонно моргнул и попытался лечь обратно, но Генри не отпускал.

– Ты что творишь! – зашипел Эдвард. – Он же сотни лет не спал!

– Я и забыл, как громко бьется сердце, когда тебя трясут со сна, – пробормотал Перси, не открывая глаз. – Как же хорошо быть живым: веки слипаются, в голове туман. Волшебное чувство.

– Кто такой Странник? – выпалил Генри. – Ясно, что он волшебник, но.… Если его вызвать, он может нам помочь? На что он способен?

Перси распахнул глаза, и на его лице проступило выражение, которого Генри там еще не видел: страх.

– Нет, Генри, – медленно проговорил он, разом проснувшись. – Звать его было бы верхом безумия, и, надеюсь, он нам в пути не встретится. Выбрось эту идею из головы и обещай, что никогда, никогда не позовешь его сам.

Генри медленно выдохнул. От облегчения у него шея взмокла: он же чувствовал, чувствовал, что этому здоровяку в капюшоне нельзя доверять, как же хорошо, что он оказался прав.

– Обещаю, – быстро ответил он. – А теперь надо всех будить: Хью вторые сутки разгуливает по королевству с огромной силой, пора с этим разобраться.

Перси сел, опираясь спиной на подушку, и взглянул на Генри неожиданно острым взглядом – не ребенка, а мудрого волшебника, пусть и растерявшего свою силу.

– Думаю, Хью пока тратит время на исполнение всех желаний, какие посещали его при жизни. Отведать лучшие блюда, пожить в роскоши, поцеловать красивую девушку. – Перси широко зевнул. – Но скоро он кое-что поймет: ирония его положения в том, что человеческие развлечения больше не приносят радости, потому что он не совсем человек. И тогда, думаю, он испугается и вернет силу на место. Все эти восхитительные ощущения – усталость, сон, голод, сытость – ни на что не променяешь.

– Вы же променяли, – тихо сказал Эдвард.

Он смотрел на этого встрепанного сонного мальчика как на чудо, подобного которому никогда не видел. И Генри вполне разделял его чувства: его поражало, что Перси не горюет о потере своего величия.

– У меня была цель, – фыркнул Перси. Щека у него дергалась даже со сна, но и от этой половинчатой улыбки Генри почувствовал, что начинает улыбаться сам. – Я хотел сделать нашу печальную землю королевством волшебства, а мечтатели всегда готовы идти на неудобства. Но Хьюго не производит впечатления человека, мечты которого простираются далеко, и, думаю, он быстро наиграется. Ну или есть еще вариант: он поумнеет и решит использовать силу для чего-нибудь полезного.

– Либо решит поубивать всех вокруг, – покачал головой Генри.

– Я всегда надеюсь на лучшее, – безмятежно сообщил Перси. – Давайте изо всех сил поверим, что Хью исправится. Иногда помогает.

И с этими словами он упал обратно на кровать, завернулся в одеяло и, кажется, немедленно заснул.

– Он прав, – шепотом сказал Эдвард. – Уверен, Хью образумится или просто будет сидеть тихо.

Генри поднял брови. Он думал, Эдвард придет в восторг оттого, что надо побороть еще одного врага, совершить подвиг, проучить обидчика, – в общем, сделать что-нибудь героическое. Но Эдвард глядел встревоженно, и нерешительное, просящее выражение его лица сказало Генри больше, чем слова.

– Ты не хочешь с ним драться, – медленно проговорил Генри. – Он же тебя… Он тебя убил. Он убил скриплеров, и кошек, и Освальда, и…

– Вот уж кого не жалко, – вставил Эдвард.

– И после этого ты считаешь, что Хью будет сидеть тихо?

– Ну, если мы явимся к нему со словами «эй, паскуда, мы пришли тебя побеждать», тут он точно даст сдачи. Не надо пороть горячку, давай подождем.

Генри вытаращил глаза. Слышать такое от Эдварда было все равно что услышать от волка: «Я тут подумал и решил перейти на овощи».

– Ты дома, – свирепо сказал Эдвард. Он был весь красный, не то от злости, не то от стыда. – Тебя тут долго ждали. Может, дашь нам хоть немного насладиться твоей компанией, прежде чем нестись куда-то сломя голову? Нет! – Он резко поднял руку, увидев, что Генри собирается ответить. – Больше никаких подвигов, хотя бы до утра.

Эдвард сердито распахнул дверцы огромного шкафа, порылся на полках и вытащил пыльную деревянную доску, разрисованную белыми и черными квадратами.

– Раз не хочешь спать и другим не даешь, вернемся в библиотеку и сыграем.

– Не уходите, – внезапно пробормотал Перси. – Даже во сне приятно побыть в хорошей компании.

С этими словами он закрыл глаза, и в ту же секунду его дыхание снова стало глубоким и ровным.

– Вот как надо засыпать, учись, – весело сказал Эдвард, садясь в кресло рядом с небольшим столиком, и высыпал из холщового мешочка черные и белые фигурки.

Генри взглянул за окно. Все, чего он хотел, – это остаться в теплой, уютной комнате, заваленной детскими вещами, в комнате, где он и сам чувствовал себя ребенком. Остаться рядом с братом, который его защитит и научит играть в шахматы, рядом с мальчиком, который однажды создал королевство, а теперь спит, обняв подушку.

«Тебе надо идти, тебе пора, мирные времена не для таких, как мы с тобой, – сказал огонь, и Генри вздрогнул. Этот злой, азартный голос, шепчущий на ухо изнутри, до сих пор заставал его врасплох. – Пойдем, дружочек. Мужик в плаще был прав, я тебе пригожусь. Сейчас наше время».

– Валяй, расставляй, – сказал Генри, падая в кресло напротив Эдварда. Слушать советов огня, древней злобной сущности, уж точно не стоило. – Я помню, как дед нас учил играть, но не помню, что надо делать.

– Ничего, три минуты, и ты все поймешь. Сам с собой я часто играл. Заметь, всегда выигрывал!

* * *

Вместо трех минут потребовался час, чтобы до Генри начало доходить, как устроена вражда этих фигурок.

– Прекрати все время ходить ферзем! Я вижу, что это твоя любимая фигура, но не подставляй ее так! – возмущался Эдвард. – Пусть в твоей команде все действуют вместе – пешками можешь жертвовать, ими хорошо отвлекать внимание от важных фигур. Попытайся продвинуться вглубь доски и навести в моих рядах панику.

Они сыграли три партии – Генри проигрывал так быстро, что не успевал даже разобраться, как можно было этого избежать, – и как раз начали четвертую, когда в дверь тихонько постучали. Эдвард посмотрел на громоздкую конструкцию с двумя гирями, висевшую на стене, и Генри вспомнил, что вот по таким штукам – часам – определяют время те, кому недостаточно солнца, теней и звезд. Впрочем, теперь часы пришлись как нельзя кстати – за окном было светло, как в полдень, у неумехи Хью даже солнце не двигалось по небу, так и висело на одном месте, как приклеенное, – и только часы напоминали, что ночь в разгаре: половина третьего.

– Войдите, – громким шепотом сказал Эдвард.

Перси даже не пошевелился – видимо, за тысячи лет и правда соскучился по сну. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Джетт. Глаза у него сияли.

– Удобный у вас дворец, сам выводит, к кому хочешь! Генри, я тебя искал, думал, вдруг ты тоже не спишь. А тут услышал голоса за дверью и решил зайти.

Он просочился в комнату, прикрыв за собой дверь, и Эдвард неодобрительно щелкнул языком:

– А разрешения спросить не надо?

– Не в такой чудесный день! То есть ночь. – Джетт шлепнулся на пол рядом с их столом. – Мама заснуть не могла, я играл ей на губной гармошке, и, представляете, помогло: она меня вспомнила! Действительно поняла, что я – это я, а не ее выдумка, и что мы правда во дворце! Она потом заснула, а я так и не смог, и, в общем, у меня к вашему высочеству два вопроса. – Он развернулся к Эдварду. – Вопрос первый: можно мы с ней тут останемся? Идти-то некуда. Уверен, мой друг король возражать не будет, но я решил прощупать вопрос со всех сторон.

– И на каком же основании вы собрались поселиться во дворце? – поинтересовался Эдвард.

– На том, что я лучший друг вашего чудесным образом найденного брата, а тот никогда не бросит человека в беде. – Джетт подмигнул Генри. – Еще я могу играть на гармошке, а ваш дорогой отец как-то сказал мне, что звуки гармошки поднимают ему настроение. Ну как, не возражаете?

– Не королевский замок, а проходной двор, – проворчал Эдвард.

– И сразу второй вопрос, – бодро продолжил Джетт, подбрасывая на ладони шахматную пешку, хотя Генри даже не заметил, как та оказалась у него в руке. – У вас нет каких-нибудь видов на Агату? То есть, проще говоря, интересует ли она вас в возвышенно-любовном, поэтическом смысле или путь свободен?

На скулах Эдварда начал проступать гневный румянец.

– Ах ты, наглец. Это самая высокородная невеста во всем королевстве, и ты думаешь, что она…

– Да не кипятитесь вы! – беззаботно махнул рукой Джетт. – Слушайте, она мне нравится, и у меня, по-моему, есть шанс. Я – парень хоть куда! Нам всем было не до любовных песен – ну, знаете, Освальд, Предел, мои односельчане, смерть вашего высочества и все такое, – но теперь мне уже хочется жить нормально. Не бежать, как заяц, а с мамой где-то обжиться, девушку найти. Да, я понимаю, Хью обрел силу Барса, и это ужасно, но, может, он как-то… ну… подзабудет про нас? Или подавится этой своей силой? – Джетт перевел дыхание и тут же зачастил снова: – Так как насчет Агаты? Она свободна? И как у вас вообще все это устроено? У нас в деревне, когда девушка нравилась парню, он просто подходил к ней и говорил: «Может, поженимся?», а она обычно отвечала: «Ну ладно, давай». Деревня маленькая, и, чтобы одной не остаться, надо соглашаться. Но у вас тут, наверное, этого маловато будет.

– Вообще-то ее когда-то прочили мне, – процедил Эдвард, покрасневший уже до цвета бордовых бархатных штор на окнах. – Она дочь хранителя казны и главной придворной дамы, а ты – простолюдин, который не умеет даже…

– Давайте проще: любите вы ее или нет? – перебил Джетт.

Эдвард с утомленным видом прикрыл глаза, но ответить не успел: в дверь опять постучали.

– Да уж заходите, – проговорил он, взглянув на часы. Без четверти три.

В комнату заглянула Агата. Она хотела уже показать Генри какую-то табличку – говорить она по-прежнему не могла, – но тут заметила, как все на нее смотрят, и настороженно замерла.

– Ну что же ты, проходи. Тебе, наверное, тоже не спалось, – сказал Эдвард тем дурацким медовым голосом, который использовал только для общения с женщинами.

Агата попыталась отступить обратно за дверь, но Джетт вскочил, подошел к ней, прихрамывая еще сильнее, чем обычно, и с небрежным видом оперся на притолоку.

– Приветик, – тем же тоном, что и Эдвард, проговорил он. – Как дела? Необычная сегодня погодка.

Генри прикрыл лицо рукой. Агата прожигала его таким взглядом, будто это он виноват, что все внезапно сошли с ума.

– Присаживайся на диван, мы рады твоей компании, – пророкотал Эдвард.

Генри едва не застонал, но Эдварда было уже не остановить: судя по всему, дело было даже не в том, чтобы понравиться Агате, а в том, чтобы позлить Джетта. Эдвард взял Агату под руку и проводил до дивана. Та с опаской села и попыталась незаметно положить в карман табличку, но Джетт, несмотря на возмущенное мычание Агаты, ловко выхватил табличку у нее из рук.

– «Генри, не спалось из-за солнца, искала тебя», – прочел он вслух.

– Это невоспитанно! – возмутился Эдвард, но, услышав следующие слова Джетта, замолчал.

– «Давай обсудим, как разобраться с Хью. Я могу быть полезной, я хочу всем это доказать, только не оставляй меня тут. Мама жаждет выдать меня хоть за кого-нибудь, раз уж Симон куда-то пропал». – Джетт помолчал, а потом лицо у него просветлело. – Я знаю, как решить этот вопрос.

– Не вздумай, – сердито перебил Эдвард. – Не до такой степени «хоть за кого-нибудь».

Оба уставились на Агату, и та, бросив на них подозрительный взгляд, вытащила из сумки, перекинутой через плечо, пачку картонных табличек с готовыми надписями. Перебрала их – Генри успел заметить: «Привет», «У меня дар понимать, как работают вещи» и «Я это починю» – и высоко подняла ту, на которой было написано «Что случилось?».

– Ничего, – быстро сказал Эдвард. – Кстати, ты прекрасно выглядишь.

Агата с сомнением оглядела свое старое малиновое платье с невероятно облезлыми кружевами, и Эдвард поспешно прибавил:

– Да, отличное платье. Принадлежало матери твоего отца, верно? А до этого ее матери. Он подарил его тебе на шестнадцатилетие, как раз перед тем, как его убили. Хороший человек был твой отец. Помню, над тобой тогда из-за платья смеялись другие девушки, кружева – ценная штука, надо было вашей семье получше их хранить, а так их моль съела еще в прошлом веке. А твой отец сказал, что его мать была самой красивой женщиной во дворце и с гордостью носила это платье, ведь женщины вашего рода не боятся быть смешными, потому что они храбрее всех.

Агата слушала его с широко раскрытыми глазами, и Генри услышал, как Джетт еле слышно пробормотал: «И кто еще тут ловкач без стыда и совести?» Тем временем Агата, вынув из сумки пустую табличку и кусок угля, торопливо нацарапала:

«Откуда ты все это знаешь? Ты десять лет бродил, как призрак, и ни с кем не разговаривал».

– Я следил, – со значением сказал Эдвард. – Следил за всеми. Иногда вы меня не замечаете, а я тут как тут. Поверь, я это умею.

– Буду теперь проверять каждый угол, заходя в комнату, – вставил Джетт.

– Ты действительно не боишься, что я прикажу тебя наказать за то, как ты разговариваешь с наследником престола? – уточнил Эдвард.

Джетт помотал головой и уселся на ковер у ног Агаты.

– Не. Мы теперь все будем жить долго и счастливо. Вы больше не выглядите как злобный, высокомерный козел. А ты, Генри, по сравнению с нашей первой встречей стал просто мастером веселья и душой компании. Олдус Прайд обрел дар летописца в ту эпоху, когда есть о чем писать. Придурок по имени Симон, за которого тебя, Агата, хотели выдать, затерялся на просторах королевства. Великий Барс пережил потерю силы и, как это ни странно звучит, умильно сопит в этой кроватке, – его, кажется, и барабанный бой не разбудил бы. В общем, если кто-то ждал счастливого финала, он именно сейчас. – Джетт запрокинул голову, чтобы увидеть Агату, и расплылся в такой улыбке, что она, кажется, действительно достигла ушей. – Кстати, моя мать меня вспомнила. Можно, я тебе расскажу, как было дело?

Агата кивнула. Вид у нее был растроганный, и Джетт торжествующе повернулся к Эдварду:

– А вы, ребята, валяйте, переставляйте деревяшки дальше.

– Это шахматы. Игра для умных, – запальчиво сказал Эдвард, но послушно опустился в кресло: то ли речь Джетта и на него произвела впечатление, то ли ему просто надоело спорить.

Пару минут Эдвард задумчиво барабанил пальцами по столу, а потом передвинул ладью – башенку с зубцами.

– Тебе шах, отбивайся, – довольным голосом сообщил он.

И Генри попытался отбиться, но с каждым ходом думать нужно было все сильнее, а положение его команды белых фигурок становилось все хуже. Четверть часа спустя Генри вдруг обнаружил, что не играет, а полулежит в кресле, размышляя над ходом, которого и вспомнить-то не может.

«Сейчас засну», – подумал он, и в голове у него стало спокойно и тихо.

* * *

Когда он открыл глаза, освещение в комнате было каким-то бледным, и в первую секунду Генри испугался, что проспал очередную беду, но, взглянув на часы и в окно, сообразил, что все как раз наоборот. Неестественно яркой луны в небе больше не было, только солнце – по-зимнему бледное, каким ему и положено быть в это время года в девять часов утра. От облегчения Генри едва не засмеялся. Все были правы: то ли Хью понял, что хватит валять дурака, то ли правда как-то лишился своих внезапных способностей, – вдруг все как-то само устроилось? И тогда можно целыми днями играть в шахматы, болтать с Джеттом, читать книги, кататься на лошадях, выбирать себе комнату, есть и спать, делать все, что захочется, и главное – больше никогда, никогда не быть одному.

Агата стояла у окна, обхватив себя за плечи, и Генри подошел к ней. Она подскочила, и Генри запоздало вспомнил, что он не на охоте и бесшумно подкрадываться было не обязательно.

– И кто из них тебе больше нравится? – спросил Генри.

Хорошее настроение переполняло его, покалывало изнутри, и так хотелось болтать о чем-нибудь приятном, не связанном с бесконечной силой, огнем или опасностью. Впрочем, Агата его порыва не оценила – она посмотрела на спящих Эдварда и Джетта с такой тоской, что Генри даже захотелось встать на их защиту.

– Ну не настолько они ужасные, – пролепетал он, увидев, что глаза Агаты стали какими-то влажными. – Симон, по-моему, был хуже.

Агата махнула рукой, словно хотела сказать: «Не мели чушь», и с ногами забралась на подоконник.

– Ты вообще не хочешь выходить замуж, да? – осторожно спросил Генри. Он уже не рад был, что начал этот разговор, но понятия не имел, вежливо ли будет перевести его на что-то, раз Агата явно собирается заплакать. – Хочешь делать что-нибудь важное, ни от кого не зависеть, быть мастером, так?

Агата сердито помотала головой и, вытащив из кармана пустую табличку и уголь, написала:

«Я должна быть одна».

Второе слово она подчеркнула два раза, и до Генри внезапно дошло.

– Твое заклятие. Джоанна мне сказала, что не может вернуть тебе голос, и оно падет, только если ты выполнишь какое-то там условие. – Он нахмурился. Какой же он болван: они уже месяц знакомы, а он даже вопрос ей не задал. – А в чем оно состоит?

Агата замотала головой с такой силой, что коса перелетела с одного плеча на другое. Губы у нее кривились.

– «Должна быть одна», – повторил Генри и едва не застонал от своей недогадливости. – Но не хочешь, верно? Ты сбежала с нами в поход из городка, где торговала предметами, потому что тебе было там ужасно одиноко, да?

Агата безнадежно кивнула, глядя на его отражение в окне, и Генри в порыве дружеского участия потрепал ее по плечу. Он уже выучил, что люди всегда прикасаются друг к другу, когда хотят утешить.

– Ну, рано или поздно угадаю, – пробормотал Генри. – Итак, ты не хочешь оставаться одна, но не можешь выйти замуж. Верно? Так, секундочку, подожди, я же могу… – Генри стянул с руки перчатку, и Агата отшатнулась. – Я вроде могу снимать заклятие прикосновением.

За месяц он про это даже не подумал, и теперь ему было стыдно, но лицо у Агаты просветлело, и Генри понял: она не злится. Он осторожно протянул руку и коснулся пальцем ее ключицы.

И ничего не произошло.

– Прости. – Генри натянул перчатку, стараясь не смотреть на красное пятно ожога, которое Агата мрачно спрятала, натянув повыше воротник платья. – Я…

«Во-первых, я тебе не собачонка, которую можно звать, когда понадобится, – скучным голосом сказал огонь, и Генри вздрогнул всем телом. – Во-вторых, я не могу снимать заклятия, у которых есть условие. Они будто заперты в теле, не уберешь».

Генри потер висок. Он ненавидел, когда огонь начинал нашептывать ему на ухо, и Агата будто почувствовала, что он чем-то расстроен. Она мягко сжала его локоть, словно это его тут надо было утешать, и Генри положил подбородок ей на голову. Волосы – не кожа, их он, наверное, не обожжет. Так они и стояли, слушая веселый птичий щебет за окном, и Генри хотелось улыбаться от тишины в собственной голове, от спокойствия, глубокого, как вода.

А потом в дверь громко, настойчиво постучали, и они отпрянули друг от друга. Эдвард, который во сне наполовину сполз с кресла на пол, дернулся и крикнул: «Войдите!», не успев даже открыть глаза. Перси в кровати и Джетт на ковре не шевельнулись, и Генри даже позавидовал их умению спать при любых обстоятельствах.

– Доброе утречко, – мрачно сказал Карл, вкатывая в комнату дребезжащий древний столик на колесах, уставленный чайной посудой. – Небесные светила заняли положенные места, но это еще не повод собираться в одной комнате вне различий пола и общественного положения.

Он прожег взглядом сначала Агату, потом Джетта. Агата в ответ нацарапала на картонке «Все это устарело», а Джетт просто показал Карлу язык.

– С кем ваше высочество только знакомство не водит! – проворчал Карл, переводя гневный взгляд на Эдварда. – Грязный рыжий проходимец, девушка, запятнавшая свою честь тем, что онемела и теперь не может рассчитывать на выгодного мужа, и, уж конечно, наш уличный герой! – Взгляд Карла наконец уперся в Генри. – Вы много подвигов насовершали, спасибо и все такое, но знайте мое мнение: вашу лесную родословную это не подправит, так что не стоит вам столько времени во дворце проводить, пора и честь знать.

Генри и Эдвард переглянулись.

– Ты еще не слышал? – удивился Эдвард. – Нет у него никакой лесной родословной. Он…

– Неважно! – рявкнул Карл. Он, кажется, плохо выспался из-за яркого света, и теперь исправить его настроение не могло ничто. – Его величество приказал отвезти чай господину Генри, где бы в замке он ни был, но кто ж знал, что тут столько народу! Надо еще чашек принести, тут всего одна запасная. – Он уже положил руку на дверь, но вернулся. – А, чуть не забыл, вам записку просили передать.

Он сунул Генри в руку сложенный листок бумаги и захлопнул за собой дверь. Когда в коридоре стихли сердитые шаги, все рассмеялись – Генри даже не заметил, кто начал, порыв смеха просто подхватил всех, как ветер.

– Не ждите его обратно слишком быстро, он пошел жаловаться королю, – сообщил Эдвард с широкой ухмылкой, которую почти никогда не показывал, видимо считая неподходящей для принца, и при виде нее Генри окончательно поверил, что все будет хорошо.

Генри убрал записку в карман – что бы там ни было, ему не хотелось портить такой момент, – подошел к столу, налил чаю и замер, не зная, кому по правилам хороших манер надо вручить чашку. Разбудить Перси и предложить чай ему? Дать Эдварду? Выпить самому? Он вопросительно посмотрел на Эдварда и улыбнулся, когда тот сразу понял его и незаметно указал на Агату. Та как раз собиралась тихо скрыться и уже почти подкралась к двери, но Генри перегородил ей путь и вручил чашку.

– Выпей чаю и можешь сбегать, я прикрою твое отступление, – сказал он, потому что сразу понял, что заставило Агату уйти: Джетт достал из кармана гармошку.

Агата фыркнула и взяла чашку обеими руками, глядя на Генри как на старого и дорогого друга. Генри обвел взглядом их всех: заспанного Эдварда, улыбающуюся Агату, безмятежно дремлющего Перси, Джетта, который изо всех сил старался придать себе молодцеватый и важный вид. Смотрел и не понимал, как люди ухитряются выражать любовь к друзьям и близким. Это чувство наполняло его до краев и не уместилось бы ни в какие слова. Генри отвернулся, наполнил вторую чашку и протянул ее Эдварду.

Но так и не донес, потому что слова настигли его – чужие, незнакомые слова, голос в голове, но только не огня, совсем не его.

«Говорят, все на свете однажды подходит к концу: игры и приключения, пироги и сказки…»

Внезапно чашка показалась Генри слишком тяжелой, пальцы разжались, и она полетела на пол. Но это падение было медленным, таким невыносимо медленным, словно секунду растянули, как кусок смолы. Генри видел, как чашка со скоростью улитки движется в сторону пола, но одновременно с этим видел и кое-что другое: просторную комнату с низким потолком и двумя очагами, людей в креслах у огня. А голос, юный, присвистывающий на букве «с», рассказывал ему историю, не похожую ни на что другое, потому что Генри не только слышал – он видел все глазами этой девушки, чувствовал все то же, что и она, пока она не перестала чувствовать, пока ее глаза не закрылись.

Чашка наконец ударилась об пол, разлетелась на куски, брызги чая взвились в воздух, и в ту же секунду время начало идти так, как ему положено, а Генри так и стоял, тупо глядя на осколки.

– Ты в порядке? – встревоженно спросил Эдвард.

Генри хотел сказать «да», но не смог разлепить губы, у него в ушах все еще стояло плачущее бормотание Свана, слова Мойры и ужасная тишина, когда они затихли. И кое-что еще кололо его в сердце, как заноза: Странник был тем самым гостем, который жарил пастилу на огне. Перед смертью Мойра подумала, что в комнате кого-то не хватало, и теперь, вглядываясь в ее воспоминания, Генри видел: кресло рядом со Сваном было пустым. Мало того, окровавленный лоскут ткани, который Хью вырвал из пустоты, был того же темно-зеленого цвета, что и плащ Странника. Значит, именно он запустил луной Хью в затылок. Значит, он на их стороне, и он был прав, во всем прав, Генри должен был остановить Хью раньше, а теперь они все погибли из-за него, из-за его трусости, из-за того, что он не подумал ни о ком, кроме себя и своей семьи.

Все собрались вокруг него, заглядывали в лицо, кто-то заставил его опуститься в кресло, и Генри с трудом поднял голову, но сказать ничего так и не успел – комнату встряхнуло, и свет померк.

Эдвард оказался у окна первым. Он отдернул штору, и лицо у него окаменело.

– Что за… – выдохнул Эдвард, и Генри закрыл глаза.

«Зря меня не послушал, – насмешливо прошептал огонь. – Поздравляю, ты опоздал».

Глава 2

Рокировка

Генри всегда казалось, что науку впечатляюще появляться и исчезать волшебники осваивают годами, но у Хью, похоже, оказался прирожденный талант. Выглянув в окно, Генри почувствовал, что сердце стиснулось до размеров лесного ореха. На город с невероятной скоростью наползала грозовая туча, и она не была бесформенной, как положено тучам. Два ярких сполоха молний постоянно вспыхивали в одних и тех же местах, словно глаза, а под ними была прореха, напоминающая рот, и только Генри успел об этом подумать, как рот начал двигаться – в такт словам.

– Она тебя даже не видела никогда, – внятно сказала туча, сверкая молниями, и Генри показалось, что он сходит с ума. Голос Хью он отлично помнил, но никак не ожидал услышать его вещающим с небес. – И все равно перед смертью обратилась к тебе. Думал, я не узнаю?

– Не буду тратить время на вопрос «Что происходит?», – выдохнул Джетт, вцепившись Генри в локоть. Туча открыла рот шире, и дворец мелко задрожал. – Бежим.

От ужаса у Генри рубашка к спине прилипла, но он кое-как заставил себя соображать. Туча выглядела так, словно собиралась проглотить дворец целиком, и Генри решил не проверять, насколько у Хью плохо с головой и доведет ли он дело до конца.

– Возьмитесь за руки, – сипло проговорил Генри.

– Думаешь, поможет? – выдавил Джетт, но под взглядом Генри послушно схватил взмокшими пальцами руки Генри и Агаты.

Та вцепилась в Эдварда, а Эдвард – в Перси, который наконец-то проснулся. «Дом Тиса», – изо всех сил подумал Генри и представил его так ярко, как только мог. В комнате уже было совсем темно, туча раскрыла свой злой облачный рот прямо над крышей, Генри слышал в далеких коридорах топот и взволнованные голоса, но в следующее мгновение все эти звуки начали таять, а запах грозы сменился запахом пыли, вечно висящим в гостиной Облачного дома.

* * *

Джетт, кажется, неудачно приземлился на больную ногу и растянулся на ковре, утянув за собой остальных. Несколько секунд они впятером барахтались на полу – от пережитого ужаса не до всех дошло, что руки соседей можно уже отпустить. Генри отполз первым: он почувствовал, что от всего происходящего огонь взбодрился.

«Теперь ты в уголке не отсидишься, – напевал он. – Такого врага мечом не зарубишь, хорошо, что меч нам и не нужен».

– Заткнись, – устало сказал Генри.

Эдвард рядом с ним замолчал, и Генри сообразил, что тот рассказывал Перси, что произошло, пока он спал.

– Да уж, я недооценил Хьюго, – пробормотал Перси.

Он тяжело дышал, озадаченно щупая то место на шее, где бьется пульс. Лицо у Перси было удивленное, будто он и забыл, как проявляется волнение в человеческом теле.

– Я должен был еще ночью с ним разобраться, – выдавил Генри. – Тогда Мойра бы не погибла. И ее отец, и повар, и…

– Надо вернуться, там моя мать. Что, если эта рожа в небе всех убьет. Что, если… – дрожащим голосом перебил Джетт. – Когда я сказал «бежим», я имел в виду «из комнаты», а не «из города». Я возвращаюсь.

Он поднялся и захромал в прихожую, но Генри дернул его назад, каждую секунду ожидая, что потолок рухнет или стены сомнутся, как бумага. Хью может все, что помешает ему и сюда добраться? Идиот, кретин, ну почему он не послушал Странника?

– Стой, успокойся. Ему нужен я, остальных он не тронет, – сказал Генри с куда большей уверенностью, чем чувствовал.

Все смотрели на него так, будто он должен был немедленно сказать им, что делать. Генри поймал себя на том, что вот так же смотрит на Перси, но тот молча вытянул из-под кресла одну из кошек Тиса, прижал ее к себе и свернулся клубком в углу дивана. Генри почувствовал укол раздражения, – как можно быть таким беспечным, когда такое творится! – но потом заметил испарину на лбу Перси, его плотно сжатые губы и зажмуренные глаза, и гнев разом исчез.

– Ты всегда был таким слабым? – спросил он, усаживаясь рядом. – До того, как… Ну… стал Барсом?

– Бывали плохие и хорошие дни, – не открывая глаз, пробормотал Перси. – Простите, друзья, я и забыл, какая это слабая вещь – тело. Вы мне никак не поможете, обсудите-ка лучше, что делать с Хью. За меня не волнуйтесь, болезнь – это путь, по которому каждый идет в одиночку. – Он выпустил кошку и лег на бок, обхватив себя обеими руками. – Не помогает, их силы тоже не бесконечны. Тис берег своих котиков и не использовал слишком часто, а в последнее время у них было много работы.

Последние пару фраз Генри едва разобрал – голос Перси стал тихим и смазанным, будто язык больше ему не подчинялся. Эдвард вытянул из рук перепуганной Агаты таблички и уголь и протянул все это Генри.

– Я читал про интересное решение любой проблемы, – сказал Эдвард. – Записывать все идеи, какие приходят в голову, даже самые глупые, чтобы рано или поздно набрести на удачную. Озаглавь этот список: «Как победить мерзкого бессмертного козла» – даже странно, что в этот раз речь не про Освальда, – и приступай. А я кое-что попробую сделать, и для этого мне нужна тишина.

Генри отказываться не стал – он не прочь был чем-нибудь занять руки, чтобы не начать ломать мебель от отчаяния. Он так рассчитывал, что Барс просто скажет ему, что делать, поможет ему, но, кажется, помощь нужна была самому Перси.

– А нам что делать? Молчать, пока Хью крушит дворец? – раздраженно спросил Джетт, но под взглядом Эдварда тут же сник.

– Там остался и мой отец тоже, – отчеканил Эдвард, сел около Перси и взял обе его руки в свои. – А с тем, чтобы помолчать, тут нет проблем ни у кого, кроме тебя.

– Если у него смертельная болезнь, вы ноги протянете, забыли? – нервно поинтересовался Джетт. – Я не заплачу, но кое-кто явно заплачет.

– Стой, я помню, не тупой, – пробормотал Эдвард с закрытыми глазами, словно почувствовал, что Генри шагнул к нему, чтобы оттащить. – Но я тут подумал: что, если я могу не просто лечить, а управлять своим даром, видеть, что делаю, отдавать не все подряд, а сколько нужно.

Генри заставил себя сесть обратно и не мешать. Перси задышал ровнее, серый цвет понемногу начал сходить с его лица.

– Как же люди сложно устроены, – завороженно пробормотал Эдвард. – Ты просто… Ты родился таким. Это что-то серьезное, большое, что-то с костями в спине.

– С позвоночником, – подсказал Генри, вглядываясь в его болезненно сосредоточенное лицо.

– Я ничего тут не понимаю. Но я… – Эдвард открыл глаза и встал. – Я научусь и вылечу тебя. Ты больше не один, ясно?

Перси с улыбкой прислушался, будто не мог поверить в биение собственного сердца. Выглядел он и правда лучше, а Эдвард даже не побледнел.

– Я бы так хотел вам помочь, но я понятия не имею, как угомонить Хью, – виновато сказал Перси, садясь ровнее. – Когда я был Барсом, никто не пытался от меня избавиться, так что опыта в таком деле у меня не больше, чем у вас.

В комнате повисло молчание, прерываемое только переступанием мягких лап – остальные кошки внезапно повылезали из своих укрытий и теперь бродили, ища уютные местечки на плечах или коленях присутствующих. Генри согнал Пастилку, поставившую лапы ему на грудь, – трудно сосредоточиться, когда перед глазами маячит пушистая белая морда, а у него как раз появилась отличная идея.

– Хью может найти нас здесь? – уточнил Генри.

– Вряд ли он пока владеет силой настолько, чтобы разглядеть в ткани мироздания тайные убежища волшебников, – покачал головой Перси.

– Как ты вообще видел мир, когда был Барсом? Мог разом смотреть во всех направлениях?

– Нет, только в одном. Сразу за всем не уследишь, вещи идут своим чередом, – объяснил Перси, усадив себе на колени сонную рыжую кошку. – Но если рядом с Хью окажется кто-то, кто хочет ему навредить, он наверняка почувствует угрозу и прикончит врага любым доступным способом.

– То есть Барс и правда знал все мои мысли, как мама мне в детстве говорила? – с ужасом переспросил Джетт. – Прости за все, что слышал в моей голове за эти годы.

– Нет, мысли читать я не мог, – фыркнул Перси, – но всегда улавливал общие намерения.

Все подавленно замолчали – озарений на тему того, как победить существо с бесконечной силой, ни у кого, кажется, не было. Тишину нарушал только скрип угля, которым Генри царапал по картону. Записывать идеи оказалось неожиданно удобно, словно так они обретали больший вес.

Когда картонка закончилась, Генри выпрямился и бросил уголь на стол.

– Нужна будет помощь Алфорда или Джоанны, много волшебных предметов и согласие Свана. Помните, как Освальд переплавлял творения мастеров в напиток подчинения, а Тис точно так же создал меч, который может убить кого угодно?

И Генри прочел им список всего, что нужно будет сделать. Когда он закончил и поднял голову, сразу стало ясно, что аплодисментов он не дождется: все смотрели на него так, будто он сказал что-то ужасное.

– Как думаешь, Перси, сработает? – спросил Генри. Тот медленно кивнул.

– Не хотел бы я быть твоим врагом, – выдавил Джетт. – Слушай, Генри… Ты же всегда был добрым даже к тем, кто об тебя ноги вытирал. Никого не убивал, ни с кем не поступал вот так. Что изменилось?

– Хью это заслужил, – отрезал Генри. – Он убийца, я чуть не потерял свою семью из-за этого подлого крысеныша, и если других возражений нет, то вперед.

– Одолеть врага, потеряв при этом человеческое достоинство, – это не победа, – покачал головой Перси. – Нет, Генри. Это жестокий план, а ты никогда не был жестоким.

– Если бы Эдвард остался мертвым, я бы своими руками вырвал этому ублюдку сердце, – спокойно сказал Генри. – Так что оцените мою сдержанность и давайте начинать.

Эдвард поднялся и с непонятным выражением лица подошел к нему.

– Знаешь, что я заметил? – сухо спросил он. – Ты делаешь всех вокруг хорошими людьми, у тебя к этому прямо талант, и пришла пора нам вернуть должок. – Он наклонился к Генри и положил руку ему на плечо. – Не будем так поступать. Вот это я сожгу, и считай, что мы ничего не слышали, ладно? – Эдвард взял у него из рук картонку и убрал себе в карман. – А теперь пораскинь своими героическими мозгами и придумай что-нибудь не настолько мрачное.

– Веселое представление, в котором никто не пострадает? – огрызнулся Генри, а потом рот у него округлился, потому что внезапно собственные слова показались не такими уж глупыми. – Надо отвлечь его внимание. Он тупой и самоуверенный, на этом его и подловим. А я тем временем…

Генри посмотрел на свои руки. Он не смог снять заклятие с Агаты, но ведь силу Хью получил без всяких условий, так что может сработать. Правда, огонь словно услышал его мысли и больно толкнул в грудь изнутри – он явно был не в восторге, что его опять собираются натравить, как пса, но его мнения Генри спрашивать не собирался.

– Джетт, помнишь, как я расколдовал Олдуса Прайда, когда Освальд дал ему напиток подчинения? – с усилием проговорил он, потирая грудь.

– Такое забудешь, – фыркнул Джетт, сжимая и разжимая кулаки: видимо, беспокоился о матери.

Впрочем, Генри оценил то, что панические крики Джетт теперь держал при себе.

– Я тогда понял, что, прикоснувшись, забираю сначала волшебство, а уже потом жизнь. То есть жизнь я ни у кого еще не забирал и не собираюсь, – спохватился он, заметив выражение лица Эдварда. – Перси, я помню, как ты сказал, что у Хью силу теперь не отобрать, но, думаю, мой дар это правило не учитывало. Короче, делаем так: я иду к Хью, прикасаюсь к нему, забираю силу, отдаю ее Перси, и он снова превращается в Барса.

– Простите, друзья, – покачал головой Перси. – Не хочу. Я даже забыл, какое это счастье – быть просто человеком. Даже нездоровым, – кивнул он в ответ на недоуменный взгляд Агаты. – Генри, хочешь оставить ее себе? Из тебя получится отличный волшебник.

– Нет, я тоже хочу быть просто человеком. Очень хочу.

– Может, мне отдадите эту силу? – с надеждой спросил Джетт. – Я бы нашел ей применение. Всем в королевстве пожелал бы денег и большие дома.

Агата закатила глаза, а Перси мягко сказал:

– Если Генри не хочет такого подарка, думаю, будет лучше, если мы перенесем силу за Предел, где она мирно лежала с начала времен, и там же она и останется. Я видел в паутине будущего, что однажды враги, которые уничтожили мою деревню, придут снова, и сила понадобится кому-то, чтобы их победить.

– Так и сделаем, – согласился Генри. – А Хью посадим в Цитадель, и пусть думает там о своем поведении до конца жизни. Вопросы?

– Один есть, – поднял руку Джетт. – Что, если ты не удержишься, прибьешь Хью волшебной силой своих рук и превратишься в Разрушителя с большой буквы «Р»?

– Не прибью, – отрезал Генри. – Я управляю своим даром лучше, чем любой разрушитель в истории, уж поверь.

– За что я люблю тебя, друг, так это за скромность, – пробормотал Джетт, и лицо у него немного расслабилось.

– А вы поможете мне отвлечь внимание Хью, чтобы он не заметил, как я подкрадываюсь, – подытожил Генри. – Вот что надо сделать…

С каждым его словом лица у всех вытягивались сильнее, и под конец его речи изумленным выглядел даже Перси.

– Полнейшее безумие. Мне нравится, – подытожил Джетт, когда стало ясно, что остальные всерьез потеряли дар речи.

– А я что буду делать? – спросил Перси.

– Ничего. Ты не пойдешь.

Перси издал протестующий звук, и Генри подошел к нему.

– Можно мы посмотрим дом? Никогда не был в жилище волшебника, – громко сказал Эдвард.

Генри благодарно кивнул ему: Эдвард был мастером дипломатии и отлично чувствовал моменты, когда людей надо оставить наедине. Когда за ними закрылась дверь, Генри присел на край дивана и уложил обратно Перси, который пытался встать.

– Ты нам нужен живым и здоровым, – сказал Генри и, поймав на полу еще одну кошку, уложил ее рядом с Перси. – У тебя есть я, твой белый ферзь, и я все сделаю.

Перси рассеянно погладил кошку. Он выглядел совсем хилым, и от этого Генри охватило ужасное ощущение, которому он не сразу отыскал название: он чувствовал себя безнадежно взрослым, как будто его детство закончилось в этот самый момент. Добрый волшебник, который хранил его, пока он рос, исчез, и теперь, отныне и навсегда, придется самому разбираться со всеми своими неприятностями. Он обнял Перси, стараясь не касаться голой кожи, и тот сжал его обеими руками в ответ, а потом отстранился и важно сказал:

– Благословляю тебя на подвиги, герой новых времен. Иди и побеждай.

Барс всегда любил торжественные напутствия, и хотя бы это не изменилось.

– Поспи тут, а когда все закончится, я приду и разбужу тебя. Обещаю, – сказал Генри.

А потом встал, поклонился и вышел в прихожую не оглядываясь.

* * *

Джетт сидел в кресле около входной двери и разглядывал гладко причесанный затылок Агаты. Та не обращала на него внимания – трясла нижний ящик комода, пытаясь понять, как он закреплен в пазах. Эдвард занимался тем, что нарочно пытался встать так, чтобы загородить Джетту вид.

«Вот ведь набрал ты себе помощников – сущие дети», – задумчиво сказал огонь, и Генри дернулся от неожиданности. Огонь редко делал замечания, не связанные с жаждой кого-нибудь прикончить.

– Через эту дверь можно выйти куда угодно, – сказал Генри, привычно пытаясь оттолкнуть чужие мысли. – И я готов поспорить, что знаю, где искать Хью.

Он сжал ручку входной двери. Недавно он был уверен, что никогда больше туда не вернется, но, кажется, жизнь про твои планы не спрашивает.

– А воодушевляющую речь? – сдавленно спросил Джетт у него за спиной.

– Давайте постараемся не умереть, – сказал Генри и потянул дверь на себя, но Джетт вцепился в его запястье.

– Стой, друг, можно тогда я скажу?

Генри нехотя выпустил ручку и обернулся. Кажется, не только Джетту было не по себе – Агата, выпустив ящик комода, наматывала кончик косы на палец, Эдвард тревожно поджимал губы.

– Валяй, – сказал Генри.

– В общем, слушайте: я помню, что вот на этом самом месте, в этой прихожей я поверил, что волшебство существует, – зачастил Джетт. – С тех пор я всякого волшебства навидался, и хорошего, и плохого, но до сих пор счастлив, что оно есть. И мне… Мне приятно тут быть, несмотря на грустный повод. И я рад, что у меня есть такой друг, как ты, Генри. – Он вдруг смутился, и шея у него покраснела. – Короче, давайте надерем зад Хью, он вообще не заслуживает того, что получил. Ура и вперед!

– Всегда мечтал услышать напутственную речь со словами «надрать зад», – задумчиво сказал Эдвард. – Доложу отцу, как его новый музыкант расширяет мой словарный запас.

Генри дернул на себя дверь, пока эти двое опять не начали, но краем глаза все равно успел заметить, что Джетт показал Эдварду в спину какой-то непонятный жест, который вряд ли выражал добрые пожелания.

– В Хейверхилл, – громко сказал Генри и шагнул за порог, в золотистое солнечное сияние.

* * *

Он уже приготовился вдохнуть ледяной воздух северного леса – там зима наверняка еще не кончилась, – но еще до того, как туман вокруг рассеялся, понял: что-то не так.

– Хм, что за запах? – пробормотал у него за спиной Джетт, продвигаясь сквозь туман неуверенными шажками. – Жареные сосиски? Котлеты? Сырные шарики на огне?

Джетт шумно втянул слюну, и Генри хотел уже попросить его замолчать, но тут дымка вокруг растаяла, и от удивления он забыл, что хотел сказать.

– Что-то я помню ваш Хейверхилл другим, – пробормотал Джетт. – Может, вернемся и попробуем еще раз?

Генри покачал головой. Он по опыту знал, что домом волшебника как средством перемещения можно воспользоваться лишь единожды в сутки, во всяком случае, ему, человеку: до завтрашнего дня, как ни воображай себе Облачный дом, туда не попадешь. К тому же Дом еще ни разу не выводил в неверное место.

– Ты вот здесь жил десять лет? – растерянно спросил Эдвард, озираясь.

Самой деревни было не видно, – очевидно, они оказались в горном лесу неподалеку. Во всяком случае, крутой уклон земли был таким, как Генри помнил, но в остальном…

Вместо мощных, полных достоинства сосен вокруг росли какие-то пузатые, искривленные деревья-коротышки. Листья у них были по-осеннему разноцветные, среди них тут и там висели мясистые плоды. Неподалеку потрескивал искрами костер – очень аккуратный, разведенный по всем правилам, с жарким и ровным огнем. Над огнем на двух колышках лежал вертел с кусками мяса, и Генри уставился на него во все глаза. Никто не жарит мясо на таком сильном огне, надо, чтобы он догорел почти до углей, и по всем законам природы эти куски уже должны были превратиться в головешки, но они только слегка подрумянились, аппетитно шипя и роняя сок.

– Что-то мне все это не нравится, – подытожил Джетт, и с ним трудно было не согласиться.

– Действуем по плану, – твердо сказал Генри.

Он настороженно вглядывался в этот странный лес, но нигде не было ни движения, только осенние листья шелестели на ветру, и их печальный запах перебивал даже аромат костра. Что-то здесь было не так, какая-то мелкая, едва заметная деталь выглядела странно, но Генри никак не мог ухватиться за эту мысль как следует. Он велел себе успокоиться и скользнул за дерево, потом за другое, зигзагами удаляясь от остальных, так, чтобы даже они не знали, где он спрячется, и наконец выбрал удобную ямку в земле, откуда поляну с костром было хорошо видно. Он лег животом на шуршащие мертвые листья и приготовился ждать, стараясь ни о чем не думать, скрыть не только тело, но и разум. Дышать ровно. Прятаться так, как прячутся звери, – полностью сливаясь с обстановкой. А Эдвард тем временем шумно вздохнул, пробормотал: «Не верю, что мы всерьез это делаем» – и сделал шаг вперед.

– Эй, Хьюго! – крикнул он и слегка поклонился, прижав руку к груди. – Слышишь меня? Я принц этой земли, а ты теперь ее всемогущий повелитель, так почему бы нам не побеседовать?

Тишина.

Эдвард подождал, затем громко крикнул:

– Ну давай, обрати ко мне свой взор! Покажись, ты же меня слышишь!

По листьям прошелестел ветер.

«Деревья, – подумал Генри. – Что-то не так с их количеством».

– Я могу убить тебя на месте, – сказала пустота, и Эдвард подскочил.

– Это было бы очень скучно, – дрогнувшим голосом ответил он. – Ты ведь тогда не узнаешь, зачем я пришел.

– Я и так знаю. Вы все желаете мне зла и смерти. Вы мне не нужны, где Генри?

– Его здесь нет, – тонким голосом сказал Джетт. – Только мы.

– Ну конечно. Вы прикрываете его, так? – процедил голос, и небо чуть потемнело.

– Я пришел сразиться с тобой! – выпалил Эдвард и повернулся вокруг своей оси, не зная, куда именно смотреть.

– И где же твое оружие? – фыркнул голос.

– У меня его нет. В силе мне с тобой не тягаться, но кое в чем интересно будет посоревноваться.

– В чем же? – заинтересовался голос.

– В красоте, – обреченно сказал Эдвард. – Наше королевство наполнено прекрасным, так что и правитель должен быть хорош собой, красиво одет, иметь прекрасные манеры и нравиться женщинам. – Эдвард непринужденно оперся о дерево, потихоньку начиная успокаиваться и входить в роль. – Титул лучшего во всем этом всегда был моим, и я хочу убедиться, что он все еще мне принадлежит. Мне невыносимо думать, что меня могут обойти. Я лучший. Во всем.

– А мы пришли его поддержать! Уж прости, Хью, помню тебя парнем не самой впечатляющей внешности. – Джетт втянул голову в плечи. – Только не роняй мне на голову ничего, ради наших бывших общих приключений.

«Деревья растут группами, побольше и поменьше, – мельком подумал Генри. – Так, надо сосчитать. В одних группах деревьев по десять штук, в других – по четырнадцать». Он привычно оценивал обстановку вокруг, но чем могло помочь знание о том, что повсюду тут повторяются одни и те же цифры, так и не придумал. Генри успел заметить, что плодов на разных ветках тоже то десять, то четырнадцать, но уже в следующий момент все это вылетело у него из головы.

Ветки одного из деревьев зашевелились, и на поляну вышел Хью, хотя Генри был уверен: еще секунду назад там никого не было. Хью был в том же виде, в каком Генри видел его в воспоминаниях Мойры, – высоченный длинноволосый красавец, и хотя Генри успел предупредить остальных, что Хью изменил свой вид, они, видимо, не представляли, до какой степени. Агата вытаращила глаза, Джетт явно прилагал героические усилия, чтобы не засмеяться. Хью самодовольно усмехнулся.

– Ну как? Выкусил? – Он подошел к Эдварду, и тот как-то сразу поблек. – Убирайся, пока я не прикончил тебя снова, второй раз спасать будет некому.

– Не уйду. Да, ты впечатляешь, но столько лет тренировок не прошли для меня зря, – небрежно сказал Эдвард, вздернув подбородок.

Хью взбешенно уставился на него.

– Волосы у тебя длинные, вид лощеный, – продолжал Эдвард, – но наряд безвкусный, уж прости.

– У меня идея, – сказал Джетт. – Давайте вы посоревнуетесь, а мы оценим. Агата же девушка, она в этом понимает!

Генри оценил усилия, которые прикладывала Агата, чтобы сделать слабое и беззащитное выражение лица. А Джетт тем временем бочком шагнул к Хью, держа обе руки на виду, и шепотом сказал:

– Агата, по-моему, болеет за этого хмыря, но я, друг, за тебя. Терпеть его не могу. Кстати, тебе не нужен помощник? Я готов. Всегда рад перейти к победителю, а ты победил.

Хью вгляделся в него подозрительно, но лицо у него расслабилось: Джетт умел врать с такой убежденностью, что ложь пропитывала его до кончиков пальцев. Читать мысли Хью не мог, но, как сказал Перси, чувствовал угрозу, а Джетт ничем ему не угрожал.

– Посмотрим, – внезапно смягчился Хью. – Что, разве есть сомнения, что я лучше?

Он посмотрел на Агату, и та потупила глаза, всем своим видом говоря, что не знает, кому отдать предпочтение.

– Начнем, – бодро проговорил Эдвард. – По росту ты выигрываешь. Волосы шикарные. Плечи шире, чем у меня: это, увы, приходится признать.

– Победа у тебя в кармане, – тихо сказал Джетт, подмигнув Хью.

– Но вот одежда… – начал Эдвард.

– Что? – огрызнулся Хью. – Она богатая!

– Чересчур. Чувство меры тебя подвело. Золото хорошо смотрится, когда его мало. Ты же всесильный, можешь сделать свой наряд, скажем, черным? Самый благородный цвет. А пуговицы можно оставить золотыми.

Хью закрыл глаза, и одежда изменилась. Агата одобрительно кивнула.

– Лучше, – одобрил Эдвард, – но все-таки скучновато. Я понял: тебе нужен свой цвет.

– Красный? – выдал Хью, придирчиво оглядывая себя.

– Вульгарно.

– Зеленый?

– Как мундиры посланников.

– Серый? – медленно свирепея, спросил Хью, но Эдвард покачал головой. Он, кажется, действительно вошел во вкус.

– Не впечатляет.

– Так, мне надоело, – разозлился Хью. – Все, последнее слово. Назначаю своим цветом… – Он завертел головой по сторонам и, щурясь, остановил взгляд на солнце. – Желтый! Желтый, как солнце!

В ту же секунду его наряд стал цвета яичного желтка.

– Ну как? – самодовольно спросил Хью.

– Предлагаю немного поиграть с оттенками, – с каменным лицом сказал Эдвард, и Генри восхитился его выдержкой: Хью был похож на птенчика-переростка. – Я читал большой трактат о сочетании цветов.

– Ты же не девчонка, чтобы этим интересоваться, – хмыкнул Хью, оглядывая себя в неизвестно откуда взявшееся большое зеркало, прислоненное к дереву.

– Нет. Я всесторонне образованный человек, – невозмутимо ответил Эдвард. – Интересных книг в библиотеке не так уж много, а мне было одиноко.

– Ага, конечно! Хлыщам вроде тебя одиноко не бывает, к вам все так и липнут.

– Узкие у тебя представления о мире, Хьюго, – с чувством сказал Эдвард. – Так, ладно. Давай-ка штаны сделай темнее, цвета охры, рубашку светло-желтой, почти белой, а оттенок куртки ближе к оранжевому. – Хью послушно изменил наряд, но Эдвард покачал головой. – Слишком ярко. Может, куртку все же сделать серой, но вложить в карман желтый платок?

– Мне и так нравится! – разозлился Хью.

– Я тебя поддерживаю. Отличный наряд, братец, – шепотом сказал Джетт и громко прибавил: – Агата, ты согласна присудить Хью победу за лучший наряд?

– Что там еще нужно знать главному красавцу? – спросил у Эдварда заметно повеселевший Хью.

– Комплименты и обходительность. Вот, смотри.

Он подошел к Агате и, взяв ее руку, прикоснулся к ней губами.

– Сегодня прекрасная погода, леди, вы не находите? – сдержанно спросил он. – Может быть, прогуляемся в саду?

– Тут нет сада, мы в лесу, – мстительно вставил Джетт, и Хью одобрительно хмыкнул.

– В лесу, – поправился Эдвард и уставился на Агату таким страстным взглядом, что та поежилась. – Будь я солнцем, красавица, я мечтал бы любоваться вашим лицом беспрестанно! Будь я травой, я бы…

– Мечтал, чтобы ты поставила на меня свой каблук, – вставил Джетт и, пихнув локтем Хью, захохотал так, словно очень смешно пошутил. – Ты понял, да? Я вроде как подкаблучником его обозвал. Эй, ваше высочество, хватит комплиментов, мы уже все поняли! Отойдите, уступите дорогу будущему новому любимцу королевства!

Он подтолкнул Хью в сторону Агаты, и Генри мысленно отметил, что Хью, к счастью, не придумал какого-нибудь правила, запрещающего другим людям к нему прикасаться. А Хью тем временем вразвалку подошел к Агате, взял ее под руку, как делал Эдвард, и проникновенно заглянул в глаза. Агата побледнела.

– Ты – что надо, – сказал он. – Волосы длинные, глаза большие. Ты, в общем, похожа на девчонку, и даже злющий характер тебя не портит.

Агата смиренно поклонилась, прижав к груди руки, и Джетт зааплодировал.

– Отлично! Уверен, победу можем засчитать великому Хьюго! Ура!

Эдвард и Агата присоединились к аплодисментам, Хью польщенно улыбнулся, и Генри сразу почувствовал: вот он, тот самый момент. Мгновение, в которое Хью настолько погружен, что не отвлечется, даже если опасность будет у него под носом.

Рывком вытащив руку из перчатки, Генри выскользнул из-за дерева и в десяток бесшумных, стремительных шагов подобрался к Хью со спины. Чтобы забрать волшебство, нужно прикоснуться и тут же убрать руку, главное – побороть соблазн продлить прикосновение, не дать огню то, что он хочет. Но сейчас Генри этого не боялся, он был совершенно спокоен.

Вот только головокружительного ощущения волшебства, перетекающего в его руку, он так и не почувствовал.

* * *

«Паника – худший враг охотника», – говорил ему Освальд, когда они жили в лесу, и, как Генри ни старался, чтобы это ужасное чувство никогда его не настигало, он прекрасно знал, как протекает паника в человеческом теле.

Стадия первая: сердце на пару секунд перестает биться, мир вокруг замирает, тишина поет: «Ты крупно прокололся», и ты словно издалека наблюдаешь, как на тебя несется разъяренный зверь, или как ширится трещина на льду замерзшей реки, где ты стоишь, или как из раны, которая сначала показалась тебе царапиной, продолжает хлестать кровь.

Сейчас Генри почувствовал тот же удар оглушительной тишины: он прижимал пальцы все сильнее, но они безобидно касались прохладной кожи Хью, явно не причиняя никакого вреда. А потом до Генри дошли разом три вещи: Хью по-прежнему стоял к нему спиной, даже не вздрогнув, остальные тоже как-то подозрительно замерли, а вот огонь ревел внутри, шипел от страха и разочарования. Он почему-то не мог прорваться наружу, что-то теснило его обратно, и это была вовсе не сила воли хозяина.

– Знаешь, чего я пожелал себе, когда Сван променял наши священные братские узы на какую-то девчонку, а ты скрылся от меня во дворце? – поинтересовался Хью, будто и не замечал, как Генри сзади давит ему на шею.

Болван Хью наверняка даже не знал таких выражений, как «священные узы», и почему-то его внезапно расширившийся словарный запас напугал Генри больше, чем то, что собственная рука оставалась холодной.

– Я пожелал себе ума. Спасибо Страннику, подал мне отличную идею, – спокойно сказал Хью и постучал себя пальцем по виску. – Хотел понять, как мордастый мог так поступить со мной и куда ты спрятался.

Он развернулся, и Генри попятился. Еще пять минут назад на этом идеальном лице отражались знакомые раздражение и глупость, по которым легко было узнать прежнего Хью, но сейчас верзила выглядел невозмутимым и серьезным, и Генри с трудом сглотнул. Пора было уже что-то делать, но он застрял на первой стадии паники под названием «такого не могло со мной произойти».

– Мой новообретенный ум подсказал мне, что Сван без меня стал счастливее, и это было очень обидно, – сообщил Хью таким тоном, будто они мирно беседовали за завтраком. – Тебя я найти не смог, но решил, что это не беда, ты и сам ко мне придешь. Оказывается, думать так приятно! Начинаешь ясно видеть все вокруг, да и слов на свете куда больше, чем мне раньше казалось. Я изучил добрую половину всех, какие есть, – время для меня теперь идет как-то странно.

Генри заставил себя отвести от него взгляд и наконец понял, что тишина вокруг – не плод его отупевшего воображения. На поляне все замерло: и листья деревьев, и языки пламени в костре. Запахи жареного мяса и осени исчезли, словно были фальшивыми. Агата, Эдвард и Джетт стояли неподвижно, будто окаменели, – даже глаза не двигались.

– Кстати, умеешь ты играть в прятки: пока твои друзья ломали комедию, я даже твоего присутствия не чувствовал. – Хью снисходительно похлопал Генри по щеке, и тот не отстранился, так его поразило то, что Хью, кажется, вовсе не обжегся. – Знаешь, мне даже приятно было поверить, что они пришли со мной поиграть, вот я и решил вести себя, как раньше. Оказалось, я был таким жалким типом – понимаю, с чего ты меня всегда презирал.

Стадию паники номер два Генри называл «дикий ужас», но заставил себя, как учил Освальд, перейти сразу на этап «успокойся и думай». Генри медленно выдохнул, заставляя огонь утихомириться: тот бился ему в ребра, напуганный проигрышем, и Генри отчаянным усилием заставил его свернуться в клубок и не мешать. Не все потеряно: с новым Хью, поумневшим и рассудительным, договориться наверняка будет легче, чем с прежним, непредсказуемым и безмозглым.

– Я тебя не презирал, Хью, – сказал Генри, натягивая перчатку обратно, и мысленно похвалил себя за то, что голос не дрожит. – Ты теперь и сам понимаешь, что вел себя глупо. Тебе, наверное, есть за что на меня злиться, но всегда лучше договориться, чем воевать. Верни к жизни Мойру и остальных, оставь силу за Пределом, и я обещаю: никто тебя не накажет. Просто отпразднуем, что все закончилось.

– Снова стать уродливым идиотом, каким я был? – насмешливо спросил Хью. – Всерьез предлагаешь?

– Можешь оставить себе и ум, и красоту. – Генри улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была широкой и дружелюбной. – По рукам?

Он протянул Хью правую руку, и тот взглянул на нее, приподняв свои идеально ровные брови.

– Хорошая попытка, – задумчиво протянул он. – Вот только она не учитывает то, о чем я мечтаю больше всего на свете.

– Новый дом? Титул? Какой-нибудь волшебный предмет? – предположил Генри, лихорадочно думая, чего еще может хотеть Хью. – Получишь все, что захочешь.

– А ты стал дипломатом, – одобрительно хмыкнул Хью. – Еще одно словечко, которое я выучил. Мы оба изменились, а? Знаешь, когда я обрел эту силу, оказалось, что не так уж много вещей способны порадовать того, кто в любой момент может получить, что захочет. Но кое-что совершенно не потеряло в цене.

Хью толкнул окаменевшего Джетта, и тот упал на спину, не меняя позы, как статуя. Генри вздрогнул от неожиданности, но дружелюбно улыбаться не перестал.

– Говори, устроим, – сказал он, и Хью шагнул ближе, так что его золотые локоны коснулись щеки Генри.

– Сначала я хотел тебя убить, но с этим повременю, к чему торопиться, – ласково сказал Хью. Его голос стал тише: мягкий шепот на ухо, от которого у Генри похолодела спина. – Для начала хочу сделать так, чтоб тебе вообще расхотелось жить.

Итак, стадия паники номер два, «дикий ужас»: пульс скачет, как бешеный, пот льется по спине, попытки здраво мыслить с грохотом проваливаются, в голове стучит только: «Беги, беги, беги». Хью ждал, жадно изучая лицо Генри, а тот мысленно умолял огонь вернуться, вспыхнуть сильнее и разобраться с этим сумасшедшим козлом. Огонь не вернулся – он был древним могучим существом, но прикосновение к Хью вызвало у него страх, которого Генри совершенно не ожидал.

«Он слишком силен, – прошептал огонь Генри на ухо изнутри, и никогда еще этот ненавистный голос не звучал так жалко. – Я пламя, но он – солнце, которое сжечь невозможно. Поздравляю, ты сдохнешь, а мне придется ждать следующего воплощения».

С этими словами огонь затаился, ушел в глубину, и Генри остался один. Все инстинкты кричали ему бежать, но он не мог оставить здесь тех, с кем пришел.

– Отомрите, – довольным голосом сказал Хью, словно по взгляду Генри понял, о чем тот думает.

Все трое вздрогнули и завертели головами. Джетт барахтался на земле, как опрокинутый жук, и Эдвард с неподвижным лицом поднял его, дернув за куртку.

– Не вышло? Почему не вышло? – жалобно спросил Джетт, глядя на Генри, и Хью ответил за него:

– Ваш драгоценный друг – слабак. Мои способности сильнее его дара, вот и все.

«Странник был прав», – подумал Генри, и эта мысль взбодрила его, он вцепился в нее изо всех сил.

Странник сказал, что его можно позвать, если понадобится, – и как бы ни было ужасно то, что он предлагал, любой вариант был лучше, чем наблюдать, как Хью жадным, неподвижным взглядом смотрит на Эдварда и остальных.

Те не отводили глаз от Генри, будто ждали, когда он скажет им, что делать, и спасет их. Хью фыркнул.

– Я тут узнал, что слово «привязанность» появилось из-за золотых нитей, которые связывают людей с теми, кого они любят, – сказал он, откидывая назад прядь волос, и взгляд его слегка остекленел, будто он всматривался во что-то за пределами человеческого зрения. – Чем сильнее взаимная любовь, тем толще нити. А ты, Генри, оплетен ими со всех сторон, и, поверь, я поиграю на них, как на скрипочке.

Все вокруг снова пришло в движение: подул ветер, снес в сторону огонь костра, зашумел листьями.

– Тебе не надо какие-то… Не знаю, заклинания читать? – пролепетал Джетт, который не мог заткнуться даже перед угрозой смерти.

– Нет, – равнодушно пожал плечами Хью. – Мне достаточно просто пожелать – все в этом мире теперь мне подчиняется. Но если хочешь, хромоножка, я буду щелкать пальцами, чтоб ты знал, что я чего-то пожелал. Например, чтобы у тебя башка отлетела. Ну что, щелкаю?

– Стой, – выдавил Генри. Мысленно он звал Странника изо всех сил, но тот не приходил: наверное, испугался так же, как и огонь. Надеяться больше было не на кого. – Ты… ты ведь стал умнее. Значит, понимаешь, что тебе не за что мстить и не за что меня ненавидеть.

– О нет, наоборот, – терпеливо ответил Хью. – Глупец не может даже близко постичь глубины ненависти, на которую способен умный.

Небо потемнело, ветер начал срывать листья с деревьев, взметать над землей. Агата сжимала кулаки, буравя Хью злобным взглядом, Джетт жался к ней, Эдвард, судя по всему, думал, как найти выход из положения, и это его так занимало, что он даже бояться не успевал.

«Пожалуйста, приди, – сбивчиво думал Генри. – Спаси их, я сделаю все, что хочешь, все что угодно».

– Они будут знать, что их убила любовь к тебе. И знаешь, что веселее всего? – как ни в чем не бывало спросил Хью, и Генри с ужасной тоской подумал, что Хьюго, кажется, действительно рехнулся. – То, как легко будет найти их всех.

Хью стоял совсем рядом, но Генри плохо слышал его, и сначала ему казалось, что это из-за шума крови в ушах, но потом он понял, что ветер уносит все звуки в сторону, – вокруг была уже почти буря, мертвые листья кружило над землей, голые ветки полоскал ветер. Костер потух, упавший вертел катался по земле, куски мяса были густо облеплены землей, и у Генри мелькнула мысль схватить вертел и загнать его Хью в глаз, но он помнил, что эту сволочь даже волшебный меч не взял, так что не стоило и пытаться.

– Я могу проследить каждую золотую нить, идущую от тебя к другим. – Хью схватил двумя пальцами что-то невидимое. – Найти каждого, кому ты дорог. Раз уж ты любезно привел ко мне этих троих, начну с них, потом перейду к остальным. Поверь, торопиться я не буду – у меня есть все время на свете.

Он сказал еще что-то, но Генри прослушал: он увидел такое, что паника наконец разжала свою мерзкую ледяную хватку. Около кучи золы, оставшейся от костра, там, где еще секунду назад никого не было, стоял человек в низко надвинутом зеленом капюшоне.

– Давай, сделай меня сильным, – еле слышно пробормотал Генри. Он дошел до той стадии ужаса, когда становится все равно, что будет дальше, главное – выкрутиться прямо сейчас. – Быстрее.

– Я сказал, что это возможно, но я не говорил, что это просто, – невозмутимо проговорил Странник. – Положение твоих фигур на доске хуже некуда, Генри. Тебе шах и сейчас будет мат, из этого даже я не знаю, как выбраться: уж прости, раньше не бывал в такой ситуации. Но я тебя не брошу, как и обещал. Успокойся и скажи, что мне сделать. Перенести вас в дом волшебника – не вариант, такие перемещения оставляют след, и Хью пойдет за тобой. Придумаешь – помогу. Вслух не обязательно, просто подумай, я тебя слышу.

Генри ясно видел, как двигаются губы Странника, но, похоже, слышал его он один: Хью и остальные даже не обернулись, хотя стояли совсем рядом. От облегчения Генри чуть не разрыдался. Ему помогут, его не бросят, он не станет причиной смерти своих друзей, которых Хью разглядывает так, будто они – куски мяса, а ему надо решить, который проглотить первым. Генри зажмурился. Нужно что-то срочно придумать, но что? Хью со своей проклятущей силой отыщет сначала его, а потом – каждую нить, ведущую от него к другим. Разве что… Генри распахнул глаза. В голове у него мелькнуло нечто настолько безумное, что он попытался тут же затолкать мысль обратно, откуда пришла, но тут Хью подошел к перепуганному Джетту, и тот подался назад.

– Начну с тебя, колченогий, – весело сказал Хью, протягивая к Джетту руку. – Знал бы ты, как меня раздражаешь, не полез бы сюда.

Генри инстинктивно бросился к ним, но Хью сделал движение, будто отталкивал воздух, и Генри швырнуло назад. Падая лицом на мертвые листья, он успел подумать, что переходит на стадию паники номер три, худшую из всех: «Глупые решения». Провалился в ледяную реку? Бессмысленно хватайся за края полыньи. На тебя несется разъяренный лось? Ляг на землю. Тебе пришло в голову решение, которое отнимет у тебя самое дорогое? Действуй.

– Ну ты даешь, – вдруг сказал Странник с таким одобрением в голосе, что Генри даже смог оторвать взгляд от Хью и вскинуть глаза на него.

«Ты можешь это сделать?» – сбивчиво подумал Генри, вцепившись в землю так, что костяшки пальцев заломило. Хью неспешно ходил вокруг Джетта: положение спасало только стремление Хью выжать из пленников весь возможный страх, прежде чем хоть что-то сделать.

– Ох, Генри, видел бы ты свое лицо, – выдохнул Хью. – Как же тебе страшно. Вечно мог бы на это смотреть.

– В шахматах есть прием под названием «рокировка»: положение фигур на доске меняют, чтобы спасти короля, – пояснил Странник так спокойно, будто тоже, подобно Хью, имел все время на свете. – Ее, правда, нельзя проводить, чтобы вывести короля из-под шаха, а в этой партии король именно ты, но уж ладно, сегодня особенный день. Вот только в обмен на помощь мне придется взять с тебя обещание, что ты избавишь нас от Хью любым возможным способом – это королевство не заслужило такого волшебника, как он.

Остатками здравого смысла Генри понимал, что согласиться будет худшей идеей за всю его жизнь. Но тут Хью нагнулся над Эдвардом, продолжая жадно следить взглядом за Генри, и тот подумал: «Я все сделаю». Губы Странника тронула улыбка – не то довольная, не то печальная. А потом он внезапно оказался прямо рядом с Генри, протянул ему правую руку, и Генри сжал ее.

В ту же секунду мир изменился. Вместо людей Генри теперь видел сияющие силуэты, от которых во все стороны тянулись нити из того же самого света. На месте Странника не было ничего, абсолютная пустота, хотя Генри по-прежнему чувствовал его руку, на месте Хью – ослепительный сгусток света, и правда жгущего, как солнце.

Три золотистые нити связывали Генри с Эдвардом, Джеттом и Агатой, остальные шли вдаль: наверное, к Освальду, королю, Розе, Уилфреду, Перси, Карлу, Олдусу и другим. Время словно остановилось, и Генри успел заметить, что самая мощная нить связывает его с Эдвардом, а вторая по толщине, должно быть, идет к Освальду. А затем Странник протянул вторую руку – на этой оборотной стороне мира, сотканной из света, она была как пятно темноты, – одним движением собрал нити, берущие начало от Генри, и резко дернул их на себя.

– Рокировка, – торжественно объявил Странник.

Но Генри едва его расслышал: он почувствовал такую резкую, нечеловеческую боль, будто у него вырвали сердце, и закричал, даже не думая о том, что Хью может услышать.

Хью с перекошенным лицом развернулся к нему, но не успел даже рта раскрыть: клубок разорванных нитей, отброшенный Странником, вспыхнул, и во все стороны от него прокатилась золотая волна. Эта волна ударила с такой силой, что всех вокруг оторвало от земли и отшвырнуло назад – даже Хью не удержался на ногах.

Генри почувствовал, как его протащило по воздуху, но упал он уже не на влажную, пахнущую осенью землю, а на совершенно другую поверхность, – и ударился об нее с такой силой, что потерял сознание.

Глава 3

Тайное убежище

Открыв глаза, Генри увидел над собой потолок настолько роскошный, что сомневаться не приходилось: он дома, в королевском дворце. Генри с трудом сел, не зная, за что схватиться, – за спину или за голову. Спина болела, потому что пол, на котором он лежал, был очень твердым, а вот по какой причине раскалывается голова, Генри вспомнил не сразу, а вспомнив, поперхнулся. Неужели получилось? Серьезно, неужели получилось? Отвлек его звук шагов – к счастью, во дворце все, даже мужчины, носили обувь на каблуках, и цоканье было слышно издали, незаметно не подкрадешься. К тому моменту, как человек вырулил из-за угла, Генри уже отскреб самого себя от пола и встал, прислонившись к стене: ему не хотелось встречать результаты своего безумного поступка, лежа посреди коридора.

Карл тащил поднос, уставленный чайной посудой, с таким мрачным видом, что Генри широко улыбнулся. Плохое настроение Карла было незыблемым, как горы, а чай – самой мирной вещью на свете. Кажется, королевский дворец был в полном порядке.

– Привет, Карл, – сказал Генри и затаил дыхание. – Узнаешь меня?

Карл настороженно замер и мелкими шажками начал отступать туда, откуда пришел. Дробный звук его шагов становился все быстрее, раздался грохот – похоже, Карл так мчался, что с подноса упали ложки. Генри хмыкнул и пошел в другую сторону, мимоходом удивившись силе головной боли: у него даже зубы ныли, будто их корни ввинчивались в челюсти. Он с трудом сосредоточился на извилистых закоулках дворца, пытаясь заставить их вывести его, куда нужно. Времени было немного, Карл наверняка скоро доберется до места назначения, а до этого надо отыскать Эдварда.

* * *

Эдвард нашелся в Золотой гостиной – вот только выглядела она куда более обжитой, чем Генри помнил. На диванах валялись подушки, столики были уставлены пустыми кубками и тарелками. Эдвард сидел, расслабленно откинув голову на спинку дивана, и болтал с четверкой парней, сидевших вокруг, – Генри узнал в них придворных, которых пару раз встречал в дворцовой столовой.

– Ну и тут я ей говорю: «Милая красавица, это не вы веер потеряли?» – весело договорил Эдвард, и парни покатились со смеху.

Эдвард и сам засмеялся – громко, свободно, до морщинок вокруг глаз, – а потом увидел Генри в дверях и захлопнул рот. Придворные вскрикнули и попытались все вместе спрятаться за один диван, из чего Генри сделал вывод, что храбрости у них не прибавилось даже теперь, когда…

– Ты кто такой? – нахмурился Эдвард. Его рука дернулась к виску: значит, дара ощущать чужую боль он не лишился. – Я позову охрану, негодяй, и тебя выведут!

– Можешь не звать, они уже бегут сюда, – рассеянно ответил Генри, всматриваясь в его лицо.

Эдвард, хоть и морщился от головной боли, выглядел отлично – здоровым, отдохнувшим, беззаботным, и Генри затопило сумасшедшее, мучительное облегчение от того, что план удался и Эдварду ничего больше не грозит. По коридору застучали шаги – Карл, судя по всему, справился даже быстрее, чем Генри рассчитывал, – и, прежде чем дверь в гостиную распахнулась, Генри успел спросить:

– Отец здоров?

– И с чего же, интересно, королю быть больным? – холодно спросил Эдвард, поглядывая на дверь. – Спасибо, здоровье у него отменное.

Тут в зал вбежал Карл, за ним – пышно разодетые охранники. Генри окружили и схватили за плечи, и он подумал, что охрана во дворце такая же неумелая, как и раньше, – если бы захотел, раскидал бы всех парой движений.

– Ох, да у вас прямо чутье на неприятности, – с облегчением сказал Эдвард и упал обратно на диван. – Не знаю, что это за тип, но выведите его, он своими сапожищами весь ковер затоптал.

Придворные начали вылезать из-за дивана, старательно делая вид, что не прятались, и Генри хмыкнул:

– Удачи, ваше высочество. Берегите себя.

На этих словах Генри вышвырнули из комнаты, но он успел заметить, каким растерянным взглядом посмотрел Эдвард ему вслед.

– Я и не знал, что грязнули за стеной так беспокоятся о монаршем благополучии, – услышал Генри, прежде чем дверь закрылась. – Это даже мило, господа. Ну ладно, так вот, насчет того бала…

– Безобразие! – ворчал Карл, пока охранники тащили Генри по коридору. – Как он сюда пролез? Велю господину Уилфреду всю смену охраны наказать!

Они вышли из дворца и спустились через сад по мраморной лестнице. Охрана у Восточного хода под ругань Карла отворила дверцу в крепостной стене, и Генри вытолкали на площадь. Когда дверь с грохотом захлопнулась за ним, Генри спокойно огляделся – горевать и прощаться с родным домом было некогда, да и во время встречи с Хью он так перетрусил, что теперь страх словно не мог больше до него дотянуться.

Последний раз, когда он видел эту площадь, торговых рядов тут не было – сам Генри их когда-то и сжег, – но теперь все прилавки снова были на месте, и в них бойко шла торговля. Краем уха Генри услышал, как продавец расхваливает «шикарные новенькие бочки от мастера-бочара, не подтекают, вон какие ладные!», а потом его внимание отвлек человек, громко вещавший на дальнем конце площади. Генри сразу узнал эту копну туго закрученных светлых кудрей и начал пробираться сквозь толпу – послушать, что происходит.

– Поверьте, так все и было, я точно знаю! – умолял Олдус Прайд.

Голос у него предательски подрагивал: он говорил как человек, который сотый раз повторяет одно и то же, а никто не слушает.

– Ему же запретили тут появляться, только смущает всех! – негодовал какой-то старик, пытаясь спихнуть Олдуса с пустого ящика, на который тот забрался. – Эй, господа посланники, сюда! Я его держу!

Через толпу начал пробираться широкоплечий посланник в зеленом мундире. При виде его Олдус упрямо выпятил челюсть, но, когда посланник со вздохом потащил его с ящика, слез.

– Слушай, ну мы же просили: хоть не в общественных местах, – зашептал посланник, и Генри наконец заметил, что на Олдусе мундира больше нет, вместо него – старая куртка с протертыми локтями.

– Это хорошая история, – упрямо сказал Олдус, и посланник взглянул на него, как смотришь на дорогого тебе человека, когда подозреваешь, что у него не все в порядке с головой.

– Очень хорошая, – терпеливо ответил здоровяк, волоча Олдуса за собой в сторону корпуса посланников. – Только это неправда, ты все выдумал, понимаешь? Когда же ты успокоишься-то! Дженнифер! Эй, Джен! – рявкнул он, задрав голову к окну. – Забери его, он снова начал!

– А для тех, кто хочет еще разок услышать пусть и не столь увлекательную, но правдивую историю про обретение Сердца, в шесть часов состоится ежедневное представление! – звонко выкрикнул за спиной у Генри до боли знакомый голос. – Сегодня в программе сценка «Уничтожение Дома всех вещей»!

Генри обернулся. Джетт стоял в паре шагов от него и бойко зазывал публику, хлопал по плечам знакомых, подмигивал детям, и Генри подошел к нему.

– Расскажи мне про обретение Сердца прямо сейчас, – спокойно сказал он, хотя у него что-то дрогнуло внутри от равнодушного взгляда, которым Джетт скользнул по нему.

Восторг от удачного трюка с Хью потихоньку начал съеживаться и бледнеть, а мысль о том, что же он наделал, росла и росла.

– Ну ты и хитрец, приятель! – сощурился Джетт. – Я за это монету беру, а ты без всякой платы хочешь? Приходи вечером, все услышишь.

Он покопался в кармане, достал потрепанный бумажный квадрат и сунул Генри в руку. Тот рассеянно опустил взгляд на запись:

«Джетт, прямой участник событий: рассказ о походе за Сердцем, фокусы, комические номера, пародии. Вход со сниженной платой, всего один медяк, – только сегодня, только для вас!»

Судя по виду этой бумажки, она уже переходила из рук в руки добрую сотню раз, и Генри растроганно улыбнулся. Было что-то успокаивающее в том, что Джетт при любом раскладе пытался заработать.

– Что ты тут забыл? – спросил он, хотя мысленно уговаривал себя держать язык за зубами. – У тебя ведь уже есть десять золотых, чтобы забрать мать из деревни.

Джетт побледнел.

– Откуда ты знаешь про мою мать? – медленно спросил он, оттаскивая Генри в сторону от толпы. – Я никому не говорил. Ты… – Он завертел головой, проверяя, не подслушивает ли кто, и зашептал: – Ты из дома за мной явился, да? Большой Джон прислал? Эй, передай ему, что я накоплю, честное слово!

До Генри внезапно дошло: ну конечно, у Джетта нет десяти золотых. В этом варианте событий ему не за что было получить их от Освальда, потому что некого было предавать.

– Расскажи мне, как нашли Сердце, – приказал он. – Коротко и ясно, без фокусов и пародий.

Джетт быстро закивал – видимо, поверил, что Генри прислали его всесильные преступные односельчане.

– Жили-были Хью и Сван Кэмпбеллы, два туповатых братца, – затараторил Джетт. – Месяц назад Барс выбрал их искать Сердце волшебства, а меня как раз угораздило оказаться в их деревеньке, я там фокусы на ярмарке показывал. Они решили, что лишние мозги не помешают, и взяли меня с собой в поход, – и я помогал им, чем мог, клянусь! А это, приятель, непросто было: Хью злющий, Сван болван, а еще нас по пятам Освальд преследовал. В общем, мы кое-как нашли Сердце, но тут у Хью от важности прямо башку снесло: решил, что он теперь вообще все может, и возмечтал получить силу, как у Барса. Мы со Сваном под шумок дотащили Сердце во дворец, и, заметь, денег, ради которых я во все это ввязался, нам так и не дали. Забрали Сердце и выставили! – Джетт пару секунд молча погрустил, а потом зачастил дальше: – Хью подружился с Освальдом, они нашли какие-то записки о том, где искать Предел, – а ты, друг, не хуже меня знаешь, где он. – Джетт поиграл бровями и тут же снова посерьезнел. – А дальше – только слухи. Я не знаю, как вы, ребята, ухитрились впустить этих двух бандитов к нам в деревню, и я тут ни при чем. Короче, они добрались до Предела, Хью обрел силу Барса, Освальд сбежал, а Барса они, кажется, прикончили.

Генри еле слышно застонал. Он надеялся, что из-за рокировки история с Хью вообще не произойдет и Перси не лишится силы, но, конечно, это было бы слишком просто.

– С тех пор живем, дрожа, как кролики, – закончил Джетт. – Хью уже с небом какие-то странные штуки проделывал, а скоро наверняка возьмет и прибьет всех. Чутье говорит мне, что нужно быстрее зарабатывать и валить отсюда. Я бы начал со зрителей по два медяка брать, но народ со страху еще прижимистее стал, и я…

– А корону нашли?

– Корону из легенды про то, что правители людям – как отцы родные? Это все выдумка, приятель. Каждый сам за себя – уж они там, за стеной, это лучше всех знают: даже не вышли узнать, как у нас, простых ребят, дела.

Джетт невесело рассмеялся, и Генри в который раз подумал: сколько бы Джетт ни изображал бодрого неунывающего мошенника, внутри он, кажется, такой же грустный парень, как и Эдвард. Может, эти двое подружатся, если им всем удастся дожить до счастливого финала?

– А лютую тварь победили? – уточнил Генри.

– Если ты не про Хьюго, то даже не знаю, о чем речь. – Джетт вдруг подмигнул, хитро глядя на его руки. – Так и знал, что тебе все это известно, ты просто прикидываешься. Перчатки в такой теплый денек, а? Да ты, я смотрю, из поклонников моего конкурента господина Прайда! – Генри недоуменно нахмурился, и Джетт пояснил: – Он написал историю о том, что избранным был не Хью, а парень с даром огня, такой добрый, храбрый и славный, какие только в сказках бывают. И этот чокнутый посланник, вместо того чтобы зарабатывать на своей шикарной выдумке, с пеной у рта доказывает, что все так и было на самом деле. При этом даже вспомнить не может, как вообще эту историю написал! С головой у него не в порядке, вот и все. Тем более что он всем желающим эту прелесть рассказывает бесплатно, – вот уж настоящее безумие. Его даже из посланников выгнали, чтоб не позорил их доброе имя. Но по всему городу народ теперь даже днем перчатки носит, как тот храбрец из истории. Тебя тоже мода, я смотрю, не обошла.

Генри со вздохом спрятал руки в карманы. Пора было идти, но он не мог не задать самый последний и самый важный вопрос:

– Ты в порядке?

Джетт растерянно заморгал, словно не привык, чтобы его спрашивали о таком.

– Ну да, – пробормотал он, подозрительно глядя на Генри. – Нашел комнату, коплю деньги: историю все уже знают, но на фокусы и пародии раскошеливаются. Красотки в столице – просто нечто, а если нас всех не грохнут, десять золотых я уже через пару лет заработаю, так Большому Джону и передай. – Джетт вдруг расплылся в сладкой, широкой улыбке и замахал кому-то рукой. – Приветик, жду вас сегодня на представлении! Как ваши дела?

Джетт больше не обращал на Генри внимания, и тот зашагал прочь, растирая пальцами виски, чтобы отвлечься от навязчивой, одуряющей боли. Первый шаг сделан: все в безопасности, и чем быстрее он разберется с Хью, тем быстрее можно будет вернуться к ним и сделать так, чтобы они вспомнили о нем снова. В голове у него мелькнула приятная картинка: Хью побежден, он сам спокойно и героически улыбается, изображая, что не сделал ничего особенного, Агата и Роза обнимают его и говорят, что он герой, Эдвард ворчит, что ему не дали шанса проявить себя, король ласково улыбается, скриплеры приносят всем чай. Дальше все терялось в приятном мареве, и Генри стоило невероятных усилий выбросить из головы эти прекрасные мечты. Для начала надо сделать свою работу.

Честно говоря, он понятия не имел, как именно ее сделает, но Странник оказался не таким уж злобным, помог ему, а значит, наверняка в курсе, как теперь быть. И Генри быстрее зашагал вдоль озера, оставляя площадь позади. Эдвард говорил, что Странника люди встречают в дороге, а значит, для начала надо выйти на какую-нибудь подходящую пустынную тропу.

Когда площадь скрылась из виду окончательно, Генри остановился. Вокруг было очень тихо – только деревья, обугленная стена дворца да Мертвое озеро – снова совершенно черное. Ну конечно: раз корону не нашли, значит, и чудовище из озера обратно в Алфорда не расколдовали. Генри начал звать Странника – сначала мысленно, потом вслух, но тот не появлялся, и Генри забеспокоился. Он вспомнил, как перекосился Перси от вопроса, можно ли просить Странника о помощи. Что, если волшебник номер четыре сыграл с ним злую шутку и больше не явится?

– Ну, это было бы слишком жестоко, – весело сказал Странник откуда-то сзади.

Генри покорно обернулся. Страннику ничего не стоило появиться перед ним, но волшебники, кажется, считали за особый шик подкрадываться из-за спины.

– А ты молодчина, – одобрительно кивнул Странник. Настроение у него, похоже, было прекрасное. – И прости за головную боль, твой мозг в ужасе оттого, что его узы с миром оборваны. Отличный был ход – уничтожить золотые нити, которые связывают тебя со всеми. Хью планировал сначала убить всех, кого ты любишь, а затем пойти по всем, кто тобой восхищается, от Петера-скрипача и сына Олдуса Прайда до последнего лавочника, который видел, как ты нашел корону. Хью нравилось, что они будут знать: их убивает любовь к тебе, к его врагу. А теперь представь: Хью похищает, например, Эдварда, а тот ему говорит: «Какой Генри? Я единственный ребенок в семье!» Им ничего больше не грозит – никто на свете тебя не помнит и не любит, а значит, и наказывать их уже не интересно.

«Только Олдус не забыл», – подумал Генри и едва не подскочил, когда Странник в ответ рассмеялся:

– Он просто обнаружил свои записи и не поверил, что смог бы такое выдумать. Я устранил тебя из реальности и наскоро слепил правдоподобную версию событий, но истории – живучая штука. То, что написано, не изменишь. Но ты не волнуйся, ему даже собственная жена не верит. Помнит тебя только Хью – его разум для меня недоступен, и, предупреждая твой вопрос, оттого я и не могу победить его. Но видел бы ты, как он вопил от злости, пытаясь отменить рокировку! Не вышло: он силен, но силой управлять пока не умеет, а у меня, – Странник ухмыльнулся во весь рот, – золотые руки.

Генри поежился: его начинало слегка беспокоить воодушевление, которое у Странника вызывало все происходящее.

– Ты сильнее всех волшебников, слышишь чужие мысли, а этого даже Барс не мог, – осторожно начал Генри, стараясь не думать о том, что этот вопрос надо было задавать раньше. – Ты можешь менять реальность, а еще ты очень похож на Перси. Так почему никто никогда не прибегал к твоей помощи? Что с ней не так?

– Все так, поверь. – Странник с чувством прижал руку к груди. – Я не виноват, что не особо популярен.

Генри медленно кивнул. Все равно теперь на его стороне либо Странник, либо никого, тут особо придирчивым быть не приходится.

– Ладно, давай к делу. Ты поможешь мне стать сильнее, я заберу у Хью то, что он прибрал к рукам, а потом ты вернешь все, как было, – твердо сказал Генри, стараясь держаться как хозяин положения, а не как утопающий, который полностью зависит от того, протянут ли ему руку с берега. – Сделаешь так, чтобы все меня вспомнили.

– Цыплят по осени считают, – махнул рукой Странник.

Генри решил принять этот пустой и расплывчатый ответ за «да»: волшебники любят напустить туману, будто заранее стараются выглядеть загадочно для какой-нибудь будущей сказки. Раз Странник смог разорвать нити, сможет и вернуть обратно.

Странник дружелюбно протянул в его сторону руку, и, несмотря на все неприятности, Генри почувствовал укол предвкушения, детскую радость от того, что возьмет волшебника за руку, не зная, куда тот его перенесет.

– Подожди секунду. Раз уж я здесь, можно мне… – Генри кивнул на неподвижную черную воду.

– А, ну конечно, герой и трех шагов не может пройти без подвигов, – фыркнул Странник. – Давай, не стесняйся.

И Генри громко позвал:

– Эй, чудовище Мертвого озера, покажись!

Вода пошла рябью, и чудовище мгновенно подняло над ней свою уродливую голову – так человек, ждущий важного гостя, распахивает дверь при первом же стуке. Впрочем, в голубых глазках чудовища было скорее недоумение, чем радость: оно не могло поверить, что кто-то позвал его сам и не убегает с криком, увидев его уродство, облепившие склизкую кожу водоросли и извивающиеся под водой щупальца. Генри жестом подозвал чудовище ближе, оно с опаской подплыло к берегу и уже почти вылезло на сушу, когда Генри снял перчатку и коснулся холодной кожи между изумленно вытаращенных глаз. Вот теперь он почувствовал то, чего так и не дождался с Хью: руку приятно закололо, и Генри тут же отдернул ее, стараясь не думать о том, как было бы здорово подержать чуть дольше, забрать все, вытянуть жизнь так же, как забрал волшебство. Это были не его мысли, и он давно научился их не слушать.

Секунду спустя вместо чудовища на мелководье сидел встрепанный Алфорд и растерянно моргал – кажется, сам не ожидал, что его заточение так буднично и внезапно закончится.

– Что… Кто ты такой? – пролепетал Алфорд, глядя, как Генри натягивает перчатку.

Придумать достойный ответ Генри не успел, потому что Алфорд заметил Странника – тот расслабленно стоял, прислонившись к дереву.

– Давненько не виделись, – беззаботным тоном сказал Странник и лениво вскинул руку. – Последние лет двести дела шли так себе, и было бы утешительно поболтать со старым другом, но ты, прости за каламбур, залег на дно.

Странник затрясся от смеха, прижимая ко рту кулак, будто не хотел обижать Алфорда, но и сдержать веселье не мог. Алфорд перевел взгляд на Генри и обратно, словно не мог поверить, что видит Странника в компании человека. Судя по потрясенному лицу лучшего друга мастеров, ждать от него ответа можно было еще долго, и Генри протянул Страннику руку.

– Вперед, – сказал он, и вот теперь это прозвучало как надо: твердо и уверенно, никаких сомнений, ни шагу назад.

* * *

У перемещений с волшебником есть всего один недостаток: первые несколько секунд на новом месте чувствуешь себя так, будто тебя треснули по голове. В этот раз было даже хуже, чем обычно, потому что Генри так себя чувствовал еще до встречи со Странником, и теперь от скачка в пространстве голова взорвалась такой болью, что он чуть язык не прикусил. Пытаясь унять тошноту и звон в ушах, он зажмурился и не сразу смог оценить обстановку, зато услышал многоголосый крик, исходивший, казалось, отовсюду. Кричали странно: человеческие голоса сплетались с тревожными звериными и птичьими воплями, деревянным скрипом и звуками падения разнообразных предметов. Затем наступила тишина.

Генри открыл глаза и удивленно огляделся. Во-первых, он никогда еще не видел такого странного жилища, во-вторых, рядом не было никого, кроме Странника, который с видом радушного хозяина обвел комнату широким жестом и торжественно произнес:

– Добро пожаловать в мой скромный дом.

В списке подходящих описаний для этого места слово «скромный» было на последнем месте. Помещение выглядело так, будто его создавали для размещения пары десятков старичков, которые без ума от богатства и мягких поверхностей. Роскошь была не такая, как в королевском дворце, никакого золота, но вся мебель была старинной и вычурной, с деревянными завитушками, резьбой, иногда целыми деревянными картинами на спинках, дверцах и подлокотниках. Повсюду стояли диваны с толстой мягкой обивкой, глубокие кресла, бесформенные мягкие лежанки, а среди всего этого на столиках теснились чашки, блюдца и корзины с чем-то похожим на печенье. Кресло-качалка у окна медленно раскачивалось, из нескольких чашек шел пар, спелая желтая груша на блюдце была надкушена всего один раз. Генри осторожно взял эту грушу и ближе рассмотрел следы зубов. Маленьких, острых, как иглы, и явно не человеческих.

– Думал, только у Тиса есть волшебный дом? – фыркнул Странник, с размаху падая на диван. Его карие глаза, живые и внимательные, как у птицы, неотрывно следили за Генри. – Перси подарил каждому волшебнику свои хоромы. У Джоанны и Алфорда вечное запустение, они терпеть не могут засиживаться дома, а мы с Тисом всегда любили стариковский уют. Я, конечно, часто бываю в делах и в дороге, но тут всегда приятно отдохнуть. Да и гостей люблю, а они все не молоденькие, надо размещать их с удобством. Чаю хочешь?

Генри открыл рот, чтобы сказать, как глупо вести такие разговоры, когда Хью в любую секунду может разнести королевство, но закрыл его обратно. На самом деле он был рад передышке: головная боль как раз достигла той ступени, когда хочется потерять сознание, только бы это прекратилось. Странник сочувственно кивнул, явно услышав его мысли, и вдруг рявкнул так, словно решил силой звука разнести его голову на куски:

– Ребята, выходите! Он не кусается!

В следующее мгновение Генри понял, что охотник из него так себе: оказалось, все, кого он слышал в самом начале, спрятались прямо в комнате, а он их даже не заметил. Скриплеры маскировались под мебельные ножки, кошки слились с пледами, валявшимися на диванах, Худое Пальтишко ухитрился втиснуться в ящик комода, а то, что Генри принял за черные кожаные коврики, оказалось Ночными стражами, которые сейчас как по команде сложили распластанные крылья и сердито подобрались, царапая когтями пол. Отовсюду вылезали и другие существа – маленькие человечки, птица с большими глазами, незнакомые мохнатые создания, для животных слишком смышленые на вид. Все они смотрели на Генри одинаково: разом враждебно и испуганно.

– Ты же говорил, что великие должны быть одни, – растерянно пробормотал Генри. – Я думал, ты…

– Всю жизнь мотаюсь один по дорогам? Такая у меня работа, Генри, а в свободное время кто ж не любит хорошую компанию! А они все знают: нет на свете убежища более надежного, чем дом Странника. Сейчас времена трудные, вот они сюда и набились. Это вы тревогу подняли? – спросил Странник у нескольких грибней, которые до этого успешно изображали части диванной обивки, и те вразнобой кивнули.

– Привет, Соломка, – сказал Генри самому мелкому из них, но тот только надвинул шляпу глубже и нырнул за диван.

– Грибни чувствуют волшебство, – мирно объяснил Странник, поднимая по очереди крышки всех фарфоровых чайников, которые стояли на ближайшем столе: искал, где осталась заварка. – Сразу поняли, кто пожаловал в наше тайное неприступное убежище, и всех на уши поставили.

– У него дар огня. Зачем ты притащил его сюда? – злобно спросил Худое Пальтишко, но во взгляде, обращенном к Генри, не было раздражения: только страх, такой чистый и яркий, словно Генри держал у его горла нож.

– Пальтишко был покровителем одного парня с даром огня, Сиварда. Помогал ему в пути, – сообщил Странник, хотя Генри и так отлично это знал. – Но тот окончил свои дни так же, как все разрушители: безумный, побежденный и уничтоженный. Не думаю, что встретить еще одного мальчика, изуродованного даром приносить смерть, было главной мечтой моего большеногого друга.

Странник сочувственно хлопнул Пальтишко по плечу, но тот сердито вывернулся и залез под шкаф. Как ни странно, из-под шкафа раздался звук маленькой захлопнутой двери, хотя как она могла там поместиться, Генри не представлял.

– Ближе к делу, – монотонно проговорил он, заставляя себя не думать о дверях под шкафами, о головной боли, о мертвом Сиварде, о печали Худого Пальтишки, о вкусной еде в корзинах и о чае в чайниках. – Ты сказал, что поможешь; приступай.

– Вот наглец, – с одобрением проговорил знакомый женский голос, и Генри обернулся.

В дверях стояла Секретница. Выглядела она не так цветуще, как при их первой встрече, но и оживший труп больше не напоминала: бледная, изможденная красавица с туго обтянутыми кожей скулами.

– Ты ведь не дашь ему убить нас в твоем доме, правда? Тогда можно мне его немного… – Она пошевелила пальцами, жадно глядя на Странника. – Чего только не скрывают разрушители! Уничтоженные дома, убитых родичей. Мне будет чем подкормиться.

– Угощайся. – Странник посторонился, глядя на устало застывшего Генри так, будто все это очень забавно. – Ты, наверное, помнишь эту леди из сказок: она питается тайнами.

Ледяная ладонь, которой она коснулась щеки Генри, мгновенно раскалилась, и Секретница отдернулась всем телом, с недоверием глядя на свою руку.

– Ничего не скрывает, – потрясенно пробормотала она. – Ни одного секрета. Он прозрачный, как вода.

– Где ты взял такого разрушителя? Он не похож на остальных. Такой… спокойный, – промолвил какой-то скриплер, не спускаясь, впрочем, со шкафа.

Улыбка Странника стала шире.

– Чего только не найдешь, если поискать, вам ли не знать, ребята. – Странник развернулся к Генри и заговорщицки шепнул ему на ухо: – Я не мог слишком сильно менять всеобщие воспоминания, так что в этой версии событий скриплерам тоже спалили Дом всех вещей. Правда, без участия огненных тварей, просто Освальд постарался. Они притащили остатки своего барахла ко мне и по-прежнему не доверяют людям, как и все остальные существа. Я слышал, в истории Олдуса Прайда был парень, который мог заставить любого верить в хорошее, но это ж выдумка.

Странник подмигнул Генри и заговорил громче, обращаясь ко всем сразу:

– И все равно разрушители всегда одинаковые: короткий запал, быстрый гнев. Чуть ткнешь, тут же показывают зубы. – Договорив, Странник внезапно сделал молниеносный выпад и ткнул Генри чайной ложкой в живот.

Тот вздрогнул от боли, но не двинулся. Он умел отличать угрозу жизни от дружеского тычка, и огонь даже не шевельнулся: знал, что ему ничего не достанется. Но существа вокруг вытаращили глаза, словно им показали невероятный трюк, и слегка расслабились – во всяком случае, Ночные стражи прекратили скрести когтями пол, а кошки – прижимать к голове уши.

– Да, пожалуй, все-таки нужен стимул чуть посильнее, – задумчиво пробормотал Странник, бросив ложку на стол, и как ни в чем не бывало налил себе чаю. – Разозлить тебя непросто, ты у нас приучен держать себя в узде, но я ускорю события. Итак, сказка номер один: о женщине, которая шла по дороге.

– Хью в любой момент может снова кого-то убить, – звенящим голосом проговорил Генри. Весь этот балаган начал ему надоедать. – Лучше расскажи мне, что надо сделать, чтобы его победить.

– Скажите-ка свою коронную фразу, ребята. – Странник обернулся к скриплерам, но те сидели неподвижно. – Нет? Ладно, сам скажу: всякому знанию свое время, Генри, и сейчас время для сказки о женщине, которая не любила своего слабого, беспечного мужа. Когда-то долг повелел ей выйти за него, и они были более-менее счастливы вместе – тем хилым счастьем, какое бывает у людей, объединенных не близостью сердец, а общими обязанностями и детьми. – Он чинно отпил чаю и взял из корзины печенье. – А детей у них было двое – хорошие, славные мальчики. Но один из них умер, и женщина сбежала из дома, так невыносимо стало там находиться. Ей было двадцать шесть – юное жизнерадостное создание, не созданное для трудностей.

Генри похолодел. Он понял, про кого эта история.

– Была ночь, охрана спала, и наша героиня легко выбралась из своего большого красивого дома, – продолжил Странник, жадно заглядывая Генри в лицо. – Но посреди дороги, освещенной луной, она вдруг поняла, что поступает очень плохо: у нее ведь есть и второй сын, которому она нужна как никогда. И она решила вернуться. Но тут ей встретился человек в плаще с низко надвинутым капюшоном. – Странник набросил на голову капюшон. – И он сказал ей: не возвращайся. Найди себе в жизни новое место, где будешь нужна.

– Ты издеваешься? – выдавил Генри. Ему стало трудно дышать. – Она была нужна дома.

– Этот одинокий путник много чего знал, даже то, что ее младший сын жив и здоров, его просто похитили. Но сказал ли он об этом скорбящей матери? Конечно нет, – добродушно проговорил Странник, и Генри так захотелось ударить его, что кулаки зачесались. – Люди такие забавные, приятно иногда над ними подшутить. Путник сказал: «Возьми меня за руку, красавица, и я перенесу тебя далеко-далеко, туда, где ты сможешь начать все заново. А твоим домашним без тебя будет лучше».

– Я тебя сейчас… – Генри сжал кулаки, и Странник с одобрением посмотрел на них.

Генри ненавидел это чувство: огню передалась его злость, в груди стало тесно, собственная кровь казалась теперь обжигающе горячей, – и он усилием воли заставил себя выровнять дыхание. Нельзя терять над собой контроль. Если Странник хотел проверить, насколько хорошо Генри держит себя в руках, то пусть подавится: держит. Чтобы забрать силу Хью, самому не став чудовищем, надо быть спокойным, не давать огню то, что он хочет. Генри вытер лоб и огляделся. В комнате стояла полная тишина – все смотрели на него, выпучив глаза. Странник задумчиво барабанил пальцами по щеке.

– Ишь ты, какой крепкий. Ну ладно, сказка номер два, – объявил он. – О юноше, который тоже шел по дороге, – никого особенного он, правда, не встретил. Он был утомлен путешествием и зашел в деревню под названием Приречье, указатели при входе в которую обещали гостеприимство и ночлег.

Скриплер, в котором Генри по обернутому вокруг головы вьюнку узнал Пала, прижал обе руки-ветки к лицу. Незнакомое мохнатое существо рядом с ним тихо зарычало.

– Приречье издавна было деревней искусных стеклодувов, но вот беда: незадолго до того злой король Освальд стал бессмертным, Сердце волшебства почти погасло, дары ослабли, и это плоховато отразилось на настроении и характере всех и каждого. – Голос Странника становился все громче, звенел, будто он едва сдерживал какое-то сильное чувство. – Юноша попросился на ночлег, но хозяин постоялого двора, человек, имевший дар находить общий язык с любым существом на земле, в последнее время стал раздражительным и злым, ведь его способности ослабели, а что такое мастер без дара? Он грубо потребовал с юноши сумму, которой тот не располагал. Молодой человек хотел уйти, потому что знал свой взрывной характер и никогда ни с кем не ссорился, опасаясь потерять самообладание. – Генри обреченно закрыл глаза. Он понял, о ком эта сказка. – Но хозяин гостиницы, который всю жизнь обаятельно и с удовольствием обхаживал гостей, без своего дара оказался не таким уж хорошим человеком. Он попытался отнять у юноши сумку, с которой тот пришел. Она выглядела тяжелой: вдруг внутри оказались бы какие-нибудь ценности? И юноша разозлился. Угадаешь с трех раз, что было в сумке, Генри?

– Сердце волшебства, – выдавил Генри. – Юноша вез его, чтобы спрятать от Освальда.

– Именно так. – Губы Странника тронула короткая, невеселая улыбка. – Но когда видишь перед собой то, что может исполнять желания, трудно думать о счастье других. Хозяин гостиницы попытался отнять шкатулку с Сердцем. Он и сам не знал, чего хочет пожелать, но как можно выпустить из рук такое сокровище?

Странник поднялся и шагнул Генри навстречу.

– Барс был мудр: он выбрал для путешествия того, кому не нужно оружие, чтобы защитить самый ценный предмет в королевстве. Но у этого достоинства была и обратная сторона. – Голос его стал ниже, в нем появились холодные, угрожающие нотки. – Стоит хоть немного вывести разрушителя из себя, пригрозить ему или ударить, и он бросится. А хозяин гостиницы ударил юношу, когда тот пытался забрать у него свою ношу. Расскажи мне, что было дальше, Генри. Ты знаешь.

– Юноша убил хозяина гостиницы, – через силу проговорил Генри. – Забрал его силу и не смог остановиться.

– Именно так, – спокойно кивнул Странник. – Юноша был в ужасе от того, что убил человека, но голос у него в голове сказал: «Не останавливайся. Убей остальных». Этому голосу невозможно было сопротивляться, и юноша бросил перчатки на землю. Он начал уничтожать все дома по очереди и убивать всех, кого встретит. Разрушитель хотел идти дальше, забирать жизни в следующей деревне, но ему помешала река – он был так взбудоражен и счастлив, так могуч и полон сил, что оступился и упал в воду. – Голос Странника скатился почти до шепота. Он стоял так близко, что Генри чувствовал у себя на лице тепло его дыхания. – В таком состоянии вода причиняет разрушителю ужасную боль, и Сивард пришел в себя. Он вылез на берег и заплакал, а потом взял сумку с Сердцем и, больше не слушая голос огня, довел свой поход до конца. Он спрятал Сердце и умер от руки своего отца, и смерть была облегчением, потому что огонь никогда уже не позволил бы ему стать таким, как раньше. Бывают в жизни вехи, после которых обратно уже не свернешь. – Странник шагнул назад, и голос его снова стал бодрым и деловитым. – Как думаешь, Генри, чему нас учит эта история?

– Тому, что нужна зверская сила воли, чтобы подняться и идти дальше, когда ты уже проиграл, – пробормотал Генри.

– А еще тут есть и более простой урок: никогда не бей разрушителя, даже если он кажется безобидным. Последствия не понравятся никому, – невозмутимо сказал Странник и вдруг с размаху отвесил Генри пощечину.

Мускулы у Странника были что надо: Генри едва устоял на ногах, но, несмотря на то, как переполошились и завопили все существа вокруг, удивился он куда сильнее, чем испугался. Видимо, Странник тоже это понял, потому что следующий удар нанес уже кулаком. Генри от неожиданности даже не перехватил его руку, только схватился за щеку, стараясь не упасть.

– Что ты творишь? Угробить нас решил? – пронзительно крикнул голос, в котором Генри узнал дрозда-разбудильника: и где он только прятался до этого?

– Посмотрим, как пойдет, – бодро сказал Странник и, пока Генри трогал языком зуб, пытаясь определить, шатается он или нет, врезал ему коленом под дых.

Как ни удивительно, беспокойство за Странника не заставило никого броситься ему на помощь: все жались к стенам, и даже разозленные ночные стражи шипели на Генри с безопасного расстояния.

Огонь затрепыхался, но Генри сдерживал его в обстоятельствах во много раз хуже, и теперь одним усилием заставил умолкнуть. Но когда Странник снова занес кулак, целясь в нос, Генри решил, что с него хватит. При замахе у любого смещается центр тяжести, волшебник он или нет, – и Генри этим воспользовался: он уклонился от удара, схватил Странника за выброшенную вперед руку и уронил, перекинув через себя.

– Хватит, – сипло выдохнул Генри, прижимая его к полу. – Чего ты добиваешься? Я думал, у тебя есть волшебный предмет, или напиток, или еще какая-то штуковина, которая поможет мне стать сильнее. Будить огонь – не выход. Либо говори, как мне победить Хью, либо я ухожу сам искать способ. Это ясно?

– Он тебя не убил, – пролепетал Пал, когда Генри рывком поднял Странника с пола. – Лопни мои корни, он не убил.

– Строго говоря, я не знаю, можно ли меня убить. Это была так, проверка боевой готовности, – светским тоном проговорил Странник, морщась и растирая плечо, которое Генри ему, кажется, выбил. – Потерпи, мой юный друг, мы уже почти дошли до волшебного средства, которое поможет тебе стать сильнее. Итак, сказка номер три: о покровителе Приречья, милейшем существе по имени Коготок.

Странник удобно устроился на диване, закинув ноги на подлокотник, и глотнул чаю прямо из чайника. Генри тяжело опустился на ближайший стул: еще недавно ему казалось, что нет на свете никого болтливее Джетта. Он потянулся к одной из кошек Тиса – хотел положить себе на голову, чтобы боль наконец прошла, – но кошка зашипела и сбежала, а Странник продолжил:

– Трагическая потеря родной деревни обычно сводит покровителя с ума, и он превращается в злобного духа – помнишь Привратника? – но Коготок потерял свой дом всего за пару дней до исчезновения Сердца волшебства и не успел никому навредить: заснул в дупле старого дерева, да там и пролежал триста лет. Месяц назад проснулся, и мне пришлось забрать беднягу к себе – он носился над лесом, который вырос на месте родной деревни, и норовил клюнуть всех, кто проходил мимо: у него не осталось в жизни никакого смысла, кроме мести за свое драгоценное Приречье. Я дал ему сонной пыльцы, и вот уже месяц он спит, как младенец. Ребята, позовите-ка его сюда. – Странник вручил одному из скриплеров глиняный кувшин. – Просто вылейте воду ему на голову, он и очнется.

Скриплер потащил кувшин в другую комнату, громко шлепая корнями по полу. На лице у него было написано неодобрение, которое его сородич Пал печально высказал вслух:

– Если ты вот так пытаешься спасти королевство от нового волшебника, то, по-моему, ты сошел с ума.

– Ой, ну спасибо за поддержку, – огрызнулся Странник. Конец его фразы потонул в жутком птичьем вопле, который раздался из соседней комнаты. – Занимай место в первом ряду, Пал. Будет весело.

Глава 4

По ту сторону беды

За дверью прошлепали тяжелые шаги, и Генри подобрался. Шаги были странные – как будто у идущего пальцы хлопают по полу, как корни скриплеров, но каждый при этом оканчивается здоровенным когтем. А потом в комнату зашло такое несуразное существо, что Генри едва не фыркнул от облегчения: здоровенный орел с мощными ногами, но удивительно растерянный с виду.

– Мастера-стеклодувы из Приречья торговали со всем королевством, а как безопаснее всего доставить посылку с хрупкими вещами? Конечно, по воздуху, – пояснил Странник. – Коготок был всеобщим любимцем – самый аккуратный носильщик в королевстве, ничегошеньки не разбил.

Коготок раскрыл клюв и издал горестный вопль. На глазах у него были какие-то деревянные рамки со стеклами – эта конструкция застегивалась на затылке, и Генри даже представить не мог, для чего издеваться над птицей и надевать ей на голову такую штуку.

– Ну что ты, он обожает эту вещичку. Называется очки, – сказал Странник. – Коготок любил подражать людям и особенно пристрастился к чтению, но у хищных птиц глаза могут смотреть только вдаль, и бедняге тяжело давалось его увлечение. А незадолго до потери Сердца мастера Приречья открыли свойство стекла увеличивать и уменьшать предметы и сделали своему любимцу вот такие стекляшки для чтения. Он в память о потерянных друзьях их теперь вообще не снимает.

У Генри сжалось сердце: глаза волшебного орла за увеличительными стеклами казались большими и беззащитными, и он медленно поворачивал голову туда и сюда, чтобы гость оценил его очки, – как ребенок показывает всем любимую игрушку.

– Бедный Коготок. Ты хотел их спасти, но разрушитель, который напал на деревню, ужасно тебя напугал, да? – Странник погладил птицу по голове. – Ты струсил, и тебе так стыдно!

Орел распушил перья на затылке, а потом печально сложил их снова. Странник обнял его и миролюбиво сказал:

– Вот твой враг, Коготок. Следующий парень с даром огня после того, который уничтожил твой дом. Разрушители всегда одинаковые, огонь в них тот же самый. На этот раз ты ведь не струсишь? Я привел его для тебя, чтобы ты мог отомстить.

Глаза Коготка сузились, и Генри сделал шаг назад.

– Что ты делаешь? – пролепетал он, но Странник уже исчез, а секунду спустя появился на шкафу рядом со скриплерами.

Генри отступил в угол. Коготок смотрел на него так, что теперь Генри оценил не только милые очки и большие глаза, но и когти, размах крыльев и здоровый острый клюв.

– Убей его, Коготок, пока он не причинил боль кому-то еще. И не бойся разнести дом, тут давно пора сменить мебель, – добродушно сказал Странник, и Генри понял, что зря согласился на его помощь.

– Я ни при чем, Коготок, – выдавил Генри, шаря взглядом по комнате в поисках хоть какого-нибудь оружия. – Я никого не убивал.

Оглушительный крик, который издал Коготок, пронзил голову Генри такой болью, что он проворонил момент и не успел даже уклониться, когда Коготок раскинул крылья, хлопнул ими по воздуху и со скоростью, невероятной даже для орла, ринулся на него через всю комнату. У Генри перед глазами мелькнули растопыренные лапы и напряженные когти, а потом один из этих когтей, острый как нож, распорол ему плечо. Генри вскрикнул, наконец-то отмер и скользнул за кресло, которое Коготок тут же снес с дороги метким ударом лап.

Все надежды Генри на то, что птице с таким размахом крыльев трудно будет сражаться в закрытом помещении, не оправдались. Похоже, аккуратность Коготка выражалась не только в том, чтобы не выпускать из лап веревочный узел на коробке с вазами и стаканами. Он делал крыльями скупые, плавные движения, отлично управлял положением своего тела в пространстве и больше не тратил время на клекот, крики и суету. Он метко делал выпады клювом и лапами, цель которых была в одном: попасть по шейным артериям врага. Генри нырнул под стол, надеясь получить хоть секунду передышки на размышления. Но Коготок сложил крылья и влетел туда вслед за ним, ровно и быстро, как стрела, а когда Генри вылез с другой стороны и попытался укрыться за шкафом, ловко перевернулся и цапнул воздух в сантиметре от шеи Генри.

«Он тебя сейчас прикончит, – меланхолично сообщил огонь, пока Генри перебежками продвигался к дивану. – Я знаю, что ты меня не выпустишь, но, может, врежешь ему, пока наше общее тело не сдохло?»

– Пытаюсь, – пропыхтел Генри и швырнул в Коготка одну из многочисленных диванных подушек.

Он очень надеялся, что орел начнет драть ее, в лапах застрянет ткань, и это собьет его с курса, но не тут-то было. Коготок, очевидно, не зря читал книги и вовсе не был тупым – подушку он за своего врага не принял и даже когти на ней не сжал. Еще несколько подушек треснули его по башке – у Генри с меткостью удара тоже все было в порядке, – но, конечно, набитая перьями ткань никакого ущерба не причинила. Генри сменил подушки на чайные чашки и блюдца, но Коготок в полете сбивал их клювом, упорно пытаясь добраться до Генри.

Скоро подходящей для укрытия мебели не осталось – все, что можно было отодвинуть от стены, Коготок уже уронил, а гигантский шкаф, на котором расположились Странник и скриплеры, было не сдвинуть. Остальные существа уже давно сбежали в коридор и, как выяснилось, заперли за собой дверь, чтобы участники поединка не рванули за ними. От отчаяния Генри бросился к шкафу, решив залезть внутрь и подпереть дверь, но шкаф тоже оказался заперт. Ключа не было.

– Прекрати, это глупо! – взмолился он, задрав голову к Страннику, и в ту же секунду был наказан за то, что тратит время на слова: Коготок ударил его в спину, вбивая лицом в шкаф.

Генри успел только рывком вытащить руки из рукавов, оставив куртку в его лапах, и спрятался за опрокинутый стол. Он не хотел злиться, не собирался убивать ни в чем не повинного Коготка, но постепенно ярость противника распаляла и его. «Что ты за волшебник такой? Успокой его!» – подумал он, швыряя в Коготка чайник. Чай брызнул во все стороны, но орел ловко уклонился, и чайник грохнулся на пол, разлетевшись на куски.

– И не подумаю, – невозмутимо ответил Странник. – Куда тебе тягаться с Хью, если не можешь победить безобидную птичку!

Генри едва не зашипел: с чего он должен тратить время на эту бессмысленную драку, когда Хью еще на свободе? Прятаться становилось все тяжелее – пол был теперь густо покрыт обломками и осколками, и Коготку в воздухе это совершенно не мешало, а Генри приходилось все время думать, куда ставить ногу. От темпа драки он уже выбился из сил, голова по-прежнему гудела, рассеченная правая рука еле двигалась, а Коготок словно и вовсе не устал, – и Генри вдруг с ужасом понял, что его самообладание начинает таять, как снег на солнце. Огонь тоже это почувствовал, взбодрился, и в безнадежной попытке не дать ему захватить контроль Генри вложил все свои силы в последний выпад.

Подобравшись ближе к стене, он поднялся во весь рост, а когда птица бросилась на него, увернулся, и Коготок с глухим стуком влетел головой в стену. Генри воспользовался его секундным замешательством и треснул ребром ладони по затылку, а потом дернул за крыло, одновременно выкручивая его, чтобы выбить плечевой сустав. Коготок заметался от боли и ударил его когтями по груди. Чувствовать, как кожа разрывается сразу в десяти местах, было ужасающе, и на секунду Генри захотелось схватить эту проклятущую птицу голыми руками, так, чтоб и горсти пепла не осталось. Эта мысль вызывала болезненное, яркое наслаждение, но, вместо того чтобы ей последовать, он всем телом толкнул Коготка назад и уронил на пол, прижимая бешено молотящие лапы коленями, а здоровое крыло – рукой. Второй ладонью он надавил Коготку на горло, чтобы тот не выклевал ему глаза.

– Успокойся, – выдохнул, держа лицо подальше от щелкающего клюва. В голове все постепенно затягивало красным, и он барахтался в этом горячем, липком тумане, пытаясь вытолкнуть из собственных мыслей желание стереть врага в порошок. – Они умерли триста лет назад. Ты их потерял, этого не исправить.

Сопротивление Коготка начало слабеть – то ли он понял, что ему говорят, то ли крыло слишком болело, но он как-то обмяк, и Генри убрал руку с его шеи.

– Есть две новости: плохая и хорошая, – сказал Странник, внезапно нависнув у Генри над плечом. Тот не мог обернуться, но слышал: Странник больше не улыбается, его голос был тихим и холодным как лед. – Хорошая состоит в том, что такой зверской силы воли, как у тебя, я в жизни не видел, а я много чего видел. Поразительно, на что способны воспитание Освальда, доброе сердце и дар огня, если их смешать.

– Спасибо, – прохрипел Генри.

Слова прокатывались по его сознанию, почти не оставляя следов: он был весь сосредоточен на том, чтобы не снять перчатки.

– Плохая новость состоит в том, что вот оно, волшебное средство, которого ты хотел. – Странник положил руку поверх его ладони и крепче прижал ее к перьям Коготка. – Дитя мое, ты правда думал, что я вручу тебе пилюлю, медальончик или склянку чудесного напитка? Нет другого способа сделать разрушителя сильнее – только дать ему забрать чью-то жизнь.

До этого Генри даже не знал, что можно похолодеть от страха, когда ты весь как раскаленный котел. Странник поддел край его перчатки и начал ее стягивать, но Генри дернулся, отталкивая его руку. Коготок затих, моргая своими безумными желтыми глазами, и Генри внезапно заметил, что очков на нем больше нет: потерял в драке.

– Теперь единственный смысл его жизни – горевать о потерях. – Странник снова ухватился за край перчатки. – Для него честью будет погибнуть в попытке отомстить за родной дом. Мастерство управления твоим даром не только в том, чтобы не использовать его. Оно еще и в том, чтобы использовать, когда нужно.

Генри замотал головой так, что почувствовал, как пот стекает по шее за воротник.

– Я могу забрать волшебство из предметов, – хрипло сказал он.

– Этого будет недостаточно, даже если ты уничтожишь все старинные вещи в королевстве. Ты должен кого-то убить, Генри. И чем лучше убитый, чем чище его сила, тем легче тебе будет присвоить ее и не сойти с ума. Потому огонь и подбивал тебя убить Эдварда, когда вы ездили с ним в поход: вот для него был бы пир. Но я не настолько жесток, потому и нашел тебе идеальную жертву.

Странник хотел сказать что-то еще, но закашлялся, и до Генри внезапно кое-что дошло. Голос у Странника был усталый, мышцы руки, упирающейся в Коготка рядом с его собственной рукой, подрагивали. Да и вообще: с тех пор как они встретились у озера, Странник выглядел все хуже, просто он так паясничал и так много говорил, что Генри до этого момента даже внимания на это не обращал.

– Что с тобой? – выдавил он. – Ты мне что-то не говоришь, да?

Странник еле слышно рассмеялся – взвинченный, короткий звук.

– А ты внимательный. Боюсь, наша передышка заканчивается: я не знаю, чем занят Хью, но воздух как будто холоднее стал, дышать тяжело. Я чувствую все, что происходит в королевстве, и что-то надвигается, что-то плохое. Давай, Генри. Жизнь Коготка – или жизни всех, вот такой выбор. Поверь, мне так же страшно, как тебе.

Генри поднялся на ноги и опустил взгляд на Коготка. Тот понимал, что ему говорят, понимал каждое слово и больше не сопротивлялся – лежал, раскинув крылья. Он знал, что он жертва, которую Странник решил принести во имя победы, и ему тоже было очень страшно – Генри видел, как трясется под перьями его птичье тело. Коготок не был обычным животным, он любил читать книги и любил свою деревню, и при мысли о том, чтобы убить его, у Генри скручивало все внутренности.

– Перси сказал, что победа ценой человечности – это не победа, – выдавил он.

– Как жаль, что дела у нас слишком плохи для таких прекрасных, благородных мыслей, – покачал головой Странник, вытирая лоб, и Генри снова подумал, как же он похож на Перси. – Выбери, что будешь делать, Генри. С этим никто тебе не поможет.

Генри показалось, что все вокруг замерло: дыхание Коготка, существа, столпившиеся вокруг, огонь, изнутри ласкающий грудную клетку. Он медленно стянул перчатку и бросил на пол, думая о том, что до этого момента даже не знал, что такое настоящее одиночество. Мысли мелькали, как рябь на воде. Вот на полу валяются очки Коготка, и стекла не разбились, даже не треснули, мастера свое дело знали. «Чтобы совершить невозможное, приходится отдавать все без остатка», – сказал Странник. Коготок не имеет значения, он не важен, без него королевство легко обойдется. «Ты делал всех хорошими людьми», – сказал Эдвард, и, вспомнив о нем, Генри поежился от тоски. «Говорят, в историях важны только главные герои, всякие рыцари и принцы, короли и королевы, а остальные – просто пешки, которых сметают с доски по пути. Но чтоб они провалились, эти правила», – сказала Мойра, и ее голос был самым громким из всех. Голос, с которого началась вся эта история и от которого в голове у Генри внезапно прояснилось.

– Чтоб они провалились, – еле слышно повторил он.

А потом сжал голую руку в кулак и, размахнувшись, треснул по ближайшему перевернутому столу. Стол рассыпался хлопьями золы, и Генри ударил кресло, опрокинутую тумбочку, бил все подряд, сосредоточенно и упрямо, чтобы хоть немного унять ноющую жажду внутри. Когда мебели поблизости не осталось, он отдышался, надел перчатку и подобрал очки Коготка. Тот испуганно дернулся, когда Генри надел их ему на клюв.

– Я не такой, – отрывисто сказал Генри. – Что это за сказка, где приносят в жертву тех, кто ни в чем не виноват? Вот такое у нас волшебное королевство? – Он обвел взглядом перепуганно замерших существ. – Я знаю, что делать. Мне нужно что-то злое, совсем злое, вроде лютой твари. Найдите мне такую, и я убью ее. В ней наверняка полно сил.

– Это очень плохая идея, – мягко сказал Странник. – Сила такова, каков ее хозяин. У злого существа она злая, и, взяв ее, ты…

– Стану ее новым хозяином. – Генри наклонился к нему, чувствуя на лице широкую, кривую усмешку. – Мой брат сказал, что у меня талант превращать плохое в хорошее, и он умный парень, поверю ему. Да, будет тяжело, но я справлюсь, не сомневайтесь. Вы даже представить себе не можете, как я хочу выиграть и жить дальше. А теперь ты, вот ты, вылечи его плечо.

Рыжая кошка, на которую он указывал, растерянно подошла и улеглась на вывернутое крыло Коготка.

– И ты живи дальше. Найдешь себе в жизни новое место, где будешь нужен, – сказал Генри, глядя на Коготка. – Лети, ты свободен. Я освобождаю тебя от служения Приречью.

Генри даже не сомневался, что способен на это: он чувствовал себя всемогущим, и огонь был ни при чем. Ему было одиноко, как никогда, но зато самого себя он понимал лучше, чем когда-либо раньше. Он держал в своих руках и собственную жизнь, и жизни всех, кто ему дорог, держал так крепко, как Коготок когда-то держал свои драгоценные стеклянные посылки.

– Блестяще, – выдохнул Пал.

Кошка слезла с Коготка и запрыгнула Генри на руки, прижимаясь к располосованной груди. Коготок осмотрел всех своими полубессмысленными глазами сквозь стекла очков. Хлопнул крыльями на пробу, а потом расправил их и полетел в сторону окна – до этого Генри даже не замечал, что оно тут есть. Генри хотел было сказать, что оно слишком маленькое для такой здоровой птицы, но Коготок набрал скорость, а прямо перед окном сложил крылья, пролетел пару метров и врезался головой в стекло. Оно разбилось легко, как бьется ледяная корочка на луже поздней осенью, и Коготок вылетел в окно, расправил крылья и с клекотом понесся прочь.

В комнату ворвался запах дождя, влажной земли и мха, и Генри подошел к окну. Почему-то он был уверен, что жилище Странника тоже находится среди облаков, но нет: за небольшим оконным проемом, обрамленным остатками стекла, был склон холма, поросшего тоненькими деревьями в пышной зелени. Вокруг не было ни домов, ни животных, даже Коготок уже скрылся из виду. Сияло солнце, по небу плыли мягкие расплывчатые облака – прекрасный весенний день. Вот только… Когда растешь в лесу, привыкаешь различать мельчайшие оттенки цвета, и сейчас Генри показалось, что сочная зелень и яркое небо были чуть бледнее, чем нужно, словно выцвели. Генри хотел отмахнуться и забыть, но тут Странник рядом с ним медленно выдохнул сквозь сжатые зубы.

– Началось. – Он повернулся к Генри, глядя на него как на друга, с которым вместе попал в ужасный переплет. – Так вот почему я так плохо себя чувствую. Хью делает с королевством то же самое, что ты – с предметами, когда к ним прикасаешься. Они бледнеют, теряют цвет, потом осыпаются золой. Только ему, в отличие от тебя, даже не надо ничего трогать, – пробормотал Странник, неверяще глядя в окно. – Он тянет жизнь из всего вокруг, как губка – воду. Не так быстро, как прикосновение разрушителя, но…

– И что будет дальше? – тонким голосом спросил Пал.

– Уходит волшебство, потом уходит жизнь. Существа и волшебники начнут слабеть и умирать. Потом омертвеет земля, деревья, животные, реки. А последними умрут люди, потому что люди – самое сильное, что есть на свете.

– Какой смысл быть властелином пустоты? Зачем Хью это делает? – пролепетал Генри.

Странник невесело рассмеялся:

– О, ты еще не понял? Это не он. Сила, которую он схватил, победила его куда быстрее, чем я надеялся. Он слишком слаб, чтобы ее удерживать. У нее своя воля, прямо как у твоей. И жаждет она того же, что и твоя, того же, чего всегда хочет любая сила. Становиться больше, расти и забирать все вокруг.

– Но когда она была у Перси, он…

Странник поморщился, как от головной боли:

– Не сравнивай. Сила всегда никакая, это обладатель делает ее плохой или хорошей. У Перси прекрасное храброе сердце, он желал другим только добра, и сила в нем стала такой же, как он сам.

Генри повернулся к нему. Один вопрос не давал ему покоя так давно, что теперь сам сорвался с языка.

– Кто ты такой? Я имею в виду… Что ты такое? Откуда тебе все известно?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ответил Странник.

– Мы не успеем состариться, – дрожащим голосом перебил Пал. – Я верно понял, что никто не скроется, нигде, все выцветет и рассыплется, королевства не будет и останется только Хью?

– Не сам Хью, его личность умрет задолго до того, – без выражения ответил Странник. – Просто сгусток силы, которая будет высасывать жизнь из всего, что есть на свете. – Он прислонился головой к стене у окна. – А вокруг будет смерть и пустота.

Существа сгрудились у них за спиной, как испуганные дети, и Генри прокашлялся.

– Этого не случится, обещаю. Мы всех спасем. Я спасу. Говорите, где мне взять злое существо. Давай же, сосредоточься. – Он сжал плечо Странника и оттянул его от окна. – Не вешай нос.

Странник поднял брови, и угол его рта тронула улыбка:

– Мне такого никто еще не говорил.

Он так выделил это «мне», словно ничего не могло быть смешнее, чем утешать его, хотя Генри понятия не имел почему.

– Так. – Странник сжал переносицу и повернулся к скриплерам. – Займите ветки чем-нибудь: найдите, что тут не пострадало, и сделайте ему чаю и перекусить, он на ногах еле стоит.

Скриплеры бросились исполнять, наталкиваясь друг на друга.

– Нет таких проблем, от которых не поможет чашка чаю, – пробормотал Генри. – Спасибо.

Странник рассмеялся, легко и печально, и Генри внезапно подумал: как и Джетт с Эдвардом, он не такой уж веселый парень.

– А остальные – помогите мне. – Странник решительно пошел к одной из стен, туда, где висела огромная карта королевства. – Нам нужно очень злое и очень сильное существо. Идеи, друзья мои?

Существа уставились на карту, Генри – тоже. На других картах, которые он видел, были просто написаны слова, но здесь были еще и картинки. Он узнал Фарфоровую беседку, Башню загадок и засмотрелся на сад с золотыми деревьями под названием «Край изобилия». Интересно, листья у них правда из золота?

Скриплеры примчались откуда-то с дымящимся ведром воды, долго громыхали заварочным чайником, а потом торжественно принесли Генри чашку и уцелевшие куски печенья, которые собрали с пола. Генри отхлебнул и подумал, что это лучший чай в его жизни. Чай – самое мирное, что есть на свете, а немного мира ему сейчас было нужно как никогда.

Тут Пал издал невнятный возглас, и его длинный палец уперся в одно из мест на карте. Генри присмотрелся, но ничего особенного там не увидел – лес и лес, зато лицо Странника просветлело.

– Ого, неплохо, деревяшечка. – Странник прищурился, будто всматривался во что-то на карте, и вдруг рассмеялся. – У, и кто тут у нас! Поразительно, как тесен мир. Ну хорошо, Генри. Как насчет еще разок почувствовать себя белым рыцарем?

– Почему еще разок? – нахмурился Пал, но Странник только отмахнулся.

Тут Генри понял, что от его куртки, той самой, которую сшил ему Уилфред, остались одни лохмотья. Он стянул их и бережно сложил на стул.

– Можешь дать мне что-нибудь? – спросил он у Странника. – У тебя тут полно всякого барахла.

Скриплеры мгновенно зарылись в какие-то корзины. Один выудил яркую тряпку и помчался к Генри, смешно переваливаясь на корнях. Генри узнал его: тот самый маленький скриплер, который пришел за ним в дом над облаками, когда он оплакивал там гибель Тиса в день обретения Сердца.

– Спасибо, Элвин, – сказал Генри, забрал у него темно-красную куртку и натянул.

Пусть она и была ужасного для охоты цвета, зато теплая и уютная, и в этом было что-то утешительное.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? Никто из людей не знает наших имен, – спросил скриплер, тревожно шевеля ветками на голове.

– Неважно, дружище, – мягко сказал Странник и обвел их всех взглядом. – Вы не созданы для трудных времен, а во сне хотя бы медленнее будете терять силы. Встретимся по ту сторону беды, друзья мои. И на всякий случай прощайте.

Он запустил руку в карман и вскинул ее вверх. В воздухе закружилась серебристая пыльца, и все существа, не успев даже ртов раскрыть, упали как подкошенные. Генри поставил пустую чашку на стол, и чуть слышное звяканье в тишине показалось ему оглушительным. Кошки, стражи, грибни и другие незнакомые существа – все лежали навзничь, похожие на разбросанные ребенком игрушки.

– Удачи, Генри. – Странник переступил через Элвина, который заснул, обнимая фарфоровый чайник с заваркой. – Если заберешь силу короля-зверобоя и не превратишься в безумную тварь, у нас появится надежда.

– Король-зверобой? Что за имя такое?

– Им он не родственник, – уточнил Странник, кивая на лежащих повсюду скриплеров.

И, прежде чем Генри успел спросить, что он имеет в виду, Странник схватил его за руку, и они исчезли.

Глава 5

Королевский зверобой

Генри надеялся получить разъяснения и напутствия по прибытии, но, когда в голове улегся звон от перемещения, он обнаружил, что стоит на коленях неизвестно где и совершенно один.

– Ну спасибо за поддержку, – пробормотал он и встал, стараясь не шататься.

Вокруг тянулся какой-то незнакомый лес – стволы поскрипывали, и звук был такой мощный и низкий, будто эти исполинские деревья стоят тут от начала времен и скрипят уже просто от старости, а не от ветра. Ничего опасного вокруг не было видно, и сначала Генри решил, что Странник ошибся с приземлением, но потом до него дошло: есть в этом месте что-то странное, неподходящее для леса.

Запах, вот что. Генри не сразу узнал его: смутно знакомый, успокаивающий и нежный, – а когда узнал, по спине поползли мурашки. Это был запах книг – старой бумаги, пыли, библиотечных шкафов. Предположить, что здесь, посреди ничего, так много книг, что он учуял их издалека, было просто безумием, и Генри растерянно пошел на запах. Отправляясь сюда, он собирался немедленно вступить в битву с каким-нибудь чудовищем, а теперь не знал, что делать.

Чем дальше он шел, тем сильнее становился запах. Потом он начал меняться – теперь к нему примешивалось что-то сладкое, полузабытое. Генри стал мучительно рыться в памяти, и в конце концов до него дошло: так пахла одежда его матери, когда он был ребенком. Запах дома и безопасности. Генри вдруг почувствовал себя спокойным и счастливым, как будто в легкие ему вместе с воздухом вливалась сама жизнь.

Ноги вели его туда, где запах усиливался. Где-то на краю сознания трепыхалась мысль, что он пришел сюда кого-то побеждать, но это больше не казалось таким уж важным. Скоро запах стал холодным и свежим – как снег в горах Хейверхилла, – и Генри улыбнулся. Его поле зрения сузилось до гигантского дерева впереди. Оно единственное в этом голом лесу было усыпано пышными желтыми цветами. Генри пошел ближе, но тут прямо перед ним выросла морда какого-то животного, и от неожиданности Генри дернулся назад, оступился и упал.

От удара в голове слегка прояснилось, и Генри понял сразу две вещи: во-первых, воздух теперь пах еще и отцовской меховой курткой, а ничто на свете не может пахнуть столькими вещами одновременно. Во-вторых, прямо над его лицом нависла опасная на вид зубастая морда. Прежде чем Генри успел что-нибудь в связи с этим предпринять, чудовище щекотно ткнуло его носом в лицо и отпрянуло – обожглось. В голову Генри медленно, как сонная муха, вплыла мысль о том, что это не чудовище, а лошадь.

– Снежок, – заплетающимся голосом пробормотал он. Лошадь точно не была Снежком, но ему было все равно, слова посыпались из него сами собой. – Мы забыли Снежка. Фальшивый я и Эд приехали на них с Болдером в деревню Джетта. Мы ушли искать Предел, а лошади остались там. Их ведь не обидят? Я про них забыл. Эдвард расстроится, он любит Болдера, Болдер – друг.

Лошадь слушала его излияния с некоторой тревогой в глазах, а потом нерешительно поднесла морду к нему и с силой боднула. Мозг медленно и неохотно выдал Генри сведения о том, что Снежок был белый, Болдер – черный, а эта лошадь – рыжая, и где-то он ее уже видел. Лошадь всхрапнула, приподняв верхнюю губу, и он увидел ее верхнюю челюсть: желтоватые зубищи, кривые и слегка наползающие друг на друга.

«Кривозубая кобыла» – вот что говорила Мойра про лошадь, с которой разговаривал Йенс Кэмпбелл. Воспоминание о Мойре резануло, как ножом, и Генри вздрогнул и пришел в себя. Запах был просто одуряюще прекрасный, и Генри кое-как встал, стараясь дышать через рот. Смирная лошадка, за которую он держался, была привязана к дереву, а неподалеку стояла старая телега, тоже смутно знакомая. Генри сонно предположил, что лошадь и телега попали сюда вместе. И еще одно воспоминание пришло к нему, похороненное под сотнями других событий, но все еще яркое: эта лошадь была запряжена в повозку Джетта, на которой тот приехал в Хейверхилл месяц назад. Телегу пришлось бросить на постоялом дворе, так что ж она тут теперь… Думай, думай. Лошади с телегами просто так не разгуливают, где-то рядом должны быть люди.

Воздух теперь пах печеньем, которым любил угощать Тис, и этот запах отвлекал от размышлений, сужал поле зрения. Генри выковырял немного пакли из щелей в телеге и засунул себе в ноздри, все так же дыша ртом. Запах все равно пробивался, но хотя бы не так оглушительно. Генри повел головой, и взгляд его снова уперся в цветущее дерево: раскидистое, похожее на дуб, только с острыми тонкими листочками. Он наконец заметил, что его ветки шевелятся, хотя никакого ветра нет. Потом он перевел взгляд ниже и пришел в себя окончательно.

Нижние ветки дерева неспешно подпихивали под корни что-то, что Генри принял за лохмотья ткани, а затем увидел среди них бледную руку. Человек. Нет, два человека: дерево было такое здоровенное, что их головы казались крохотными. «Почему они не сопротивляются?» – подумал Генри, а потом увидел, что цветущие ветки прижимаются прямо к лицам бедолаг. Очевидно, запах этих цветов вблизи вводил в полное оцепенение.

Наконец-то происходящее начало складываться хоть в какую-то картину. У дерева явно имелся разум: одни ветки тянули и подталкивали жертв к корням, другие подносили к их лицам свои ядовитые цветы, третьи тянулись к Генри, чтобы он тоже наглотался запаха. Так вот почему Странник сказал, что скриплерам оно не родственник: это дерево и есть чудовище. К счастью, в отличие от лютых тварей, оно хотя бы с места не может сдвинуться. Оно приманивает людей и животных запахом, а потом сжирает – наверное, потому его и назвали зверобоем. Углубление среди корней напоминало раззявленный рот, и туда в данный момент направлялись два бесчувственных тела. Лошадь тоже жадно тянула нос в ту сторону – хорошо хоть, привязь ее останавливала.

Генри медленно выдохнул через нос, все еще держась за седло. Цель ясна, уже хорошо: убить дерево. Оно огромное и древнее, ствол и впятером не обхватить, и силы в нем наверняка полно, раз уж оно сотни лет поедало бедолаг, имевших неосторожность оказаться в этом лесу. Генри уперся ладонями в колени, пытаясь отвлечься от запаха, от желания дать дереву себя убаюкать. Нужно прикоснуться к коре – и дело с концом.

Луч солнца вырвался из-за облаков, просвечивая лес насквозь, и Генри прищурился, сосредотачиваясь. Яростный поединок он представлял себе как-то более героически, а не вот так: держаться за хилую кобылку, заткнув нос паклей и пытаясь не идти на запах печенья. Генри выдавил смешок и выпрямился. Нужно позвать огонь, сделать так, чтобы он наполнил его, как во время поединка с Коготком, – вот только в этот раз придется довести дело до конца.

«Нет, – сказал огонь. – На мою помощь не рассчитывай».

Генри растерянно моргнул. Если он с чем и не ждал трудностей, так это с готовностью огня кого-нибудь прикончить.

– Ты не хочешь забрать кучу сил у древнего существа? – пробормотал он. – Ты рехнулся?

Он зажмурился, изо всех сил стараясь разозлиться, но ничего не почувствовал. Ни крупицы гнева, ни искры огня.

– Эй, – пробормотал Генри, стараясь дышать пореже. Его покачивало от недостатка воздуха, а усыпанные цветами ветки тянулись все ближе. – Эй, ты тут?

«Нет, чаю отошел выпить, идиот. Конечно тут! Я всегда тут. И я тебе не охотничья шавка, чтобы бросаться по твоему приказу! Без меня ты никто, разве не ясно? Я твоя злость, твой гнев, я твое чутье, твоя скорость. Без меня ты вырос бы увальнем, сладеньким добрячком, неспособным зубы показать. Это мое тело, оно мое не меньше, чем твое, и я не буду унижаться, слушаясь твоих приказов. Ты силен, но не сильнее меня».

Генри закрыл глаза и прижался щекой к седлу. Говорить вслух сил уже не было, да это было и не обязательно.

«Может, потом обсудим? Эта дрянь сейчас меня убьет. Я тебе приказываю немедленно…»

«Пусть лучше убьет, – злорадно прошипел огонь. – Мужик в плаще прав: скоро всему и так конец, воздух аж потряхивает от холода и опасности, я в жизни такого не чувствовал. Пусть я не наемся перед смертью, но ты ничего от меня не получишь. Ничего. Твои приказы унизительны, а заставить меня ты все равно не сможешь».

Генри скрипнул зубами. Проклятущая тварь была права: заставить не получалось. Его даже лошадь не боялась и не отшатывалась. К счастью, его брат был самым дипломатичным, а лучший друг – самым болтливым человеком на свете, и Генри кое-чему у них научился: с кем угодно можно договориться.

«Я от тебя не избавился, когда был шанс. Барс предлагал, но я сказал, что ты – часть меня. И где благодарность?» – подумал Генри.

Никакого результата. Он попробовал еще:

«Ты ведь каждый раз побеждал хозяина тела, так? Все разрушители срывались, поддавались тебе и начинали убивать, и тогда убивали их самих: водой, волшебным мечом или еще как-нибудь. Ты тоже подыхал и ждал, когда родится следующий. Напомни мне, в какой именно момент ты был счастлив?»

Прозвучало довольно глупо, но Генри внезапно подумал о том, что еще ни разу не приходило ему в голову: чего, собственно, огонь хочет? Убивать – да, но для чего?

«Понятия не имею, – прошипел огонь. – Ты серьезно думаешь, что заговоришь мне зубы, я размякну и прикончу ради тебя деревце? Мне не нужны твои подачки. Мне нужно все. Абсолютно все. Стать бесконечной силой. Непобедимой. Быть… – Огонь заколебался. Кажется, его о таком раньше не спрашивали. – Не знаю, отстань от меня! Я все равно ни разу не получил ничего похожего».

Руки Генри выпустили седло, и он упал. Из-под дерева доносились какие-то жуткие утробные звуки, но он вслушивался только в себя самого. Не сдавайся, вот чему учил его отец. Никогда, никогда не сдавайся.

«Это, наверное, было большое разочарование, – сонно подумал он. – Ты набирал силу, а потом умирал, так и не поняв, зачем это нужно. Что, если ты можешь что-то большее, чем жечь без всякого смысла? Я предлагаю сделку. Давай посмотрим, ну хоть один раз. Неужели тебе не любопытно? Что будет, если ты наберешься сил, но не захватишь контроль и не превратишь хозяина тела в бешеную тварь?»

Огонь молчал: рассматривал предложение. Ноги Генри коснулась ветка, а он даже не мог отбиться, тело было тяжелое, как мешок мокрого песка, глаза закрывались.

«Я не смогу удержаться, даже если захочу, – наконец ответил огонь. – Думаешь, просто убьешь тварь такого размера и пойдешь дальше? Убийство изменит нашу природу – и твою, и мою. Я стану гораздо больше тебя, заберу и тех, кто под деревом, и эту клячу, каждого зверя в этом лесу, а потом пойду в ближайшую деревню. Я весь – одно желание забирать. Такова моя природа».

«Мы сможем, мы вместе сможем, – упрямо подумал Генри. Над ним медленно проплывало блекло-синее небо и цветущие желтые ветки. – Хочешь, поспорим?»

Огонь вздохнул.

«Ты не боишься, – пробормотал он. – Все всегда так боятся меня, их аж корежит, когда я с ними заговариваю, но не ты. Ты в курсе, что ты ненормальный? Видели бы тебя сейчас твои дружки».

Генри изо всех сил упирался пятками в землю, но его движения слабели, чудесные запахи сплетались в голове, и он не мог больше сопротивляться.

«Ты и я, – подумал он, закрывая глаза. – Пожалуйста».

Генри окатило восхитительным ощущением тепла и безопасности, а потом лошадь вдалеке всхрапнула и начала с бешеным ржанием рваться с привязи. Ветка, обвившая ногу, разжалась и уползла – кажется, почувствовала, что сейчас ей придет конец. Генри поднялся, вытащил паклю из носа и вдохнул полной грудью. Воздух пах сразу всем, но его это больше не отвлекало, – то, чего боится человек, огню не страшно. Дерево испуганно подалось назад всеми ветками, когда Генри бросил перчатки на землю и пошел к нему.

До дерева оставался всего десяток шагов, и тут оно, увы, сообразило, что сейчас будет. Любое существо хочет жить, а когда жизнь пытаются отнять, начинает бороться. Зверобой выпустил жертв и всеми ветками потянулся к Генри, оглушая запахом, который внезапно изменился, стал отвратительным, гниющим и мертвым. Генри этим было не остановить – он спокойным, быстрым движением перехватил ближайшую ветку, и та рассыпалась пеплом. Он надеялся, что огонь прокатится по всему дереву, как произошло когда-то с прилавками, но зверобой предметом не был, и на месте сгоревшей ветки тут же выросла новая. Значит, требовалось добраться до ствола и прикоснуться к нему.

К сожалению, тварь оказалась неглупой: она поняла, что опасность – в руках Генри, а по остальным частям тела можно бить, и в следующую секунду одна ветка отвлекла его ложным выпадом, а вторая с силой треснула по голове – он успел уклониться, и удар получился скользящим, смазанным. Другая ветка уже со свистом летела сверху, и Генри едва-едва отшатнулся. Ветки были огромные, и он не сомневался: меткий удар проломит ему череп, как орех, и никакая выносливость тут не поможет.

«Я не такой быстрый, как ты, – мельком подумал он, ускользая от очередного удара. Тот пришелся на землю, и она фонтаном взметнулась во все стороны. – Управляй. Тело – как повозка, подержи пока вожжи, а я решу, как нам лучше к нему подобраться».

Генри и без этого обошелся бы, но ему хотелось показать доверие, отблагодарить огонь за то, что поверил в него, и тот, почувствовав это, разгорелся ярче.

«Если у тебя хватает времени на сравнения, дела не так плохи», – невозмутимо заметил огонь, и Генри почувствовал, как его сознание мягко толкают в сторону.

Никогда в жизни он еще не двигался с такой скоростью, а может, и никто другой не двигался: быстро, точно, хватая ветки еще до того, как они успевали его коснуться, и подныривая под те, до которых не мог дотронуться. Ствол дерева вздувался и опадал – оно дышало, – и, как бы ветки ни защищали его, Генри продвигался ближе.

Огонь никогда не признался бы в этом, но работать вместе оказалось неожиданно приятно: он дрался и решал, как уклониться от сиюминутной опасности, а хозяин был сосредоточен только на цели. Огонь всегда дурел от прикосновения к чему-то живому, терял способность соображать, и пока он брал то, что ему нужно, пока он кормился, личность хозяина всегда барахталась где-то в глубине, заходясь истерическими криками. Как же хорошо не заталкивать ее глубже, а держаться за нее, держаться за того, чье спокойствие – как скала, того, кто пытается тебе помочь. Чувство было новым и таким восхитительным, что огонь завыл от острого, свирепого триумфа.

Дерево молотило по его телу всеми ветками, но время не имело значения, он мог растягивать время, как смолу, и движения этих желтеньких веток казались замедленными и безобидными: он прикасался к ним – и шел вперед. Запахи исчезли, дерево сообразило, что огню наплевать на них, и теперь не пахло вообще ничем. А вот ветки, к сожалению, отрастали снова и снова и били – не страшные, но раздражающие, как комары. До ствола по-прежнему оставалось несколько шагов, и тут хозяин подсказал хороший маневр. Огонь довольно зашипел. Он бы не додумался до такого, трудно о чем-то думать, когда загибаешься от голода, но мысль ему понравилась.

Он резко сменил направление и пошел не к дереву, нет, он помчался от него прочь. Все ветки потянулись вслед за ним, вытянулись в одну сторону, едва не перегибая дерево пополам, – и тогда огонь развернулся и бросился обратно к стволу. Путь был свободен – всего на секунду, пока дерево не сообразило, что происходит, но секунды более чем достаточно для того, кто очень зол и очень голоден.

«Ух ты», – мелькнуло в голове хозяина. А потом огонь прижал обе ладони к стволу – и почувствовал удар прямо в сердце, удар такой силы, что едва не закричал от счастья. Раньше он вытягивал силы из животных, из вещей, даже людей пару раз тронул, только не до смерти, но сейчас он забирал жизнь полностью, до последней искры, жизнь того, кто сотни лет забирал другие жизни и накопил так много сил. Король-зверобой выглядел как дерево, но огонь смотрел вовсе не глазами, он видел его настоящего – скрюченного старика, нависшего над ним, могучего и черного. Старик сопротивлялся, он хотел жить, он просил и что-то обещал. И тогда огонь засмеялся. Он хохотал в голос, потому что ничего ему больше было не нужно, он уже все получил. Жизнь старика перетекала в его руки, перетекала в его сердце, он выжал ее до капли. Ветки еще несколько раз стукнули его по спине и повисли.

Огонь упал на землю, раскинув руки и продолжая смеяться, а потом заметил двух человек, лежащих рядом. Те, кого чуть не сожрало дерево, приходили в себя, жизнь возвращалась к ним, они кашляли и ругались, и огонь протянул к ним руку: сгустки света, золотые силуэты, неважно было, кто это, важно, сколько он сможет забрать у них. Один из людей поднял голову и закричал, увидев его глаза, и огонь подумал: «Вот ради таких моментов и стоит жить». Хозяин, запертый где-то в глубине их общего тела, протестующе забился, но огонь ведь его предупреждал. Как вообще можно удержаться, когда ты так силен? Огонь уже почти сжал руку на шее того, который сидел ближе, тот был парализован ужасом и даже не бежал – и тут откуда-то сверху на него камнем бросилось какое-то существо. Огонь растерялся, он не привык, что кто-то может быть быстрее его, но эта дрянь с небес успела распороть ему кожу на шее прежде, чем он сообразил, что происходит. Удар был точный и стремительный, великолепный удар. Огонь зарычал, собираясь броситься на врага, и вдруг с удивлением понял, что с телом что-то не так. Оно теряло кровь из пореза на шее, та липко текла под одежду, и тело перестало слушаться. Огонь попытался поймать врага – светлое пятно, плясавшее в воздухе, – но тот уклонился от руки, схватил за шкирки двух людей и потащил их прочь. Те мерзко, испуганно голосили, и огонь бросился следом, но упал. Тело не могло больше бежать, оно хрипело и умирало, глупое, слабое тело, подверженное смерти. Огонь свирепо заметался по земле, пытаясь сообразить, что делают люди, когда с их телами что-то не в порядке, но голову наполнял только голод и разочарование.

«Наша повозка, – прошептал изнутри еле слышный голос, голос хозяина, – разобьется».

И тогда огонь позвал хозяина, чтобы тот спас тело.

* * *

Генри почувствовал сразу кучу всего – ужасную боль, панику, жар, громкие голоса вокруг. Грудную клетку распирало, будто что-то хотело проломить ее изнутри, и он забился, пытаясь движением унять весь этот кошмар, напряг свой воспаленный, охваченный огнем мозг и попытался восстановить события, но любые мысли вытесняла чудовищная боль и ощущение собственной крови, насквозь пропитавшей одежду. По венам катился огонь, руки чесались, и он всерьез удивился, как мог быть таким идиотом, что считал, будто сможет это вытерпеть. Вот теперь Генри ясно понял, что чувствовал Сивард, когда убил хозяина гостиницы. Весь мир сузился до размеров жажды кого-нибудь тронуть, он будто оглох и ослеп, чужие слова с трудом пробивались к нему.

– Пап, может, рану ему зажать? – робко спросил знакомый голос.

Генри замычал, вцепившись в землю и лихорадочно думая, что, если хоть кто-то двинется, он не удержится. Как ни странно, на руках уже были перчатки, хотя он не мог вспомнить, когда их надел.

– Да он нас чуть не прикончил! Что это за тварь? – завопил другой знакомый голос с такой силой, что Генри захотелось зажмуриться, но он даже не понимал, открыты его глаза или закрыты.

– Но до этого-то он нас спас.

– А потом что? Ты глаза его видел, балда? И дерево он прикончил, как разрушитель из сказок, – вон, одни головешки остались!

– Ох, Генри, похоже, они так и будут над тобой стоять, пока ты не помрешь, – невозмутимо сказал знакомый голос номер три. – Я тоже не знаю, что делать: разрушителей такой силы еще никто не спасал, эта стадия обычно последняя. Кошки спят, лечить некому. Ладно, сейчас, дай-ка я сгоняю кое за кем. Никуда не уходи.

Последнее замечание показалось Генри остроумным даже в таком состоянии, и желание рассмеяться слегка привело его в чувство. А потом он узнал голоса двоих, стоящих над ним, и желание смеяться стало сильнее. Странная штука жизнь – думаешь, что с кем-то уже и не увидишься, а вот, поглядите-ка.

Тут рядом появился кто-то новый, прохладные руки ощупали его разодранную шею и отдернулись.

– Почему он так горит? – растерянно спросил женский голос. – Ладно, неважно, для начала нужно зашить.

Послышалось шуршание и звон. Мокрая тряпка смочила его рану, вытерла кровь, и Генри только успел подумать, как это приятно, когда ему в шею воткнулась игла. Он подавил желание отшвырнуть того, кто рискнул его ткнуть, и заставил себя расслабиться. Отец всегда зашивал ему раны, если он их получал на охоте, надо стерпеть, потом станет лучше.

– Чудом артерию не задели, – зло сказала женщина, деловито втыкая в него иглу снова и снова. – Еще сантиметр, он бы на месте помер.

– Ну, Коготок у нас аккуратный парень, всю жизнь со стеклянными предметами работал, – вставил еще один голос, и до Генри медленно дошло: Странник. – Острый глаз, ювелирная точность. Генри, кстати, открой-ка глаза, погляди, кто тут. Это доктор из одной дальней деревеньки: я ее перенес сюда, оторвав от дел, она вообще не знает, где и как оказалась, а спокойствия не теряет – не человек, а кремень. Посмотри.

Генри тяжело открыл глаза. Рука, которая держала его шею, прижимая края раны, и вторая, с иглой, были теперь в белых тканевых перчатках, измазанных его кровью, – так вот почему женщина больше не обжигается. Он поднял глаза выше, увидел ее лицо и медленно моргнул.

– Мама, – сонно замычал он.

– Бредит, – процедила женщина, с усилием продевая иглу сквозь кожу. – Тихо, мальчик, скоро закончу.

– Мама, – пробормотал Генри. – Куда ты пропала?

Женщина даже ухом не повела. Она закончила шить и протерла его шею чем-то влажным, остро пахнущим травой, потом туго приложила ткань и перевязала. Генри с трудом оторвал от нее взгляд и посмотрел на двоих, сидевших рядом: Йенс и Сван Кэмпбеллы, с головы до ног перемазанные золой. Странник маячил у них за спинами, задумчиво глядя Генри в лицо. Рядом с тем же выражением стояла рыжая кобыла, а на ветке над ней сидел Коготок.

– Очки потерял, – еле ворочая языком, пробормотал Генри, стараясь держать глаза открытыми.

– Они у него для близких расстояний, – утешил Странник. – А так он их на шею вешает, вон, на ремешке.

Генри сделал попытку кивнуть, но женщина надавила ему на лоб.

– С такой раной надо хотя бы пару дней лежать неподвижно. Надеюсь, за тобой присмотрят, – осуждающе сказала она и повернулась к Йенсу. – Вы его отец?

– Странник упаси, – замотал головой тот.

Странник фыркнул:

– При чем тут я? У него и без вас отцов хватает, господин пекарь.

Йенс как будто и не услышал, а женщина порылась в корзинке, стоящей рядом, и протянула Генри склянку с какой-то светло-зеленой жидкостью:

– Вот, выпей. Настой трав по рецепту предков, он взбодрит.

Генри послушно выпил, не отводя взгляда от ее бледного серьезного лица.

Серые глаза, серое платье, светлые волосы туго закручены в узел. Они не виделись десять лет, но он узнал бы ее где угодно.

Настойка была поразительно горькая, но и правда бодрила: на мгновение свело судорогой все тело, а потом боль притупилась, да и конечности перестали дергаться и начали слушаться указаний головы. Генри кое-как сел. Женщина издала протестующий звук и попыталась уложить его обратно, но у нее не вышло: несмотря на слабость от раны, Генри каким-то удивительным образом продолжал чувствовать себя всемогущим. В его теле огонь теперь занял полноправное место, горел в каждой клетке, но Генри запретил себе об этом думать. Не сейчас. Сейчас был вопрос куда важнее.

– Как ты могла так поступить? Почему ты сбежала? Мам, я…

– Послушай, мальчик, я не твоя мать, – мягко сказала она, но Генри видел, видел, как дрогнули ее губы при слове «сбежала». – Ты ранен, ты бредишь, у тебя горячка.

Не так Генри представлял себе их встречу, но жизнь, как обычно, про его планы не спрашивала. Он наконец сообразил: Странник вышвырнул его из этой реальности, никто про него больше не помнит, а значит, и она тоже.

– Угу, вот такая грустная история, – кивнул Странник, и Генри злобно глянул на него, но от боли даже злость получилась какая-то слабая.

– У тебя есть дети? – спросил он, и ее губы сжались – сердитая, высокомерная гримаса, которую Генри отлично знал, потому что видел на лице Эдварда по пять раз в день.

– У меня больше нет семьи. Я вдова, – отрезала она, и Генри даже нашел в себе силы оттянуть в сторону угол губ в слабом подобии улыбки.

– Так ты вот это всем врала десять лет? – уточнил он.

Щеки у нее пошли красными пятнами, и это тоже было очень знакомо.

– Подожди-ка, – нахмурился Генри. Ему пришла в голову новая мысль. – В этой реальности у тебя не было потерянного ребенка, так с чего ты сбежала?

– Я никому не говорила, что сбежала. Никогда, – пробормотала она, глядя на него как на опасного, дикого и сумасшедшего типа. – Кто ты такой?

– Просто отвечай на вопрос, – вырвалось у него, пока он думал, что сказать, и Генри передернуло, когда он понял, что это были не его слова.

Огонь говорил его губами так легко, будто теперь имел на это полное право, и от злого, жестокого голоса женщина отшатнулась.

– Я хотела побыть одна, – выдавила она, и Генри увидел: она просто боится его, боится ему не ответить. – Меня выдали замуж, даже не спрашивая, а я всегда… Всегда хотела быть кем-то, доказать, что могу быть полезной, делать что-то важное. – Она осеклась. – Я не смогла забрать сына, потому что он…

«Наследник престола», – мысленно закончил Генри, но вслух ничего не сказал: если хочет, пусть хранит свои тайны.

– Муж всегда был занят только собой, – гневно выпалила она. – Ему плевать было, что мне нужно, он хотел, чтобы я просто стояла рядом, молчала и была красивой, хотел, чтобы все было просто, как в сказке: прелестный сынок, послушная жена и добрый коро… Добрый муж. Но я не такая. Я хотела понять, кто я. – Она упрямо выдвинула подбородок, и какой-то отголосок чувства пробился в ее холодные, злые слова. – Я была там ужасно несчастной и бесполезной. Мне надо было выбраться, иначе я бы… Мой сын растет в холе и тепле, а я все равно была так себе матерью, ему лучше без меня.

– Откуда тебе знать? – прошипел Генри. – Я думал, была какая-то волшебная причина. Особая причина. А ты просто сбежала, потому что хотела побыть одна? Быть свободной и счастливой? И тебе было наплевать, что ты всем нужна дома, и…

«Надеюсь, ты теперь навсегда останешься одна, вот будет счастье», – злобно высказался огонь, и Генри чуть язык себе не прикусил, чтобы эти слова не вырвались наружу: мама выглядела растерянной и перепуганной, и он замолчал.

Йенс и Сван молча слушали, приоткрыв рты. Королева натолкнулась взглядом на их недоуменные лица, сердито вытерла глаза и суетливо поднялась.

– Рану завтра надо будет промыть, сами справитесь. Рада была помочь, но мне пора возвращаться. Как я сюда попала? – пробормотала она, озираясь.

Взгляд ее вдруг упал на что-то, лежащее среди золы, и она, приоткрыв рот и словно забыв про Генри, подняла облепленный золой кусок ветки с желтыми цветами – ошметки уничтоженного дерева тут и там валялись среди пепла. Генри и остальных при виде этой ветки передернуло, а она посмотрела на нее как на сокровище.

– Это же… Это королевский зверобой! – восхищенно пробормотала она. – Можно взять?

– Зачем? – хрипло спросил Генри.

Его обидело, что ветка злобного растения вызвала у нее больше воодушевления, чем встреча с ним.

– Это легендарное целебное растение, я о нем только байки от стариков слышала. – Она принюхалась, и ее бледные губы тронула улыбка. – Для каждого пахнет по-своему, лечит людей от душевных болезней, улучшает настроение. Хочу вырастить свой.

– Женщина, ты всерьез хочешь разводить этих чудовищ? – прогремел Йенс. – Оно нас чуть не прикончило, и тебя тоже сожрет!

Королева обвела взглядом пепелище, и, кажется, до нее впервые дошло, что перед ее появлением тут произошло что-то с участием огня, пепла и ее драгоценного дерева.

– То, что он такой вымахал, необычно, – пробормотала она, разглядывая черную воронку, оставшуюся на месте корней. – Судя по книгам, обычно это небольшой кустарник. Посажу его в горшок.

– Только не поливай слишком сильно, – огрызнулся Генри и запоздало понял, что не знает, его это слова или огня.

– Я не знаю, что меня сюда перенесло, – твердо сказала королева, не глядя на Генри, – но пора бы тому же волшебству перенести меня обратно, у меня много дел.

– А раньше была такая слабенькая. Но смотри-ка, и правда нашла себя, – сказал Странник, подходя к ней. – Для справки, Генри: обычно бывает наоборот, но в вашей семье нежные сердца – наследство от папы, а стальной характер, упрямство и лихо сдвинутые набекрень мозги – все мамино.

– Пожелай мне удачи, – выпалил Генри, когда Страннику оставалась до нее пара шагов.

Королева, разглядывавшая желтые цветы на ветке, подняла голову, и лицо у нее немного смягчилось, будто она сказала себе, что с больными надо быть ласковой.

– Удачи, молодой человек, – медленно проговорила она. – Меняй повязку, много отдыхай и никаких резких движений.

– Обязательно, – пробормотал Генри.

А потом Странник взял ее за руку, и они исчезли.

– Ну и нам пора, – засуетился Йенс и начал впрягать лошадь в телегу. – Сван, залезай быстрее.

Сван побрел к нему, продолжая тревожно оглядываться. Последние минут пять он вертел головой, вглядываясь в солнце, небо и лес вокруг, а тут ему на пути попалась еще одна ветка зверобоя, и он поднял ее.

– Все краски поблекли, – пробормотал он. – Когда мы только подъезжали к дереву, я хотел написать о нем стихи: «Цветы его желты, как яркий желток». А теперь они какие-то бледные. И небо не такое синее, как было.

– Идиот, – прошипел Йенс и влез на повозку. – Что ж за каша у тебя в голове! Просто сумерки сегодня какие-то ранние.

– Где ты нашел отца? – спросил Генри у Свана. – Он же пропал с постоялого двора, так? Я думал, Хью его похитил и держит где-то.

Йенс побледнел.

– Мы не имеем отношения к этому злодею и его злодействам, – промямлил он. – Сван, быстро в телегу, нам пора.

Но Сван не послушался. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и губы у него подрагивали.

– Я на постоялом дворе встретил девушку, такую… такую чудесную, – забормотал он, глядя на Генри, и тот понимал, что Сван не узнает его, конечно, нет, просто ему очень нужно поделиться с кем-то своей бедой. – Я даже не думал, что могу кому-то понравиться, а она… А потом Хью появился и убил ее, он всех там убил и пропал, оставил меня с ними, ненавижу его! Я всех похоронил, я не знал, что еще делать, и я просто нашел лопату и выкопал для всех могилы и зарыл их туда. – Сван разревелся. Йенс, пыхтя, тянул его в телегу, но Сван не двигался с места. – И пошел, куда глаза глядят, стихи из меня прямо сами лились, очень печальные, и тут я услышал из леса крики: «Помогите, помогите!»

– Ну и страху я натерпелся, – мрачно сообщил Йенс, смирившись с тем, что его сын слишком велик, чтобы насильно сдвинуть его с места. – Мой непутевый сынок – не этот, второй, – перенес меня прямо по воздуху и бросил в непроходимой чаще!

Генри сдержался, не стал говорить, что это не чаща, если твои крики могут услышать с дороги.

– Ты нашел и спас отца, так? – мягко спросил он Свана, чтобы побыстрее восстановить события. – Вы вернулись на постоялый двор, взяли телегу и поехали дальше, но как вы тут оказались?

– Да мы от Хейверхилла всего в дне пути к югу, – прогудел Сван и высморкался в скомканный, уже явно не раз использованный платок. – А лошадка так бежала, что мы еще быстрей доехали, папу теперь кони слушаются, дар у него такой.

– Остановились отдохнуть в одной деревне, а у них там паника: когда Сердце вернулось, люди в лесу начали пропадать, – вставил Йенс, решив взять рассказ в свои руки. Впрочем, к Генри он близко не подходил, старался встать так, чтобы между ними была телега. – Там, наверное, какая-то злая тварь ожила после трехсотлетнего сна, а у нас как раз денег не было. Когда мы с постоялого двора сбегали, я ни одной монетки не тронул, хотя прямо сердце кровью обливалось их там оставлять! Но раз там всех убили, деньги их теперь прокляты, такое мое мнение. Короче, в той деревне нас просили с чудовищем разделаться – из местных никто не решался, – и я смекнул, что сынок мой в подвигах поднаторел, раз из похода за Сердцем целый вернулся, а значит, мы так заработать можем. Нам половину денег вперед выдали, а про вторую сказали: дадим, если победите существо. В общем, нам пора.

– Лучше ты к ним иди, деревня вон там, – простодушно сказал Сван, глядя на Генри. – Обещали двадцать серебряных монет и мешок картошки.

– Зачем ты ему рассказал, идиот? – простонал Йенс.

– Ну, это же он победил, – ответил Сван и потер кулаками глаза. – Мы другое существо найдем, с этим как-то неудачно вышло. А потом я натренируюсь и одолею Хью. Никогда ему не прощу, что он убил ту девушку.

– Да ты и знал-то ее от силы час! – насупился Йенс. – Но ты прав: если победишь Хью, нас наверняка хорошенько наградят. Скажи спасибо, что я за тобой присматриваю да направляю, а то пропал бы уже.

– Хью ведь тоже ваш сын, – растерялся Генри, ощупывая неприятно нагревшуюся повязку на шее.

– Неудачный вышел, – махнул рукой Йенс. – И второй-то неизвестно что, но от Хью я уж точно никогда ничего хорошего не ждал. Теперь каждый за себя, времена такие.

– Мы искупим вину, и нам разрешат вернуться домой. Нас за что-то выгнали из Хейверхилла, вот только никак не могу вспомнить за что. – Сван прищурился на солнце. – А тебе не кажется, что оно какое-то бледное?

Генри молча глядел на Свана, и сердце у него противно сжималось. Эд был прав: жестоко было даже подумать, чтобы использовать его для победы над Хью. Только теперь, глядя на смешного, встрепанного и грустного Свана, он понимал, каким ужасным был его изначальный план.

– Сван, слушай, – сказал он наконец. – Тебе не нужно побеждать Хью. Он твой брат, уж какой есть. Ты не должен. Я все сделаю, обещаю. А тебе надо укрыться где-нибудь в безопасном месте.

На полудетском лице Свана внезапно проступило острое, внимательное выражение.

– Я тебя знаю? – протянул он. – Мы ведь встречались раньше, да?

Генри покачал головой. Самое безопасное место сейчас там, где больше никто не помнит о нем, там, где Джетт зарабатывает историями, а Эдвард обсуждает балы с друзьями. Генри побрел к воронке, оставшейся от дерева, и подобрал несколько уцелевших веток с желтыми цветами. С каждой минутой отрезвляющее действие боли таяло. Огонь возвращался. Нужно было успеть.

– Возьмите это и езжайте в столицу. Прикажи лошади гнать со всей силы. Это ясно? – Генри в упор посмотрел на Йенса, и тот с опаской кивнул.

– Только я не знаю, где столица, – сказал он, пока Сван, жмурясь от удовольствия, нюхал цветы, которые вручил ему Генри.

Генри закрыл глаза и вспомнил точку на карте, которую показывал Пал. Где север, легко определить по деревьям и положению солнца, значит, Хейверхилл вон там, а столица…

– Вон там. – Генри ткнул на юго-восток. – Это недалеко, за полдня доберетесь, если будете гнать. Сван, найди Джетта и отдай ему эти цветы. Скажи, что можно хорошо заработать, если их продать, а в обмен попроси за тобой присмотреть. Если что-то произойдет, вы там хотя бы будете вместе. А, да! Йенс, отдайте Джетту телегу. Он переживал за свою лошадь.

– Она по нему тоже скучает, хотя было бы по кому, – проворчал Йенс.

Он пошептал лошади, та кивнула – хотя, может, просто дернула головой в подходящий момент, – и Сван, постоянно оглядываясь на Генри, сел в повозку. Тот согнулся и уперся ладонями в колени. Огонь был недоволен, что их покидают такие вкусные кусочки, и Генри изо всех сил пытался не дать тому, что скреблось внутри, вырваться наружу.

– Я написал песню о походе за Сердцем. Можно, я хоть тебе спою? – застенчиво спросил Сван.

Йенс недовольно застонал, но Генри кивнул, и Сван запел.

Лошадь уже тянула телегу прочь, но Генри стоял и слушал, пока телега не скрылась за деревьями, все быстрее катясь по пригорку.

Пускай сквозь тьму твой путь лежит,

Ты шагу не сбавляй,

Иначе ужас победит,

И дом родной – прощай.

Но все пройдет, отступит враг,

И нас любовь спасет,

Бесследно растворится мрак,

А солнце вновь взойдет!

Последние слова Генри едва расслышал, но все равно улыбнулся.

– В точку, Сван, – негромко сказал он. – Ты молодец.

Глава 6

Озеро бурь

Генри измученно прислонился к дереву, глядя, как налетевший откуда-то ветерок гоняет по земле пепел и желтые цветы зверобоя. От любого движения по телу прокатывались волны жара, мышцы сводило. Генри чувствовал каждого зверя в лесу, каждую птицу в небе, каждую искру жизни на километры вокруг.

– Мы идем за Хью, – процедил он сквозь зубы. – Сдержись, иначе оба ничего не получим. Ты создан не для того, чтоб носиться по лесу за кроликами. Ты заберешь силу величайшего существа на земле. Но для этого тебе нужна моя трезвая голова.

Огонь разочарованно заворчал, но послушно притих. Генри чувствовал, какое усилие делает над собой огонь, чтобы уступить ему больше места, но дышать и правда стало чуть легче.

– Спасибо, – выдохнул он. – И спасибо, что прикончил зверобоя.

– Какая трогательная сцена, – произнес Странник.

Генри наклонился вперед и увидел, что он прислонился к тому же дереву с другой стороны. Даже сейчас, со своим обострившимся чутьем на все живое, Странника Генри не чувствовал – вместо него была абсолютная пустота.

– Хочешь водички? – участливо спросил Странник.

Генри замотал головой. При слове «вода» у него чуть судорога не началась. Нет уж, никакой воды, он близко к ней не подойдет, никогда, ни за что, он не будет мыться, пусть грязь сама отпадает, он…

– А вот зря отказываешься, – насмешливо сказал Странник, протягивая к нему руку. – Очень освежает.

В следующую секунду Генри показалось, что его убивают, потому что вода обрушилась на него со всех сторон.

* * *

– Чем сильнее огонь внутри разрушителя, тем сильнее боль, которую ему причиняет вода, – жизнерадостно сообщил Странник, перекрикивая шум волн и рев ветра. – Да уж, вижу. Ну прости, я не говорил, что будет легко.

Огонь внутри орал так, будто его убивают. До Генри сквозь ошеломительную боль дошло, что они стоят – точнее, Странник стоит, а он сам уже вроде бы лежит – на крохотном каменном островке, который со всех сторон захлестывает вода. Она была со всех сторон, и по ней медленно ползли огромные складки, подгоняемые ветром. Когда вот такой водный горб наталкивался на островок, глыба воды ломалась и падала, осыпаясь на камни миллионами тяжелых брызг. «Волны», – слабо подумал Генри, вспомнив картинку из какой-то детской книжки. Это ничем не помогло: от самоуверенности огня ни следа не осталось, он вопил внутри как животное, которому отгрызают лапу.

– Это Озеро бурь, местечко далеко на востоке королевства, – сообщил Странник откуда-то сверху. – История его такова…

Дальше Генри прослушал какую-то часть, потому что вода захлестнула его снова, обжигая так, будто кожа сейчас сползет вслед за ней. Когда он в следующий раз смог сосредоточиться, Странник вещал:

– И вот перед смертью мастер воды решил спрятать все, что накопил за жизнь. Не хотел, чтобы сокровища достались родственникам, хотя не знаю, зачем волноваться о таких мелочах, отправляясь на ту сторону. В общем, повторяю: в мире мастеров не все были чудесными людьми, жадных, самоуверенных гениев тоже хватало.

Генри захотелось пожелать Страннику подавиться своей историей, но он не мог даже звука из себя выдавить. Очередная волна перехлестнула через камни, Генри услышал шорох, с которым она взметнулась в воздух, а потом вода обрушилась ему на спину, и он закричал. Все неприятные ощущения, которые вызывал у него дождь, когда огонь был силен, казались просто щекоткой по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. У Генри мелькнула мысль, что тут-то он и помрет, но, конечно, это было бы слишком милосердно, чтобы в такое поверить. Кажется, надо было встать. Надо было еще раз встать и справиться со всем этим.

– Он к старости стал настоящим мастером своего дела – мог приказать воде что угодно, – продолжал Странник как ни в чем не бывало, отплевываясь от воды в перерывах между фразами. – Обычно во время такой бури над водой висят тучи, но, как видишь, не здесь. Заметил, какое странное тут освещение?

– Мне как раз нечем больше было заняться, – сказал Генри.

Точнее, он хотел сказать, но на деле получился бессвязный хрип, который потонул в грохоте очередной волны, обрушившейся на него.

– Думал он, думал, куда денежки припрятать, и придумал собственными руками создать волшебное место. Выбрал низину около своего города, сложил все сокровища на дно и заставил воду подняться из-под земли – так велика была его сила. Получилось огромное озеро, но слишком уж мирное. Тогда в своем желании спасти добро от наследников он закрутил водовороты на дне и велел им крутиться вечно, так что над озером теперь всегда ветер и буря. Его так и называют: Озеро бурь. Шторм тут никогда не стихает, местные жители сюда не ходят.

В голосе Странника звучал энтузиазм человека, переживающего безопасное и приятное приключение, о котором он расскажет домашним за вечерним чаем. Генри так отвлекся на этот тон, что вскоре с удивлением понял: в жизни ко всему можно привыкнуть. Первый удар боли ужасен, но скоро новизна приедается, даже если это новизна ужаса, и вскоре можно как-то терпеть.

– Хочешь, чтобы я тебя отсюда забрал? – спросил Странник.

Генри кивнул, и Странник сел на камень, устроился удобнее и прикрыл глаза. Он был мокрый насквозь, темные волосы налипли на лоб.

– Нет, прости. Будем сидеть, пока ты не найдешь способ нас отсюда вытащить.

Пару секунд Генри еще надеялся, что это шутка. Кажется, взгляд, который он бросил на Странника, был достаточно красноречивым: тот кивнул и пояснил уже без дурацкой веселенькой интонации:

– Думаю, новообретенных мозгов Хью вполне хватило, чтобы выяснить, как тебя можно угробить: просто запереть где-нибудь и поливать как рассаду. Мы же не хотим, чтобы твоя миссия накрылась медным тазом из-за того, что ты боишься воды?

Звук, который Генри издал в ответ, уже вполне можно было опознать как смешок. Это был большой шаг вперед. Генри кое-как оторвал голову от земли и сел, обхватив колени.

Небо над головой и правда оказалось голубое, ни облачка, хотя ветер был такой силы, что подбрасывал пласты воды легко, как осенние листья. Кто-то, менее озабоченный тем, чтобы не сдохнуть от очередной порции воды, наверняка сказал бы, что тут очень красиво: камни, на которых они со Странником сидели, блестели на солнце, как драгоценности, а во все стороны до горизонта тянулась синяя, изломанная ветром вода с белыми шапками пены. Генри переждал очередной удар волны и спросил:

– Почему мастер оставил остров посреди воды?

Точнее, так выглядела бы его фраза, если бы кому-то вздумалось ее записать; в реальности он пересыпал ее грубыми словечками, которые почерпнул во время похода с Эдвардом в Разноцветные скалы. Как ни странно, полегчало. Генри выругался еще разок и, воодушевленный, даже смог подняться на ноги и не упасть, когда волна окатила его с головой. Странник вдруг мягко, приязненно рассмеялся.

– Старшие братья всегда учат младших плохому, – доверительно сообщил он. – И хорошему тоже. Кстати, способностью ругаться как сапожник, избивая при этом неодушевленные предметы, принц в нынешней реальности не обладает, и даже не знаю, к лучшему ли это. А насчет того, зачем тут остров… Этот утес и раньше здесь был, мастер воды стоял на нем, когда создавал свое волшебное озеро. Но самолюбие вечно затмевает людям рассудок, и он не продумал, как сам будет выбираться. И вот, стоит он тут, вокруг вода и буря, и первая же волна сносит старичка в озеро, где он тонет. Мораль? Нечего быть таким жадным.

Генри хмыкнул и, кряхтя от боли, переждал пару следующих волн: островок был такой маленький, что вода каждый раз накрывала его едва ли не полностью. Теперь Генри хоть немного различал у себя в голове какие-то мысли посреди алого цвета и однообразного вопля боли и внезапно кое-что понял. Ему всегда казалось, что боль от воды – это какая-то изощренная месть огня хозяину за непослушание, но огонь, кажется, сам страдал не меньше его. Генри обхватил голову обеими руками.

– Ты так орешь, я сосредоточиться не могу. Можешь это прекратить? Заснуть как-нибудь? – пробормотал он.

Странник, к счастью, отвечать не стал: понял, что вопрос обращен не к нему.

«Ну конечно, могу, умник, потому и загибаюсь тут! Думаешь, ты у нас такой мученик? Думаешь, ты знаешь, что такое боль, от которой не скрыться, идиот? Я глаза бы тебе вырвал, если б мог», – прошипел огонь, но Генри счел то, что они хоть как-то общаются, добрым признаком. Он пошатнулся и схватился за камни, когда волна чуть не сбила его с ног, но разговор не прервал.

«Я даже не знал, что тебе тоже может быть плохо, не только мне, – подумал он, сообразив, что не обязательно открывать рот, чтобы пообщаться с голосом в своей голове. – Ты там, ну, дыши глубже, если в принципе дышишь – не знаю, как ты устроен».

«Такого кретина мне еще ни разу не доставалось», – прошипел огонь, но как-то вполсилы – так, бледное подобие его обычной ярости. Как ни странно, на следующем вдохе боль чуть разжала хватку, и Генри внезапно подумал: кажется, не только людей нужно успокаивать, когда им страшно.

«Все, тихо, тихо, – мысленно повторял он, и повторял, и повторял, пока слова не обрели вес, пока они действительно не начали звучать успокаивающе. – Потерпи, ладно? Сейчас пораскину мозгами и найду способ нас с тобой отсюда вытащить».

«Стыдоба, – резко и зло произнес огонь, и Генри нахмурился, пытаясь понять, о чем он, но тот продолжил сам: – Ты же не притворяешься, ты и правда готов изливать свою бесконечную любовь даже на меня. В школе для хороших мальчиков тебя бы определенно погладили по головке, но со мной эти штучки не пройдут».

Генри задышал спокойнее, осторожно потирая рукой грудь. Невыносимое жжение начало отступать, и голос огня уже не был похож на дикий вой животного, которое заживо дерут когтями.

«Хотя нет, если честно, пройдут, – задумчиво пробормотал огонь. – Надо же, ты и правда ухитрился меня растрогать, сопляк. Вот так и подкрадывается старость».

Генри хмыкнул и медленно открыл глаза. Ему казалось, что с тех пор, как он их закрыл, прошла целая вечность, что он уже давно в каком-то другом месте, где не происходит ничего, кроме молчаливых бесед в его голове. Но, как ни странно, он по-прежнему стоял посреди каменного островка, согнувшись и прижав руку к груди. Каждая новая волна окатывала его с головой, но кожа от прикосновения воды больше не горела. Не такой уж и ужасный день, с внезапной ясностью понял Генри. Да, он на каком-то затерянном острове, вокруг – сплошная вода до горизонта, но ничего непоправимого не происходит, сейчас он со всем разберется. Он выпрямился и обнаружил, что мокрый до нитки Странник по-прежнему сидит на камне, но теперь в руке у него размокший от воды предмет, в котором еще можно опознать откусанный бутерброд с сыром и ветками зелени.

– Сгонял за бутербродом, пока ты искал сердце бури. – Странник закинул в себя последний кусок и с набитым ртом продолжил: – Вода его чуть подпортила, но что может быть лучше, чем есть и одновременно любоваться отличным видом?

Генри не ответил. Он подставил сложенные ладони под крупные брызги разбившейся о камни воды и теперь смотрел, как она утекает между пальцев.

– Страх всегда живет внутри, а не снаружи, – пожал плечами Странник. – Ну что, мне сбегать за чаем или ты уже готов нас отсюда доставать?

Генри почувствовал, как улыбка проступает у него на лице, будто свет сквозь дымку в туманный день.

– О да, – пробормотал он, озираясь. То, что он собирался сделать, казалось настолько невозможным, что кончики пальцев покалывало от предвкушения. – Я готов. А ты?

Странник усмехнулся и не ответил – понял, что вопрос предназначался не ему.

«Мне нравится ход твоих мыслей, – сказал огонь. – Половину моих разрушителей прикончили водой. Могу я ей хоть разок отомстить?»

Генри снял перчатки и опустился на колени у края камней. Солоноватая волна рассыпалась, окатив его брызгами, и Генри, воспользовавшись секундой затишья после ее ухода, положил обе ладони на поверхность озера. Он зашипел, когда руки обожгло, как раскаленным железом, и усилием заставил себя не отдернуться назад. В теории план казался простым, но вода была могучей силой, такой же древней, как огонь, и не собиралась уступать. В голове стало жарко и пусто, и, чтобы заставить себя не думать о боли, Генри кое-как нащупал мысли о семье. Впрочем, от них стало только хуже: что, если он вообще не сможет больше вернуться домой?

И тогда Генри подумал не об Эдварде, не о своих отцах и матери. Он подумал о других: об убитой Мойре и ее неуклюжем рыцаре Сване, о грубом Йенсе и печальном Коготке, о хозяине гостиницы из Приречья, которого угораздило встать в плохом настроении в неподходящий день.

«За всех проглоченных и неважных, – медленно, заторможенно подумал Генри, погружая руки глубже. – За всех второстепенных и посчитанных сотнями».

Он сжал кулаки, и в следующее мгновение по озеру от его рук раскатилось алое сияние – как кромка сгорающей бумаги, которая тут же превращается в пепел. Огонь пробежал до самых берегов, превращая воду в клубы пара, так что минуту спустя Генри перестал видеть в густом тумане хоть что-либо дальше собственного носа. Он поднялся и натянул перчатки. Сердце у него оглушительно колотилось. Никакого озера больше не было.

Туман, подсвеченный солнцем, казался золотисто-розовым. И Генри вдруг понял, что золотые искры, сияющие сквозь дымку, – это не солнечные блики. На бывшем дне озера тут и там поблескивали металлические предметы. Генри соскочил с камней и пошел вперед. Земля, столько лет находившаяся под водой, должна была оказаться скользкой и тинистой, но огонь, кажется, вытянул влагу даже из земли – та была совершенно сухой.

Генри подобрал со дна золотую чашу, украшенную крупными прозрачными кристаллами, и бросил ее обратно.

– Прекрасные старинные вещи, – сказал Странник, придирчиво оглядывая землю, и начал складывать какие-то блестящие штуки в карманы, но даже они сегодня сияли как-то тускло. – Посмотрим, что за барахло тут валяется. Мне плевать на все это, но будет подарок скриплерам, если все хорошо закончится. В чайных домах их часто благодарили красивыми предметами, а они потом передавали их кому-нибудь. Но после потери Сердца у скриплеров тоже с головой стало так себе, начали копить. Видел бы ты, как они радуются, когда им достается хорошая вещь! Сначала неделю устраивают собрания, решая, кому из нуждающихся ее подкинуть, а потом еще неделю обсуждают, как все прошло. Забавные создания. – Карманы плаща заполнились доверху, и он начал складывать сокровища в карманы штанов. – Не скажу им, где это взял, а то явятся и все подчистят. Пора их отучать от привычки тащить все, что плохо лежит.

Он выпрямился, и Генри подошел ближе. Странник, как обычно, много болтал, но Генри видел и напряженные складки у него на лбу, и побледневшие губы. Волшебники состоят из чистого волшебства, а значит, если не остановить Хью, они…

– Если у меня ничего не получится, это все умрет, верно? – спросил Генри. – И ты тоже.

– Вот уж не думал, что до этого дойдет, – усмехнулся Странник.

Но Генри смотрел ему в глаза, а не на улыбку, и видел там ответ. Генри глубоко вдохнул. Он чувствовал себя отлично – собранным и безмятежным. И пока не растерял это чувство, пока не передумал и не испугался, сказал:

– Перенеси меня к Хейверхиллу. Я уверен, Хью где-то там.

– С чего ты взял?

– Дома всегда чувствуешь себя в безопасности, – пожал плечами Генри, стараясь не думать о том, что просто знает ответ, хоть и не может объяснить откуда. – Мне кажется, Хью сейчас это нужно. Только не перебрасывай меня слишком близко. На месте Хью я бы придумал какую-нибудь ловушку для волшебников, чтобы они не могли приблизиться и треснуть меня по башке из пустоты.

Странник кивнул, положил ладонь ему на плечо, и в следующую секунду воздух стал холоднее, туман исчез, и они оказались на каменистом обрыве, с которого открывался вид на далекое озеро. Вокруг тянулся лес, и Генри сразу узнал это место: здесь он когда-то нашел склянку вызова Тиса, которую подбросил ему Барс, – целую вечность назад. Весна только добралась сюда, деревья были словно в редкой дымке, еще даже не зеленой, – желтовато-бурой, полупрозрачной, обещающей новую жизнь.

– Вроде все тихо, – пробормотал Странник, вглядываясь в пустоту. – Ну, вперед. Я не любитель пеших походов, но…

– Отсюда я пойду один, – сказал Генри, и Странник удивленно приподнял брови. – Ты был прав: то, что я собираюсь сделать, надо делать самому. А еще я думаю, что, чем ближе ты будешь подходить к Хью, тем быстрее будешь терять силы. Я справлюсь, не волнуйся. У меня есть я сам. И он. – Генри приложил руку к груди.

Странник потрепал его по плечу.

– В сказках наставники обычно умирают, когда больше всего нужны, – негромко сказал он. – А в жизни мальчики вырастают, и наставник-волшебник просто становится ненужным. Дальше они идут сами. Но знай: если понадоблюсь, я всегда с тобой, стоит только позвать.

Он вдруг запустил руку в карман, вытащил оттуда цепочку, на которой висело что-то плоское, круглое и золотое. Странник надел цепочку Генри на шею:

– Старинный медальон – нашел среди подводных сокровищ.

– И что он делает?

– Красиво блестит. И нет, прости, он никак не поможет одолеть Хью. Просто должен же волшебник хоть что-нибудь подарить герою на прощание.

Генри повертел в руках резной медальон. Тот не открывался – от воды его наверняка заело еще лет пятьсот назад. Генри спрятал его под одежду и вдруг кое-что вспомнил.

– Что такое сердце бури? – спросил он. – Ты сказал, что я его искал. Там, на острове.

– О, это старинная поговорка: «Покой лежит в сердце бури», – охотно пояснил Странник. – Ты знал, что, когда начинается ураган, самая спокойная точка – в его середине? Ваши предки говорили так, когда хотели показать, что в самом ужасном, самом невыносимом положении можно найти такое спокойствие, которого ты никогда бы не узнал без неприятностей. Абсолютная тишина, когда тебе нечего больше терять, ты не обладаешь ничем, кроме самого себя, той искры, которая делает тебя тобой, и ты находишь ее и держишь. – Странник сжал пальцы в горсть, внезапно посерьезнев. – Держишь очень крепко. И становишься свободным от страха. Ты ведь это почувствовал там, на острове? Вот это и есть сердце бури. Нет такого положения, в котором его нельзя найти. Нет такого человека, который не мог бы его найти. Запомнишь?

– Спасибо, – от всей души сказал Генри. – Ты отличный наставник.

Странник кивнул так, будто это само собой разумеется.

– Удачи. Хью даже не представляет, кто за ним идет. И я мечтал, как однажды скажу это, а то хорошая шутка пропадает: задай ему жару.

Его смех звенел в воздухе еще несколько секунд после того, как он исчез.

* * *

Месяц назад, когда Генри пробирался через этот лес впервые, путь казался ему бесконечно долгим, но теперь и двух часов не прошло, а он уже добрался до границы их с отцом владений. Все это время он боролся с желанием догнать какую-нибудь лесную живность и поджарить на углях мясо, раз уж ему сегодня не досталось никакой еды, кроме печенья скриплеров. Зверей даже искать не пришлось бы, Генри мог указать, где находится каждый из них на километры вокруг, но, во-первых, разводить костер под носом у врага – так себе идея, а во-вторых, на это уже не было времени. Небо, первая трава, синий, зеленый – все оттенки казались слишком приглушенными для погожего весеннего дня. Нужно торопиться, пока Хью не угробил королевство.

Генри остановился. Вот и граница: темная быстрая речка, за которую отец в детстве запрещал ему заходить. На другой стороне начинался знакомый наизусть участок леса – Генри не понимал, как сильно скучал по нему, пока не увидел снова. Снег вокруг вечнозеленых сосен уже стаял, а если запрокинуть голову, на концах веток можно было разглядеть бледные новенькие иголки. Как же хорошо вернуться домой, даже если дом – это лес. Генри перешел реку босиком, закатав штаны и держа сапоги в руке. До Хейверхилла отсюда всего полчаса, Хью наверняка в своем доме, а может, возвел себе огромный дворец, чтобы позлить односельчан. Генри выбрался из воды, радуясь, что промок только по колено, – и тут произошло что-то непонятное.

От того места, где его босая нога коснулась берега, по земле начал расползаться лед. Генри так испугался, что дернулся назад и едва не упал в реку, но было уже поздно: ледяная корка ползла во все стороны, повсюду вырастали сугробы, ветки сосен покрылись снегом, температура обрушилась сразу градусов на тридцать. Несколько секунд спустя все успокоилось, и Генри растерянно обернулся: на том берегу реки по-прежнему была весна, а здесь все стало ровно как в тот день, когда он впервые перешел через эту реку, отправляясь на поиски Сердца. Генри стянул перчатку и настороженно пригнулся. Вряд ли мороз наступил сам по себе, а значит…

– Что, вот прямо так и явился? – спросил знакомый голос откуда-то сверху, хотя еще три секунды назад Генри был уверен, что поблизости никого нет. – Думал, я не замечу, ты тихо подкрадешься и прибьешь меня?

Генри сглотнул и запоздало пожалел, что не стал придумывать план – ни основной, ни запасной, вообще никакой. Он собирался действовать по обстоятельствам, но конкретно эти обстоятельства ему не нравились. Хью сидел на сосновой ветке в добрых четырех метрах над землей – не достанешь, а вот он наверняка мог и оттуда прикончить Генри любым способом. Мало того, Генри ощущал перемещения каждого зверька в лесу, но огромную силищу в виде Хью его чутье не видело в упор – видимо, Хью принял меры, чтобы его не так просто было найти.

Хью, все еще в обличье невероятного красавца, был в знакомой желтой куртке, но в остальном вид у него был так себе – Генри не представлял, что всемогущее существо может выглядеть настолько измученным. Хуже всего были глаза – ввалившиеся, странно блестящие и абсолютно безумные. Наверное, нечто подобное видели люди, когда смотрели на него самого в те моменты, когда огонь был силен. Взгляд, лишенный всего человеческого, – этими глазами смотрело что-то большее, что-то свирепое.

– А ты стал сильнее. – Фальшивый низкий голос Хью наполнился одобрением. – Как же ты ярко горишь. Наверное, у тебя и правда получится забрать мою силу, если коснешься. Утешительная мысль, правда?

Если он переживет этот день и о его приключениях однажды сложат легенду, встреча врагов будет описана куда более торжественно и впечатляюще, некстати подумал Генри. На деле у него уже начали замерзать босые ноги, и он пытался понять, как бы незаметно надеть сапоги, не подставив спину. А Хью раскачивался из стороны в сторону, будто не мог ни секунды сидеть неподвижно, и лицо у него неприятно подергивалось – то ли от злобы, то ли от боли.

– Я-то думал, ты собираешь армию, или друзей, или что ты там обычно делаешь, – продолжил Хью, морщась, словно ему тяжело управлять собственным языком. – Даже любопытно было, что ты придумаешь. Никого не тронул, ждал, пока вы сюда явитесь, хоть развлекли бы меня. И вот он, посмотрите: ни соратников, ни армии, ни оружия. Даже обидно.

– Я и есть армия, – сказал Генри, стараясь не приплясывать от холода. – Я и есть оружие.

Губы Хью растянулись в улыбке.

– Твое самомнение однажды тебя прикончит, – сказал он. – И вполне возможно, прямо сегодня.

Генри поджал пальцы на ногах, стараясь глядеть на Хью дружелюбно и мирно. Он был совершенно не готов к тому, какую мучительную злость вызывает у него это самодовольное, гладкое лицо. Ненависть отвлекала от цели, будила огонь, но Генри задвинул его глубже и сказал: «Жди».

– Не так уж весело быть всемогущим, а? – спросил он, изо всех сил стараясь оставаться спокойным. – Думаю, тебе уже надоело. Отдай мне эту силу по-хорошему, и я верну ее за Предел. Обещаю, тебя не накажут, пойдешь, куда захочешь.

– Избавь меня от душеспасительной беседы, Генри, – перебил Хью, раскачиваясь вперед-назад. – Я в курсе, какой ты благородный парень, милуешь всех направо и налево, но мне-то не заливай. Пришел драться, так дерись.

– Слезешь с дерева – начну, – выпалил Генри, прежде чем успел себя остановить, и Хью сипло, истерически рассмеялся.

– Вот так, Генри. Спасибо. Не прикидывайся добреньким, тебе не идет.

– Ты в курсе, что убиваешь королевство, скотина? – отрывисто спросил Генри, и Хью равнодушно пожал плечами. – Ты больной на всю голову.

– От больного слышу, – хмыкнул Хью. – Заставить всех себя забыть – до такого я бы не додумался. Но тебя ж не остановить, ты как булыжник, летящий в окно, – не стоит надеяться, что свернет в последний момент. – Хью встал на ветке во весь рост и вдруг спрыгнул вниз. – Ладно, времени мало, так что давай-ка закончим с любезностями и перейдем к делу.

Хью приземлился в десятке шагов от Генри. Тот хотел попросить огонь совершить мощный рывок, схватить гада и вытрясти из него силу, но Хью исчез и оказался в доброй полусотне метров от него. Наряд на нем теперь был совершенно другой: белоснежная куртка и такие же штаны.

– Ты все равно не сможешь бежать так быстро, как я перемещаюсь, – издевательски крикнул Хью, приложив руки ко рту, чтобы Генри расслышал каждое слово. – Заметь, я давно уже мог бы уронить на тебя дерево или хоть саму твердь небесную, только это скучно, поэтому ты еще жив. Так что будь хорошей собачкой, прекрати скалить зубы и послушай, какую веселую игру я для нас придумал.

– Сначала я хотел посадить тебя на цепь и поливать водой, – добродушно сообщил Хью, раскачиваясь туда-сюда. – Но я понаблюдал, как ты переходил речку, и вынужден признать, что воды ты больше не боишься. Ладно, есть идея получше. – Он ловко подтянулся, во весь рост разлегся на ветке и продолжил, глядя на блеклое небо за верхушками сосен: – Мы сейчас там, где все началось, разве не чудесно? И погода та же самая, смотри, как я ради тебя постарался. Предлагаю и кое-что другое повторить: устроим охоту, как в старые добрые времена.

– И на кого будем охотиться? – медленно спросил Генри, хотя уже отлично знал ответ.

Хью лег на бок и взглянул на Генри, подпирая голову кулаком. Рот у него по-прежнему кривился и подрагивал на каждом слове, да и вообще – Хью делал слишком много лишних движений, словно мышцы его тела не могли оставаться неподвижными.

– Сколько ни изображай спасителя королевства, я-то вижу тебя, как есть: диким зверем из леса. Я мечтал прикончить тебя на охоте, но был трусом и неумехой, так что не вышло, зато теперь все изменилось: я пожелал себе способность бегать, стрелять и прятаться не хуже тебя. Хочу поглядеть, смогу ли победить, когда наши силы сравнялись.

– Твое самомнение однажды тебя прикончит, – негромко сказал Генри. Он не хотел нарываться, но сдержаться было выше его сил. – И вполне возможно, прямо сегодня.

Хью свесил ноги с ветки и прищурился, изучая его лицо.

– Пока идет охота, обещаю не использовать свои необыкновенные способности – только то, что позаимствовал у тебя. Кто первым догонит противника, тот и победит. Такие вот милые салочки, только в живых в конце останется один.

– Я не собираюсь тебя убивать, – спокойно сказал Генри. – Мне нужна только твоя сила.

Хью фыркнул, будто услышал полную глупость.

– Ну-ну, продолжай в это верить. Ты серьезно думаешь, что сможешь приказать этой твари внутри себя остановиться в нужный момент? И кстати, я-то тебя убить не постесняюсь, но обещаю использовать только старые добрые человеческие способы, никакого волшебства. Приступим, Генри. Да, и надень уже сапоги, в конце концов. Не от простуды же тебе помереть.

Генри наклонился и начал обуваться, ни на секунду не сводя взгляда с Хью. Тот никаких попыток напасть не делал: видимо, и правда решил придерживаться своего дикого плана.

– Начну на восточном конце вашего с отцом участка, – буднично сообщил Хью, почесывая шею. – И возьму-ка я вот это.

Он вытащил прямо из воздуха лук и колчан со стрелами и повесил все это себе на плечо. Генри он ничего подобного не предложил, из чего тот сделал вывод, что Хью опасается его куда сильнее, чем хочет показать. Генри это внезапно развеселило – подумать только, Хью даже теперь боится играть с ним на равных. Освальд определенно гордился бы сыном.

– И что мне надо делать? – спросил Генри.

– То, чему тебя десять лет учили, чудище. – Улыбка тронула губы Хью, и от этой улыбки желудок у Генри сжался в мерзкий холодный ком. – Беги.

И с этими словами он растворился в воздухе.

Глава 7

Быстро, как ветер

Первые несколько секунд Генри просто стоял и дышал, пытаясь привести мысли в порядок. Солнце слабо и бледно пробивалось сквозь сосны, клонясь к закату.

«Пять часов вечера», – отстраненно подумал он, потому что знал угол падения света в этом лесу лучше всего на свете.

Генри натянул перчатку и посмотрел на себя. Красная куртка, выданная ему скриплерами, была худшей одеждой для охоты, какую только можно выдумать, но снять ее он не решился – другую взять негде, а без верхней одежды в такой мороз быстро потеряешь силы. К счастью, подкладка у куртки оказалась черная – он предпочел бы белую, но это было лучше, чем алеть среди снегов, как рябина. Генри вывернул куртку наизнанку, кое-как застегнул и пошел на восток. Лучше всего было бы оставить Хью там, где он засел, и тихо скрыться, но Генри не для того сюда пришел. Похоже, Хью был из тех зверей, которые любят поиграть с добычей, – вот только он еще не понял, что добычей сегодня будет вовсе не Генри.

* * *

До того как Хью исчез, Генри насчитал в его колчане семь стрел, значит, придется уклониться от выстрелов всего лишь семь раз. Потом у Хью кончатся стрелы, а в ближнем бою Генри легко с ним разберется, – если, конечно, Хью не будет жульничать и использовать приемы вроде «урони врагу на голову дерево». Бесшумно шагая по глубокому снегу, Генри начал расчеты: их с отцом участок сильно вытянут с севера на юг, но в ширину довольно узкий. Хью стартовал с восточной границы минуты три назад. Если учесть скорость полета стрелы и примерную скорость бега, первого выстрела можно ждать через семнадцать минут. Целых семнадцать минут Генри шел спокойно, дышал глубоко и набирался сил, а потом начал двигаться перебежками от дерева к дереву, готовый в любую секунду сделать рывок в сторону.

Скоро Хью оправдал его ожидания – стрела просвистела в воздухе, и Генри упал на снег. Тот щекотно набился за воротник, но Генри не двинулся, пережидая приступ удивления от того, что Хью, увы, действительно хорошо обращался с луком: стрела воткнулась в дерево ровно в том месте, где Генри только что стоял. Генри приподнялся, быстро выдернул стрелу из ствола и лег обратно, разглядывая ее: незнакомая, старинная. От времени дерево немного рассохлось, перья облезли, но наконечник по-прежнему был острым. Генри мрачно улыбнулся, отломил древко и убрал железную часть в карман. Ножа нет, лука нет, но, если придется драться, острый наконечник вполне может выручить.

Он прополз несколько шагов и поднялся. Полет еще одной стрелы он засек издалека и снова упал, но в этот раз даже зашипел от досады: стрела чуть не порвала ему куртку, а Хью все еще был в пяти сотнях метров, не меньше. Генри начал подозревать, что пожелание Хью звучало как «хочу целиться лучше всех в королевстве». Одно хорошо: стрел оставалось всего пять.

Дальше Генри продвигался куда осторожнее – до него начало доходить, что победить будет не так просто, как он рассчитывал.

«Дай порулить повозкой, – азартно шепнул огонь. – Поверь, мне стрела не помеха. Я спасал тебя, делал тебя быстрым, даже когда был совсем слабый, а теперь и подавно справлюсь».

Генри покачал головой. Он никогда не сказал бы причину отказа, если бы говорить надо было вслух, но он забыл: огню не нужны слова, чтобы прочесть все, что он чувствует.

«Ах ты… – зашипел огонь. От его дружелюбного тона и следа не осталось. – Я думал, мы с этим разобрались. Думал, ты мне доверяешь».

«Слушай, потерпи, мне сейчас не до разговоров», – взмолился Генри, перебегая к следующему дереву. За те несколько шагов, что он проделывал, пригнувшись, от одной сосны к другой, сердце каждый раз екало чуть ли не до боли. Хью затаился и не стрелял, но это было нехорошее затишье: он наверняка тратил это время, чтобы подобраться ближе, хотя Генри не видел его, сколько ни всматривался в неподвижную белизну. Скорость, которую давал огонь, сейчас очень бы пригодилась, вот только Хейверхилл был совсем близко, и Генри чувствовал, как много там жизни, это сияние тянуло его к себе, а он не хотел очнуться на пепелище, как Сивард.

Он отвлекся на эти размышления совсем ненадолго, но тут же поплатился. Стрела летела с такой сокрушительной скоростью, что пары секунд его рассеянности ей хватило с лихвой: она ударила в плечо, и Генри рванул за ближайшее дерево, а Хью уже выстрелил снова: промахнулся, но и одного попадания было достаточно.

Лук у Хью наверняка был старинный, а предки свое дело знали: мощь полета была что надо, и плечо пробило насквозь, будто Хью стрелял с двадцати шагов. Генри зашипел и обломал древко – доставать нельзя, чтобы кровь не начала капать на снег, выдавая его передвижения. Генри зачерпнул снега и прижал к ране. В голове мелькнула дурацкая мысль, что за сегодняшний бесконечный день он получил столько травм, сколько на охоте и за полгода не всегда получал. Как же он отдохнет, когда все закончится. Как же он отоспится, неделю из кровати не вылезет. Генри дернул головой, отгоняя лишние мысли, и помчался к следующему дереву. Главное, что ноги целы, а левое плечо в данный момент не так уж важно.

«Тебе жить надоело, дубина? Дай мне помочь! – прошипел огонь. – Ты со мной борешься или с ним?»

В ствол над его головой воткнулась стрела номер пять, и Генри широко усмехнулся. Осталось всего две, а когда они закончатся, уж он устроит Хью веселую игру. Около дерева валялась сухая ветка, и Генри стащил с себя куртку, повесил ее на палку и медленно выставил это сооружение из-за дерева. Есть! Хью повелся, и стрела номер шесть пробила пустой рукав. Генри натянул порванную куртку обратно. Настроение у него исправилось, даже боль в плече казалась теперь приглушенной и далекой. Пора было идти за Хью, а то вдруг он запаникует, когда стрелы кончатся, и решит нарушить свои же собственные правила игры?

Генри щурился в однообразную белизну, продвигаясь аккуратно и тихо, и наконец-то уловил впереди движение.

– Эй, Хьюго! – крикнул Генри, чтобы вывести его из равновесия. Все равно Хью не слепой и уже засек его, вот только почему не стреляет? – Ты как там, не замерз? Хотя, погоди-ка, я и забыл, что ты у нас теперь не человек! Ни поесть, ни поспать, ни замерзнуть!

Генри пробежал еще несколько метров и понял, что расчет оказался верным: Хью разозлили его слова, а он всегда плохо умел держать себя в руках и потому выстрелил. Генри был готов, он поднырнул под стрелу и упал плашмя. Снег взметнулся, обсыпал его с головой, ствол над головой завибрировал – хорошее попадание, почти задел. Генри достал из кармана обломанный наконечник стрелы, спрятал его в ладони и поднялся во весь рост.

Хью прятался за сосной выше по склону, Генри видел край его воротника и пошел к нему, мягко приминая ногами глубокий снег и стараясь по-прежнему держаться за деревьями: стрелы кончились, но вдруг у Хью еще и нож есть? Когда Хью вышел из-за дерева, продолжая сжимать в руке бесполезный теперь лук, Генри мельком глянул на его пояс – нет, другого оружия незаметно. Он крепче сжал наконечник стрелы, стараясь дышать глубоко и ровно. Надо прыжком уронить Хью на землю, приставить к горлу острие, чтобы не дергался, снять перчатку и забрать силу. Все хорошо, он все держит под контролем. Вот тут, на этом склоне, эта история и закончится.

Так Генри думал до того момента, когда Хью запустил руку за спину и вытащил из колчана еще одну стрелу.

– Какой же ты гад, – выдохнул Генри.

До Хью оставалось шагов сорок. Генри успел бы преодолеть это расстояние, если бы позвал огонь, но он слишком хорошо чувствовал рядом Хейверхилл и его жителей. Он заколебался, а вот Хью – нет: спокойно натянул тетиву и выстрелил Генри в ногу. Тот вскрикнул и согнулся, стараясь не упасть.

– Твой друг Джетт – вор и предатель, – негромко сказал Хью, снова поднимая лук. – Твой брат лгал королю, что нашел Сердце. Освальд убивал людей. Ты прощаешь бесчестие всем, кроме меня, так что не обижайся. – Хью улыбнулся своей кривой, диковатой улыбкой. В этом бесцветном лесу он и сам казался бесцветным, как призрак. – Приятно было смотреть, как ты идешь ко мне, весь такой самоуверенный. Ты серьезно думал, что я дам тебе выиграть?

Вторая стрела попала в бедро той же самой левой ноги, и Генри опустился на колено, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства и не стонать. Хью шел к нему, и Генри краем глаза заметил, что его колчан снова полон. Мыслей в голове не было ни одной. Хью надвигался на него как горный обвал, каждая клетка в теле выла от боли, и помощи ждать было неоткуда. Генри сжал зубы. Он был совсем один.

Голос в его голове тяжело вздохнул.

«Ты никогда не один, – шепнул он, и сознание захлестнуло теплой, успокаивающей волной. – Подвинься, хозяин».

Генри услышал, как третья стрела со свистом разрезает воздух, но ее полет внезапно замедлился, будто теперь она летела сквозь что-то вязкое, как травяное желе Тиса. Генри внезапно вспомнил: таким же неспешным казалось ему время, когда в пещере лютой твари он попал в мир чистого волшебства. Эта мысль потянула за собой другую: всю жизнь на охоте ему тоже казалось, что в минуты опасности время замедляется – видимо, так огонь спасал их общее тело. Получается, огонь – не просто злой дух, он – существо, которое может использовать мир волшебства, ускользать в него, чтобы получить время разобраться с опасностью. Когда Генри был младше, эта способность была едва заметной, но сейчас огонь стал таким сильным, и это было просто… совершенство. Интересно, другие разрушители могли так делать? Вряд ли, иначе не закончили бы свои дни столь плачевно.

«Безумный был месяц, и мы с огнем оба выросли, – растроганно подумал Генри. – Он еще ни разу не становился таким взрослым, как со мной».

Все эти мысли так неспешно плыли у Генри в голове, потому что к движениям тела уже не имели никакого отношения. Где-то снаружи его руки обломали древко стрел, торчащих из его ноги, потом тело отклонилось от траектории полета стрелы, встало и бросилось прочь, припадая на одну ногу. Огонь боли не чувствовал, его волновала только потеря сил, но ее какое-то время можно потерпеть. Он съехал вниз по склону, взметая пушистую снежную пыль, и помчался быстро, как никогда прежде. Ноги отталкивались от земли так легко, будто она вдруг стала упругой, пружинистой. Это тело было натренировано бегать, мышцы знали, что делать, и он мчался, слепо и свободно, пока не сообразил, что пора с этим заканчивать, иначе он… Размазанное время ускорилось, пошло так, как ему положено, и Генри упал в глубокий снег. Он рывком сел, вжимаясь спиной в склон. На секунду ему показалось, что он в том же русле замерзшей реки, где впервые встретил Барса, – но нет, это был просто овраг, поросший кустарником с прошлогодними красными ягодами. Вокруг стояла глубокая, зимняя тишина. Генри смутно помнил, что на пути попадались участки, покрытые льдом, а значит, Хью найдет следы не сразу, если, конечно, опять не начнет жульничать. От боли его потряхивало, но больше всего донимали не свежие раны, а разошедшийся шов на шее – его горячо, неприятно дергало, и Генри прижал к нему горсть снега.

«Как ты это сделал? – спросил он. – Я думал, тебе нужно мое разрешение, чтобы…»

«С тех пор, как ты впервые убил, нет, – перебил огонь. – После зверобоя мы оба полноправные хозяева тела. Имей в виду, хотел бы – пошел бы убивать крестьян в любой момент, но ты мне обещал кое-что побольше, а чтобы это забрать, нужны твои мозги. Дальше бежать не могу – меня и правда очень тянет в ту деревню, не смогу сдержаться, и так еле остановился».

Генри с трудом повернул голову и увидел за изгибом оврага крыши Хейверхилла.

– Спасибо, – искренне выдохнул Генри.

«Спасибо скажешь, если мы отсюда выберемся и не сдохнем, хотя я представления не имею, как это сделать. Тело не в порядке, хозяин. Без меня ты никуда уже не убежишь».

Генри закашлялся, прижимая ко рту рукав, чтобы не шуметь, и даже от этого крохотного усилия устал. От онемевшей левой ноги холод полз выше, словно кровь в венах медленно превращалась в ледяную воду. Одна рана была плохая – кровь уже пропитала всю штанину. Генри медленно, сонно обыскал карманы куртки: вдруг найдется чем перевязать? Несколько секунд он всерьез надеялся, что в куртке, выданной ему скриплерами, отыщется что-то волшебное и прекрасное, невероятная штуковина, которая сразу его спасет, но там обнаружилась только труха и пара ореховых скорлупок. Руки двигались все тяжелее, но он все равно полез в карманы штанов: вдруг из дома что-нибудь полезное прихватил? Генри вытащил единственное, что там нашлось: сложенный в несколько раз листок бумаги, основательно потрепанный встречей с Озером бурь. Он хотел уже со злости его выбросить и внезапно вспомнил, что это такое.

Записка, которую Карл передал ему за завтраком. Он тогда сунул листок в карман и забыл начисто. Генри с трудом развернул его: несколько десятков строк мелким, убористым почерком. Кое-где чернила потекли, но слова все еще можно было разобрать.

Мой дорогой Генри,

я передаю эту записку с Карлом, но знаю, что сегодня утром ты ее не прочтешь. Странная вещь дар предвидения: я вижу, как ты читаешь письмо в заснеженном лесу, и знаю, что написал его я, но понятия не имею, что в нем. Это видение пришло ко мне среди ночи, и теперь я пишу эту записку, чтобы тебе было что прочесть, когда придет время, – звучит безумно, да? Знаю, мой дар иногда с ума меня сводит.

Когда я закончу письмо, мы с Джоанной скроемся – что-то надвигается, и скоро все забегают, как безголовые куры, а я не хочу в этом участвовать. Как бы я ни помогал тебе бороться с Хью, все закончится так, как я видел: холодный лес и ты, раненый, одинокий и, похоже, перепуганный до смерти. Не хочу быть рядом и знать, что все идет к этому. Я бы убил кого-нибудь за тебя, ты представить себе не можешь, на что люди способны пойти ради своего ребенка, да и я до тебя, если честно, не представлял, – но что бы я ни делал, это ничего не изменит. Я не знаю, как ты оказался там, где ты сейчас, не знаю, что будет после, и не знаю, чем тебе помочь.

Если все закончится хорошо, найди меня. Если нет, то это – наше прощание. Будь храбрым и хитрым. Перевяжи рану над коленом. Постарайся выжить. Ты лучшее, что было в моей долгой, долгой жизни.

Папа.

Генри на секунду прижал письмо к лицу и опустил на снег. В этой версии событий Освальд его даже не знал, но Странник был прав: записанные слова – живучая штука. Его вдруг отпустило, ужас и оцепенение как рукой сняло, голова заработала четко и быстро. Папа в него верит – хоть и скрылся в самый важный момент, вместо того чтобы помочь, – и он не должен его подвести. Генри снял куртку, потом – рубашку, с силой перетянул ею ногу над раной и надел куртку прямо на голое тело. Закрыл глаза и прислушался, прижавшись всем телом к склону. Снег глотал звуки, но он все равно различил вдалеке осторожные, тихие шаги. Скоро Хью появится на склоне и добьет его.

Нет, Хьюго. Не сегодня.

Желание снова увидеть отца было так велико, что Генри поднялся на ноги, – медленно, на чистом упрямстве. Он придумал, как быть.

«Доведи меня до деревни, только не вздумай никого тронуть. Я скажу, когда можно бросаться. Держись, я в тебя верю», – подумал Генри, уступил место огню и помчался по дну оврага в сторону Хейверхилла.

Хью скоро засек его и начал палить вслед. О, как хорошо Генри знал этот азарт – стрелять по движущейся мишени. Будь он один, его свалил бы первый же выстрел, – но он был не один. Огонь мчал его тело к деревне, растягивал время, когда нужно было ускользнуть от удара. Стрелы у Хью не кончались, но, к счастью, в охоту играть он не перестал и никакими другими способностями не пользовался. Хью был тщеславным, его будоражила мысль победить Генри вот так, на охоте. Ну пусть попробует.

* * *

Выбегая на первую попавшуюся улицу, Генри был уверен, что навстречу сейчас кто-нибудь выскочит, но деревня выглядела совершенно тихой, заброшенной, хотя он точно чувствовал здесь жизнь. Генри кинулся вперед по улице, сорванно дыша и спотыкаясь. Запас выносливости подходил к концу.

По улице промчалась кошка, за ней – собака, над крышей взлетела утка, потом дорогу с визгом перебежал поросенок, маленький и розовый, со смешно закрученным хвостиком. При виде живности огонь вспыхнул такой жаждой, что Генри чуть зубы себе не раскрошил, пока отталкивал его назад: не хватало еще тратить время на уничтожение домашних животных.

Огонь разочарованно притих, ушел в глубину, и усталость сразу навалилась на Генри, как валун. Он оглянулся – Хью съезжал со склона на дорогу в нескольких сотнях метров позади. Ну ничего, время есть – не так уж много ему и надо. У кого-то здесь точно найдутся лук и стрелы. После рокировки жители деревни никакого разрушителя не знают, а значит, и ненавидеть им Генри не за что. Вряд ли они в восторге от власти Хью, так что помогут тому, кто хочет его победить. Генри влетел в первый попавшийся дом, мимоходом удивившись, что дверь не заперта, и собирался позвать хозяев, но тут на него откуда-то сверху прыгнула куница.

Пару секунд Генри был так ошарашен, что позволил зверьку беспрепятственно царапать ему лицо, а потом отшвырнул его от себя. Куница тут же бросилась снова. Она вопила и царапалась так, будто собиралась защищать дом до последней капли крови. На шум никакие люди не прибежали, и Генри огляделся: вдруг ему повезет и лук просто будет висеть на стене? Не повезло – даже ножа не нашлось.

Генри захромал через комнату, толкнул ставни и выбрался в какой-то закоулок. Он хотел было залезть в следующий дом через открытое окно, чтобы не соваться на улицу – слишком уж она хорошо простреливалась, – но путь ему преградил осел, едва не хватанув зубами за руку, а за спиной кто-то тихо и угрожающе задышал. Генри обернулся. У стены стоял лось и выедал мох из щелей между бревнами.

Тут под ноги Генри бросился давешний поросенок – он крутился рядом и беспокойно заглядывал Генри в лицо. Огонь заинтересованно ворочался, но Генри не стал его слушать, вокруг и без того был полный хаос. В стену соседнего дома врезалась стрела, и поросенок заверещал, но не сбежал, а прибился к ноге Генри и попытался забраться по ней вверх, будто просился на руки. Из соседнего переулка к ним мчался щенок, за ним топал толстый, неповоротливый гусь. Лось, свирепый и опасный зверь, перепуганно таращился на стрелу и жался боком к стене дома. И до Генри внезапно дошло. Он поднял поросенка – тот обнюхал его лицо, дергая ножками, и что-то тихо захрюкал. Так и есть: слишком уж у него смышленый вид для зверя.

– Вы не настоящие животные, – медленно проговорил Генри. – Вы жители Хейверхилла. Хью вас превратил.

Поросенок закивал и пихнул его пятачком в куртку, безуспешно пытаясь обхватить коротенькими ножками за шею. Ребенок, наверное.

– Лук и стрелы, – выдохнул Генри. – Быстро.

Животные посмотрели друг на друга, потом лось неспешно кивнул на соседнюю улицу. Песик тявкнул и помчался туда, Генри – за ним, припадая на одну ногу. Поросенок перепуганно цеплялся за него, и Генри с трудом отодрал его от себя и на бегу бросил на дорогу. Тот приземлился на четыре ноги и упрямо помчался следом. И тогда Генри почувствовал злость, правильную, спокойную злость, придающую сил. Хью много всего наворотил, но превращать детей в поросят – это уж слишком.

Щенок поджал лапы и одним прыжком влетел в окно, Генри, кряхтя, забрался следом, думая о том, что, когда нервное возбуждение его отпустит, он просто ляжет и помрет без всякого участия Хью. Тот вылетел в переулок вслед за ним, но Генри уже влез в дом и пополз в соседнюю комнату вслед за щенком, который скреб когтями сундук. Откинув крышку, Генри достал оттуда лук и полный колчан.

Ползти обратно к окну уже не было сил, поэтому Генри натянул тетиву, свернувшись прямо на полу. Лук был плохой, новый, стрела кривовата, и он мысленно посчитал, что, с учетом ее странной формы, стрелять надо левее цели, тогда есть шанс попасть. Генри видел Хью в проем окна – тот выстрелил снова, но приближаться не стал: то ли ему нравился азарт от слепой пальбы в окно, то ли боялся подходить к Генри слишком близко. Не попал: как хорошо, что Хью не отличается хладнокровием, а злость меткости не прибавляет. Генри спокойно подышал, а потом одним коротким, плавным движением привстал и выстрелил.

Все произошло так, как он и рассчитывал: Хью был уверен, что Генри трусливо прячется в доме, и не был готов к новому повороту событий. А ведь на охоте такое случается сплошь и рядом: если жертву очень разозлить, она легко может напасть на охотника. Стрела пробила Хью плечо, он выронил лук и завопил, а Генри выстрелил еще раз. Попадание: грудная клетка справа.

– Ну все, с играми покончено, – прошипел Хью.

Он, видимо, собирался после этого явить всю свою мощь – обрушить крышу или что-то вроде того, но не успел.

Люди во время драки всегда тратят время на разговоры, заявления о намерениях и пустые угрозы, но Генри был воспитан не так. Еще на первом слове он мысленно выпалил: «Давай», и огонь, наконец-то получив разрешение на удар, показал, на что способен: сдернутая перчатка, рывок вперед, великолепный прыжок через подоконник, несколько метров бегом – и, прежде чем Хью договорил слово «покончено», Генри броском опрокинул его на спину, всем весом прижал к земле и положил голую руку ему на горло. Огонь заревел от счастья, но Генри тоже был в полном сознании и знал, что успеет остановить его вовремя, – идеальный, прекрасный момент. Хью лежал на земле, испуганный его скоростью, побежденный. Время будто остановилось, Генри позволил огню тянуть силу в себя, но внезапно тот остановился.

Генри нахмурился. Он чувствовал то, чего не чувствовал прежде ни разу: огонь был испуган, и это был не сиюминутный страх боли, которую причиняла вода, нет, – настоящий, мучительный ужас. Генри прижал руку крепче, но кожа Хью оставалась влажной и холодной, и его собственная рука тоже, потому что огонь сделал то, на что Генри вообще не считал его способным: остановил самого себя. Время шло все медленнее и наконец остановилось полностью.

«У меня плохая новость. Если мы это сделаем, и ты, и я перестанем существовать, – сказал огонь. Сейчас они были так тесно переплетены, что Генри казалось, будто этот голос звучит как его собственный. – Этот хмырь тоже, но на него плевать. Его сила огромна, но и я еще не бывал в такой отличной форме, и если мы сольемся… То, что получится, уже не будет иметь ни личности, ни разума, ни других желаний. Сила будет сама по себе, она будет становиться больше и больше, вытягивать жизнь из всего вокруг. – Огонь заколебался. – Странно, я так мечтал избавиться от тела, а теперь… Скажи мне, что делать, хозяин. Я больше не могу держать время».

«Убери руку. Я что-нибудь придумаю».

«Он хочет убить тебя, и у него это вполне может получиться».

«Разберемся», – упрямо подумал Генри.

Вздох прокатился по его телу, а затем он почувствовал, как его собственная рука, лежащая на шее Хью, отдергивается и упирается в мостовую. Камни тут же расползлись в золу, и Генри, оттолкнувшись, встал и надел перчатку. В голове крутился весь запас ругательств, почерпнутых от Эдварда, но сосредоточиться это, увы, не помогло. Огонь свернулся в клубок, спрятался, как ребенок от страха прячется за взрослым. Хью сел. Его лицо дергалось все сильнее, будто что-то пыталось прорвать его тело изнутри и выбраться наружу. Все вокруг побледнело окончательно – даже поросенок, бегавший вокруг, казался серым, а не розовым. А потом Хью поднял взгляд, и в нем была такая бешеная, лютая ярость, что Генри шагнул назад.

Хью дернул рукой, и от стены дома с сухим деревянным треском оторвалась оконная створка. Генри не побежал, потому что бежать было некуда. Он боролся, честное слово, но есть же всему предел, – и он даже не двинулся, когда створка со свистом рассекла воздух, треснула его по затылку, и все потемнело.

Глава 8

Возвращение

Генри кое-как поднял веки и уставился в странно знакомый потолок. Определенно не королевский дворец: простые, низко нависшие деревянные балки. Ощущение от кровати тоже было знакомое: жесткий тонкий матрас, набитый чем-то комковатым и свалявшимся. Генри медленно поднял руку, надавил на грудь, ощупал голову, шею, бедро. Нигде не единой ранки, даже шрамов нет.

«Наверное, Эдвард вылечил, – сонно подумал он. – Или кошки».

Генри повернул голову и сразу понял, что ошибся: в кресле, сгорбившись и обхватив лоб одной рукой, сидел Хью.

– Я думал, меня развлечет твоя смерть, но ты, козел, и тут меня подвел, – отрывисто сказал он, глядя на Генри. – Валялся там с разбитой головой, а весело не было, пришлось милостиво тебя спасти. Кстати, твое сердце продолжало биться: еле-еле, но все равно. Все-таки разрушитель такой силы – фантастически живучая тварь. Я мог бы добить, но… – Он сжал голову второй рукой. – Жизнь полна парадоксов.

– Чего? – прохрипел Генри.

Хью наморщил свой идеальный лоб, но в этой гримасе не было настоящей злости – так, досада.

– Противоречий. Поверь, я теперь знаю и более интересные слова: прочел словарь от «А» до «Р», жаль, от других букв ты отвлек. Знаешь, что такое словарь?

– Книжка со словами? – предположил Генри, завороженный тем, что Хью теперь выглядел куда больше похожим на человека, чем во время их последней встречи.

– Время теперь такое странное: то идет еле-еле, то скачет. Не понимаю, как с ним управляться. – Хью снова потер висок медленным, тяжелым движением человека, у которого смертельно болит голова. – О чем это я? А, книжка со словами. Все тянется одно за другим: я стал умным и понял, что ничего не понимаю в том, как все устроено. Пришлось обокрасть вашу библиотеку. Кстати, его златовласое высочество был прав: книга о сочетании цветов оказалась увлекательной.

Генри приподнялся на локте, стараясь не думать о том, как безумно вести подобный разговор с человеком, который только что утыкал тебя стрелами, а потом пытался добить оконной рамой. Хью был в красивой темно-серой куртке с отворотами, под ней виднелась бледно-желтая рубашка, из нагрудного кармана торчал ярко-желтый платок: похоже, Хью всерьез воспринял всю ту чушь насчет собственного цвета, которую наплел ему Эдвард.

Взгляд Хью постоянно возвращался в одну и ту же точку, и Генри тоже туда посмотрел. Над камином висели часы с подвесными гирями, но ни гири, ни стрелки не двигались.

– Если ты вылечил мои раны, почему не можешь голову себе вылечить? – спросил Генри.

Как ни странно, Хью засмеялся, коротко и не особо весело, но это само по себе впечатляло: Генри ни разу не слышал от него ничего подобного, если, конечно, не считать за смех злобный оскал, шипение и угрожающие ухмылки.

– Это многозначное выражение, – ответил Хью. – Имеешь в виду «прекратить головную боль» или «перестать быть сумасшедшим»? Боюсь, проблемы будут по обоим пунктам.

Генри упал обратно на матрас. Страха не было – хотел бы Хью его убить, давно убил бы, – но он определенно не успевал за скоростью развития событий. Теперь перед глазами у него снова оказался бревенчатый потолок, и внезапно Генри этот потолок узнал.

– Да ты издеваешься, – пробормотал он. – Серьезно? Вот тут твое тайное убежище? Ты же мог себе любой дворец сделать, зачем тебе наш с отцом дом?

– Хотел быть тобой, – вяло огрызнулся Хью. – Оказаться на твоем месте.

Генри попытался засмеяться, но получился только кашель. Это каким же идиотом надо быть, чтобы мечтать о его месте.

– После рокировки этого дома даже не существует, мы ведь с Освальдом никогда тут не жили, – хрипло сказал Генри.

– Я вообще-то всесильный, – огрызнулся Хью. – Пожелал вернуть ваш дом – и вот он.

Генри с усилием сел и осмотрел с детства знакомую комнату. Хью завалил ее кучей барахла: книгами, сумками, какими-то золотыми штуковинами. Во всем этом беспорядке была своя безумная логика, но у Генри никак не получалось ее ухватить, особенно при таком скупом свете: бледно-синее вечернее небо за окном, ни солнца, ни луны.

– Слушай… – начал Генри, но никаких более дипломатичных выражений не нашел и сказал прямо: – Отдай силу. Достань ее из себя, мы уберем ее за Предел, и все это закончится. Я серьезно. Плюнь уже на свое проклятое самолюбие и сделай это, иначе нам всем крышка.

Хью качнул головой, не глядя на него.

– Нам уже крышка, – глухо сказал он и на секунду прижал пальцы к закрытым векам. – Я не могу ее достать. Пытался. Может, в самом начале еще и смог бы, но когда сообразил, что она делает, поздно было. Она в тебя будто вплетается, начинает питаться твоими мыслями, страхами, желаниями, вытаскивает их наружу, а я ни о чем особо добром не мечтал, уж поверь. – Он вяло улыбнулся уголком рта. – Все живое хочет жить, и сила не хочет лежать без дела, не хочет в ящик за Пределом. Все кончено, она не только все вокруг убивает, меня тоже, – вот что я понял, когда поумнел. Думал: сдохну, но хоть тебя с собой прихвачу. Мы все завтра умрем, так или иначе. – Хью потер лицо. – А теперь проваливай, хочу побыть один, меня тошнит на тебя смотреть. Иди на все четыре стороны, к семье, куда угодно, уже все равно. Мы ничего не можем сделать. Я тебя отпускаю – только из себя выводишь, а двух пауков в одной банке не держат. У тебя минута, чтобы покинуть помещение. Вот тебе одежда – от твоей одни лохмотья остались – и вон из моего дома.

– Вообще-то это мой дом.

– Уже нет.

Генри встал и медленно оделся: черная рубашка, куртка и штаны, новые сапоги – все с какого-то крестьянина. Надо уйти, забиться куда-нибудь и понять, что делать. Он пошел к двери, не поворачиваясь к Хью спиной, хотя тот на него больше не смотрел – застыл в кресле, глядя на часы. На лице у него был такой страх, что Генри почувствовал мимолетное удовольствие, – не все же ему других мучить, пусть сам попробует. Генри прошел по знакомому скрипучему коридору и вышел на крыльцо.

Лес был неподвижным и белым, сумерки уже проглотили остатки света, но Генри даже при таком освещении заметил: что-то тут изменилось, слабо, почти незаметно, но…

«Смотри внимательно, Генри, всегда смотри внимательно, – учил Освальд. – Ни от кого не жди помощи, ты всегда можешь сам себе помочь. А если будешь лопухом и тебя задерет зверь, просто помни: будешь умирать один. Впрочем, люди всегда умирают в одиночестве, сколько бы сородичей не было вокруг них».

Генри постоял, вдыхая свежий зимний воздух. Мир вокруг был огромным и умирающим, бледным, как тень самого себя. Все инстинкты кричали ему бежать, скрываться, пока Хью не передумал и не изобрел какой-нибудь изуверский способ с ним расправиться, но он смотрел внимательно, и что-то держало его здесь, что-то на самом краю сознания. И наконец Генри понял: деревья. Они были расположены немного иначе, чем он помнил, теперь они росли группами побольше и поменьше, словно что-то тянуло их друг к другу. В больших группах деревьев было по четырнадцать, в маленьких – по десять. Точно так же стояли пузатые деревца вокруг костра, там, где они с Хью встретились перед рокировкой. И вот оно, вот оно: Генри вспомнил, что такой же порядок был и среди вещей в комнате. Стопка из десяти книг, потом – из четырнадцати, а на ней валялся железный кругляш, человеческая монетка с цифрой «10». Сломанные часы, на которые смотрел Хью, показывали 10:14.

Генри завертел головой и разглядел кое-что еще: под одной из сосен лежал маленький яркий предмет, наполовину заметенный снегом. Генри пробрался к нему через сугробы и поднял. Это была глиняная фигурка человечка с большими ногами и торчащими вверх волосами. Тайлис Худого Пальтишки. Генри долго стоял, сжимая его в кулаке. Потом развернулся и бросился обратно в дом.

* * *

Кресло было пустым, в других комнатах Хью тоже не оказалось, и Генри едва не застонал от досады: если он куда-то перенесся, где его теперь искать?

– Хью! – крикнул он, но везде было тихо.

И тут Генри кое-что вспомнил. За Пределом Освальд попал в иллюзию, созданную Барсом: ему начало казаться, что он обрел бесконечную силу. И, вместо того чтобы наслаждаться этой силой, Освальд забился в крошечную комнатушку, потому что только там чувствовал себя в безопасности. Люди прячутся там, где мало места, где никто не подкрадется незаметно и ничего не случится. Поэтому Генри вернулся в свою комнату, опустился на колени и заглянул под кровать.

Угадал: Хью распластался там, прижавшись щекой к полу. При виде Генри он подскочил так, что треснулся головой о нависшую сверху раму кровати.

– Жить надоело? – прошипел Хью, отползая подальше.

– Ты позвал меня. – Генри хлопнул тайлис на пол между ними, и Хью фыркнул. – Он лежал на снегу.

– Я его туда не клал.

– Знаю. Но ты же сам сказал: эта сила питается тем, что у тебя в голове. – Генри щелчком полтолкнул тайлис ближе к нему. – У тебя снега зимой не выпросишь, но, когда Освальд тебя утащил, ты оставил нам сумки с этими вот самыми тайлисами. Это была просьба о помощи, да? В глубине души ты хотел, чтобы тебя нашли. И теперь тоже.

Генри лег на пол около кровати, чтобы не выгибать шею, как сова.

– Ты что, издеваешься? – медленно спросил Хью. – Не нужна мне твоя помощь. Вали отсюда, пока я тебя не…

– Знаешь, если ты хотел, чтобы мы были в одной лодке, мы в ней. Эти цифры, которые везде повторяются, – это же время, да? Что случится в десять четырнадцать?

У Хью клацнули зубы. Какое-то время он продолжал таращиться на Генри из темноты, и тот едва сдержался, чтобы не сказать, как смешно выглядит великолепный, роскошно одетый здоровяк, втиснутый в такое узкое пыльное пространство. Ярость Хью определенно поутихла с тех пор, как он едва не лишился главного врага, и Генри не хотелось ее будить. Еще не все потеряно, нельзя сдаваться, иначе никакого «долго и счастливо» не будет: никаких шахмат с Эдвардом, никаких чаепитий и приключений. Он должен, должен выиграть эту партию, и он выиграет – не дракой, так добром.

– Кстати, о времени: вот уж чего мне теперь не жалко. – Генри удобнее устроился на полу и сложил на груди руки. – Если хочешь, помолчим.

– Я все теперь вижу странно, – нехотя выдавил Хью: кажется, просто из чувства протеста. – Бесконечные возможности, каждую секунду все меняется, разветвляется, не знаю, как Перси в этом разбирался и не сходил с ума. Но я не вижу ничего после десяти четырнадцати утра завтрашнего дня. Дальше – темнота. Видимо, все закончится. Оно уничтожит и меня, и все вокруг. Доволен?

Генри передернуло. Совсем недавно один вид Хью вызывал в нем горячую, искреннюю ярость, но он больше не мог ее в себе найти. Он слишком хорошо знал, каково это – когда тебя побеждает что-то внутри собственной головы.

– Сила такова, каков ее владелец, – пробормотал он. Вот где можно найти лазейку, вот он, путь спасения. – Может, если ты до завтра перестанешь быть козлом, то и она тоже?

Хью посмотрел на него как на идиота.

– Люди за день не меняются, я выяснил это из кучи книг. Ничего не выйдет.

– Попробуй, потом говори.

– А ты вообще не способен признать, что обстоятельства могут тебя победить, да? – огрызнулся Хью. – Даже с переломанными ногами будешь ползти.

– Ну, всегда лучше ползти, чем ложиться и помирать. – Генри повернулся на бок и зашарил под кроватью, пытаясь ободряюще хлопнуть Хью по плечу. Тот оскалился и прибился ближе к стене. – Слушай, ты мне нравишься не больше, чем я тебе, и я никогда не смогу тебе простить все, что ты сделал. Но может, попробуем выпутаться вместе? Если хочешь тут сидеть – ну, или лежать, – пока тебя не разорвет на куски, валяй. Но, по-моему, никто не хочет быть один, даже ты. Идти мне некуда, про меня никто не помнит, всем наплевать – если ты хотел, чтобы у меня ничего не осталось, то все уже, радуйся. Поэтому я остаюсь до десяти четырнадцати, нравится это тебе или нет. Может, вылезешь?

Хью хмуро глянул на него, а потом боком начал вылезать. Генри посторонился и сел, освобождая ему место. Несколько минут они сидели, молча косясь друг на друга. Весь последний месяц Генри был окружен людьми, которые прекрасно умеют обращаться со словами, и все они сейчас произнесли бы какую-нибудь важную и красивую речь о спасении королевства. Но Генри уже сказал все, что собирался, и больше не мог выдавить ни слова. Хью смотрел на него так, будто в горло собирается вцепиться, и Генри не хотелось давать ему повод.

– У тебя пожевать что-нибудь найдется? – наконец спросил он. Раны ему Хью залечил, а вот есть хотелось по-прежнему. – Если нет, схожу поймаю. Мне теперь искать зверей проще простого.

На лице Хью появилась кривая улыбка. Глаза у него были ввалившиеся и злые, но нечеловеческого блеска в них больше не было – и на том спасибо.

– Ты помнишь, как мы в первый раз встретились? – вдруг спросил он.

– Слушай, можно мы устроим эту минутку приятных воспоминаний, когда я поем? Помню. На склоне, когда я за Барсом побежал.

– Нет, не в тот раз. До этого. Я покажу.

Вокруг внезапно изменилось и освещение, и воздух. Генри понял, что сидит уже не на полу своей комнаты, а на влажной земле в осеннем лесу. На костре жарилось мясо, рядом лежало поваленное дерево. Это было то же место, где они стояли перед рокировкой, и потому оно вызывало воспоминания хуже некуда, но пахло тут по-прежнему восхитительно. Генри пересел на бревно, схватил ветку, на которую были насажены куски мяса и, давясь от жадности, вгрызся в него. Крольчатина, отлично. Жалко, соли нет.

– Ну? Вспомнил? – спросил Хью, дождавшись, когда он дожует первый кусок.

– Дай-ка подумать. – Генри велел себе не заводиться, но удержаться не получалось. – Случайно не тут ты чуть не прикончил моих друзей?

– А до этого? На деревья не обращай внимания – они у меня второй раз получаются какие-то странные, как в детской книжке. Ты представь на их месте ваши сосны, и все вспомнишь.

Генри покачал головой, и Хью со стоном щелкнул пальцами. На нем внезапно оказался толстый овчинный полушубок, глупейшая шапка с завязанными под подбородком ушами и полосатый шарф до самых глаз. Генри украдкой откусил еще кусок мяса.

– Все еще нет? – не поверил Хью. – Знаешь, у тебя поразительная способность выбрасывать из головы все, что тебе неприятно.

– Потренируйся, и у тебя такая будет, – неразборчиво сказал Генри, продолжая драть зубами мясо.

Хью раздраженно вздохнул.

– Четыре года назад. Мне было двенадцать, тебе, наверное, тоже, – сказал он. Губы у него презрительно кривились, но хотя бы не дергались, уже хорошо. – Тогда как раз наша мать умерла. Сван все время ныл, как ребенок, его тупость с ума может свести. Я только теперь, когда сам стал поумнее, понял, как мне всегда хотелось иметь умных друзей, а надо было с ним торчать. В общем, однажды я не выдержал и побежал в лес – хотел один побыть. И вот я вижу огонек, подбираюсь ближе, а ты сидишь у костра и жаришь мясо.

Генри замер и перестал жевать. Он кое-что вспомнил – мелкое, неважное, давно похороненное под другими событиями. А Хью ходил туда-сюда в своей дурацкой шапке и захлебывался словами.

– Мы со Сваном тогда были еще слишком малы, чтобы ходить на охоту за чудищем, и нам запрещено было соваться в этот лес, но я пошел просто назло, хотелось сделать что-нибудь безумное. Я замерз, а ты издали выглядел не как чудовище, а как обычный парень. В общем, я хотел подойти и спросить, можно ли погреться у твоего костра. А ты меня услышал, только когда я уже почти дошел, – огонь трещал, а ты так лопал, что будто оглох. Помнишь, что ты сделал?

Хью прислонился к дереву шагах в десяти – там он и стоял тогда. Генри посмотрел вниз. Теперь рядом с ним на бревне лежали лук и стрелы.

– Давай, – отрезал Хью. – Давай, все, как тогда.

Генри вспомнил все, даже мурашки по спине, когда он сообразил, что кто-то стоит у него за спиной, что люди из деревни пришли за ним, а он все пропустил, пока вгрызался в крольчатину. Ладно, раз Хью хочется это повторить, он повторит. Генри уронил мясо на землю, схватил лук и одним гладким, коротким движением выпустил стрелу. Она вонзилась в дерево, за которым стоял Хью, и тот отпрянул.

– Ты, козел, выстрелил в меня, – прошипел Хью. – Я был просто ребенком. Если б не промахнулся…

– Я никогда не промахиваюсь, – отрезал Генри, поднимаясь на ноги. Все-таки Хью обладал поразительной способностью выводить его из себя. – Я хотел напугать. Сам испугался. Думал, ты пришел меня прикончить. Отец говорил, вы все увешаны оружием – мало ли, дети или нет. Давай сваливай свое уродское поведение на то, что я сто лет назад в дерево рядом с тобой попал!

Генри шел к нему, а Хью отступал, его глаза сияли все сильнее, но не как сияют глаза счастливых людей, – сквозь них светилось то, что наполняло его теперь, оно разгоралось ярче, и Генри с усилием остановился.

– Ладно, остынь, – проговорил он как можно спокойнее, сам не зная, к кому именно обращается. – Я весь день потом боялся, что ваши за мной без всякого дня охоты придут. Чего не пришли, кстати?

– Я не сказал отцу. Разревелся от страха и побежал домой. – Хью угрюмо выпятил челюсть, но глаза, к счастью, снова приобрели нормальный вид. – Никогда еще так быстро не бегал. Отец отлупил бы меня за то, что я полез сюда, вот я ему и сказал, что заснул в сарае. Он треснул меня, конечно, но рад был, что я вернулся: Сван заливался слезами, как сумасшедший, пока меня не было. Но знаешь, я это запомнил. Взгляд твой, и как ты зубы оскалил, когда промахнулся. Я в позапрошлом году начал ходить на охоту и все мечтал одолеть зверя, который чуть меня не убил, тогда отец увидел бы, что я… Но ты никогда никому не даешь себя обыграть, да? Всегда найдешь способ победить. Как же я это ненавижу. – Хью пнул землю носком сапога. – Это было так важно, а ты даже не помнишь.

Генри сжал переносицу. Он точно знал: все зависит от того, как он ответит, но в голову лезла только ужасная глупость. И он решил довериться этой глупости – все лучше, чем стоять и молчать.

– Можешь снег вернуть обратно? – спросил он. – Я зиму люблю.

Хью нахмурился, но щелкнул пальцами, и все вокруг снова покрылось сугробами. Костер по-прежнему горел, отсветы пламени подергивались на снегу, но в этот странный бесцветный вечер даже они уже не казались красными. Генри нагнулся и зачерпнул снега. Раньше ему казалось, что прошлое исправить нельзя, но теперь он уже не был в этом уверен.

Генри медленно сжал снег, прихлопнул его обеими руками, – он видел, что дети в Хейверхилле делали вот так на ярмарке Зимнего дня. Хью следил за каждым его движением настороженно, как животное, но не двигался с места. Генри подбросил снежный шар на руке.

– Защищайся, – сказал он.

И швырнул шар в Хью. Тот увернулся, в глазах полыхнула злоба, но Генри покачал головой и шагнул ближе к нему, нагибаясь за новой порцией снега. Небо над ними было черным и мертвым, ни звезд, ни луны.

– У нас тут вообще-то последний вечер перед концом света, – сказал Генри, глядя, как начинают подергиваться руки и ноги Хью. – Сила откликается на опасность, защищает владельца – поверь, я знаю. Дашь ей убить единственного, с кем можно поиграть?

Он бросил еще один снежок, но тот не долетел – Хью с рычанием выбросил вперед руку, и Генри отшвырнуло назад. Снег смягчил падение, и Генри начал лепить новый снежок, не вставая с земли.

– Ты хотел подраться, так давай, – невозмутимо сказал он. – Давай, Хьюго.

– Ты издеваешься? – спросил Хью.

От удивления он даже не отбросил третий снежок, и тот попал ему прямо в рот. Генри встал и развел руками, показывая, что не защищается. Хью нагнулся, обеими руками злобно слепил снежок и запустил ему в лицо. Снежная крупа пушисто рассыпалась от удара, и Генри стряхнул ее, трогая языком нижнюю губу. Прекрасный, знакомый вкус снега. Он спрятался за дерево и оттуда ударил снежным шаром в Хью, тот ударил в ответ, скалясь, как хорек, – и вот теперь Генри понял, зачем дети это делают.

Это было весело, но не страшно, – восторг безопасной драки, когда костей никому не сломают: снег мягкий, бить не больно. Уши на шапке Хью развязались и смешно хлопали его по щекам, когда он размахивался, сам Хью покраснел от злости и швырялся снегом так, будто от этого его жизнь зависела. Вид у него был такой человеческий, что Генри чуть не засмеялся.

– Все, не могу больше. – Генри, задыхаясь, упал спиной в снег. Хью теперь, похоже, вообще никогда не уставал. – Сдаюсь. Ты выиграл.

Хью замер, держа снежок в поднятой руке.

– Извини, что тогда, после Сердца, не пошел тебя искать. Увлекся всякими делами, – сказал Генри, глядя на него снизу вверх. – Больше не подведу, буду тут до десяти четырнадцати. Ну, то есть не обязательно именно тут, не в этом сугробе, но…

– Я понял.

Хью покачал головой так, будто ушам своим не верит, выпустил снежок и упал рядом с Генри.

– Перси приручил силу, и ты сможешь, – пробормотал Генри, моргая в черное небо. – Ты вечно тянешь все к себе, попробуй хоть немного отдать обратно. Можешь вернуть звезды? И цвета заодно? Просто отпусти, увидишь, это приятно.

Хью мрачно качнул головой и зажмурился. Глаза задергались под веками, а потом он поднял руку и медленно щелкнул пальцами.

Звезды загорелись все разом: яркие, бледные, вечерние, утренние, все до единой теперь сияли в полную силу, и небо переливалось пульсирующим нежным светом. А вслед за ним все вокруг наполнилось цветами: снег стал лиловым, голубоватым, искристым, стволы сосен – ореховыми, верхушки – темно-зелеными. Генри сглотнул. Он и забыл, сколько оттенков в зимнем дне, когда он не испорчен жадностью неумелого волшебника.

– Ух ты, – выдохнул он.

– Да уж. Ух ты, – пробормотал Хью, недоверчиво потирая ребра. – Странно, она успокоилась. Вдруг я правда смогу с ней договориться?

– Сможешь. У нас полно времени.

– Одиннадцать часов.

– Целых одиннадцать часов, – согласился Генри. – Слушай, а ты можешь принять свой нормальный вид? На этом фальшивом красавце твоя детская шапка смотрится так себе.

Хью стянул шапку, но внешность не изменил.

– Да брось, – покачал головой Генри, чувствуя, как снег забивается за воротник. – Ты хотел девчонок впечатлять? Уж прости, тебе сейчас не до того.

Генри на секунду отвлекся посмотреть на звезды, а когда повернулся обратно, Хью уже был в своем нормальном виде: невысокий щуплый парнишка с бесцветными волосами. Генри это внезапно успокоило: жизнь, похоже, возвращалась в нормальное русло.

– Слушай, я забыл спросить. – Генри приподнялся на локте. – У каждого теперь есть дар, так? А какой у тебя? Ты же все видишь.

– Кроме своего дара, – покачал головой Хью, и даже его тонкий голос уже не казался таким уж неприятным; возможно, потому, что обладатель больше не выглядел злобным тупицей. – Сразу попытался, но не могу его разглядеть, в голове все будто огнем полыхает.

– Если уж даже Сван нашел свой, и ты найдешь, – успокоил Генри.

Хью хмыкнул, будто услышал забавную шутку.

– У Свана нет дара поэта. Он кожевник. Его дар – разделывать животных и шить из них отличные сумки. Вот уж это я вижу отлично.

– Но он же…

– Я дал ему дар поэта, – пожал плечами Хью. – Перегнул палку, убил его девчонку, захотелось его порадовать. Он делал бы отличные сумки, но не верю, что они сделали бы его счастливым. Не говори ему, не хочу выглядеть тряпкой.

Генри долго молчал, обдумывая это.

– Хочешь, скажу тебе, что будет дальше? – спросил он в странном приступе вдохновения. – Мы переживем завтрашнее утро. В десять четырнадцать ничего не случится, ты научишься отпускать силу, исправишь все, что испортил, и мы уберем ее за Предел. – Хью завороженно слушал, и Генри продолжил: – А потом извинишься перед Сваном, вы помиритесь и снова будете распевать песни – стихов у него теперь полно. И не вернетесь в Хейверхилл. Странник говорит, что…

Хью удивленно посмотрел на него.

– Ты что, еще не понял, кто он такой? – не поверил он. Генри вопросительно поднял брови, но Хью отвернулся и покачал головой. – Неважно, забудь. Продолжай. Что он там говорит?

– Что в пути ты обретаешь перемены. Поэтому вы со Сваном поедете путешествовать. Мир будет меняться, ты найдешь свой дар и найдешь место, где будешь нужен. А однажды, много лет спустя, мы случайно встретимся где-нибудь на маленьком постоялом дворе. Сядем у камина, выпьем чаю, и я скажу: «Помнишь, у тебя была сила Барса?» И ты скажешь: «Да, странные были времена». И все вот это уже не будет иметь значения. – Генри неопределенно обвел рукой поляну. – А потом каждый пойдет своей дорогой.

Хью смотрел на него таким взглядом, что Генри заговорил снова:

– Королевство такое большое, есть что посмотреть. Знаешь, я видел в доме Странника карту, и на ней было одно место, Край изобилия. Там деревья с золотыми листьями, а среди них висят громадные плоды, троих накормить можно. Вот бы там побывать.

Хью мягко фыркнул, держась за висок, будто у него опять заболела голова.

– Ты что, сказку не помнишь?

– Не читал.

– А, я и забыл, какой ты темный. Ладно, слушай. В давние времена жил-был один мастер, и был у него роскошный дар: создавать вещи из ничего. – Генри поерзал. Лежать было холодно, но Хью прав: в такие времена вряд ли его прикончит простуда. – Это один из самых лучших и самых редких даров, вроде дара исцеления. Не в каждом поколении бывал хоть один такой человек. Поэтому эти чудесные создания были избалованными, вроде нашего принца, – привыкли, что все от них в восторге и целуют при встрече в обе щечки.

– В сказке так и было написано? – не выдержал Генри.

– Нет, я своими словами. Заткнись и не перебивай. Так вот, нашему герою везде были рады, все его любили, а это, как мы знаем, частенько превращает людей в уродов. – Генри усмехнулся с закрытыми глазами. Его завораживало, что Хью так связно говорит: прочитанные книги явно пошли ему на пользу. – Ему всего было мало: благодарности, восхищения, богатства, он мечтал создать что-нибудь такое, чтобы потомкам прямо крышу сорвало. В общем, мастер отыскал самое дикое и неплодородное место в королевстве и наполнил его прекрасными растениями, устроил там прямо чудесный сад: огромные фрукты, невиданные сладкие ягоды, золотые листья.

Хью сел, обхватил колени и положил на них подбородок. Генри лениво приоткрыл один глаз и закрыл его снова. Он любил слушать истории.

– Но дар таков, каков мастер, и, поскольку сад был плодом его раздутой гордыни, этот плод получился отравленным. Все, что он вырастил, оказалось наполнено ядом. По легенде, он увидел, как птицы клюют ягоды и падают замертво, а в другой версии он взял с собой сына, тот попробовал чудесные фрукты и отравился насмерть. И тогда мастер от горя и задетого самолюбия поселился в своем чудесном саду и умер там от голода. Конец.

– Есть хоть одна сказка, где все жили долго и счастливо, никто не умер и не был проклят? – пробормотал Генри.

А потом встал, отряхнулся от снега и сел на бревно. Костер по-прежнему горел, хотя дров в него никто не подбрасывал.

– Ладно, сейчас сами такую сделаем. Давай, подкрадись еще раз. Повтори.

И Хью понял его. Он натянул свою несчастную шапку и отошел обратно к дереву, из которого по-прежнему торчала стрела. Генри пару секунд любовался оттенками красного в глубине костра, а потом протянул руку в сторону лука, но не тронул его.

– Эй ты! Из деревни? – грубо сказал он, оборачиваясь. – Погреться хочешь? Только руки держи на виду.

Хью медленно, с опаской подошел.

– Садись, – сказал Генри и показал на бревно рядом с собой. – Мясо поджарил. Будешь?

Он поднял с земли ветку с остатками мяса и протянул Хью. Тот взял и как-то заторможенно начал есть. Он наверняка не привык есть мясо без соли, хотя все равно, кажется, не чувствовал ни запаха, ни вкуса, просто послушно жевал. Но в глазах у него появилось что-то незнакомое – бледное подобие радости и удовольствия.

– Давай домой? – спросил Генри, когда Хью доел мясо и вытер руки снегом. – Ты-то холода не чувствуешь, а у меня уже зубы стучат.

Они тут же оказались в комнате, и Генри мимоходом заметил: Хью, в отличие от волшебников, даже прикасаться не надо, чтобы куда-то тебя перенести, достаточно только захотеть.

В хижине было не намного теплее, но Хью, к счастью, сообразил: щелкнул пальцами, и в камине загорелся огонь. За окнами все снова стало черно-белым, но в комнату внезапно вернулись цвета. Генри с облегчением выдохнул. Хью явно делал успехи – глядишь, к утру и животных из Хейверхилла согласится расколдовать.

– Ну и бардак ты развел, – покачал головой Генри, снимая с кресла стопку рубашек и букет сухих цветов.

Рубашек было десять, цветы он считать не стал, но не сомневался, что их будет на четыре больше. Генри упал в старое кресло с неудобно торчащими пружинами: у них с отцом ничего такого не было, откуда Хью притащил это старье?

– В шахматы умеешь играть? – Хью покачал головой, и Генри прибавил: – Ничего, я научу. Это здорово успокаивает. Можешь достать нам доску и фигуры?

– Я могу все, – с каменным лицом сказал Хью.

Он щелкнул пальцами, и на стол, прямо поверх книг, носков и всего прочего, грохнулась шахматная доска, по сравнению с которой та, на которой они играли с Эдвардом, казалась прямо-таки убогой. Эта, кажется, была из цельного куска мрамора, и Генри благоразумно решил не спрашивать, где Хью ее взял. Рядом тяжело брякнулся узелок с фигурами, – очевидно, тоже мраморными, судя по тому, что под их весом треснула тарелка.

– Можешь куда-нибудь это все убрать? – Генри кивнул на груды вещей, которыми был завален стол. Хью одним движением скинул их со стола, но на пол ничего не упало: они просто растворились в воздухе. – А, ну или так. За белых или за черных?

– За белых, – сказал Хью. – И только попробуй хоть слово сказать по этому поводу.

Генри расставил фигуры – не просто мраморные, а украшенные здоровенными драгоценными камнями – и объяснил правила, решив не уточнять, что сам играл всего однажды. Огонь уютно потрескивал в очаге, и внезапно Генри почувствовал то, о чем говорил Странник: покой в сердце бури. Он сидел в убежище своего врага и ждал, когда наступит десять четырнадцать и произойдет какой-то неведомый кошмар, или не произойдет, потому что Хью, вполне возможно, просто рехнулся. Они оба были на самом дне, падать некуда, но в таком положении любая хорошая новость становится просто великолепной. За распахнутыми ставнями висели белые звезды – уже не разноцветные, но они были, и от этого ночь разом перестала казаться страшной.

Они сыграли несколько партий, лениво передвигая фигуры. Где-то далеко небо тронула светлая полоса. Приближался рассвет.

А потом в дверь постучали.

* * *

Генри подскочил так, что чуть язык не прикусил.

– Ты кого-то ждешь?

– Нет, – протянул Хью и всмотрелся во что-то далекое. Лоб у него напряженно сморщился, а потом расправился. – Они принесли подарки. Угрозы нет.

Он посмотрел в стену, и вдруг глаза у него расширились, словно он прямо сквозь бревна увидел что-то замечательное. Хью выскочил в прихожую и распахнул дверь.

За ней стоял Сван – красный от мороза, мрачный и серьезный.

– Как ты меня нашел? – спросил Хью, судорожно вцепившись в притолоку.

– Догадался. – Сван криво, неловко улыбнулся. – Я зайду?

Хью подозрительно выглянул в дверной проем. Генри шагнул к окну – он уже привык к ноющему чувству постоянного присутствия живых существ и не обратил внимания, что кто-то приближается к дому. Видимо, у Хью было то же самое – слишком увлекся игрой.

Вдалеке, ниже по склону, выстроились пять человек с яркими коробками в руках. Они стояли, пристыженно опустив головы. Генри нахмурился, пытаясь сосредоточиться. У него в голове мелькнуло что-то мимолетное и тревожное, как отголосок полузабытого сна.

– Только не делай с ними ничего. Король просто хочет тебя задобрить, передал всякого золота и прочего, – торопливо сказал Сван. – Можно с тобой поговорить?

Хью посторонился, и Сван, захлопнув за собой дверь, пошел вслед за ним в комнату. При виде Генри Сван удивленно вытаращил глаза, но тут же развернулся к Хью.

– Я пришел помириться. – Сван остановился около двери. – Ты, наверное, не хотел убивать Мойру, да? Это ведь была ошибка?

Хью дергано кивнул.

– Ты меня разозлил, – пробормотал он. – Извини, я не смогу ее оживить, если ты за этим пришел. Мертвое вернуть невозможно.

Сван глубоко, прерывисто вздохнул.

– Ладно. Ладно, я понял. Но мы ведь все равно братья. Я по тебе скучал. Обнимемся?

Он неловко развел руки. Хью растерянно заморгал, потом обнял его. Они постояли так пару минут, потом Сван отстранился.

– А чай у тебя тут есть? – спросил Сван и блекло, через силу улыбнулся.

– Конечно. Да. Сейчас, – засуетился Хью.

Он спихнул со стола шахматы, и те бесследно растворились в воздухе. Хью зажмурился, и на пустом столе появилась посуда, печенье, еще какая-то еда. Он насыпал заварку в серебряный чайник и взялся за кувшин с кипятком. Сван запустил руку в карман, и Генри судорожно сжал край подоконника. Он вспомнил.

«Нет, – подумал он, холодея. – Не может этого быть».

Наверное, он думал слишком громко или испугался слишком явно: Хью на секунду оторвался от приготовления чая, встретился с ним взглядом, и его лицо застыло, глаза забегали, словно он что-то читал.

– Это ты, – медленно проговорил он.

– Сван, не надо, – выдохнул Генри, но тот уже вытащил из кармана что-то мягкое, залившее комнату золотистым сиянием, и набросил на Хью.

Тот стоял к Свану спиной и не успел среагировать, а когда дернулся, было уже поздно. Невесомая золотая сеть стала толще, будто из шелка мгновенно превратилась в свинец, под ее весом Хью осел на пол, и все в комнате разом потеряло цвет, даже волшебная сеть.

Сван выскочил из дома, вопя во весь голос, но у Генри так звенело в ушах, что он не разобрал ни слова. Хью бился на полу, пытаясь спихнуть с себя сеть, и ничего не получалось, а Сван вдруг забежал обратно в дом и потянул застывшего Генри за собой.

– Быстрей, идем! – пронзительно крикнул он.

Генри не двинулся с места, и Сван опять скрылся. За стенами все пришло в движение. Несколько пар ног промчались по глубокому снегу, раздались взбудораженные голоса, потом запахло маслом и гарью. Хью рычал и драл сеть, но та придавила его к полу так, что он даже перевернуться не мог, барахтался на животе, как упал. В распахнутые окна полетела горящая пакля, щедро облитая маслом, и Генри опустился на пол рядом с Хью. Тот, кое-как изогнув голову, перевел на него взгляд, и по этому взгляду Генри понял: Хью увидел, чей это был план, увидел за секунду до того, как все произошло.

– Я тогда еще не знал, – выдохнул Генри, сам не понимая, что хочет сказать: не знал тебя, не знал себя, не знал, что нельзя так поступать даже с врагами?

Он вспомнил, что сказал утром в доме Тиса. Вспомнил каждое слово.

* * *

– Главное – победить, верно? Неважно как. Я не хочу использовать дар, но есть другой способ: заманить гада в ловушку. Освальд переплавлял волшебные предметы в напиток подчинения, Тис точно так же создал меч, убивший Сиварда. Что, если мы сделаем то же самое? Расплавим целую кучу предметов, да хоть половину казны, и укрепим в них сеть – я не знаю, как это делается, нужна будет помощь Джоанны или Освальда, – но уверен, это возможно. В сети будет столько волшебства, что хоть ненадолго она и такого, как Хью, обездвижит, – думаю, даже Барса можно было бы так удержать. Вопрос в том, как набросить ее на Хью. Он не подпустит к себе никого, кроме Свана, и ни к кому другому спиной не повернется. Надо придумать способ заманить Хью в закрытое пространство, а потом Сван придет, отвлечет его разговором, сделает вид, что пришел мириться, и набросит сеть. Шаг следующий: со Сваном придут люди, которые изобразят, что явились с подарками от короля. Пусть изо всех сил думают об этой лжи, чтобы скрыть свои намерения, и тогда он не почувствует опасности. Но только вместо подарков в коробках у них будет пакля, мох, кора, старые тряпки – все, что хорошо горит. И когда Сван сделает то, что надо, они подожгут помещение, где остался Хью. Надолго сеть его, думаю, не удержит, но он будет растерян, потратит силы на то, чтобы освободиться, и сгорит вместе с домом, сараем или куда там удастся его заманить. Он это заслужил.

– Не хотел бы я быть твоим врагом, – выдавил Джетт, когда это услышал.

– Одолеть врага, потеряв при этом человеческое достоинство, – это не победа, – сказал Перси. – Нет, Генри. Это жестокий план, а ты никогда не был жестоким.

* * *

И теперь Генри задыхался от дыма, думая о том, что прошлое всегда тебя догонит, даже когда кажется, что ты от него избавился. Он ведь отказался от этого плана, да и придумал это еще до рокировки, в нынешней версии реальности такого разговора вообще не было, так почему, почему все это происходит?

Хью оскалил зубы и рванулся к нему, но тут же упал обратно. Генри прижал ко рту рукав, стараясь дышать поверхностно и редко. Дом горел: снаружи продолжали кидать горящие вещи, облитые маслом, и, попадая в старинное барахло, которым Хью набил комнату, они вспыхивали только ярче. Генри попытался стащить с Хью сеть, но та была слишком тяжелая, звенела от волшебства, – похоже, они и правда переплавили кучу волшебных предметов, чтобы сделать ее. И вот теперь Генри понял, что Хью кричит не только от страха – сеть обжигала даже сквозь перчатку.

Он попытался выволочь Хью наружу вместе с ней – там разберутся, – но ничего не вышло. Хью выл и метался, языки пламени плясали по всей комнате, и это уже было жутко, но тут оказалось, что может быть и еще хуже. Другой огонь, тот, который мирно дремал у Генри в груди всю ночь, проснулся и почувствовал, что тело в опасности, что легкие стискиваются от дыма, а пламя уже почти добралось до одежды. И тогда огонь сделал то, что делал при любой опасности: попытался взять дело в свои руки.

Генри стиснул кулаки. Ему нужна была еще минутка на размышления, еще хотя бы одна минута, но внутри все уже заволакивало жаркой алой пеленой, и собственные мысли начали куда-то проваливаться, будто тонули в болоте. Огонь собирался немедленно покинуть помещение, его не заботили такие мелочи, как угрызения совести, и Генри изо всех сил сосредоточился, пытаясь вернуть мысли на место.

– Нет. Не сейчас, – промычал он, вцепившись зубами в губу, – собственная боль хоть немного отвлекала. – Нет. Не смей. Дай мне еще…

Хью низко, на одной ноте, застонал, упираясь лбом в тлеющий пол. Они оба были сейчас похожи на сумасшедших, но Генри все равно было, как это выглядит, – он пытался взять себя в руки, а огню было наплевать на его метания, и они были как два волка, которые тянут к себе один кусок мяса. В конце концов Генри почувствовал, как его собственные ноги выпрямляются, как он встает с пола и идет к двери. Перед глазами все плыло от жара, казалось, сам воздух колебался, изламывался. А потом Хью заговорил.

– Пожалуйста, – безнадежно прохрипел он, больше не пытаясь подняться. – Пожалуйста, Генри, я исправлюсь, я смогу ее удержать, она меня изнутри сейчас сожрет, но я смогу ее победить, я знаю, я смогу, я не хочу так умирать, мне страшно, мне так страшно, прошу тебя!

Через каждые несколько слов он заходился кашлем, так что фраза растянулась надолго. Генри заставил себя стоять на месте. Сил на это уходила прорва, но на душе у него было так паршиво, что это подняло его волю до каких-то недосягаемых прежде высот.

Странная штука – решения. На самом деле принимаешь их задолго до того, как отважишься сказать об этом даже самому себе. Генри с усилием развернулся и пошел назад. Каждый шаг давался тяжело, будто он шел сквозь воду. Да, он ошибся, но если это такая сказка, в которой злодеев сжигают заживо, то чтоб ей провалиться.

Генри рухнул на пол рядом с хрипящим Хью. Тот уже не говорил ни слова, только подергивался, свернувшись в клубок. Генри снял перчатку, коснулся сети голой рукой и чуть не вскрикнул от ожога. Сеть сгорела в момент, и Генри даже испытал нечто похожее на гордость: да, он мастер ужасных решений, зато в исполнение их приводит быстро и мощно.

– Не удержишься – я тебя сам убью, – пообещал он, сомневаясь, что Хью разобрал хоть слово: от жара горло словно плавилось, легкие тлели, как угли. – Не смей поддаваться, не смей, не…

Хью схватил его обеими руками за плечи и уперся головой ему в грудь. Генри хотел сказать, что пора отсюда выбираться, но в конце концов выразил свою мысль хрипом, кашлем и попыткой поднять Хью с пола. Ничего не вышло: тот внезапно начал трястись, уже не от кашля, а как-то нехорошо, будто у него приступ. Руки у Хью разжались, он поднял взгляд – и Генри сглотнул, хотя сглатывать было нечего, вся слюна давно пересохла.

Глаза Хью, наполненные облегчением, благодарностью и ужасом, начало заволакивать золотым. Все в комнате было совершенно бесцветным, но эти глаза сияли ярче и ярче, пока в них не стало видно ни радужки, ни зрачков, – только жидкое золото. Генри сел на тлеющий пол, но даже не почувствовал ожога. То, что все еще выглядело как Хью, но определенно им уже не являлось, скользнуло по Генри равнодушным взглядом и поднялось на ноги. Огонь в груди у Генри потрясенно зашипел и забился глубже, как зверь, который признает власть более сильного.

«Ну, все», – успел подумать Генри. Он не верил, что мог так просчитаться, но поверить пришлось. Самый сильный волшебник королевства открыл рот и закричал: оглушительно, на одной ноте, и от этого крика полыхающие стены дома упали наружу легко, будто картонные. Послышался ужасный треск – стонущий, многоголосый, – и вековые сосны на склоне начали падать, их сносило волной звука. Генри попытался уронить Хью на пол, но тот сделал неуловимое движение рукой, и Генри отшвырнуло на несколько метров, на подтаявший от пожара снег около дома. Последние остатки цвета исчезли, мир почернел, будто обуглился, сосны валились, цепляясь друг за друга, и только Хью теперь сиял, как солнце. Генри лежал на снегу, не чувствуя ни капли ярости: у огня было прекрасное чутье на опасность, и сейчас он совершенно ясно понимал: стоит дернуться, телу свернут шею, на этом все и закончится. Хью медленным, деревянным движением повернулся к Генри, но тот вжался щекой в землю, пытаясь стать незаметным и покорным, не угрожать даже взглядом. Хью еще несколько секунд смотрел на него, а потом отвернулся, раскинул руки – и исчез.

Глава 9

Странник

Генри нетвердо поднялся и долго шарил среди тлеющих обломков, пытаясь найти свою перчатку. Рядом кто-то испуганно, страшно кричал, и Генри поежился от этого звука, но поисков не прервал, он не мог сосредоточиться на двух задачах разом, в голове все будто на куски разлетелось, и даже отыскав перчатку под рухнувшей потолочной балкой, он долго смотрел на нее, прежде чем надеть обратно. Пот катился по лицу, и Генри медленно стащил куртку и бросил ее на снег. Она теперь выглядела одинаковой с обеих сторон – красного цвета больше не существовало. Зеленого тоже: когда Генри наконец-то нашел в себе силы оглядеться и понять, кто кричит, он увидел, что это посланники, вот только их мундиры теперь казались черными. Те самые пять человек, которые стояли под склоном с подарками, те самые, которые швыряли в дом горящую паклю.

Двоих придавило упавшими деревьями, остальные трое барахтались среди сосновых веток и кричали, кажется, просто на общей волне ужаса: кроме царапин, никаких повреждений Генри на них не разглядел. Он уже надеялся, что на этом плохие новости закончатся, но нет, куда там. Во-первых, он разглядел Свана, который свернулся в сосновых ветках и выл, как ребенок, обхватив самого себя за локти и поглаживая их, словно пытался успокоить самого себя. Во-вторых, ниже по склону в снегу барахтались двое, которых Генри совершенно не ожидал здесь увидеть. Эдвард сидел на коленях, сжимая обеими руками голову, а Джетт носился вокруг и явно не мог решить: сбежать, помочь кому-нибудь или просто сесть на снег и голосить вместе со всеми.

Их вид немного вывел Генри из оцепения, и он пошел к ним, едва не путаясь в собственных ногах.

– Ты должен вылечить посланников, – настойчиво сказал он. – Тебе станет лучше.

Он сразу понял, отчего Эдвард стонет и мотает головой – сам он был в полном порядке, просто, как обычно, чувствовал боль всех вокруг. Но Эдвард взглянул на него так, будто с ним заговорило гигантское насекомое, – дернулся всем телом, пытаясь отползти.

– Это ты, – выдавил он. – Ты был с ним в доме.

– И снег под твоей рукой весь сгорел, мы видели, – поддакнул Джетт, держась от Генри в добром десятке шагов. – Ты парень с даром огня, про которого Сван говорил. Я тебя помню, в городе встречались. Перчатки у тебя, значит, не ради моды.

– Да уж, – процедил Эдвард. Генри впервые видел, чтобы эти двое хоть в чем-то соглашались. – Это ты уничтожил сеть, да? Ты с ним заодно или просто чокнутый?

– Все, что он забрал, умерло бы вместе с ним, – твердо сказал Генри. Он про это не подумал ни секунды, но причина была хорошая: Джетт с Эдвардом переглянулись, и злой страх на их лицах хоть немного побледнел. – Волшебники умерли бы, существа – тоже, краски бы не вернулись.

– Зато королевство бы выжило, – резко произнес у Генри за спиной знакомый голос. – А теперь мы все обречены.

Ну конечно, волшебники не могут краски не сгущать. Генри мрачно посмотрел на Алфорда – тот сердито шел к ним через снег. Вид у него был измученный.

– Так. – Генри с силой потер лицо. – Для начала расскажите, как такая идея вам в голову пришла.

– Не должны мы тебе ничего рассказывать, – вызверился Эдвард.

– Тогда вылечи людей. У одного сломаны ноги и по голове приложило, второй плечо раздробил. Никто не умирает, – пояснил Генри.

Но Эдвард только головой замотал.

– Откуда ты знаешь про мой… – Он скривился. – Я никому не говорил. Ненавижу эту дрянь и лечить никого не буду. Я один раз попробовал это сделать и еле встал потом. Нет. Ни за что.

Генри шагнул к нему, Эдвард сжался, и тут между ними вклинился Джетт. От его фальшивой широкой улыбки Генри стало не по себе – обычно Джетт берег ее для опасных чужаков.

– Прости, приятель, – легким тоном сказал Джетт. – Ты совершенно прав, но можно мне его на минутку?

Он оттащил Эдварда в сторону и зашептал ему на ухо – тихо, но слух у Генри был отличный.

– Слушайте, ваше высочество. Не скажу, что я ваш поклонник номер один, но вы мне денег должны, так что не хочу, чтоб вы ноги протянули. С этим парнем лучше не спорить, вы на него посмотрите, – глаза дикие, слюна изо рта капает. Тихо сделайте, что он говорит, и скрываемся отсюда.

Генри вытер лицо. Подбородок был весь мокрый, а он даже не замечал: огонь так рвался изнутри, что он свое тело едва чувствовал.

«Прости, я держусь, Генри, – пробормотал огонь, впервые, кажется, назвав его по имени. – Правда держусь, но это трудно. Ты очень зол, я очень испуган, это плохой расклад, обычно у нас наоборот».

Стараясь держаться подальше от Генри, Эдвард добрел до посланников и по очереди накрыл рукой их раны. На лбу у него выступила испарина, он морщился и, кажется, сам был в ужасе от того, что делает. Посланникам он в глаза не смотрел, закончил и сразу отступил.

– Твоя мать гордилась бы тобой. Она лекарь, – выпалил Генри прежде, чем успел себя остановить. – Я однажды ее встретил. Она жива и здорова. Лечит людей, только не так, как ты, не прикосновением, а просто.

Рот у Эдварда приоткрылся, и Генри продолжил.

– Тебе станет лучше. Скоро. – Он сам не понимал, зачем все это говорит, ему просто хотелось согнать с лица Эдварда страх. – Силы восстановятся, потерпи.

– Откуда тебе знать, дикарь? – насторожился Эдвард. – Что ты так странно смотришь?

– А нам, кстати, уже пора. – Джетт крепко взял Эдварда за локоть и оттянул в сторону. – Так, толстяк, за мной. И не реви уже, без тебя тошно.

Сван как раз плелся к ним, размазывая слезы по лицу. Эдвард при виде его чуть скривил губы – общество Джетта он еще кое-как терпел, но рядом со вторым простолюдином стоять не хотел и незаметно шагнул подальше. Впрочем, Сван на него вообще не смотрел – рыдал так, будто у него сердце разбивалось.

– Как вы могли так поступить? – простонал Генри. – Так, никто никуда не идет. Мне надо подумать, что делать, а вы рассказывайте.

Джетт и Эдвард переглянулись и, кажется, мысленно согласились друг с другом: вид у Генри такой, что спорить – себе дороже.

– Мы сделали все, как было сказано в пророчестве, – наконец сказал Эдвард. – Должно было сработать, но ты…

– Стой. Какое пророчество?

Эдвард полез в карман и извлек мелко исписанную картонку, при виде которой сердце Генри ухнуло вниз. Он понял, как все произошло.

– Сначала во дворце появился Алфорд. Прямо из воздуха, – с опаской начал Эдвард. – Много бормотал, но мы в конце концов поняли, что он был заточен в теле чудовища Мертвого озера, а потом его вдруг расколдовал какой-то парень. Отец мастеров был весь в тине, я хотел дать ему платок, полез в карман – и нашел там вот эту записку. Я ее раньше в глаза не видел, но там было все о том, как победить Хью. В общем, мы сразу поняли: это какие-то великие силы подбросили нам пророчество, чтобы мы спасли королевство.

Генри взял пророчество у Эдварда из рук и пару секунд разглядывал собственный почерк: какой же придурок, прямо по пунктам все расписал, даже легко воспламеняющиеся материалы для удачного поджога перечислил! Написанное не поддается рокировке, слова так легко не исчезают. История Олдуса сохранилась, записка отца сохранилась, а значит, и это – тоже. Генри разорвал записку на клочки и выкинул, несмотря на протестующий вопль Эдварда:

– Это достояние королевства, его нужно было сохранить! Да как ты…

– Что. Было. Дальше, – процедил Генри, и со страху Эдвард ответил:

– Алфорд как с цепи сорвался, когда почувствовал, что Барса больше не существует, и узнал, кто в этом виноват. Сказал, что поможет нам во всем. Мне не хотелось самому всем этим заниматься, но папа сказал, что я принц, на мне лежит ответственность, и все такое. – Он поморщился. – В общем, я собрал посланников.

– А я подслушал разговоры посланников, влез во дворец и предложил свои услуги, – вставил Джетт. – Сказал: буду очень полезным, если заплатите мне три золотых. Я опытный герой, в поход ходил, Сердце принес.

– Я согласился, – церемонно сказал Эдвард. Кажется, ему так не хотелось идти, что он рад был любой компании. – Одна загвоздка: в пророчестве говорилось про брата Хью, а мы не знали, где его искать. Но Алфорд очень долго делал волшебную сеть – не хочу даже вспоминать, какие убытки это нанесло казне, – а когда мы уже собрались отправиться, Сван вдруг сам явился. Приехал в город со своим отцом, искал Джетта, тряс какими-то обгорелыми цветочками. – Эдвард неприязненно покосился на Свана. – Мы прихватили его с собой, научили, что надо делать. Сказали, что от него судьба королевства зависит.

Генри хмуро кивнул. Сван всегда слушался любого, кто давал ему распоряжения.

– Короче, Алфорд нас перенес. Выяснил каким-то своим волшебным способом, где искать Хью. – Джетт покосился на Алфорда, неподвижно застывшего рядом с поваленным деревом, и понизил голос. – Он уже, по-моему, совсем плохой – будто тает с тех пор, как Хью начал силу отовсюду тянуть. Боюсь, недолго ему осталось. Эй, господин волшебник! Что нам теперь делать?

Алфорд развернулся к ним. Вид у него и правда был такой, будто он сейчас ляжет и помрет.

– До вас еще не дошло? – отрывисто спросил он. – Ничего. Ничего больше не сделать. – Алфорд посмотрел на Генри, и от этого взгляда тот едва не втянул голову в плечи. – Это была последняя надежда, и ты ее уничтожил.

– Нет, – помотал головой Генри. – Слушайте, нет. Нужно просто всем вместе подумать, и мы найдем способ победить, всегда есть выход, всегда!

– Не в этот раз, – жестко сказал Алфорд. – Все, что создал и защищал Барс, умирает, и это из-за тебя, понимаешь? К тебе уже приходил Странник, я видел тебя с ним. Что, решил и остальных за собой потянуть?

– При чем тут Странник? – нахмурился Генри.

– При том, что его видят только те, кто скоро умрет, – отрезал Алфорд. – Ну и еще существа и волшебники, мы вообще вне человеческих понятий о жизни и смерти. А он – и есть смерть.

Генри выдавил смешок.

– Что ты несешь? Странник – волшебник, его в дороге встречают, он…

Алфорд в два шага подошел к нему, схватил за плечи и встряхнул, как котенка.

– В переносном смысле! – отчаянно выпалил он. – «В пути ты обретаешь перемены, путешествие важнее места назначения» – это все о том, что жизнь важна сама по себе, а место назначения у всех одно. Ты был обречен с того момента, как он тебе показался, но остальных-то ты зачем угробил? Их всех! – Алфорд ткнул в Эдварда, Свана, сбившихся вместе посланников. – Хью теперь не победить. Он уже не человек, сила полностью подчинила его себе, и в ближайшие часы она высосет все королевство без остатка.

– Так что я теперь… Я даже маму не увижу? – пролепетал Джетт.

Алфорд посмотрел на него, обвел взглядом остальных – и, кажется, впервые сообразил, как громко кричал о том, что все они сейчас умрут.

– Мне жаль, друзья, – мягко сказал он. – Я перенесу вас к вашим семьям, чтобы каждый ждал конца дома, со своими. На это у меня сил еще хватит. – Он тоскливо огляделся. – Правда, отсюда я перемещаться не могу: Хью уничтожил тут все волшебство подчистую, надо отойти хотя бы на километр. Пойдемте?

Он зашагал вниз по склону, и все потянулись за ним, как оглушенные.

– Стойте! – хрипло позвал Генри. Все обернулись к нему враждебно и отстраненно, словно он уже был далеко-далеко от них. – Подождите!

– Не вздумай за нами идти, – устало предупредил Эдвард. – Только попробуй.

– Можно кое-что спросить? Только один вопрос, – выдавил Генри. – Который час?

Все переглянулись, и один из посланников достал круглую металлическую коробочку.

– Шесть тридцать пять, – сказал он, заглянув в нее.

Генри кивнул и опустился на поваленное дерево. Голоса и шаги удалялись все дальше, пока не стихли совсем. Кажется, Хью был прав насчет десяти четырнадцати – осталось меньше четырех часов, а потом все закончится, так какая теперь разница, где быть? Он сполз с бревна и растянулся на мокром снегу, который теперь казался серым, – то ли от пепла, то ли от того, что белый цвет тоже ушел. Не обязательно отсюда куда-то перебираться. Умереть на пепелище своего дома, в лесу, где тебя десять лет пытались убить, – звучит справедливо.

– Очень жаль. Красивый был мир, – произнес у него за спиной знакомый голос.

Похоже, Странник и правда был куда сильнее других волшебников, раз смог перенестись сюда, когда Алфорд сказал, что это невозможно.

– Уйди, – бесцветно сказал Генри. – Я не хочу тебя видеть.

Странник вздохнул и сел на поваленное дерево. Выглядел он не лучше, чем Алфорд, но Генри больше не было его жаль.

– Прости, – негромко сказал Странник, потирая ладони. – Я бы очень хотел, чтобы это была история того, как ты получил все, что хотел, и жил долго и счастливо, но мой несдержанный друг Алфорд прав: это – история твоей смерти.

– Убирайся, – процедил Генри, жалея, что нет сил встать и дать ему пинка. – Мне все равно.

Странник долго молчал, а потом заговорил:

– Помнишь историю о женщине, которая сбежала из своего большого красивого дома после гибели сына? Я убрал из нее одну деталь. Перси ведь говорил тебе: есть варианты будущего, у каждого положения десятки возможных исходов.

– Проваливай отсюда со своими историями.

– В большинстве исходов эта женщина убивала себя – прекрасный нежный цветок, который воспитание не готовило для трудных времен, – как ни в чем не бывало продолжил Странник. – Старший сын находил ее тело и понимал, что виноват и в этом тоже, он ведь не присмотрел за братом, а теперь и за ней. У детей обостренное чувство ответственности за близких, они всегда считают себя виноватыми, когда рушится их семья. Тот мальчик тоже так думал – и в большинстве вариантов будущего постепенно сходил с ума. По-настоящему. И когда много лет спустя его брат возвращался живой и здоровый, он находил только руины своей семьи, и там уже нечего было спасать. Но мать исчезла, и чувство ответственности за все, что осталось, победило предрасположенность старшего принца к душевному нездоровью. Я предотвратил важную деталь этой пьесы – смерть королевы. Те, кто убивает себя, никогда не думают о тех, кто остается.

Генри резко перевернулся на живот.

– Заткнись, – процедил он. – Не заговаривай мне зубы. Пришел убить, так убивай.

– Ну что ты, я никого не убиваю, – поднял брови Странник, и Генри выть захотелось от того, каким родным и знакомым он казался. Наверное, дело совсем плохо, когда ты рад видеть даже собственную смерть. – Я проводник. Сопровождаю хороших людей на ту сторону, помогаю им привести дела в порядок. А еще являюсь к плохим и растягиваю их последнюю секунду до бесконечности, чтобы они успели подумать о своем поведении. Но вот уже триста лет работы мало – к тем, кто ни плохой, ни хороший, я вообще не прихожу, скучно. А с тех пор как даров не стало, таких, увы, большинство.

Генри уперся лбом в сложенные руки и закрыл глаза.

– Ты действительно спас Эдварда и маму? – глухо спросил он.

– Да.

– Зачем? Ты же…

– Смерть – это, знаешь ли, важный момент, – пожал плечами Странник. – Есть у меня такое увлечение: в свободное от работы время останавливаю хороших людей, которые хотят сделать ужасную глупость.

– На постоялом дворе никто, кроме Мойры, даже не заметил, что ты сидишь в кресле, – пробормотал Генри. В горле пересохло, и он облизнул губы, но стало только хуже: рот наполнился вкусом гари. – Ты пришел именно к ней, но что-то я не заметил, чтоб ты ей помог дела обустроить.

Странник еле слышно рассмеялся:

– А как ты думаешь, кто устроил, чтобы Сван встретился ей как раз в то утро? И кто растянул время так, чтобы она смогла передать тебе послание? Она мечтала влюбиться и стать мастером своего дара. Сван был как раз для нее: он мягкий, она сильная, я знал, что он ей понравится. А что до послания… Конечно, ее дар не способен вместить длинную историю в одну секунду. Но я это сделал, чтобы она умерла, чувствуя, что делает важное дело. Хорошая была девочка – помогала людям, была трудолюбивой, храброй и честной. Я знал, что все они умрут, но выбрал ее, потому что ей нужен был больше всех.

Генри свернулся на боку, обхватив колени. До него медленно, по капле начинало доходить происходящее: он умирает. Хотя… Он вскинулся и сел.

– Эй. Стой. Ты мне врешь, – пробормотал он, и сердце забилось быстрее. – Я уже два раза чуть не умер, и тогда я тебя не видел.

Странник бледно улыбнулся краем рта.

– Генри, я не всегда прихожу сам. Очень редко, на самом деле, – меня и в давние-то времена мало кто лично встречал. Я просто… как бы это сказать… обустраиваю сцену. У многих и без меня есть человек, который станет идеальным проводником. В первый раз для тебя им был Сивард: потерянный и несчастный младший принц с даром огня, такой же, как ты. В следующий раз, в Башне мастеров, с тобой был твой брат, хоть ты тогда еще не знал, кто он. – Странник говорил неспешно, будто торопиться им уже некуда. – Я очень странно вижу мир, почти так же, как Барс: повсюду миллионы возможностей, а смерть – это их отсутствие, будто вокруг человека обрываются и обрываются золотые нитки будущего. В те два раза у тебя они еще оставались, но сейчас ты в абсолютной тьме, прости. Я еще вчера утром это почувствовал, оттого и пришел: если уж тебе умирать, так героем, победившим злого волшебника. Но теперь все изменилось, тьма везде. Везде. Даже я, кажется, умираю, хотя не думал, что это возможно. Алфорд прав: когда Хью вошел в полную силу, все возможности его победить исчезли. Не знаю уж, утешит тебя это или нет, но умираешь теперь не только ты.

Генри лег обратно. У него шумело в ушах, все тело болело, и даже огонь притих: он тоже слышал, что сказал Странник.

– Зачем ты вообще нужен, если не можешь никого спасти? – хрипло спросил он. – Какая разница, кто как умирает? – Генри закрыл глаза, чтобы не смотреть на этот серый, ужасный мир. – Барс придумал волшебников еще там, у себя дома. Он не стал бы создавать… такое.

Странник грустно усмехнулся:

– Больной ребенок, который всю жизнь сидел взаперти, потому что за ним в любую минуту могли прийти и убить? Мы, все четверо, – это его самые заветные мечты. Тис – уют и доброта. Джоанна – строптивая красавица, которая может изменить обличье кому угодно, а кому, как не Перси, знать, что суть важнее оболочки. Алфорд – веселый молодой учитель, который помогает добиться успеха в любимом деле. И четвертый: смерть, которая добра к хорошим людям и которой не нужно бояться. Он был печальным ребенком, и так уж вышло, что я получился самым сильным из всех.

Генри посмотрел на него и наконец понял.

– Ты поэтому выглядишь, как выросший Перси?

– Да. У себя дома, за Пределом, он рисовал меня таким, каким стал бы сам, если бы вырос большим и сильным. Мы с ним ни разу не говорили с тех пор, как покинули Землю забытых. Он никогда не вмешивался в мои дела и, по-моему, не особо меня любит. Он – сама жизнь, вечный ребенок, а я – взросление. Ведь что есть смерть, как не высшая точка взросления?

– Почему люди вообще про тебя не забыли, раз те, кто тебя встречал, умирают? – безнадежно пробормотал Генри.

– Ну вот поэтому меня и рисуют с закрытым лицом: некому было рассказать, как я выгляжу. Спасенные самоубийцы не в счет, им я не представляюсь. Но когда-то, на заре времен, люди еще помнили, кто я такой, отсюда все выражения вроде «Странника ради» – это, строго говоря, ругательство. Но сказок обо мне никто рассказывать не хотел, и все забыли. Помнили только что-то про дорогу и важность перемен в пути, хотя, поверь, у меня и получше изречения были.

Странник умолк, глядя на умирающий мир так, будто любуется им, хотя ничего красивого в нем уже не было. Слов больше не осталось, сказать было нечего. Ветер подхватывал золу, кружил ее в воздухе, и Генри бессмысленно следил за ней, чувствуя, как уходит время, которое больше не имело никакой цены. «Никогда не сдавайся», – говорил отец, но что делать в такие дни, как сегодня? Что делать, если не можешь победить? Только…

– Проиграть, – онемевшими губами пробормотал он. Странник вопросительно поднял брови. – Сдаться.

Генри резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. Мысль, которая пришла ему в голову, казалась огромной и прекрасной, но радоваться было рано: для начала нужно кое с кем договориться.

«Мне нужна твоя помощь, – подумал он. – Я не справлюсь без тебя».

Огонь, как обычно, понял его идею еще до того, как Генри успел облечь ее в слова.

«Ты что, издеваешься? – прошипел он. – И не проси».

«Мы с тобой – единственные, кто может всех спасти. Ты – единственный. А я тебе помогу».

«Очень мило, но какой мне смысл это делать? Жертвовать собой, знаешь ли, не в моей природе».

Генри улыбнулся, не открывая глаз:

«Откуда тебе знать? Тебя всю жизнь ненавидели, а теперь ты можешь стать героем, самым великим из всех, и заодно станешь сильнее, чем когда-либо был. По-моему, неплохо».

Огонь долго молчал.

«Ты ведь обещал, – пробормотал он наконец. – Обещал, что придумаешь способ выиграть и спасти нас».

«Прости меня. Нет такого способа, но мы можем проиграть так шикарно, как никто еще не проигрывал. Мне не справиться без тебя».

Огонь вздохнул, и этот теплый, щекочущий вздох прокатился по всему телу.

«Я даже не уверен, что после такого не сдохну окончательно. В смысле, что смогу возродиться в следующий раз. Но знаешь, все это было так скучно каждый раз: ненависть, страх, борьба, смерть. Никто не заходил так далеко. Угораздило же с тобой связаться. – Он помолчал. – Ой, да пошло оно все, давай это сделаем. Это была интересная жизнь. В кои-то веки».

Генри улыбнулся. Его душили слезы, но он держал их в себе, держал изо всех сил.

«Эй. Спасибо, что ты со мной. Я рад, правда. Не у каждого есть настолько близкий друг, а?» – Он постучал себя по груди, и огонь засмеялся: оценил шутку.

Открыв глаза, Генри натолкнулся на взгляд Странника: тот покачивал головой, будто поверить не мог в то, что видит.

– Поразительно, – пробормотал он и вдруг положил ладонь Генри на голову. – Как же я люблю таких, как ты: бойцы до последней капли крови. Ты ее создал. Возможность. Из тьмы вытащил. Знаешь, я понимаю, отчего Перси так тебя полюбил. Ты такой же, как он: сама жизнь.

– От тебя это особенно приятно слышать, – ответил Генри, и Странник засмеялся беззаботным, легким смехом совсем молодого человека.

– Смотри-ка, и чувство юмора себе завел. – Он погладил Генри по голове, по-прежнему не обжигаясь: похоже, смерть ожогом не напугаешь. – Ну, вперед. Тебе пора догонять друзей.

– Зачем? – вытаращился Генри. – Я сам могу все сделать.

– Можешь. Но не обязан.

– Не ты ли говорил, что великие должны быть одни? – Генри сказал это в шутку, но Странник вполне серьезно покачал головой:

– Я и так вижу перед собой великого человека. Урок усвоен: ты узнал самого себя и не боишься быть один. Но твой брат прав: ты делаешь других хорошими людьми. Встреча с тобой меняла всех, но теперь для них, как видишь, не проблема сжечь врага – и, заметь, их не остановило то, что в доме был неучтенный человек: ты. Это теперь финальная версия реальности, и такими они и останутся: избалованный принц, мелкий жулик и человек, который предал брата. Подари им маленькое приключение напоследок. Нет на этом свете сейчас более безопасного места, чем рядом с тобой.

– Они не захотят.

– Позволь напомнить: вы все те же, кто нравился друг другу раньше, а людей связывают не только воспоминания. И даже если они вдруг погибнут в этом путешествии – чего ты не допустишь, если я тебя хоть немного знаю, – они погибнут, спасая королевство. Ты был не прав, Генри: есть большая разница в том, как умереть.

Генри медленно выдохнул и поднялся. Он был готов, только кое-что мучило его, ввинчивалось в его сердце, как игла.

– Они ведь даже не вспомнят, кто я. И никаких легенд обо мне не будет.

– О, не пади жертвой гордыни. Не обо всех героях сочиняют легенды, – ласково сказал Странник. – Смысл жизни не в том, чтобы тебя помнили.

– А в чем? В чем?

– В самом путешествии, конечно. – Странник вдруг приложился губами к его лбу. – Вперед. У тебя почти четыре часа, в умелых руках это немало. А еще на твоей стороне смерть, дар огня и Хью, который все еще где-то там, похороненный под грудами золота. Умеешь ты находить неожиданных друзей.

Генри хмыкнул и бросился вниз по склону, не прощаясь. Он знал, что они еще увидятся.

* * *

Печальная, крепко сбитая группа из людей и одного волшебника далеко уйти не успела: они выбивались из сил, перебираясь через упавшие деревья, а Генри тратить на это время не стал: он побежал прямо по лежащим стволам, перепрыгивая с одного на другой: спасибо отцу, который учил его держать равновесие на узких бревнах. Генри в детстве ревел и боялся переходить ручьи вот так, а отец говорил: «Что, если однажды это тебе жизнь спасет?»

Ну вот и пригодилось: десять минут спустя он уже нагнал остальных. Увидев его, они заметались, не зная, бежать или прятаться, – и, пока они топтались и спорили, Генри добежал и спрыгнул на землю.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал он.

На этот раз слюны на подбородке у него точно не было, тело слушалось отлично, но все равно на него посмотрели, как на сумасшедшего: видимо, дело было в его горящих воодушевлением глазах.

– Я знаю, где Хью. Вы пойдете со мной, мы выиграем и все исправим. Жизнь продолжается, – проговорил Генри. – Хотите совершить подвиг?

Никто не хотел – все прижались друг к другу, раз уж не вышло скрыться.

– Сван, он тебя любит, уж как может. Плохо, что вы так расстались, – продолжал Генри. – Эдвард, ты вернешься во дворец героем. И заплатишь Джетту десять золотых монет. Ровно десять, запомнишь? Он тоже с нами идет. – Эдвард побагровел и открыл рот, но Генри не стал его слушать. – Алфорд, ты переместишь посланников в столицу – у них семьи, пусть детей своих успокоят. А потом отправляйся к себе домой, отдохни, выпей чаю. Как сказал один мой друг, «увидимся на другой стороне беды».

– Вдруг он вас убьет? Что тогда его величество скажет? – шепотом спросил один из посланников у Эдварда.

– А вы взгляните вокруг, – посоветовал Генри. – Какой мне смысл убивать тех, кто и так умрет через пару часов?

– Нет уж, извини, приятель, – резко сказал Джетт. – Не доверяю я тебе, да и приключений с меня хватило.

Эдвард, кажется, был с ним согласен, и на секунду Генри охватило отчаяние, а потом он сообразил, что надо сделать. Мысль была такая глупая и прекрасная, что он едва не рассмеялся.

«Эй, можешь кое-кого сюда перенести?» – подумал он, не сомневаясь, что Странник неподалеку и слышит его.

Тот услышал: через несколько секунд появился перед ними, крепко держа за руку кого-то брыкающегося, рычащего и тоже одетого в плащ с низко надвинутым капюшоном.

– Привет, Алфорд. Чудесная сегодня погода, не правда ли? – весело спросил Странник.

Тот насупился и не ответил: похоже, Страннику просто нравилось его подначивать. Новый участник сцены сдернул с головы капюшон, бешено озираясь.

– Агата? – не поверил Эдвард и покосился на остальных. – Она из дворца. Сбежала год назад. Мы думали, погибла в большом мире.

– Доставил прямо из знакомой тебе лавки «Диваны для старых людей». Эта версия реальности от старой почти не отличается. Агата тоже проклята и тоже сбежала, просто по каким-то другим причинам, – объяснил Странник.

Его, к счастью, никто больше не замечал – кроме Алфорда, который неодобрительно косился в его сторону.

– Привет. Ты меня не знаешь, но ты нам нужна, – ровным голосом сказал Генри. – Как ты, наверное, заметила, миру приходит конец. Не хочешь поучаствовать в интересном путешествии? Мы тут королевство идем спасать. Руководит принц, тебе нечего бояться.

Глаза Агаты засияли. Она была по-прежнему напугана, но Генри знал ее, знал, как ей важно почувствовать себя необходимой.

– А… Да. Да, все так. – Эдвард приосанился.

– Какая девчонка, – завороженно пробормотал Джетт. – Привет, красавица, не хочешь вечером прийти на мое представление? Тебе бесплатно. Хотя подождите, вечер же не наступит.

Даже Сван перестал плакать, и очень вовремя: нос у него уже был как слива.

– Ну что, идем? – спросил Генри.

– Я за, – быстро сказал Джетт.

Сван кивнул, приоткрыв рот.

– Мудрое решение, – фыркнул Странник. – Кто же захочет ударить в грязь лицом перед девушкой?

– И где искать Хью? – деловито спросил Эдвард. – Он может быть где угодно.

– Край изобилия, – сказал Генри. – Знаете такое место?

– С чего ты взял, что он там?

– Если сам Хью еще хоть что-то решает – а он, думаю, решает, у силы нет своего разума, – он отправится туда, где нет людей, чтобы им не навредить. А еще он любит все роскошное на вид – это идеальное для него место.

– Надеюсь, он съест там ядовитый персик и подохнет, – с чувством сказал Джетт.

Генри протянул руки ему и Эдварду. Тот нерешительно сжал второй рукой ладонь Агаты, изо всех сил стараясь придать себе внушительный вид, который пошел бы руководителю похода. Генри кивнул Страннику, тот положил руку Агате на локоть – и в следующую секунду земля ушла у них из-под ног.

Глава 10

Край изобилия

Черная выжженная равнина, на которой они оказались, была одним из самых пугающих мест, какие Генри доводилось видеть, – а видел он их в последнее время немало. До самого горизонта все было пустым и мертвым, только кое-где попадались остовы деревьев, высохшие до такого состояния, будто вот-вот рассыплются в пепел. Все потрясенно застыли, даже Генри не сразу пришел в себя: он надеялся, что таким жутким и бесцветным стал только лес вокруг его дома, но, кажется, Хью теперь убивал любое место, где оказывался.

– А где… – одними губами начал Генри и прокашлялся, чтобы хоть немного вернуть себе голос. – Где Край изобилия? Это он?

Странник стоял рядом и хмурился, ощупывая воздух перед собой.

– Нет, он дальше, но я не могу туда попасть, – пробормотал он. – Тут как будто купол. Волшебство такой силы, что даже меня отталкивает. Не думаю, что у Хьюго получилось бы создать его нарочно, просто сила вот так защищает обладателя. Прости, не могу подобраться ближе: в королевстве все связано между собой золотыми нитями, по ним мы и путешествуем, но тут все оборвано. У тебя в лесу я хоть за что-то мог зацепиться, потому что там был ты. А тут все подчистую уничтожено.

Генри беспомощно огляделся. Рассвет все же кое-как наступил, и небо теперь было хотя бы серым, а не черным. Солнце светило тускло, как сквозь плотный туман. Черная пустошь тянулась во все стороны, к западу переходя не то в холмы, не то в скалы – трудно сказать, когда вокруг нет других красок, кроме серой и черной.

– Край изобилия там, – сказал Странник, указывая в сторону холмов.

– Сколько километров? – уточнил Генри, но Странник только головой покачал.

– Прости. Никогда не высчитывал расстояния в километрах.

Ну конечно, волшебникам это и не надо, знай себе перемещайся куда хочешь. Генри вздохнул. Все косились на него с подозрением, и он сообразил, что, по их мнению, болтает сам с собой.

– Идем пешком, – твердо сказал Генри.

И мысленно прибавил, вспомнив, что к Страннику не обязательно обращаться вслух:

«Не иди за нами, это ничем не поможет, только ослабеешь. Увидимся, если все получится».

Тот серьезно кивнул, открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал и растворился в воздухе, так и не произнеся ни слова.

– Кошмарное место, – содрогнулся Эдвард и, глянув на Агату, быстро прибавил: – Но меня это не пугает.

Генри пропустил его вперед: с пути тут не собьешься, шагай себе в сторону холмов, а ему приятно будет поруководить. Эдвард глянул на него с сомнением, но все же пошел первым. Плечи у него сразу расправились, да и настроение, кажется, стало чуть лучше. Генри спокойно пошел следом. Он не верил, что опасность настигнет их так быстро, да и Странника Эдвард не заметил, а значит, ничего ему сейчас не грозит. Впрочем, Эдвард этого не знал и отнесся к своей задаче со всей серьезностью: всматривался в горизонт, как коршун, и постоянно оглядывался на остальных, будто мысленно пересчитывал их снова и снова, проверяя, не потерялся ли кто.

– Ты, значит, Агата? А я Джетт, – внезапно сказал Джетт, прибившись к Агате.

В этой пустоши его голос резанул по ушам так, что Эдвард подскочил и сердито развернулся, но Генри только рукой махнул:

– По-моему, можно и поболтать. Если Хью заметит гостей, то не глазами и не ушами.

– Ну, это утешает, – фыркнул Джетт, и Генри в который раз подивился его способности обретать и терять бодрость духа в кратчайшие сроки. – Нет, серьезно, по-моему, у нас есть повод познакомиться!

* * *

«Я не могу говорить, – торопливо нацарапала Агата, вытащив из кармана платья свои неизменные таблички и угольную палочку. – Джоанна наложила на меня заклятие молчания».

Генри взял табличку первым и передал остальным.

– Джоанна – в смысле волшебница из сказок? – сурово спросил Эдвард, вернувшись к изучению однообразного горизонта. – Агата, не ври. От тебя год вестей не было, ты просто взяла и исчезла. Все делали ста… В смысле, волновались за тебя! Половина придворных думала, что смерть отца подкосила твое душевное здоровье, вот ты и сбежала. И погибла – девушке одной в большом мире не выжить!

Агата закатила глаза, пользуясь тем, что он не смотрит. Она уже отошла от потрясения и теперь всем своим видом показывала, что девушек недооценивать не стоит, но глаза у нее были красные, лицо осунулось, – наверное, страшно было сидеть одной в своей лавке волшебных предметов, когда мир вокруг начал терять цвета. Да и в приключение она ринулась мгновенно, как человек, ошалевший от одиночества. Но все эти соображения Генри решил держать при себе и спросил только одно:

– Отчего умер твой отец?

«Сердце больное», – написала она.

Ну конечно – раз не было ребенка, которого Освальд мог украсть, Джоанна во дворце не селилась и хранителя казны не убивала. Похоже, оживить мертвых рокировка не помогла, только причины смерти изменились.

– А вторая половина? – вдруг спросил Джетт, ткнув Эдварда пальцем в спину. – Ты сказал: «Половина думала, что она погибла».

Эдвард покосился на Агату.

– Вторая – включая меня, твою мать и всех девушек, которых я подслушал, – думала, что тебя похитил какой-нибудь парень из-за стены, и вы теперь живете долго и счастливо в хижине среди огородов, пасете овечек или чем там еще крестьяне занимаются.

Агата вытаращила глаза и залилась краской.

«НЕТ, – вывела она огромными буквами и сунула табличку под нос всем по очереди, а потом, убедившись, что мысль до них дошла, перевернула табличку и прибавила: – Я одна. Была одна и всегда буду».

– А вот это очень жаль, – вставил Джетт и задергал глазом, будто не мог решить, подмигнуть им или многозначительно поднять бровь.

Генри на секунду прижал руку к лицу и тяжело вздохнул. Он никогда не разберется, как у людей устроены брачные игры.

«Ну, времени с этим разобраться у тебя немного осталось, – флегматично заметил огонь ему на ухо и тут же прибавил: – Ладно, извини, извини. Никак не отвыкну от привычки доводить тебя до белого каления».

– А в дворцовом фольклоре такая красивая история была, – задумчиво протянул Эдвард. – Он – ну, воображаемый красавец-крестьянин – жил себе в скромной хибарке на городской окраине и вот однажды задумал обокрасть королевский дворец. Забрался на стену, а ты гуляла в саду. Пораженный твоей красотой, он едва не упал обратно и решил вместо сокровищ похитить твое сердце.

– О, неплохая история! – оживился Джетт. Агата, кажется, была с ним согласна. – Только вы уж определитесь, горожанин он, крестьянин или грабитель. Это, знаете ли, не одно и то же – хотя откуда вам знать, ваше высочество.

Эдвард наградил его мрачным взглядом через плечо, но Генри поймал себя на том, что в этой версии трудно испугаться Эдварда всерьез, несмотря на его рост, ширину в плечах и размер кулаков. Генри удивило, насколько хмурым, серьезным и издерганным выглядел его Эдвард, его брат, по сравнению с этим прекрасным принцем. Вывод был неутешительный: похоже, источником всех проблем и грусти в жизни Эдварда был он сам. Генри сжал губы, впервые подумав о том, как хорошо, что никто его не помнит. Если бы не рокировка, им так тяжело было бы расставаться, а теперь Эдварду будет все равно, – и это единственный подарок, который Генри мог ему сделать.

Генри вздрогнул, когда Агата подергала его за куртку и сунула ему в руки мелко исписанную табличку. Краем уха он слышал, что ее расспрашивали про Джоанну и заклятие, – и теперь Агата всем по очереди показывала ответ.

«Первая половина была наполовину права: мне было грустно, что отец умер. С мамой не ладим, я сбежала – посмотреть мир, найти себя. На дороге у дворца встретила старушку, она просила поделиться едой, я была дурой, нагрубила. Она превратилась в Джоанну – стала точно как на картинках – и наложила заклятие за мою гордость: буду молчать, пока не выполню условие. Какое – не скажу. Это унизительно, худшее наказание».

– Поцеловать бедняка? – ужаснулся Эдвард, но Агата только фыркнула и покачала головой.

Джетт уже открыл рот, чтобы внести свою лепту в беседу, но тут Генри вскинул руку, и он послушно замер. На чужую силу у Джетта чутье было отличное, и он сразу понял, что Генри – не тот человек, с которым стоит препираться.

– Стойте, – выдохнул Генри. – Видите?

Несколько секунд все бессмысленно всматривались туда, куда он показывал, а потом лоб у Эдварда разгладился.

– Похоже, мы идем, куда надо, – выдохнул он. – Я бы на месте Хью устроил везде бардак, а вокруг себя оставил бы все, как положено.

Среди холмов – а это все же были холмы, не скалы: то, что Генри издали принял за камни, оказалось иссохшими остатками травы, – висел утренний туман, едва заметный на фоне серого неба. Видимо, где-то там была река, и в слабой дымке, клубящейся над ней после ночного холода, мерцал слабый проблеск синего цвета. Он то исчезал, то появлялся, когда бледному солнечному лучу удавалось снова упасть под тем же углом.

– Ух ты, – выдохнул Сван, который не произнес ни слова с тех пор, как они сюда перенеслись.

И все кивнули. Ничто и никогда еще не казалось Генри таким ярким, как этот неверный синий блик. Что-то внутри его поверило, что красок больше не будет, – а теперь пело от радости.

* * *

До холмов они добрались со скоростью, которой Генри даже не ожидал, – но, видимо, не только ему хотелось быстрее попасть туда, где остались цвета. Они шли среди черных склонов уже минут десять, когда путь им преградил здоровенный камень с выбитой на нем старинной надписью:

«Дальше не ходить».

– Вы же помните сказку? – пробормотал Джетт. – В Краю изобилия изобилие – просто видимость, там все ядовитое.

– А я в детстве мечтал туда попасть, – дрогнувшим голосом сказал Сван. – Только Хью говорил, что такого обжору, как я, нельзя в такие места пускать: схвачу первую же грушу и отравлюсь.

В этот момент Генри впервые понял, как Свану, наверное, было приятно, что после исчезновения Хью никто его больше не обзывает по десять раз в день.

Сотню шагов спустя им попалась еще одна надпись на камне, которая строго советовала держаться подальше.

– Видимо, предки защитили это место, чтобы никто не лез, – пробормотал Эдвард. – Ох, я даже не знал, как приятно делать что-нибудь запрещенное.

– Будете почаще за стену выходить – узнаете, – фыркнул Джетт и сразу как-то изменился в лице. – Ну, для начала нужно дожить до вечера.

Тишина тут стояла такая, что мягкий плеск воды Генри различил еще издалека. Река оказалась широкой, но сонной: вода ползла бесшумной серой змеей, изредка перекатывая камешки на дне. Иногда в воде мелькали синие и желтые блики, на другой стороне тянулись холмы, и в них кое-где даже хилые зеленые травинки сохранились. Каменное объявление номер три лежало прямо у реки:

«Последнее предупреждение! Войдете в реку – сами виноваты».

– За триста лет она обмелела, ничего не случится, – отмахнулся Эдвард и зашагал вперед.

Но Генри сдвинул его с дороги и пошел первым: он уже много раз убеждался, что предупреждения предков правдивы, какими бы старыми ни были.

Эдвард сделал вялую попытку вернуть себе руководство, но едва не поскользнулся и притих, – видимо, рассудил, что, если в реке окажется что-то опасное, пусть уж лучше Генри наступит на это первым. Но дно было вполне ровным, а вода в самом глубоком месте едва доходила до пояса и даже была не слишком холодной, хотя Агата все равно недовольно зашипела, когда мокрая юбка облепила ноги.

Они успели пересечь реку на треть, когда наконец-то стало ясно, о чем предупреждали каменные надписи. Из-за разницы высот ниже по течению река быстро терялась в тумане, а вот выше по течению можно было любоваться ее ленивым током от самых высоких холмов. Вот оттуда и послышались звуки, которые Генри совсем не понравились: рев воды и грохот камней по дну. Этот шум нарастал слишком быстро: Генри его заметил, а несколько секунд спустя он уже стал устойчивым и мощным. Потом сверху что-то появилось и начало стремительно к ним приближаться, и Генри ошарашенно понял: это вал воды, способный смести на пути что угодно. Вода выгибалась огромной пенной волной и неслась на них, как орел на мышь. Так вот, значит, как предки защитили это место от нежелательных гостей.

– Все назад, – ровным голосом сказал Генри и пошел обратно: если поторопиться, они успеют выбраться, а там придумают что-нибудь.

До другого берега не добежать, а если остаться на месте – их, может, и не убьет, но точно протащит вниз по реке на несколько километров, и тогда вовремя не успеть. Мастера не были жестокими, препятствие было устроено так, чтобы тот, кто все же решит пропустить их воззвания мимо ушей, успел добежать назад после того, как заметит угрозу.

Но Генри не учел одного: с ним четыре спутника разной степени беспомощности, которые совершенно не умеют действовать вместе. Эдвард бросился к дальнему берегу реки с криком: «Успеем!», Джетт побледнел и застыл на месте, бормоча: «Нам конец», Агата попыталась последовать совету Генри, но запуталась в мокрой юбке и упала, а Сван пошел вверх по течению, завороженно бормоча: «О, водный вал, что мог блистать! Прекрасен ты, весне под стать, но цвет свой где-то потерял…» Генри метался, не зная, кого из них ловить первым, и во весь голос орал: «Назад, все назад!», но грохот приближающейся воды заглушал его вопли. И драгоценные мгновения, которые можно было потратить на спасение, были потрачены впустую.

Еще несколько секунд перед столкновением Генри надеялся, что предки заколдовали воду таким образом, что она в последний момент остановится. Но, похоже, мастера решили на всю катушку использовать воспитательную силу удара водой, – чтобы второй раз никто точно не явился. Волна закрыла и без того скупой свет, и за мгновение до того, как она смела бы их с дороги, Генри вдруг вспомнил, какую прорву воды уничтожил на Озере бурь. Он зубами сдернул обе перчатки, вытянул перед собой руки – и вода замерла в воздухе, нависая прямо над их головами. Волшебство, которое было в воде, похоже, придавало ей немного разума, и она почувствовала, что с ней сейчас произойдет.

– Лучше уйди, – невнятно выдавил Генри, по-прежнему держа в зубах перчатки: убирать в карман было некогда, а уронить боялся, чтобы их течением не унесло.

Инстинкт самосохранения есть у любого существа, обладающего хоть каплей жизни. Наверное, вода почувствовала жар, исходящий от его рук, почувствовала, что одно его прикосновение – и ей конец. Несколько секунд волна нависала над ними, а потом осела, растеряв всю силу удара. Их обдало таким фонтаном брызг, что даже Генри едва устоял на ногах, но река уже стала спокойной и ленивой, как раньше. А Генри вдруг подумал: «Что, если эту преграду когда-то сделал тот самый мастер воды, который перед смертью создаст Озеро бурь?» Ладно, этого уже никогда не узнать. Генри натянул перчатки и обернулся.

Все смотрели на него: жалкие, мокрые, перепуганные и, кажется, впечатленные до глубины души. Генри едва подавил самодовольную улыбку: он провел полтора месяца, пытаясь нравиться всем вокруг, и хоть сейчас это уже не имело значения, а все равно было приятно.

– Ого, – сказал Сван, и этим, кажется, выразил общее мнение.

– Ладно, идем дальше, – сказал Генри таким тоном, будто ничего особенного не произошло.

Ближе к дальнему берегу вода уже казалась блекло-синей, и после перехода через реку идти сразу стало веселее: все было бледным, призрачным, но все же хоть немного живым. Холмы плавно перетекали друг в друга, земля скоро пошла под уклон, и, перевалив за очередной склон, Генри увидел такое, что у него дыхание перехватило.

В низине лежал золотой сад, такой огромный, что границ не видно, и действительно золотой: листья на деревьях блестели, как металлические, а среди них, прямо как на карте Странника, висели яркие фрукты. У холмов сад был еще бледным, но чем дальше, тем ярче становились цвета, – а в глубине, полускрытое деревьями, что-то сияло: ослепительная пульсирующая точка.

– А вот и Хью, – пробормотал Генри.

Он поднял голову: даже небо изменилось. Над ними оно по-прежнему было серым, но вдалеке наливалось ослепительной синевой. Солнце теперь висело в другом месте, и Генри поморщился от досады: время никак не определишь.

– Идем быстрее, – сказал он. – Не знаю, который час, но времени у нас – до десяти четырнадцати. Если не успеем, в десять четырнадцать все для всех закончится.

– Кажется, лучше не спрашивать, откуда ты это знаешь, – сказал Джетт. – Ладно, у нас больше ста минут: сейчас полдевятого.

Генри развернулся к нему. Джетт держал в руке круглую металлическую коробочку, на вид очень знакомую.

– Минутку, – угрожающе начал Эдвард. – Я же видел эти часы у посланника!

– Что? – рассердился Джетт, но уши у него слегка покраснели. – Я не виноват, что он плохо смотрит за своими карманами! И вообще нам нужнее, мы мир спасаем! И кстати, забыл спросить: а как мы собираемся это сделать?

– Для начала покажите мне ваше оружие, – сказал Генри. – Все, что можно использовать для устрашения или повреждения врага.

Эдвард с гордостью снял с пояса кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах. Агата вынула из волос несколько длинных и очень острых на вид шпилек, и волосы от этого тут же рассыпались по плечам. Сван развел руками и вывернул мокрые карманы: там не оказалось ничего, кроме остатков желтых цветов и пыльцы зверобоя.

– С какой стати нам сдавать оружие тому, кто отпустил Хью? – огрызнулся Джетт.

– С той, что он спас нас в реке. И с той, что ему, похоже, не нужны ножи и шпильки, чтобы с нами разделаться, но что-то мы еще живы, – пожал плечами Эдвард. – Слушайся его и не задерживай нас. Что-то я не заметил очереди из более подходящих желающих нам помочь.

Генри удивленно посмотрел на него. Он никак не мог привыкнуть к тому, каким мирным парнем оказался Эд, у которого не отнимают ни подвиги, ни славу, ни любовь отца. Похоже, во время истории с Сердцем волшебства он так мучительно ненавидел Генри просто потому, что считал, будто Генри занимает его место, – как животное, которое кусается от страха. А теперь делить было нечего, и Эдвард тут же встал на его сторону.

Джетт продолжал мяться, и Генри строго сказал:

– Показывай все, что есть.

Тот нехотя вывернул карманы. Чего там только не было: мелкие монеты, пустой кожаный кошелек, маленький складной нож с перламутровой ручкой, зеркальце и заколка для волос с острыми зубцами.

– Ты это все в городе украл? – ужаснулся Сван.

– Нет, еще вот это, – хмуро пробормотал Джетт и вытащил из-за пояса незаметный под рубашкой нож в кожаном футляре. – Мы вообще-то в опасное местечко собирались!

– Это же походный нож посланников, – процедил Эдвард, начиная закипать.

– Ну, я еще не совсем обнаглел: его я вытащил только перед тем, как мы сюда перенеслись. Нам нужнее.

– Из сапога тоже доставай, – сказал Генри. У него глаз был наметанный.

Джетт насупился, но вытащил из-за голенища вязальную спицу и бросил на землю.

– Просто на всякий случай, – пояснил он. – Да вы мне еще спасибо скажете! Глядите, сколько у нас оружия!

– Угу, – сказал Генри, аккуратно собрал все, что ему отдали, размахнулся и отшвырнул подальше.

Все заорали в один голос, но остановить его никто не успел – в том, что касалось скорости, с Генри им было не тягаться.

– Беру свои слова обратно. Зря мы с ним связались, – простонал Эдвард.

– А теперь слушайте меня. – Генри подобрал камень и нарисовал на земле два слегка соприкасающихся кружка. – Это дар огня, а это я. Не одно и то же, понимаете? – внятно сказал он, по очереди указывая на круги. – У Хью то же самое. Есть он, есть сила, которая его наполняет. Разница между мной и Хью очень простая: я хоть примерно понимаю, что творится в обеих моих частях, а он и за свою-то отвечать не может. Сила питается его сознанием, которого он и сам не знает. Я не представляю, что нас ждет, но будьте уверены: сила Хью попытается помешать нам до него дойти, а он сам – помочь. Я обещал, что буду с ним в десять четырнадцать, и где-то в глубине души он ждет меня.

– А мы тебе зачем? – спросил Эдвард.

– Сила Хью защищает место, куда мы идем. Плохая новость в том, что держать ее в узде он не может, иначе не уничтожал бы королевство и себя вместе с ним. Но есть и хорошая новость: сила все еще питается его сознанием, улавливает его желания. В десять четырнадцать она освободится, вот тут-то всему и конец. За оставшееся время нам надо заставить его поверить, что мы – не угроза, мы друзья. В прошлый раз… – Генри прикусил язык. Никакого прошлого раза не было, никто, кроме него, не помнил, что произошло на осенней поляне перед рокировкой. – Когда к нему кое-кто пришел, он не убил их сразу, хотя мог. Он сказал: «Мне даже приятно было поверить, что они пришли со мной поиграть». Я это запомнил. И сейчас нам надо сделать то же самое, только искренне, потому что фальшь Хью почувствует. Нельзя злиться, угрожать, будьте спокойными и дружелюбными, и тогда мир его фантазий нас не тронет. С вами мне легче будет его отвлечь.

– Одну секундочку. Мы что, должны ему понравиться? – пробормотал Джетт. – Ты хочешь, чтобы мы явились к самому опасному и самому чокнутому типу на свете, искренне считая, что мы его друзья?

– Именно. Мне всегда нравилось, когда люди видят меня самого, а не только мой дар, и у Хью то же самое, уж поверьте. Попытайтесь найти в Хью что-то хорошее.

– В нем-то? – хохотнул Джетт и осекся, увидев, что Генри вполне серьезно кивнул.

– Ну да. – Генри развернулся к Свану. – Он всегда за тобой приглядывал, разве нет? Злобно – да, неумело – да, но он это делал. А ты набросил на него сеть и оставил гореть в запертом доме. Так кто из вас плохой парень?

Сван покраснел, как свекла. Похоже, он ни разу не смотрел на это с такой стороны. Эдвард с Агатой переглянулись. Хью они никогда не встречали, но слухи о нем ходили те еще.

– Мы попробуем, – твердо сказал Эдвард.

Генри даже растрогался. Раньше Эдвард огрызался и считал, что все его ненавидят, хоть луну ему с неба достань, а теперь – всего одно спасение от волшебной реки, и он уже смотрит на Генри как на всесильного мудрого наставника.

– Извини, не уверен, что смогу полюбить Хью даже ради дела, – пробормотал Джетт. – Он надо мной весь поход издевался.

– Потому что завидовал. – Генри улыбнулся краем губ, увидев, как Джетт вытаращил глаза. Он теперь куда лучше понимал, как все устроено у Хью в голове. – Ты веселый, никогда не унываешь, умеешь со всеми договориться. Уж поверь: он хотел быть твоим другом, просто считал, что такой парень, как ты, никогда с ним дружить не будет. Вот такой парадокс.

– Жизнь полна сюрпризов, – протянул потрясенный Джетт. Кажется, его злость растворилась без следа.

– В общем, будете его ненавидеть – сила это почувствует и устранит угрозу, то есть нас, – сказал Генри. – А теперь идем. Главное – не теряйте спокойствие и благодушие.

– Да уж, отличный момент для спокойствия, – выдохнул Джетт, затравленно оглядываясь на мертвые холмы.

– Лучший, – подтвердил Генри. – Поверьте, такого покоя вы в жизни больше не испытаете.

– Сердце бури, – пробормотал Эдвард, будто вспомнил что-то давно забытое.

– Именно, – кивнул Генри. Он уже давно понял: никогда нельзя жалеть пару минут на то, чтобы поднять боевой дух соратников. – Наслаждайтесь путешествием – внукам о нем будете рассказывать. Может, это лучшее приключение в вашей жизни.

– Угу, – пробормотал Джетт. – А может, заодно и последнее.

– Нет, – твердо сказал Генри. – Я смогу вас защитить. Любой ценой. Сделаю все, чтобы вы не пострадали.

Кажется, было в его голосе что-то такое, что они ему поверили, – даже Джетт глубоко вздохнул, успокаиваясь.

– Ладно, – бодро сказал он. – Если уж ты, приятель, после всего, что я видел, можешь быть спокойным, я тоже могу, и не хуже.

– А чего уже волноваться? – рассудительно спросил Генри. – Либо выиграем, либо проиграем.

* * *

Чтобы добраться до золотого сада, для начала надо было спуститься с холмов. На этот раз Генри шел первым, и Эдвард не возражал, но на полпути догнал его и зашагал рядом.

– Что такое парадокс? – спросил он. – Не знаю это слово.

Генри удивленно посмотрел на него:

– Да ладно. Ты же прочел все книги в библиотеке.

– Я? – поразился Эдвард. – С чего ты взял? Я туда вообще не заглядываю. В жизни есть вещи куда интереснее, чем пыльные книжки: балы, лошади, девушки, королевский совет, в конце концов.

– Парадокс – это что-то насчет того, что жизнь полна противоречий и вещи не такие, какими кажутся, – объяснил Генри. – Слушай, можно спросить? Почему у тебя волосы такие короткие? Я думал… – Он хотел сказать: «Я думал, что никаких волшебных обезьян с ножницами не было, раз не было лютой твари», но вовремя вспомнил, что Эдвард не поймет, о чем он, и закончил: – Думал, что принцы всегда с длинными волосами.

– Бунтовал, – кратко ответил Эдвард.

– Ты когда-нибудь целовал господина Теодора? – брякнул Генри: ему так хотелось с ним поговорить, но общих тем у них больше не было.

Эдвард заморгал, побагровев, как вареный рак: ну, хотя бы способность краснеть он не растерял.

– Медведя? – осторожно уточнил он. – У меня была такая игрушка в детстве, но при чем тут… – Он с облегчением рассмеялся. – Подожди, ты же не серьезно. Ну и шутки у тебя!

Что еще сказать, Генри не придумал, и несколько шагов они прошли молча, а потом Эдвард заговорил сам.

– Знаешь, а ты прав: мне стало лучше, – пробормотал он, разглядывая свои руки. – Когда я только вылечил посланников, думал, загнусь, а сейчас все прошло. Даже здорово было: они лежали там, кричали, и тут я такой подхожу, касаюсь: раз, и все сразу хорошо. И я это сам сделал. – Он помолчал, продолжая изучать свои ладони. – Никто не верит, что я хоть на что-нибудь способен. Ну, то есть отец меня любит, я знаю. Просто он считает, что мне лучше ничего серьезного не доверять. Даже когда отправлял в поход за Хью, сказал: «Может, хоть раз в жизни совершишь взрослый поступок», а мне и делать-то ничего не надо было – так, посланникам скомандовал: «Вперед», и все. Он вечно повторяет: «Не представляю, какой из тебя король получится, ты же всю страну развалишь». Вот бы посмотреть на его лицо, когда посланники ему расскажут, что я их спас!

– Только запомни кое-что. – Генри на ходу поймал его взгляд, чтобы убедиться, что Эдвард слушает. – Никогда не спасай умирающих. Никогда. Иначе сам умрешь, и тут тебе никакой лекарь не поможет. Сломанные кости, синяки, легкие раны – пожалуйста. Серьезные болезни – ни за что. Понял?

Эдвард кивнул, разом побледнев: похоже, умирать ему совсем не хотелось. Ничего прибавить Генри не успел: они наконец спустились с холма и миновали первое дерево с золотыми листьями.

– Джетт, не трогай, – проговорил Генри, даже не оборачиваясь.

– Да листья же правда из чистого золота! – взбудораженно ответил Джетт, но руку, которая уже тянулась к ветке, послушно убрал. – И ничьи!

– Ты сказку забыл? Тут все ядовитое, – дружелюбно сказал Генри, остановившись. – Уверен, что яд не передается через прикосновение? Думаю, если ты тронешь тут хоть один лист, посинеешь и упадешь замертво.

Джетт с опаской покосился на дерево, на всякий случай отошел подальше и спрятал руки в карманы.

– Ничего не трогать, не нюхать и уж тем более не есть, – сказал Генри, заметив, каким взглядом Сван смотрит на фрукты, под тяжестью которых гнулись ветки золотого дерева. – А вот теперь – вперед.

Глава 11

Мастер огня

Они прошли еще шагов тридцать, прежде чем Генри понял, что в Краю изобилия есть не только деревья. Вот тут точно без Хью не обошлось: среди деревьев прятались деревянные домики, так мастерски вписанные в пейзаж, что с холмов их даже не было заметно. Крыши были покрыты мхом, и никаких ярких красок, в которые предки любили красить стены, тут не было: только гладкое или резное дерево. Все сочеталось друг с другом так естественно, что казалось, будто природа сама создала эти жилища. Но это явно было не так – все дома чем-то напоминали те, которые Генри видел в Хейверхилле, только новее и гораздо красивее.

За домами кое-где виднелись грядки и клумбы с какими-то крохотными золотыми растениями, по веткам деревьев иногда с шуршанием сновали белки – вполне настоящие на вид. Увидев людей, они останавливались, какое-то время смотрели на них и бежали дальше, отчего у Генри появилось чувство, что вот теперь само это место их заметило.

Единственное, что было не так с прекрасной, богатой деревней, так это полное отсутствие людей. Дым из каминных труб не шел, но над домами все равно плыл запах теплого хлеба, и Генри впервые вспомнил, что отец Хью – пекарь. Он заглянул в первый попавшийся дом, просто из любопытства, и окончательно убедился, что дома создал Хью, – все были набиты каким-то разномастным барахлом, которое в глазах Хью, очевидно, являлось признаком богатства. Чтобы окончательно проверить свою догадку, Генри зашел и распахнул шкаф. Ну конечно: полно одежды желтого цвета.

Генри внезапно пришла в голову одна мысль, и он начал торопливо раздеваться. Взгляды белок ему не понравились, но что, если…

– Ты чего делаешь? – растерянно спросил Джетт, который вместе с остальными толкался в дверях, не решаясь зайти.

– Вы тоже переодевайтесь. – Генри бросил пропахшую гарью мокрую рубашку на пол и кивнул в сторону шкафа. – Хью любит все красивое и богатое, так мы лучше впишемся, и это место будет считать нас своими. Желтый – это его цвет, в нем мы будем как члены его команды: возьмите каждый хоть по одной желтой вещи. Тут и для тебя тоже что-то есть. – Генри вытащил из шкафа большую кружевную тряпку, явно женскую, и бросил Агате.

Та брезгливо посмотрела на тряпку, но все же ушла в другую комнату, и Генри запоздало вспомнил, что в обществе людей принято, чтобы женщины переодевались отдельно.

– Давайте быстрее. – Генри натянул новые штаны и повернулся к двери, где мялись Сван, Джетт и Эдвард. – Это даст ему понять, что мы пришли как друзья.

– Что, со мной он тоже дружить хотел? – неожиданно злобно спросил Сван. – Поэтому убил девушку, которая мне понравилась?

– Естественно, – пожал плечами Генри, вставляя руки в рукава. – Ему казалось, что она тебя у него отнимет. Ну что, Джетт, примеришь вот это? – Генри швырнул ему одежду.

Джетт инстинктивно поймал – и растерянно уставился на длинное платье. Генри хмыкнул. Судя по лицу Джетта, в этой реальности он никогда тайком не проникал во дворец, изображая служанку. Но все же он отмер и подошел к шкафу, чтобы найти себе что-нибудь более подходящее.

Пять минут спустя они вчетвером стояли перед зеркалом, висящим на стене. Генри почувствовал, что улыбается во весь рот. Перси был прав: все на свете – игра, незачем быть слишком серьезным. Когда-то он ни за что не поверил бы, что наденет такое. Генри всегда выбирал неброские цвета, но теперь он был не на охоте, а Хью и не глядя мог его отыскать, – так почему бы не попробовать желтую куртку и рубашку в горошек? «Вот так пусть и похоронят», – подумал Генри, но сейчас даже эта мысль не вызывала боли. Он был совершенно жив и стоял рядом со своими лучшими друзьями, одетыми не менее безумно, чем он: темных красок Хью, кажется, не признавал.

Снаружи ничего опасного не происходило, и вот теперь, глядя на всех, Генри окончательно поверил, что они дойдут. Вот таких друзей Хью и хотел бы иметь: сам Генри сильный, Джетт – веселый, Эдвард – шикарный, Сван – добряк. Эта яркая одежда почему-то делала их больше похожими на самих себя, чем все, что Генри видел на них до этого. Джетт облачился в черный костюм в узкую желтую полоску, как будто собрался прятаться в пчелином улье. У Свана на животе слегка расходились пуговицы малиновой рубашки, и почему-то это выглядело не глупо, а забавно, как будто он нарочно так оделся, чтобы всех развеселить. Эдвард на памяти Генри не носил ничего, кроме черного, и кто бы подумал, что ему так пойдет наряд бродячего артиста.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась, и оттуда вышла Агата, мрачная, как грозовая туча.

– Мамочка моя дорогая, – пробормотал Джетт. – Если это представления Хью об идеальном женском наряде, то я его понимаю.

Агата показала ему кулак. Платье было длинное, лимонно-желтое, целиком из кружева. Наряды дворцовых девушек обнажали куда больше тела – у этого платья были длинные рукава и плотная подкладка, но при этом оно облегало фигуру так, что Генри даже в жар бросило. Какое-то время все стояли и молча смотрели друг на друга, забыв, что собирались делать. Агата первой зашагала к двери, громко топая заляпанными грязью сапогами, торчащими из-под платья. Остальные очнулись и пошли за ней на улицу.

– Время? – спросил Генри.

– Девять ноль три, – бодро отчитался Джетт: кажется, ему льстила роль обладателя единственных часов.

* * *

Улицы между домами не были ничем замощены, просто тропинки, так что шаги получались мягкие и тихие. Вокруг было светло и уютно, главное, по сторонам не смотреть – небо по краям темнело и будто обугливалось, вдалеке по-прежнему уродливо чернели холмы. Они прошли метров триста совершенно беспрепятственно, и Генри уже думал, что так они до цели и дошагают, но нет.

Дверь одного из домов внезапно распахнулась, и навстречу, перегораживая им путь, неспешно вышел тот, кого Генри ожидал увидеть меньше всего: он сам. То есть не совсем он, а самая злобная его версия, какую только можно было придумать: оскаленный и дикий, без перчаток, в лохмотьях и с горящими красными глазами. Очевидно, воображение Хью считало Генри лучшим охранником, и это было, пожалуй, даже лестно, но тут фальшивый разрушитель молниеносным движением схватил с ближайшей ветки белку, и все остальные мысли вылетели у Генри из головы, потому что белка сгорела дотла, а разрушитель пошел к ним, вытянув руки перед собой.

– Обходим его, – кратко сказал Генри.

Все тут же послушались, но ничего не вышло – разрушитель ловко кинулся влево, потом вправо. Он делал то, что Генри сделал бы сам: бросался поперек дороги то в одну, то в другую сторону, чтобы ни с одной стороны невозможно было проскочить.

– Назад! – крикнул Генри, когда разрушитель едва не задел Свана голой рукой: он не сомневался, что прикосновение этой твари будет таким же смертельным, как его собственное.

Все послушно сгрудились вокруг него: после истории с рекой никто, кажется, не сомневался в том, что Генри лучше слушаться.

– Эй, – слабым голосом позвал Джетт. Фальшивый Генри повернулся на голос и зарычал. – Слушай, пропусти нас, пожалуйста. Нам очень надо пройти.

Как ни странно, это подействовало на тварь лучше, чем беготня: разрушитель пошлепал губами и замер, но, когда Джетт мелкими шажками пошел вперед, тут же оскалился, показывая все свои зубы.

– Я так себя обычно не веду, – уточнил Генри.

– Ему вроде нравится, когда с ним разговаривают, – робко сказал Сван. – Может, я ему стихотворение прочту?

Услышав слово «стихотворение», разрушитель зарычал так, что слюна во все стороны полетела: кажется, он не был поклонником поэзии. Ну конечно, это же не настоящий Генри, это один из фокусов сознания Хью. «Может, тронуть его голой рукой?» – подумал Генри, но быстро отказался от этой идеи: тварь такая же быстрая, как он сам, да и злиться нельзя, чтобы не сердить это место и не привлекать внимания.

– Сыграю ему, – предложил Джетт, вытащив губную гармошку.

«Интересно, где он ее прятал, когда выворачивал карманы?»

При первых же звуках гармошки существо бросилось к Джетту, и явно не для того, чтобы лучше расслышать, – Джетт едва успел спрятаться Генри за спину. Впрочем, подойти близко разрушитель не успел: Эдвард окликнул его, забормотал что-то успокаивающее, и тот застыл посреди дороги, не прекращая, впрочем, злобно сверкать глазами.

– Хью ненавидел твою гармошку, и он тоже. Надо рассказать ему что-нибудь такое, что интересно было бы послушать самому Хью, – пробормотал Генри.

Слово «рассказать» твари понравилось – она заинтересованно навострила уши, и Генри внезапно пришла в голову роскошная идея.

– Агата. Не спрашивай ничего, просто напиши ему про свое заклятие, – сказал Генри. – Всю правду, ничего не скрывай.

Та удивленно посмотрела на него – в этой версии событий она никогда не встречала Хью, но Хью-то по-прежнему отлично помнил ее, а значит, помнил и про ее тайну.

Агата еще пару секунд смотрела на Генри, а потом решительно кивнула, достала пачку табличек и уголь и подошла ближе к твари. Разрушитель зарычал, но Агата остановилась в нескольких шагах от него, написала что-то на табличке и показала ему. Тот прочел, медленно бегая своими красными глазками по строчкам. Агата уронила табличку на землю, взяла новую и написала еще что-то.

Все это повторилось раз десять подряд – и с каждой табличкой глаза разрушителя становились все более сонными, пока не погасли совсем. Закончив, Агата приложила к своей щеке сложенные ладони. Генри вспомнил этот жест из детства: «Спи». Разрушитель вздохнул, склонил голову набок – и рассыпался в пепел.

Агата с угрюмой ухмылкой показала на свободную дорогу и пошла вперед. Генри поспешил за ней и тут услышал за спиной потрясенное: «Ух ты!» Он обернулся. Джетт одну за другой подбирал таблички с земли и читал.

– Так вот как ты онемела, – пробормотал он. – С ума сойти.

Агата бросилась к нему, но Джетт одним движением подхватил все таблички с земли и спрятал за спину.

– Ну нет, я хочу дочитать! Прости, суть я уже все равно понял. Как говорит моя мама, словечко вылетело – не воротишь!

Эдвард стоял рядом, всем своим видом показывая, что он чужие записки не читает, а сам незаметно косился, пытаясь разглядеть, что написано на табличках.

– Мне тоже интересно, – застенчиво сказал Сван.

Все это грозило перерасти в долгую перепалку – Агата пыталась забрать таблички, Джетт ловко уклонялся, – и Генри вклинился между ними.

– Эй. Стойте. Нам нельзя ссориться, успокойтесь!

Агата покосилась на сияющую золотую точку вдалеке, сердито тряхнула головой и пошла дальше, сжав кулаки и махнув рукой: «Делайте что хотите». Все поспешили следом, сбившись вместе. Генри осознавал, что в самом опасном месте королевства надо быть внимательнее, но любопытство было сильнее. Да и Хью, пожалуй, в глубине души мечтал именно об этом: дружеские беседы, безобидные секреты, никаких ужасов, никакого страха.

Так они и шли вчетвером, пихая друг друга локтями, – все так увлеклись, что забыли держаться от Генри подальше. Джетт нес всю стопку, ждал, пока все прочтут табличку, и клал ее под низ. Вот что там было написано:

* * *

«Есть такие существа – грибни. Милые и славные, похожи на игрушки».

«Они играют с одинокими малышами».

«У существ тоже есть легенды, и у грибней – своя легенда».

«Она о вечном ребенке, который всегда будет играть с ними и никогда не вырастет».

«Это мне сказала Джоанна».

«Ее заклятие такое: грибни заберут моего первенца, только тогда голос вернется».

«Ей что-то было от них нужно, и она пообещала им в обмен исполнить их мечту».

«Я никогда этого не сделаю. Не отдам малыша. Матери так не поступают».

«Лучше вообще не буду заводить детей. А для этого надо не выходить замуж».

«Поэтому я сбежала. Чтобы меня не выдали».

* * *

Почерк становился все более неразборчивым, строчки ехали вниз, – последнюю табличку уже почти невозможно было разобрать.

– Плохо, – подвел итоги Генри.

– Ого, – присвистнул Эдвард, догоняя Агату. – Так вот в чем дело. Тебе уже было семнадцать, и твоя мать начала присматривать жениха. Меня в основном. Слушай, а это заклятие… Ну… Можно как-то по-другому снять?

Агата яростно помотала головой. Она была вся красная от стыда, ни на кого не смотрела и сжимала кулаки, – Генри никогда ее такой не видел.

– Я даже не знаю, готов ли жениться. Уже год увиливаю от этой чести всеми способами, а теперь, когда Сердце вернулось, особенно. Хочется… Не знаю, мир посмотреть, что ли. Но если хочешь, мы поженимся и поселим всех грибней во дворце, – легким тоном сказал Агате Эдвард, и Генри даже не понял, шутит он или нет. – Нет, серьезно, давай. Ты сможешь вернуться домой, к маме. Ну будут везде бегать плюшевые медведи в шляпах. Ну ребенок наш не будет расти, – ладно, всякие дети бывают. Я вот был нормальный, а мать все равно меня бросила, даже не знаю почему, – грустно закончил Эдвард. – Я так не поступлю.

Агата растроганно похлопала его по локтю и покачала головой.

– Зато потом сможете завести еще сколько хотите детей, и их никакие грибни не заберут, – брякнул Генри, но Агата бросила на него такой взгляд, что он понял: так себе идея.

– А по-моему, навсегда остаться ребенком совсем неплохо, – мечтательно сказал Сван. – Играешь все время, за тобой присматривают, кормят. И одежду перешивать не надо – отец вечно ругался, что я расту слишком быстро.

– Может, проклятие не подействует, если ты выйдешь не за такого… такого, – Джетт боком прибился к Агате и широким жестом указал на Эдварда, – а за простого нормального парня.

Эдвард фыркнул.

– Нет, правда! – запальчиво продолжил Джетт. – А может, поцелуя хватит? В сказках любое заклятие так снимается.

Генри видел, что он дурачится, но дурачится от желания помочь, и Агата это тоже поняла – подняла бровь и качнула головой, но без злости.

– Ладно. Я знаю, что надо сделать, – сказал Генри, поймав растерянный взгляд Агаты: похоже, она не могла поверить, что никто не начал ее презирать, узнав правду. – У тебя дар. Ты умеешь чинить вещи.

– А что, у женщин тоже дары бывают? – удивился Эдвард. Ну конечно, он же из дворца вообще носа не показывал, а дворцовые девушки не спешили выставлять свои дары напоказ. – Серьезно?

– Не дело тебе сидеть в деревне совсем одной, – продолжил Генри. – Эдвард, заберешь ее с собой во дворец и проследишь, чтобы ее не выдали ни за кого, пока вы как-нибудь не уладите вопрос с грибнями. Они добрые, может, на деньги согласятся? И никаких свадеб, пока Агата сама не решит. Во дворце у тебя много работы будет. – Генри широко улыбнулся Агате. – Починишь свет, да и вообще, там много чего разваливается.

Глаза у нее просветлели. Она смотрела на него с такой благодарностью, что Генри внезапно вспомнил кое-что почерпнутое из книги «Хорошие манеры для юных мастеров». Он не особо далеко успел продвинуться, но это там было в самом начале. Генри поймал руку Агаты и коротко приложился к ней губами, пониже натянув ее рукав, чтобы не обжечь.

– Все будет хорошо, не волнуйся, – сказал Генри и пошел дальше.

Агата нерешительно кивнула и потерла глаза, но не заплакала: она тоже умела держать слезы в себе.

– Я за тобой присмотрю, – серьезно сказал Эдвард. – Обещаю: никто тебя не заставит ни за кого выходить, пока не захочешь. Просто вернись домой и живи, отца я беру на себя. И твою мать тоже. Объясню им, что времена меняются и не всем обязательно жениться до двадцати лет.

– Как можно ему доверять такую девушку? – оскорбленно пробормотал Джетт. – Вы на него посмотрите: такие вообще слова не держат!

– Он – держит, – покачал головой Генри.

Эдвард, кажется, услышал и покосился на Генри так, будто не верил, что кто-то может быть о нем подобного мнения.

– Э… ребята? – позвал Сван.

Он показывал назад, и все обернулись. Почерневшая граница мироздания придвинулась ближе, она проглатывала даже Край изобилия – деревья и дома, мимо которых они прошли в самом начале, уже превратились в обугленные остовы, лишенные жизни и красок. Похоже, Хью продолжал стягивать волшебство к себе, и даже его прекрасное убежище начинало гибнуть.

– Если честно, я так и не понял, как мы собираемся его победить, но у меня вопрос, – дрогнувшим голосом сказал Джетт. – После этого все станет как было? Потому что если нет, то…

– Я все исправлю, – спокойно сказал Генри. – Не спрашивайте как. Я знаю способ. Главное – дойти.

Он посмотрел вперед, и его кольнула тревога. Генри был уверен, что с направления они не собьются, и слишком уж расслабился.

Он только сейчас заметил, что золотое сияние среди деревьев, их точка назначения, приближается чересчур медленно, будто они продвигаются со скоростью улиток. Ему даже показалось, что дома вокруг те же самые, что и десять минут назад, хотя с уверенностью сказать было невозможно: все здесь выглядело слишком похожим.

Они пошли быстрее, но скоро все убедились: надо мчаться сломя голову, чтобы продвинуться хоть на пару шагов. Видимо, сила Хью защитилась от гостей не только фальшивым Генри. Все подавленно замолчали: вряд ли стоило надеяться, что с такой скоростью они успеют.

Время, которое Генри бездарно тратил, валяясь на пепелище своего дома, теперь стало драгоценным. Странник говорил, что в умелых руках четыре часа – это много, но… Генри медленно опустил взгляд на свои руки. Интересно, их можно считать умелыми? Он сейчас был так силен, сила звенела в нем, как натянутая тетива, и что, если он сможет…

«Нет, – возразил огонь. – Мне придется слишком много на это потратить, а нам нужно скопить все что есть для последнего удара».

– Если сейчас не успеем, никакого удара не будет, – возразил Генри и, только когда все обернулись, сообразил, что сказал это вслух. – Я не вам, – пояснил он, но стало только хуже: все посмотрели на него с опаской, как при первой встрече.

«Ладно, поверю тебе, – хмуро сказал огонь. – Но если нам не хватит, я не виноват. Да и вообще я не знаю, смогу ли сделать это так надолго и для такой толпы народу».

«Сможешь, – успокоил Генри. – Хороший повод узнать, на что мы с тобой способны».

«Да уж, повод – лучше не бывает», – скептически сказал огонь.

Генри сосредоточился, задышал глубже – и все вокруг заволокло золотой дымкой. Все вскрикнули и сбились вместе, – ну, отлично, значит, и на них действует.

– Не бойтесь, – сказал он, убедившись, что можно отвлечься: огонь прекрасно справлялся и без него. – Я просто время растянул. А теперь пошли быстрее.

Пару секунд все молча хлопали глазами, а потом, увидев, что Генри уходит, поспешили за ним.

– Как ты это делаешь? – пробормотал Джетт. – Я бы тоже не отказался.

– Боюсь представить, сколько карманов тогда пострадало бы, – съязвил Эдвард, но как-то не в полную силу. – А правда, как ты это делаешь?

– Трудно объяснить, – сказал Генри, торопливо шагая вперед: вот теперь одни дома начали сменяться другими быстрее.

– А ты попытайся, времени на это у нас теперь, кажется, хватит, – пошутил Эдвард.

Генри задумался. Он не знал ответа на вопрос, но в голове мелькали какие-то смутные обрывки мыслей. То ли огонь подсказывал, то ли он сейчас был настолько близко к миру волшебства, что мог черпать знания оттуда.

– Граница между миром волшебства и нашим миром не такая уж плотная, – начал Генри, прислушиваясь к самому себе. – Особенно тут, особенно сейчас и особенно для меня. В мире волшебства времени нет, потому существа и не стареют. Барс большую часть жизни провел там без тела, в виде чего-то такого… бесплотного. Наблюдал за всеми, а телесную форму принимал изредка, когда надо было показаться в нашем мире, – на это надо тратить силу, а он ее всегда берег, потому она его и не захватывала, как Хью. Мой дар умеет чуть-чуть залезать в мир волшебства, как будто ненадолго зависать там: хотя так сильно, как сейчас, еще никогда не получалось. На земле время идет так, как ему положено, но мы как бы успеваем вместить в него больше, понимаете? Хью тоже применил что-то в том же духе, чтобы мы не могли добраться до него.

– Как ты, оказывается, длинно умеешь говорить, – цокнул языком Джетт. – А я-то там, в горах, думал, что ты только рычишь и приказы раздаешь.

– Ну ты даешь, – восхищенно протянул Эдвард и провел по воздуху, словно пытался зачерпнуть золотую дымку. – Ого! А можно еще про твой дар спросить? Ты воды боишься?

Генри начал объяснять, но тут его перебил Сван. Глаза у него горели любопытством:

– А ты можешь обжечься?

Вопросы посыпались со всех сторон. Вдоль тропинки все еще тянулись золотые деревья, домики и огороды, смотреть особо не на что – даже красота приедается. Листья на деревьях качались еле-еле, будто одно движение действительно растянулось до предела.

– А правда, что у огня есть свой голос?

– А к тебе переходит память других разрушителей?

– Ты серьезно можешь убить прикосновением?

– А если волшебное существо тронешь?

Генри вздохнул. Он уже был не рад, что начал разговор, но послушно объяснял: было что-то приятное в том, что незнакомые – ну, незнакомые по их мнению – люди при словах «дар огня» не уносятся прочь с криками и не мечтают его пристрелить, а делают из этого тему для дружеской беседы.

* * *

Они шли уже не меньше получаса, когда золотой туман вокруг начал таять.

«Все, не могу больше, – пропыхтел огонь. – Из сил выбился. В буквальном смысле: я передать не могу, сколько нам пришлось на это потратить».

Дымка рассеялась окончательно. Они стояли на холме, и вот теперь пейзаж немного изменился. Генри обернулся – почерневшие земля и небо остались далеко позади, значит, и правда удалось уйти далеко, не потратив на это много времени. Но отсюда было отлично заметно: тьма придвигается, созданная Хью деревня гибнет, дороги обратно нет. Они победят – или умрут вместе с этим местом.

Вокруг по-прежнему были домики и огороды, но здесь все стало более хаотичным, спутанным, неряшливым, как будто сознание Хью больше не могло поддерживать стройность и порядок. Повсюду опять начали повторяться знакомые цифры. Вот аллея из десяти деревьев, по каждому снуют белки, и Генри даже считать их не надо, чтобы знать: на каждом дереве по четырнадцать животных. Вот десять гусей пасутся около дома с номером «14», небрежно выведенным краской на стене. На земле повсюду валялись монеты, шахматные фигурки, вырванные книжные страницы и цветные карточки из игры «Слопай меня, великан». Ставни домов поскрипывали, ветер стал сильнее.

Всего пара сотен шагов отделяла их теперь от сияющей точки, которую они видели издалека. Точка оказалась, к сожалению, не самим Хью, а зданием: трехэтажной деревянной избой. На фасаде поместился добрый десяток окон, все – с резными ставнями, отдаленно напоминающими украшения домов Хейверхилла, только новее и куда лучше. Крыльцо было высокое, просторное, и каждую его балку покрывала такая мелкая резьба, будто тот, кто ее сделал, тренировал свое искусство на яблочных косточках. Стены деревянного дворца мягко светились – то, что было внутри дома, не могло скрыть своего присутствия.

– Готов поспорить, Хью тут! – взбудораженно пробормотал Джетт. Он, похоже, вошел во вкус приключения. – Напомни, как мы собираемся его победить? План есть?

Генри кивнул. На этот раз план имелся, и первый пункт в нем был такой: «Для начала добраться до Хью». Генри подозревал, что это окажется непросто: не нравилось ему на этой улице, что-то прямо кричало об опасности, но он никак не мог сообразить, что именно, – взгляд путался в гусях, грядках и приоткрытых дверях мелких домишек. Генри внимательнее посмотрел себе под ноги и наконец сообразил. Он помнил, что на карточках для игры «Слопай меня, великан» с одной стороны нарисованы волшебные существа, а с другой – овощи, ягоды и другие съедобные предметы. На карточках, разбросанных здесь, с одной стороны и правда были продукты, но на тех, что лежали обратной стороной, повторялось одно и то же: голый звериный череп.

– Не насту… – начал Генри, но было поздно: Джетт наступил прямо на карточку с черепом.

Золотые деревья тут были усыпаны вялыми плодами, и теперь фрукты, как по команде, медленно повернулись к гостям, перекрутившись на своих тонких стебельках. Генри увидел, что с одной стороны морщинки на них складываются в очертания лиц: сжатые косые рты и глаза-щелочки. Неподвижные личики пару секунд смотрели на чужаков, а потом все фрукты, как по команде, упали и разбились о пыльную дорогу. Звук при этом они издали какой-то неправильный – не сочное шлепанье, а сухой бряк, будто на землю сотню раз подряд уронили мешочки, полные мелких твердых предметов.

– Мама, – пискнул Сван, увидев эти мелкие вещи.

Сухая кожица плодов лопнула, и внутри каждого оказались косточки, только вовсе не фруктовые, а звериные: мелкие, белоснежные и хрупкие.

– Я вспомнил, – дрожащим голосом сказал Сван. – Когда мы маленькие были, Хью не понимал, отчего во фруктах косточки и в курице косточки, но они разные. И говорил: «Что, если бы у курицы внутри были семечки, а в яблоке – скелет яблока?»

– А он, похоже, всегда был не в себе, – брезгливо сказал Эдвард. – И что у некоторых в голове творится!

Генри захотелось напомнить ему, как он сам кромсал чучело в Золотой гостиной, как облизывал фальшивую кровь с черепов, чтобы проверить, настоящая она или нет, как таскал с собой детскую игрушку в кармане мундира, но эти воспоминания существовали теперь только в его памяти, так что вместо этого он сказал:

– Старайтесь ни на что подозрительное не наступать.

Он пошел дальше, но за спиной у него вдруг раздался глухой многоголосый стук. Генри обернулся – и сглотнул. За те секунды, пока он на них не смотрел, все косточки сложились в маленькие скелеты птиц и зверей, как будто каждый вылупился из фрукта, – и это выглядело даже мило, пока они не начали расти.

– Бежим, – кратко сказал Генри и бросился к деревянному дворцу Хью.

Но, увы, костяные твари выросли быстро – когда пару шагов спустя он обернулся, они уже достигли размеров нормальных животных и бросились догонять.

Паника никогда еще не приводила ни к чему хорошему: увидев, что за ними несется добрая сотня мертвых животных с пустыми глазами, Агата издала невнятный звук, оступилась в своем узком платье и полетела на землю, лишний раз доказав, что юбка – худшая одежда для похода. Сван споткнулся об Агату и тоже рухнул. Продолжения Генри ждать не стал и кинулся к ним.

Все вопили от ужаса, костяные звери щелкали зубами и хватали их за одежду, но Генри быстро понял, что настоящего вреда они не наносят: могут куснуть, если не вовремя подставить руку, но в целом вряд ли кого-то убьют. Зато они убивали время: их было очень много, они перегораживали дорогу, отвлекали своей суетой и не давали пройти.

Генри внезапно подумал, что идея смертоносных и не вполне живых зверей осталась в голове Хью со времен Зимнего дня, когда Генри случайно выпустил из шкатулки огненных тварей. Он сдернул перчатку и схватил за череп костяного медведя, который, сжав зубами руку Свана, мотал ее из стороны в сторону. Скелет немедленно сгорел, но на его место тут же пробился резвый остов кабана. Все они никаких звуков не издавали – ну еще бы, языка-то нет, – только побрякивали костями, и, кажется, одного этого было достаточно, чтобы вогнать его спутников в состояние, близкое к сердечному приступу.

К животным Генри прикасался так быстро, как мог, и они тут же сгорали, но их было слишком много: по всей улице, по всем переулкам падали на землю все новые и новые фрукты. Особенно плотно скелеты теснились на подступах к деревянному дворцу – сила защищала свое обиталище, и ей это неплохо удавалось.

– Который час? – крикнул Генри, дернув Джетта за рубашку. Тот сидел на земле, сжавшись в комок и обхватив руками голову.

Это было важно: Генри понятия не имел, сколько они сберегли времени, растянув его, но ответа он так и не получил. Вопрос пришлось повторить еще раза три – мертвые твари лезли со всех сторон, пытаясь прижать всех к земле. Сван, Агата и Эдвард, похоже, сообразили, что Генри их защищает, и мертвой хваткой вцепились в его ноги, а это сильно затрудняло ему движения.

– Джетт! – рявкнул Генри. Тот съежился сильнее. – Ради своей мамы! – На плечи Генри прыгнул какой-то неопознанный зверь с обломанными зубами, такой жуткий на вид, что Генри аж подскочил, встретившись с ним взглядом. – Достань часы! – Генри схватил зверька за шею, и тому пришел конец. – И скажи время!

Кажется, слова о маме вывели Джетта из оцепенения – он поднял голову, вытащил из кармана часы и сипло выдавил:

– Без двадцати десять.

Костяной олень ловко схватил часы зубами, те звякнули, стекло разбилось, и олень их отшвырнул. Джетт издал горестный звук и снова сжался.

Осталось чуть больше получаса. Генри чуть не зашипел от досады. Растянуть время снова? Не поможет, тварей слишком много, а огонь и так потратил кучу сил, которые нужны, чтобы разобраться с Хью, и сейчас их вовсе не пополнял: касаться мертвых тварей было все равно что трогать камни: уничтожить – уничтожишь, но никакого прилива жизни не будет. Прикасаться к каждой твари по очереди? Их вокруг сотни, а фрукты все падают: их тут полно. Генри зажмурился и спросил у огня, что делать, но тот не знал: он мог хоть весь день убивать и без того мертвых зверей, но этого дня у них не было.

И тогда Генри почувствовал такую чистую, сокрушительную злость, что аж в голове просветлело. Кажется, он уже был зол в глубине души, сам того не замечая. Дико, отчаянно зол на то, что ему придется умереть, на то, что этот поход отнял у него и друзей, и даже их память о нем, как будто мало было отнять жизнь. Генри с детства учился держать свою ярость в узде, но сейчас она вспыхнула так, что дыхание перехватило, и он с удивлением понял то, о чем никогда не думал: он имеет право злиться. Жизнь пыталась убить его годы подряд, в последний месяц – особенно, а он не хотел умирать, он хотел выжить, он так боролся, – но сегодня все закончится. Генри сжал зубы и вытянул перед собой руку. Огонь был прав: он всегда придавал Генри злости, но сейчас все было наоборот: его собственная ярость, ярость умирающего, которому никто не поможет, придала сил огню.

– Уверены, что хотите со мной связаться? – негромко спросил Генри, обведя взглядом бескрайнюю толпу звериных скелетов, и даже не понял, чей это голос: его собственный или огня.

Звери замерли. Они что-то почувствовали – множество пустых глазниц уставилось на него. А потом костяной волк щелкнул зубами, шагнул в его сторону, и остальные потянулись следом.

– Тогда не обижайтесь, – сказал Генри, глядя на свои длинные бледные пальцы как в первый раз.

Волна тепла прокатилась от его руки во все стороны, и звери рассыпались в пепел – все до единого, хотя Генри их даже не коснулся.

«Ого, я и не знал, что так можно, – выдохнул огонь. – Как же мы с тобой сильны! Идем быстрее, зададим жару врагу – отличное выражение, мне нравится».

– Я даже не знаю, что кричать: «Ух ты!» или «Не приближайся ко мне», – пробормотал Джетт, глядя на Генри с земли.

– Первый вариант. – Генри рассеянно улыбнулся, посмотрел на свои руки, сжал и разжал кулаки.

Он ощущал их по-другому, не так, как обычно. Чтобы проверить свою догадку, Генри поднял с земли белую шахматную пешку из того самого набора, которым они играли с Хью. Пешка не сгорела. Генри держал ее голой рукой, и она оставалась совершенно целой.

Ему внезапно пришло в голову, что его обращение с огнем до сих пор напоминало колку орехов старинной шкатулкой. Огонь был тонким инструментом, который просто нужно уметь настроить, но и Генри, и все остальные до него тратили жизнь на ругань с ним, страх и сопротивление неизбежному, потому что убрать из разрушителя огонь все равно невозможно. Они – две равные части одного создания, и как же поздно он это понял.

– Может, на людях попробовать? – пробормотал он, от потрясения забыв даже про время. – Вдруг притронусь и не убью? Эдвард, дай руку.

– Ни за что, – дрогнувшим голосом ответил Эдвард. – Извини.

Джетт был занят тем, что собирал с дороги остатки часов, но их уже было не спасти: одни осколки, пружины и железные штуковины. Генри не особенно расстроился – и так ясно, что пора торопиться, – но Джетт чуть не плакал.

– Никогда у меня не было такой шикарной штуки, – хмуро сказал он, почувствовав, что все смотрят на него.

– Во-первых, ты ее украл, – отрезал Эдвард. – Во-вторых, сам виноват: это вообще-то ты наступил на карточку, из-за которой мы все чуть не умерли.

– Любой мог наступить, – ровным голосом сказал Генри и, не совладав с порывом какого-то огромного, невыносимого чувства, шагнул к Эдварду, взял его за затылок, притянул к себе и сказал на ухо, так, чтобы никто не слышал: – Не будь жестоким. Никогда. Ладно?

Эдвард растерянно моргнул, встретившись с ним взглядом, и Генри подошел к Джетту.

– Брось, они сломались. Наплевать на них. – Генри за локоть поднял Джетта с земли и хлопнул по плечу. – Скоро мастера снова научатся делать такие штуки, заработаешь себе денег и купишь.

Генри обвел взглядом остальных.

– Отдохнули? А теперь бежим. Очень быстро. – Он протянул руку Джетту. – У тебя нога. Я тебя потяну, просто старайся не падать.

– Я с парнями за ручку не хожу, – еле слышно огрызнулся Джетт, с опаской поглядывая на его ладонь.

Генри утомленно посмотрел на него и надел перчатки.

– Тогда оставайся здесь.

Джетт замотал головой и сам схватил его за руку.

Глава 12

Мир волшебства

До дворца они, по прикидкам Генри, добежали минут за пять. Один он справился бы и за две, но видел, насколько все выбивались из сил, чтобы успеть. Агата до колена разорвала узкое платье, чтобы ноги лучше двигались, Джетт чуть не падал, но хватался взмокшей рукой за ладонь Генри, Сван и Эдвард просто сосредоточенно передвигали ногами, хотя сразу было ясно: бег – точно не их любимое занятие. По пути ничего больше не случилось, очевидно, сила Хью посчитала, что сотен мертвых зверей хватит, чтобы их задержать.

Резные двери длинной трехэтажной избы были гостеприимно распахнуты, и Генри это насторожило: наглухо запертая дверь выглядела бы куда менее подозрительно.

– Похоже на наш дом в Хейверхилле, – пробормотал Сван, запрокинув голову. – Только гораздо больше. И гораздо красивее.

С этим трудно было не согласиться: воздушное деревянное строение действительно было прекрасным. Генри вдруг кое-что понял, но сейчас не время было додумывать мысль до конца.

– Что бы тут ни оказалось, будьте храбрыми, ладно? – тихо сказал Генри. – И держитесь за мной.

Все кивнули, глядя на него так, будто не сомневались, что он спасет их от чего угодно. И Генри первым вошел в дом.

Все здесь было деревянным: высокие потолки, половицы, мебель. Они шли вперед по широкому коридору, двери по обе его стороны были открыты, и приходилось признать, что тут очень уютно. Генри почему-то ждал от Хью безвкусного мрачного дворца, напоминающего жилище какого-то злодея из книжки, которую они с Эдвардом разглядывали в детстве. Комнаты в доме были просторные, все высоченные окна задернуты цветастыми шторами. Единственным звуком, который нарушал тишину, был ход часов. Они были здесь повсюду: на каминных полках, столах, стенах. Все – разные, но все показывали одно и то же время: без четверти десять.

– И где его искать? Дом огромный, – пробормотала Агата.

– Угу, – согласился Эдвард.

И остановился. До Генри дошло одновременно с ним, и он развернулся к Агате.

– Чего уставились? – огрызнулась Агата.

Тут дошло и до нее. Глаза у Агаты расширилась, и она прижала ладонь ко рту.

– Обычно я говорю все это про себя, – пролепетала она.

У нее был хрипловатый, низкий голос, и Генри с удовольствием послушал бы его подольше, но только не сейчас.

– Эй, милая, ты дома! – весело сказал рослый молодой парень, выходя в коридор, хотя Генри мог бы поспорить, что не слышал за дверью комнаты шагов.

Лучше всего было бы дать парню в зубы и идти дальше, но Генри остановило то, что на руках у него был младенец.

– Заходи, заходи, мы тебя еще после обеда ждали, – дружелюбно сказал парень, черноволосый, улыбчивый и славный на вид. – Ну, как ярмарка прошла? Знаешь, я всегда говорил: тебя не ценят, ты такие вещи делаешь – их с руками должны отрывать.

– Красавец-крестьянин, – с ужасом сказал Эдвард. – Я его точно так себе представлял.

Генри отлично понимал, что нельзя слушать весь этот бред, надо мчаться дальше, но бред был настолько складный, что он невольно заглянул в комнату, куда парень увлек ошарашенную Агату.

Это оказалась жарко натопленная гостиная, на полу тут и там лежали игрушки, у окна стоял стол, заваленный деревянными заготовками, – видимо, там Агата мастерила поделки. Другой стол, круглый, накрытый скатертью с кистями, стоял посреди комнаты.

– У нас сегодня торжественный ужин, ты ведь не забыла? Я все приготовил, не волнуйся, – сказал красавец-крестьянин.

Он уложил ребенка в колыбель и начал расставлять на круглом столе посуду. Генри рванулся, чтобы выволочь всех отсюда и бежать со всех ног, но дверь в дальнем конце гостиной открылась, и вошел Хью. От неожиданности Генри застыл на месте. Он в очередной раз ожидал впечатляющей встречи, достойной описания в какой-нибудь сказке, но Хью зашел как ни в чем не бывало и поспешил к Свану, улыбаясь во весь рот. На нем почему-то не было ничего желтого – вот что насторожило Генри больше всего, даже больше, чем то, что Хью обнял Свана и потрепал по плечам так, словно ничего плохого между ними никогда не происходило.

– Привет, брат, – весело сказал Хью, ни на кого больше не глядя. – Как же я рад тебя видеть! Ну что, новые стихи есть? Может, даже заказ получил на какую-нибудь хвалебную поэму?

Он на секунду прижал к себе голову Свана и повел его к столу, продолжая болтать. По-хорошему, надо было его хватать, пока он спиной повернулся, но что-то Генри останавливало.

– Мойра с папой скоро вернутся, они на рынок пошли, – добродушно сообщил Хью, усаживая Свана за стол. Красавец-крестьянин улыбнулся Свану и поставил перед ним тарелку. – Ладно, братишка, я серьезно: почитай мне что-нибудь свое, пока до еды время есть.

И тогда Генри наконец понял, что не так. В глазах Хью не было золота, хотя по стенам то и дело пробегали золотые блики: волшебства в доме было столько, что он даже вместить его не мог. Но Хью выглядел как обычный парень из Хейверхилла, которого Генри встретил на охоте, – только к Свану стал добрее. Вот тут до Генри и дошло: они все не настоящие. И ребенок, и крестьянин, и даже Хью. Раз не получилось задержать их на подступах к дому, сила Хью пытается дать каждому то, о чем он мечтает, сделать так, чтобы им не захотелось идти дальше. Воздух звенел от волшебства, казался густым, как мед, – неудивительно, что сила тут могла не только питаться сознанием Хью, но и другим в головы залезать.

– Уходим. Срочно, – приказал Генри.

Но Агата и Сван его уже не слушали, а через минуту перестал слушать и Джетт, потому что из коридора в комнату заглянула его мать.

Она принялась суетиться вокруг сына, гладить его по волосам, усаживать за стол. Генри попытался вытащить Эдварда, пока и к нему кто-нибудь не пришел, но было поздно: дверь в дальнем конце гостиной распахнулась, и вошли король с королевой.

– Эдвард, милый, наконец-то ты вернулся! Садись скорее, эти славные люди пригласили нас на ужин, нельзя заставлять их ждать! – сказала королева, крепко обнимая Эдварда.

Она выглядела просто ослепительно – ничего общего с изможденной женщиной, которая зашивала Генри рану. Королева была такой, какой ее помнил Эдвард.

У Генри даже губы от ненависти задрожали, когда он представил, как это место сейчас будет и ему что-нибудь подсовывать. Но больше ничего не происходило. Он вдруг вспомнил, как Секретница прикоснулась к нему в доме Странника и сказала: «Ничего не скрывает. Он прозрачный, как вода». И тогда Генри понял, отчего этому дому нечего ему предложить. У него давно не осталось никаких тайн, а теперь не осталось и желаний, ни одной мечты, за которую это место могло бы зацепиться. Генри хотел только одного: дойти до настоящего Хью, чтобы все наконец-то закончилось. Но именно этого волшебный дом не собирался ему давать.

Все уже сели за стол, красавец-крестьянин расставлял еду, влюбленно поглядывая на весело болтающую с гостями Агату. За столом оставалось одно свободное место, и фальшивый Хью вдруг отодвинул стул и похлопал по нему.

– Садись, Генри, что встал? – добродушно предложил он. Сван, который повернулся к Агате, не обратил внимания на его слова. – Ты проиграешь, я тебе это сразу могу сказать, и пытаться нечего. Посмотри в окно.

Генри послушно дошел до окна и раскинул шторы. Уже давно пора было убежать, но в комнате царило ощущение такого бесконечного счастья и любви, что даже на него подействовало. Неудивительно, что остальные потеряли чувство реальности: краем уха он слышал, как они обсуждают еду на столе, стихи Свана и погоду.

К дому со всех сторон ползли темнота и пепел. Край изобилия погибал, превращался в черные остовы домов и деревьев. Краски, жизнь и голубое небо оставались только метров на пятьсот вокруг дворца, все остальное тонуло во тьме.

– Мы можем остаться здесь навсегда, – сказал Хью, непринужденно опираясь локтем на спинку стула. – Этот дворец выстоит, что бы ни случилось. У нас будет все необходимое.

Генри посмотрел на часы посреди стола. Без десяти десять. То, что все здесь погибнет в десять четырнадцать вместе с королевством, было совершенно очевидно, его даже позабавило, что Хью думает вот так его обмануть. Но было во всем этом представлении и кое-что хорошее, – и когда Генри подумал об этом, на душе у него стало легче.

Странник был прав: хорошо, что он взял с собой эту четверку. Если у него ничего не получится, они умрут как волшебные существа, безмятежно и тихо, в прекрасном сне. Они болтали как лучшие друзья, смеялись, передавали друг другу тарелки. Каждый получил то, что ему нужно, и был с теми, с кем хотел быть. Генри взглянул на них в последний раз и зашагал к двери в коридор, но когда он проходил мимо стола, Эдвард поймал его за рукав.

– Я с тобой. Помогу, – решительно сказал он, хотя Генри видел, как ему хочется остаться здесь. – Я же помню, мы за чем-то важным пришли.

Генри покачал головой. Они как будто поменялись ролями – Эдвард смотрел на него как ребенок, а Генри казался себе древним стариком.

– Оставайся тут. – Генри разжал его пальцы на своем рукаве. – Я все сделаю.

– Ты ведь с самого начала мог дойти без нас, да? – медленно спросил Эдвард, и на секунду в его взгляде появилось что-то от проницательного умника Эдварда, которого Генри знал. – Мы вообще не пригодились, только задерживали тебя. Зачем ты взял нас с собой?

– Мог один, – согласился Генри, и это была чистая правда. – Но хотел с вами.

– Мы ведь больше не увидимся? – тоскливо спросил Эдвард, не обращая внимания на попытки матери вернуть его к разговору за столом.

Генри покачал головой. Его захлестнуло чувство потери, но у него не было прощальных подарков, не было напутствий и красивых последних слов, – наверное, все заканчивается по-настоящему, когда даже слов не остается. Но он все же отыскал кое-что – единственное, что теперь имело значение.

– Если все получится, запомни: ты будешь лучшим королем, какой был у этой земли со времен Матеуша, – сказал Генри.

– Стой! – выпалил Эдвард, увидев, что он уходит. – Я даже не знаю, как тебя зовут!

– Неважно. – Генри покачал головой, улыбаясь. – Прощай, Эдвард.

Фальшивый Хью проводил Генри прищуренным взглядом, потом снова повернулся к Свану и громко засмеялся над его шуткой, – и, судя по сияющим глазам Свана, это было все, о чем он мечтал. Генри аккуратно прикрыл за собой дверь. Вот такими он их и запомнит: счастливыми.

Куда идти дальше, Генри не знал: дом был огромным, а присутствия Хью он не чувствовал, как ни старался сосредоточиться. Дальше по коридору было пять дверей, и Генри заглянул в каждую. Над дверью номер четыре висела тяжелая портьера, которая с грохотом обрушилась, стоило ее тронуть. Генри увернулся и пошел в эту дверь: здесь ему не рады, и идти надо как раз туда, куда его не пускают. Он прошел по пустому залу с лакированным полом из темного дерева. В конце его были три двери, две открыты, одна заперта. Генри выбил ее ногой.

За ней оказалась тихая просторная кухня, но стоило Генри добраться до середины, как со всех ее поверхностей, со всех подставок и из ящиков в него полетели вилки, ножи и прочая кухонная утварь, в основном – острые предметы. Они зависли в воздухе, окружив Генри со всех сторон, и он подумал, что все-таки Хью никогда не понимал, что творится в его собственной голове. Он пытался остановить Генри, но в глубине души хотел, чтобы тот дошел, – иначе ножи немедленно воткнулись бы в него.

– Я обещал, что буду с тобой в десять четырнадцать, и я иду, – глухо сказал Генри, в упор глядя на ножи. – Я иду к тебе, Хью.

Он протянул руку и сбил нож на пол. Тот послушно упал. Генри повел рукой, сбивая ножи и вилки на своем пути. Остальные так и остались висеть в воздухе и не упали, даже когда Генри вышел из кухни и зашагал по узкому низенькому коридору к последней закрытой двери.

– Не так быстро, сынок, – сказал Освальд, шагнув на свет из темной ниши в стене, и спокойно прислонился к двери. – Не удивляйся, сам ведь знаешь: принципов у меня немного. Кого еще Хью мог нанять в качестве охраны? Поверь, на плату он не поскупился. – Освальд шутливо развел руками. – Кто бы мог подумать: я хотел, чтобы он мне служил, а теперь я служу ему.

– Серьезно? – спросил Генри и попытался пройти, но Освальд выхватил из ножен меч и приложил острие к его горлу.

Меч был тот самый, выплавленный когда-то Тисом и способный убить кого угодно.

– Настоящий, не подделка, – сказал Освальд, и тут Генри вынужден был с ним согласиться: острое лезвие звенело от волшебства. – Даже тебя сможет убить. Сразимся?

– Прости, папа, – сказал Генри, глядя ему в глаза. – Не сегодня.

Он одним движением вытащил из кармана столовый нож и ударил Освальда в сердце. Тот вскрикнул, судорожно прижав руку к груди.

– Ты думал, я не прихвачу один из тех ножей, которые висели передо мной? – тихо спросил Генри. – Просто на всякий случай?

Он попытался спихнуть Освальда с дороги, но тот вцепился в стены узкого коридора, загораживая собой проход. Из угла рта у него лилась кровь.

– Что же ты наделал, – простонал Освальд, задыхаясь. – Как больно. Я же теперь не бессмертный, ты убил меня, ты…

Генри вздохнул и бросил нож.

– Ты кое-чего не учел, Хью, – спокойно сказал он. Он уже давно научился не верить своим глазам. – Мой отец меня не помнит, в этой версии реальности он бы меня даже не узнал. Но попытка хорошая.

Он толкнул стонущего фальшивого Освальда, тот пошатнулся и рассыпался в пыль еще до того, как коснуться пола. Меч со звоном упал – вот он был настоящий, самое могущественное оружие в королевстве. Генри протянул было руку, но не стал подбирать. Там, куда он идет, оружие ему не поможет.

Генри переступил через груду пыли, оставшуюся от Освальда, и прошел по узкому коридору, на ходу снимая перчатки. Больше они не понадобятся. В конце коридора дверь была всего одна, он толкнул ее плечом – и зажмурился от солнца.

* * *

За дверью располагался ярко освещенный дворик, заросший высокими деревьями, не фальшиво-золотыми, а настоящими осенними кленами с разноцветными листьями. Дворец окружал этот сад с четырех сторон, отгораживал от остального мира. Здесь пахло дождем и опавшими листьями, солнце ярко сияло, но Генри видел – вокруг дворца небо уже черное, и только над этим двориком-колодцем оно еще оставалось голубым.

Хью сидел на скамейке под деревьями и любовался небом. Он чуть поблескивал, и со всех сторон к нему тонкими струйками летела золотая дымка, втягивалась прямо в него: вот оно, волшебство всего королевства. И поза, и движения Хью были какими-то странными, будто то, что наполняло его, просто старалось притвориться человеком. Хью обернулся, и Генри увидел: глаза у него совершенно золотые, даже зрачка не видно.

– Дошел все-таки, – сказал Хью каким-то глухим, не своим голосом. – Уже бесполезно. Скоро все будет моим.

На одной из выходящих во двор стен висели огромные часы. Они показывали без пяти десять.

– Хью, мне надо поговорить с тобой.

– Ты что, не понял? Его больше нет, – проговорило существо с золотыми глазами и поднялось. – Есть только я.

– Он там, иначе ничего этого бы не было. – Генри махнул в сторону дворца и упрямо пошел вперед. – Сила – ничто без обладателя, она не способна ничего создать, может только забирать и тянуть к себе. Хью, я знаю, ты там. Ты должен поговорить со мной. Я понял, какой у тебя дар.

Лицо существа чуть дрогнуло.

– Ты создал прекрасную деревню. Это одно из самых красивых мест, какие я видел, – искренне сказал Генри. Он знал, что существо почувствует фальшь, больше ничего не скроешь, – но он и не собирался лгать. – И этот дворец, и даже этот двор. По-моему, никто еще не придумывал парк внутри дома. Ты строитель, Хью. И не просто строитель домов, ты способен создать целую деревню с дорогами, с огородами, – так, чтобы все выглядело красивым вместе. Ты… как это… есть такое слово – деревнестроитель? – Генри улыбнулся, глядя ему в глаза. – Скажи мне. Это ты читал много книг, не я.

Золото в глазах Хью чуть побледнело, теперь даже можно было разглядеть границу радужки. Генри мелкими шагами шел к нему.

– Ты видишь, что я хочу сделать. Посмотри внимательно. Сила не верит, что ты можешь ее побороть, а я верю. Давай. Дай мне руку.

Он протянул руку, и Хью, моргая, медленно потянул к ней свою. Он уже почти коснулся Генри, когда его словно скрутило судорогой, глаза опять заволокло золотым, и существо засмеялось.

– Вот теперь я вижу, зачем ты пришел, – без выражения сказало оно. – У тебя не получится. Хью тут не поможет. – Оно не запугивало, не издевалось, просто сообщало. – Попробуй. Сделай, что хотел.

Солнечный свет бледнел, тьма подступала ближе. Существо протянуло руку, сжало голые пальцы Генри – и вот тогда он почувствовал.

«Не выйдет. Он прав, – беспомощно сказал огонь. Рука Хью была вялой и холодной. – В нем сила всего королевства, я для нее – как песчинка в пустыне. Прости. План не выгорел».

Существо убедилось, что Генри понял, а потом разжало пальцы, махнуло рукой, будто отгоняя насекомое, и Генри отшвырнуло в дальний конец двора. Существо вернулось на скамейку и продолжило любоваться небом. Генри растянулся на листьях, но вставать не стал. Он вдруг понял: взгляд существа в небо, который он вначале принял за взгляд ужаса, оттого что все подходит к концу, на самом деле был полон спокойного удовлетворения от выполненной работы. Существо терпеливо дожидалось, когда небо затянет полностью и даже искра солнца исчезнет, когда этот дворец рассыплется в прах, и все, что создал Хью, хозяин тела и хозяин этой головы, больше не будет иметь значения. Хью исчезнет, и тогда сила достигнет единственного, чего способна хотеть: станет огромной, свободной и бесконечной.

Где-то в доме часы пробили десять, и им тут же начали вторить другие, они подыгрывали друг другу, сливались, и Генри закрыл глаза. Он проиграл. Сила заберет каждую искру жизни, но люди умрут последними, среди пустоты, потому что люди, как сказал Странник, сильнее всего на свете. В голове у Генри все путалось, сплеталось в какой-то уродливый клубок – смерть, волшебство, те, кого он любил, оборванные золотые нити, сила Хью, сила Барса, дар огня, дар строительства – все это не имело уже никакого значения. Или…

Или имело. Генри дернулся всем телом. Понимание пришло к нему так просто, так естественно, как будто он в глубине души знал это всегда.

Когда он нашел Сердце волшебства, когда он умирал и Сивард баюкал его голову у себя на коленях, ему казалось, что он наконец-то понял, в чем был смысл его жизни. Доказать, что он – не ошибка, что он способен сделать что-то хорошее, несмотря на дар. Но сейчас Генри понял нечто гораздо большее: он понял, в чем смысл всех жизней, всех смертей, всего волшебства на свете. Он столько слышал от разных людей и существ осколки этого знания, но только теперь оно дошло до него полностью.

– Это все одно и то же, – без голоса прошептал он, и это понимание ударило его прямо в сердце.

Все на свете – одно и то же: жизнь, волшебство, любовь, дары, воображение, золотые нити между людьми. Все соткано из одной материи, отделяющей живое от мертвого. Волшебники и существа созданы вот из этой чистой жизни, а в волшебные места и предметы мастера были способны вложить небольшую ее искру.

Мир волшебства – это мир самой жизни, но в то же время, в то же самое время, это и мир смерти, потому что питают его те, кто умирает. Искра их жизни пополняет чистое волшебство, а оно в свою очередь питает королевство и создает новые жизни. Чем лучше был человек при жизни, тем больше силы он отдает, когда умирает. Плохие просто гаснут. От них ничего не остается.

Сердце волшебства, сгусток чистой жизни, давало каждому чуть больше этой силы, чем положено иметь человеческому существу, но, используя свой дар, создавая что-то прекрасное, люди расплачивались и возвращали долг. Вот так и устроено королевство мудрого Барса: ты больше отдаешь, но больше и получаешь.

Дар Генри способен пополнять свои запасы жизни за счет других, дар Эдварда, наоборот, отдает другим из своего запаса. Все на свете – одно и то же, это золотое сияние бесконечно отдают и забирают, так и живет королевство.

А значит, можно сделать только одно. Генри закрыл глаза, пытаясь найти мир волшебства, нащупать его во тьме. Огонь мог краешком, чуть-чуть заглядывать туда, но сейчас Генри нужен был не краешек, а самое сердце этого золотого места. Глазами его не найдешь, но Генри давно уже избавился от иллюзии, что говорить можно только с теми, кого видишь глазами.

«Помоги мне, – отчаянно подумал Генри, обращаясь к самому волшебству, к чистой жизни, созданной из тысяч лучших жизней, из плодов лучших даров, из любви и доброты; к месту, где ни личности, ни время, ни желания больше не имели значения. – Перси сказал, что сила мертвых сделала его Барсом, но это же все одно и то же: сила мертвых, сила жизни, сила волшебства. Пожалуйста, дай мне немного, чтобы я мог спасти Хью и королевство».

Ответа не было. Генри не знал, как этот ответ должен выглядеть, но он каждой клеткой чувствовал, что его нет, и бессильно разрыдался, лежа на земле.

«Я же умираю, – подумал он. – Странник никогда не ошибается: я здесь умру, я уже почти твой, я почти часть тебя, и ты меня точно слышишь, так помоги мне. Я знаю: все заканчивается, мои возможности заканчиваются, они исчерпаны, только одна осталась. Пожалуйста, на пять минут одолжи, а потом я все верну обратно, ты же видишь меня, видишь, что я говорю правду! Мне ничего не нужно, ничего, кроме этого. Мы все – и есть ты, королевство – и есть ты, так спаси его! Я знаю, что это против правил, знаю, что так не делают, но я верну все, все до последней капли».

И тогда Генри почувствовал: теплое золотое сияние влилось в каждую его клетку. Огонь восхищенно замер, он никогда еще не был таким сильным, таким могущественным и спокойным. Генри медленно выдохнул и поднялся. Пятно голубого неба над головой, круглое, как крышка, уже почти растаяло.

Генри обошел скамейку и остановился перед Хью, который продолжал без выражения смотреть на небо. Тот перевел на Генри взгляд своих золотых глаз и изменился в лице: он увидел. Взгляд существа лихорадочно заметался, оно пыталось сообразить, как избавиться от равного ему по силе. Генри опустился на одно колено, чтобы не нависать, и протянул Хью правую руку. Он никогда в жизни не чувствовал себя так глубоко в сердце бури.

– Давай, Хью, – тихо сказал он. – Я обещал, что мы будем вместе до конца. Я же обещал, что не подведу, и я здесь. Отпусти ее. Давай, ты можешь. Отпусти.

Генри улыбнулся ему как другу, потому что в каком-то безумном смысле они и правда стали друзьями, и каждый из них понимал другого, как никто. Золотая дымка продолжала со всех сторон втягиваться в Хью, но тут у него дернулась голова, а потом глаза стали совершенно чистыми, его собственными. Голубое небо над головой погасло окончательно, и все стало серым.

– Ты не один, – спокойно сказал Генри. – Мы вместе. Возьми меня за руку.

Хью медленно выдохнул, глядя на него, и медленно сжал его ладонь. И тогда Генри мысленно сказал то, что огонь в глубине души всегда мечтал услышать: «Можно. Возьми все, я тебя отпускаю. Ты свободен». А потом прибавил то, что огонь услышать даже не мечтал: «Спасибо тебе. Веселое было путешествие, да?»

«Прощай, хозяин», – сказал огонь и мягко погладил его изнутри.

А потом весь скользнул в правую руку и вцепился в силу Хью. Она была огромной, но огонь был создан для этого, он вливал ее в себя, одновременно покидая тело, и последней его связной мыслью было: «Ух ты». Генри улыбнулся, но улыбки на губах не почувствовал, он вообще чувствовал тело все меньше, словно оно немело. Зато размытая золотая фигура, покинувшая его тело, становилась все больше. Ее сияющие руки стискивали ладонь Хью и тянули в себя его силу, темную, как старое золото, но сам огонь оставался чистым и ярким, – и сила Хью постепенно светлела, смешиваясь с ним.

«У нас ведь каждая капля крови одна на двоих, верно? Сила связана с самой жизнью, их нельзя разделить, – сказал Генри огню на пепелище своего дома. – Но если я отдам свою силу, то есть тебя, вместе с жизнью, и Хью сделает то же самое, то вы сольетесь вместе, так? Сила такова, каков хозяин, и новым хозяином всего этого могущества станешь ты. А ты хороший, и я верю в тебя, – мне плевать, каким ты был раньше: для меня сейчас ты – лучшее, что осталось. Если уж мы смогли силу короля-зверобоя превратить в свою, значит, и тут справимся, как думаешь?»

Голова Хью повисла, он сполз со скамейки на землю и остался лежать. Мир почти погас, и только огромная золотая фигура ослепительно сияла. Огонь посмотрел на свои раскаленные докрасна руки. Несколько секунд было оглушительно тихо, а потом остатки золотой дымки снова потянулись из стен, деревьев, земли, но только теперь они втягивались не в Хью, а в руки огня.

– Нет, – хрипло сказал Генри, щурясь от яркого света. Он даже не мог с уверенностью сказать, стоит ли на колене или уже лежит, но голос пока оставался. – Нет. Ты хочешь все, я знаю, – ты такой, тебе трудно удержаться. Но в этот раз нужно наоборот. Отдашь – получишь больше. Это будет лучший момент в твоей жизни, честное слово. Увидишь, я прав. Стать частью всего куда лучше, чем забрать все себе. – Последняя фраза получилась совсем смазанной, язык начал отказывать, и Генри из последних сил выдавил еще три слова: – Давай. Задай жару.

Золотая фигура наклонилась к нему, и Генри запоздало понял, что все еще упирается одним коленом в землю. Значит, не упал. Бесформенное лицо всмотрелось в него, придвинулось и на секунду коснулось лбом его лба. А потом огонь выпрямился, в последний раз взглянул на свои руки и упал.

От удара о землю фигура рассыпалась на миллионы искр, это сияние волной прокатилось во все стороны, и в следующую секунду Генри чуть не ослеп. Он никогда не замечал, что в мире столько цветов и они такие яркие. Осенние листья кленов, резные стены внутреннего двора, синее небо, ослепительное солнце позднего весеннего утра – все это было таким прекрасным, убийственно красивым. Генри почувствовал, как его сердце бьется все медленнее. Мышцы больше ему не подчинялись, и он упал на землю, в шуршащие разноцветные листья. Над головой шумели клены, но повернуться на спину и взглянуть на них уже не хватало сил.

Хью лежал в шаге от него, глаза его сонно моргали, он хрипло, тихо дышал. Похоже, огонь оставил им обоим прощальный подарок: слабую, тлеющую искру жизни, чтобы они могли попрощаться. Генри протянул руку и слабо сжал холодные пальцы Хью, думая о том, что отец был не прав: люди не должны умирать одни.

Кто-то перевернул Генри на спину, и над ним нависло лицо Странника. Тот снова выглядел здоровым и сильным, как будто гвозди может голыми руками забивать, и Генри захотел улыбнуться ему, но уже не смог.

– Даже лучше, чем было, – тихо сказал Странник. Глаза у него сияли. – Все выжили, существа проснулись, земля ожила. Все в порядке, ты все сделал.

Одна мысль вдруг пронзила Генри с такой силой, что он даже смог выдавить из себя слова.

– Волшебство. Я не вернул то, что одолжил, – пробормотал он, пытаясь остаться в сознании. – Оно… оно теперь везде.

Странник поднял голову и замер, будто прислушиваясь к чему-то далекому.

– На тебя там не сердятся, – негромко сказал он. Ну конечно, он же был соткан из чистого волшебства и мог доставать ответы прямо с той стороны. – Это было прекрасное путешествие, Генри. Кто бы знал, какую удивительную жизнь можно прожить за месяц.

«И правда», – подумал Генри. Деревья сходились у него над головой, разноцветные листья качались под ветром. Как же он хорошо провел время с тех пор, как впервые перешел реку около своего дома в горах. Генри чувствовал, что сейчас заснет, и Странник сидел рядом и смотрел на него с такой же улыбкой, как у Барса: улыбкой, понимающей все на свете.

– Подожди секунду, – мягко сказал Странник, оборачиваясь. – Кое-кто хочет попрощаться.

Рядом послышались бегущие шаги, шорох листьев, и над Генри нависли лица Эдварда, Агаты и Джетта. Сван скользнул по нему взглядом и горестно опустился рядом с Хью. Видимо, как только сила исчезла, рассыпалась и иллюзия прекрасного ужина.

– У тебя ничего не болит, – потрясенно пробормотал Эдвард. Ну конечно, он бы на себе почувствовал, если бы это было не так.

Генри моргнул, надеясь, что это сойдет за «да». У него действительно ничего не болело, он умирал просто оттого, что жизнь покинула его вместе с огнем. Все смотрели на него так, будто происходит что-то очень печальное, но Генри не было грустно. Здорово Странник все устроил: он говорил, что для каждого есть идеальный проводник среди живущих, и сейчас проводник Генри нависал над ним.

Глаза у Эдварда были распахнутые и мокрые. Генри даже не мог вспомнить его плачущим, в детстве из них двоих плаксивым был как раз он сам. Генри едва заметно улыбнулся. Он спас всех сегодня, а Эдвард будет спасать королевство каждый день – этим ведь и занимаются настоящие короли. Генри набрал в потяжелевшие легкие воздуха, чтобы спокойно выдохнуть его в последний раз, но тут Эдвард взял его запястье, и когда Генри понял, что он собирается сделать, это его чуть с того света не вернуло. Он дернулся и попытался отобрать свою руку, но движение было слабое, еле заметное, только пальцы дернулись. Эдвард покачал головой и что-то сказал, Генри видел, как двигаются его губы, но не мог разобрать ни слова. От попытки двинуться у Генри ужасно кольнуло сердце, он почувствовал, как оно пробует сократиться, вытолкнуть кровь еще раз, потому что все живое до последнего старается выжить, но ничего больше не получалось.

Его сердце остановилось, и все померкло. Генри не почувствовал ни страха, ни печали. Умирать оказалось не больно.

Глава 13

Десять четырнадцать

Больно оказалось возвращаться к жизни. Мозг полыхал, словно его наизнанку пытались вывернуть. Генри захрипел и попытался куда-то откатиться, он ничего не видел и не понимал, что происходит. Его крепко держали за руку, и руке было очень больно, боль и жар от нее растекались по всему телу, вливались в голову, в сердце. Перед глазами внезапно чуть прояснилось, Генри увидел, что происходит, и от ужаса чуть не умер второй раз подряд. Эдвард прижимал его ладонь к своему горлу, будто пытался придушить себя его рукой. Щеки у него были красные, губы тряслись от боли, но он продолжал что-то повторять снова и снова. Сил отнять руку у Генри не было, и он сосредоточился на словах Эдварда:

– Не мой дар. Твой. Не мой, а твой.

Генри с хрипом втянул воздух, и Эдвард, выпустив его руку, согнулся. На горле у него был ожог. Генри задыхался, ведь нельзя лечить умирающих, он же сам умрет, ему же сказали, но тут кто-то сдвинул Эдварда в сторону. Джетт сел на его место, взял руку Генри, дернул свой рукав вверх и сжал пальцы Генри на своем запястье.

– Ох ты ж, мама, – охнул он, да так и не замолчал. Кажется, звук собственного голоса Джетт всегда считал лучшим средством от любых неприятностей. – Больно! Ладно, давай держи, отдаю добровольно. Его высочество прав: кто его знает, может, рукопожатие – сразу смерть на месте, а так почти терпимо. Так, все, нет, не могу, все.

Джетт со стоном прижал было к запястью пальцы другой руки, но тут же отдернул их и привалился к Эдварду, видимо посчитав его мощную сгорбленную спину достаточно крепкой опорой для своего тщедушного тела. Агата скользнула на место Джетта и попыталась тоже закатать рукав, но кружево слишком плотно облегало кожу. Изуродовать себе шею она не решилась и, не придумав ничего другого, спихнула с ноги сапог и прижала ладонь Генри к своей лодыжке. От боли Агата зашипела, но ничего не сказала: кажется, вместе с волшебством Хью ушла и ее способность говорить.

– Жизнь несправедлива, – пожаловался Джетт, баюкая пострадавшую руку. – Я вот ни разу девушку за ногу не трогал, а умирающему досталось.

Агата еще несколько секунд сжимала его запястье, потом отползла и обняла колени. Генри рывком сел. От слабости его вело в сторону, но он определенно был жив.

– Я запомнил, что ты сказал, – прохрипел Эдвард, заметив, что Генри вытаращенными глазами смотрит на него. – Про то, что нельзя лечить умирающих, а то сам помрешь. Но я подумал: что, если не мой дар использовать, а твой? Ты так устроен, что забираешь жизнь, так почему бы не дать тебе немного? Может, если добровольно отдаешь, это подействует? Ты тогда не сжег пешку, предлагал поставить опыт на людях – вот и поставили.

– Я мог тебя случайно убить, – прохрипел Генри и даже вздрогнул от неожиданности при звуке своего голоса.

Эдвард пожал плечами:

– Ты же сказал, что контролируешь силу, ну я и решил поверить тебе на слово. Видишь, все живы.

И правда: все выглядели бледными, но вполне живыми. Странник стоял над ними, растерянно моргая. Похоже, он не привык, чтобы его работу так грубо прерывали.

– С ума сойти. – Странник задумчиво потыкал Эдварда в спину носком сапога: это был такой мальчишеский жест, что Генри засмеялся бы, если б мог. Эдвард даже не дернулся – не заметил. – Не было никакой возможности, но он ее прямо из тьмы вытащил. У нашего будущего короля тоже упрямство барана и сердце льва. Вы, случайно, не родственники? С возвращением, Генри. Ты не представляешь, как я рад, что в твоем случае остался без работы.

Эти слова натолкнули Генри на мысль. Он помотал головой, пытаясь прийти в себя, – он чувствовал себя так, будто его грубо разбудили посреди отличного сна. Сосредоточиться было тяжело, и Генри справился только с третьей попытки.

Хью по-прежнему лежал рядом, а Сван ревел и бормотал что-то, обхватив его своими здоровенными руками и качая туда-сюда. Генри подполз к ним – от потрясения он даже не мог вспомнить, как встать на ноги. Он почему-то был уверен, что Сван бормочет стихи, как было с Мойрой, но, прислушавшись, понял: нет, просто слова.

– А помнишь, как мы белку ловили? Помнишь? А тот Зимний день, когда папа выиграл нам соломенное чучелко? Весело было, да?

Голова Хью лежала у Свана на коленях неподвижно, и Генри подумал, что он уже умер, но потом разглядел: глаза Хью чуть приоткрыты, и он едва заметно улыбается, прислушиваясь к словам. Генри навис над Хью, поставив руки по сторонам его головы, чтобы ему не пришлось тратить силы и поворачивать голову. Было ясно, что его уже не спасти. Дар Генри позволял забирать силы других, и его уберегло то, что он – разрушитель. Но у Хью такой способности не было. Генри зажмурился, и слезы, скатившись по щекам, упали Хью на лицо. Тот тоже это почувствовал – собрал последние силы и произнес всего одно слово, так тихо, что Генри едва расслышал:

– Живучий.

– Да. Да. Прости, я не хотел, я был уверен, что не выживу, прости, ты же знаешь, я тебя не обманул, я…

Хью прикрыл глаза, соглашаясь, и открыл их снова. Он выглядел таким бледным по сравнению с тем, каким Генри знал его последние дни, таким нелепым и хилым, но при этом живым, как никогда. «Парадокс», – мелькнуло в голове у Генри.

Странник стоял над ними, и Генри повернулся к нему. Ему в голову вползла мысль, холодная, как змея.

– Не мучай его, – хрипло сказал Генри. – Ты ведь сказал, что мучаешь плохих людей, растягиваешь последнюю секунду до бесконечности. Не надо, ладно?

Странник перевел взгляд на Генри, потом на Свана и кивнул, – не сразу, но кивнул и сделал шаг назад.

– Эй, – Генри шумно вытер нос рукавом и повернул голову Хью, чтобы тот смотрел на него. – Эй, Хью. Помнишь, как вам со Сваном Барс явился? А кто видит Барса, тот становится героем, и ты стал, ты стал, ты победил. Я знаю, как это было трудно. Поверь, я знаю.

Он сам не понимал, что бормочет, ему было так грустно, словно они никогда и не были врагами, и какая-то часть его самого сейчас умирала вместе с Хью. Хью смотрел на него, вглядывался в его лицо так, будто хотел запомнить его, хотя это уже не имело никакого смысла.

– Эй, – Генри разрыдался так, что слезы западали Хью на лицо часто, как дождь. – А помнишь костер, и я ел мясо, а ты вышел из леса, и я в тебя не выстрелил, и ты сел рядом. Была осень, как сейчас, и мы сидели у костра.

Эти слова что-то задели в памяти Хью – его угасающий взгляд вдруг стал почти осмысленным.

– Ты не выстрелил, – пробормотал Хью, еле различимо, но внятно, и в его глазах появилось то, чего Генри никогда в них не видел: радость и спокойствие.

– Нет, – выдохнул Генри, губы пытались улыбнуться, но дрожали так, что не получалось. – Не выстрелил.

Хью слабо кивнул, как будто это все, что он хотел знать о жизни. Его взгляд остановился на лице Генри и больше не сдвинулся.

– Время смерти: десять четырнадцать, – негромко сказал Странник.

Генри перевел взгляд на часы. Стрелки расплывались, но он все равно кое-как разглядел: Странник прав. Генри казалось, что прошло так много времени с тех пор, как он вышел в этот сад, но время, как он уже не раз убедился, – вещь относительная.

Он уперся головой в неподвижную грудь Хью и разревелся в голос.

От печали, от усталости, оттого, что он выжил, а Хью – нет, оттого, что какая-то часть его жизни заканчивалась прямо здесь, чтобы никогда больше не вернуться.

Когда в глазах немного прояснилось, он увидел, что земля вокруг головы Хью, в которую он упирался обеими руками, обуглилась и почернела. Генри подался назад, сел на колени и посмотрел на свои руки. По-прежнему обжигают.

– Эй, – тихо позвал он. – Эй, ты там?

«Нет, чаю отошел выпить! Конечно там, идиот, где мне еще быть?» – вот что он ожидал услышать, но внутри было абсолютно тихо.

– Я думаю, он умер, – негромко сказал Странник, глядя на него сверху вниз. – Ты по-прежнему обжигаешь, такова уж твоя природа: в тебе оставалась всего капля жизни, но огонь был и в ней. Впрочем, огонь как существо тебя покинул. Не знаю уж, вырастет ли он в тебе снова, когда ты окрепнешь, или ты просто будешь обжигать, но больше не услышишь его голоса. У нас примеров еще не было, так что не могу ответить на твой вопрос.

Генри кое-как поднялся, хотя ноги слушались плохо, как у новорожденного лосенка. Огонь спас его, спас их всех и стал частью всего, и теперь Генри обязан был это сделать.

– Спасибо, – прохрипел он, глядя вокруг. Он прокашлялся, голос чуть окреп, и тогда он крикнул во весь голос: – Спасибо! Эй! Ты нас спас! Ты меня слышишь?

Генри повернулся вокруг своей оси, но, конечно, никто не ответил. Ветер подхватил сухие листья и бросил их ему в лицо, он отмахнулся, но один лист – алый, разлапистый – накрепко прилип к мокрой щеке. Генри долго держал его в руке, а потом спрятал в карман.

– Ну все, все, хватит реветь, – проворчал Эдвард, грубовато постучав его по плечу. – Эй. Успокойся. Все хорошо. И ты тоже прекращай. – Он потрепал Свана по спине. – Хотя нет, ты можешь еще поплакать. Брата, наверное, грустно потерять, какой бы он ни был.

Это навело Генри на мысль, и он повернулся к Эдварду:

– Зачем ты это сделал?

Эдвард дернул плечами, засунув руки глубоко в карманы.

– Ты какой-то не такой, как все. А у меня друзей никогда не было. Ну, таких, настоящих. Не тех, которые во всем с тобой соглашаются, а чуть что – сразу подставляют, если это поможет перед королем выслужиться. Вот мне и захотелось сделать что-нибудь такое…

– Героическое? – подсказал Генри, натягивая перчатки, и лицо Эдварда просветлело.

– Точно!

Генри вопросительно посмотрел на Джетта.

– Не знаю, кто ты такой, и ты меня, если честно, пугаешь аж до мурашек, – неловко сказал Джетт. – Но я как-то не привык, чтобы кто-нибудь считал меня хорошим парнем, а ты считал, я по глазам видел. Несмотря на мои…

– Преступные наклонности, – закончил Эдвард, и Джетт хмуро глянул на него. – Ладно, да получишь ты свои десять монет! Только, пожалуйста, я серьезно прошу: когда придем в королевский дворец, ничего не тащи. Отец и так считает меня полным придурком, а если узнает, что я вожу дружбу с вором, вообще из дома выгонит и оставит престол Карлу.

Джетт серьезно кивнул, а Генри еле слышно хмыкнул, жалея, что некому больше оценить шутку про Карла: Агата отошла в сторону и что-то разглядывала под корнями клена. Генри подошел к ней, но, увидев, на что она смотрит, забыл, что хотел сказать.

Между тонких, плотно прижатых друг к другу корней клена протискивался скриплер. Он раздвигал корни всеми ветками, кряхтя и ерзая, и наконец упал на землю. Потом пенек поднялся, огляделся, не обращая внимания на людей, и издал такой пронзительный, мощный скрип, как будто вековая сосна падает под натиском бури. На пару секунд воцарилась тишина, а потом из-под всех кленов полезли скриплеры. Они выбирались на землю, озирались, издавали высокие звуки, вроде тех, что издает на ветру оконная створка, и мчались в дом, переваливаясь на своих спутанных корнях.

– Они существуют, – выдохнул Эдвард, и Генри улыбнулся краем рта.

– Это я их позвал, – бодро сказал Странник, появляясь у Генри за плечом. – Сказал, что нашел им новый дом всех вещей. По-моему, они в восторге: ты гляди, как забегали! А что: дворец прекрасный, все деревянное, как они любят. Да и вообще, тут целая деревня для жизни обустроена, а людей сюда все равно не пустишь. Легенды не врут, тут любое яблочко укусишь – и смерть на месте, а эти ребята только печенье трескают и чай пьют. Хоть барахло свое наконец-то уберут из моего дома. – Он усмехнулся, глядя на разбегающихся скриплеров. – Буду скучать по ним.

– Можно его здесь похоронить? – глухо спросил Сван. Его широкая ладонь лежала на лице Хью, закрывая его глаза. – Он не очень любил Хейверхилл, всегда хотел оттуда сбежать.

Генри кивнул и посмотрел на остальных. Те любовались на скриплеров, глуповато открыв рты, а Генри не мог отвести взгляд от ожогов у Джетта на руке и у Эдварда на шее. К счастью, обожженную лодыжку Агаты под длинным платьем было незаметно.

– Не желаешь ли приложить к ним по кошке? – учтиво спросил Странник.

– Да, пожалуйста, – сказал Генри.

Все переглянулись, но, видимо, решили, что его привычка разговаривать с самим собой – не худшее из того, что они сегодня наблюдали. А Странник тем временем исчез и вернулся с охапкой мяукающих кошек, которые так и норовили выбраться из его объятий и соскочить на землю. Он взял одну за шкирку и уронил на руки Эдварду – тот вздрогнул и инстинктивно поймал. Двух оставшихся кошек Странник посадил на плечи Джетта и Агаты. Все были увлечены скриплерами и, кажется, не заметили, что кошки появились прямо из воздуха.

– Тебе не даю, – сказал Странник. – Они, строго говоря, не лечат сами, просто на минуту поднимают запас жизни в теле настолько, что оно начинает залечивать само себя. А жизни в тебе сейчас, прости за каламбур, кот наплакал. Тис нам не простил бы, если б мы угробили одного из его мохнатых друзей.

– Это же волшебные кошки! Из сказок! – почти с ужасом выдохнул Джетт, когда Пастилка обернула хвост вокруг его запястья.

Лунный Камень влез своей круглой башкой Эдварду под подбородок, а черная мелкая кошка, имени которой Генри так никогда и не узнал, спрыгнула на землю и терлась о босую ногу Агаты.

– А спасать людей приятно, – задумчиво протянул Эдвард, почесывая кошку. – Больно, конечно, но приятно. У меня тут идея появилась: что, если открыть такое место, где можно лечить много людей сразу? И такое правило там введем: если сердце остановилось, в первую минуту не считается, продолжать попытки оживить больного. Может, это не только с разрушителями действует? Есть же, наверное, какие-то еще способы. Я мог бы проводить опыты. Новые методы опробовать.

– Я никогда, никогда не вызовусь к тебе добровольцем, – беззлобно сказал Джетт просто так, ради удовольствия спорить. – Если ты вздумаешь поправить мою кривую ногу, закончится тем, что я останусь вообще без нее.

– Несмотря на все, что сегодня тут было, будь любезен называть меня «ваше высочество», – церемонно сказал Эдвард. – Я к твоей ноге и близко не подойду. Но, думаю, в моем приюте для больных можно будет открыть отделение, посвященное нездоровым костям. – Он поднял взгляд на Генри. – А еще я думаю: вдруг моя мать однажды услышит про такое место и вернется? Ты ведь сказал, она тоже людей лечит.

К счастью, Генри не пришлось отвечать: кошки закончили с лечением. Они спрыгнули на землю и уже собрались уйти, но Эдвард свистнул им вслед:

– Эй! Хотите работать в моем новом доме для больных? Оплата молоком и едой.

Кошки посмотрели на Эдварда так, будто предлагали ему вылить это молоко себе на голову. Потом сбились вместе, потрусили прочь, громко шурша сухими листьями, и скрылись в доме – видимо, хотели осмотреть новое жилище своих деревянных приятелей. Скриплер, который попался им навстречу, волочил за собой огромную лопату. Дойдя до Свана, он уронил ее рядом с ним и пошел обратно. Видимо, это было разрешение на похороны.

* * *

Яму под кленом они копали долго: у Свана было достаточно сил, но он плакал так, что едва видел, что делает, Генри еле стоял на ногах, Эдвард никогда не держал в руках лопату, а Джетт со своим смещенным из-за хромоты равновесием и вообще был не приспособлен для садовых работ. В конце концов, передавая друг другу лопату, они вырыли яму, положили в нее Хью и начали закапывать. Солнце ярко светило, и Генри больше не чувствовал грусти: он уже давно понял, что мертвые тела не имеют отношения к тому, кем были их обладатели. Он уже попрощался.

Когда все было закончено, Генри попросил скриплеров принести камень побольше, краску и кисть. Они всем своим видом ясно дали понять, что нечего им приказывать, но все нужные вещи через пять минут были на месте. Камень скриплеры дотащили втроем, положили на могилу и ушли в дом.

Надпись краской на камне сделала Агата – у нее был самый красивый почерк:

«Хью Кэмпбелл, строитель. Тридцать первый день от Зимнего дня, 10.14».

– Готовы возвращаться во дворец? – спросил Генри.

Агата поежилась, но Эдвард с серьезным видом взял ее под руку.

– Мы готовы, – твердо сказал он.

– Ну, ты-то, конечно, готов. Там же папенька волнуется, что ты сегодня не позавтракал, – вставил Джетт.

– А где «ваше высочество»? – утомленно спросил Эдвард, но Генри видел: думать об отце и завтраке ему приятно.

Сван сидел рядом с могилой Хью, скрестив ноги, и, подойдя к нему, Генри с удивлением понял: он выглядит совсем взрослым.

– Идем. – Генри протянул ему руку и неловко прибавил: – Твой отец будет рад, что ты вернулся.

– Ему наплевать, – с ожесточением ответил Сван и поднялся на ноги, уцепившись за его ладонь. – Только и будет повторять, какой я тупой, и каким неудачником был Хью, и…

– Эй, эй, слушай, – перебил Генри. – С отцами не всегда везет, но знаешь что? Ты не обязан с ним жить. Можешь стать кем угодно: ездить по королевству, писать стихи. Только не вызывай на бой живые деревья и всяких тварей, – подумав, прибавил Генри. – По-моему, это не твое.

Сван еле заметно улыбнулся:

– Нет такой работы – ездить по королевству и писать стихи.

– А вдруг есть? Не узнаешь, пока не попробуешь, – фыркнул Генри. – Станешь первым странствующим поэтом в истории.

Опухшее от слез лицо Свана чуть просветлело.

– Звучит здорово, – пробормотал он, глядя на могильный камень Хью. – Раз уж у меня такой дар, надо им пользоваться, верно? Только… – Он помрачнел и опустил голову. – Я не умею быть один. Мне надо, чтобы кто-нибудь командовал, что делать.

– Поверь: быть одному – это нечто. – Генри взял его за плечи. – Только ты – и весь мир. Когда смотришь прямо в себя, можно там что угодно найти.

Глаза Свана расширились, будто он услышал что-то прекрасное. Он еще раз посмотрел на могилу Хью и снова чуть не заплакал, но сдержался, кивнул и пошел вслед за Генри к остальным.

– Все возьмитесь за руки, – сказал Генри, и его тут же послушались.

Странник поглядел вокруг таким умиротворенным взглядом, словно никогда не видел места лучше. А потом открыл рот, и Генри затаил дыхание: он был уверен, что сейчас услышит невероятную мудрость, которую надо будет запомнить навсегда и хранить до самой смерти.

– Удивительная штука – жизнь, – задумчиво протянул Странник. – Мне ли не знать.

Он взял Генри за руку, и Край изобилия исчез. Генри успел подумать только одно:

«Никогда сюда не вернусь».

Глава 14

Твоя история

Что бы ни происходило снаружи, холл дворца остался неизменным: богатым, пыльным и пустым.

– Расскажите королю, что было, – сказал Генри, когда они там оказались. – Но только пообещайте мне кое-что: меня не упоминать, вы сами победили.

Все уставились на него так, будто он заговорил на другом языке, и Генри пояснил:

– Вам немного восхищения не повредит, а мне все равно.

– Да ладно, – не поверил Джетт. – Каждый хочет прославиться.

Генри в ответ только хмыкнул. Раньше это было для него так важно, а теперь превратилось в абсолютное ничто. Он не хотел, чтобы люди смотрели на него и думали: «О, это же тот парень, который спас королевство!» Когда-то он за такое палец себе отрезал бы, но сейчас вся эта ерунда казалась далекой и неважной. Он хотел просто жить. Что может быть лучше?

– За то, что ты сделал, всей казны мало, – сказал Эдвард.

Генри едва не рассмеялся. Эдвард смотрел на него, как на волшебника, способного на все: честь, которая редко выпадает младшим братьям.

– Я, кстати, тоже участвовал в событиях, можно и мне часть казны? – спросил Джетт, но под взглядом Эдварда примирительно поднял руки. – Ладно, ладно. Главное – не забудьте про мои десять монет.

– Кстати! – Генри повернулся к Джетту. – Немного новостей: Большой Джон умер, глава твоей деревни теперь – Вегард. А еще он твой отец. Сказку об отце-путешественнике твоя мама придумала, но ты на нее не сердись, она ради тебя это сделала. С отцом тебе не очень повезло, без охраны к Вегарду лучше не ходить – возьми посланников, пусть припугнут его, а потом дай денег, возьми мать и уходи. Она тебя не узнает, у нее от твоего отсутствия рассудок помутился, но ты поиграй ей на гармошке, и она все вспомнит. Кстати, Эдвард разрешает вам теперь жить во дворце.

Генри всегда немного завидовал умению волшебников эффектно появляться и исчезать, но теперь, кажется, вполне освоил эту науку. Странник рядом тихо загибался от смеха, глядя на лицо Джетта. Когда Генри протянул ему руку, он сразу ухватился за нее – и они исчезли.

– Ох, это было неплохо, – простонал Странник, вытирая мокрые от смеха глаза, когда они переместились. – Вот это лица! – Он изобразил широко открытый рот и квадратные глаза Джетта, но, оглядевшись вокруг, смеяться резко перестал.

Генри мысленно сказал ему, куда хочет попасть, но, видимо, даже Странник не был готов к тому, что это место, в отличие от других, не ожило. Наверное, упавшие деревья даже волшебство не могло поставить обратно, а хижина сгорела от настоящего пожара, без всяких сверхъестественных причин. Большой участок леса погиб, и с этим уже ничего было не поделать, но талый снег и земля были настоящими, живыми и полными цвета.

– Дойдешь со мной до Хейверхилла? – спросил Генри, мрачно глядя на поваленные сосны и сгоревшие остатки своего дома.

– Пешком? Зачем?

– Прогуляемся. – Генри пожал плечами. – Думаю, сюда я тоже больше не вернусь. Хочу еще раз пройти этой дорогой.

– Все что захочешь, – кивнул Странник и пошел по талым сугробам, высоко поднимая края плаща.

* * *

Генри старался запомнить каждое дерево, каждый овраг на пути. Последний километр они прошагали по дороге и вошли в деревню. Трудно быть живым: сразу появляется множество проблем, требующих твоего внимания. Проблемой номер один оказалось то, что животные так и не превратились обратно в людей, хотя Хью больше не было. При виде Генри из всех домов к нему бросилась живность всех видов и размеров. Генри нашел глазами щенка и поросенка и улыбнулся им.

– Можешь их расколдовать?

– Боюсь, что нет. – Странник покачал головой. – Но я знаю кое-кого, кто может.

Он всмотрелся в одну точку, – так же делали Барс и Хью, и Генри теперь знал, что при этом происходит: Странник ищет в золотом мире волшебства ниточку к тому, кто ему нужен.

– Что? – раздраженно спросила Джоанна, появляясь перед ними. – Чего тебе надо?

По Генри она едва скользнула взглядом, – ну конечно, он ведь теперь для нее никто, они никогда не встречались.

– Тут вообще-то мир чуть не погиб, а ты все ворчишь, – фыркнул Странник. – Дай-ка угадаю, чем ты занималась с тех пор, как Хью обрел силу: пряталась у себя дома. Часами сидела в горячей ванне с лепестками цветов. Спала, обложившись сотней подушек, чтобы до тебя не доходили отголоски новостей из мира людей.

Джоанна насупилась.

– А ты, как всегда, пользуешься тем, что тебя невозможно убить, – огрызнулась она.

– Вы с Освальдом разве не вместе? – спросил Генри, и она гневно обернулась:

– Ты кто такой?

– Этот вопрос сложнее, чем кажется, – заметил Странник. – А он тебя первый спросил.

– Мы с Освальдом расстались еще семьдесят лет назад, он стал ужасно скучным. И кстати, малыш, прости, что испорчу настроение, но если ты видишь этого господина, значит, скоро умрешь.

Джоанна оскалила зубы в улыбке, и Странник покачал головой, глядя на нее как на старого приятеля, с недостатками которого ты смирился уже давным-давно.

– Поверь: не в его случае, – с чувством сказал Странник. – Ты много чего проспала.

Она огляделась и, кажется, впервые заметила толпу притихших животных. Те опасливо следили за разговором, не издавая ни звука. Ну конечно: Странника никто из них не видел, так что им казалось, что Джоанна спорит с пустым местом.

– О. А вы не настоящие зверьки. – Она хищно улыбнулась. – Это Хью так постарался? Одобряю.

Звери сгрудились вместе. Какая-то овца печально заблеяла.

– Расколдовывай, не весь день нам тут стоять, – весело скомандовал Странник.

Генри думал, что Джоанна будет отнекиваться, но она покосилась на Странника, и Генри понял: даже она не решается отказать ему в просьбе.

– Так, зверьки, встаем в очередь. Только без суеты. И не издавайте никаких хрюканий и прочего, я терпеть не могу животных.

Все послушно выстроились в линию, и Генри подумал: наверное, он в первый и последний раз в жизни видит такую организованную толпу зверей. Джоанна пошла вдоль ровного ряда животных, на ходу проводя по ним пальцем, и каждый, кого она касалась, превращался обратно в человека. Генри с интересом смотрел, как они лихорадочно щупают свое тело, смотрят на свои руки и бросаются к остальным, ища родственников и друзей. В детстве люди из Хейверхилла казались ему такими страшными, но сейчас они стали даже забавными. И голыми, а голых людей бояться как-то несерьезно: оружие нигде не спрячешь.

Поросенком оказалась девочка, для которой он когда-то выиграл стеклянное деревце на ярмарке Зимнего дня. Этой истории больше не существовало, но Генри все равно улыбнулся ей, а она застенчиво улыбнулась в ответ и спряталась за отца. Генри помнил его – грубый, неприятный тип. Но, похоже, превращение в лося пошло ему на пользу: он подхватил дочку на руки и прижал к себе, что-то нежно бормоча.

– Спасибо, – лопотали все, глядя на Джоанну, но та только поморщилась.

– Ой, не благодарите, мне на вас наплевать, – отмахнулась она. – Всего хорошего, больше не зовите.

Она вопросительно глянула на Странника, тот с улыбкой кивнул ей, и она исчезла.

– Милая у меня сестра, – сказал он. – Ладно, Генри, давай: скажи им, что хотел.

Ну конечно, Странник же все мысли слышит. Генри прокашлялся, и все посмотрели на него.

– У вас отличная деревня, – начал он. – Не знаю, поняли вы или нет, что Сердце волшебства вернулось, но на всякий случай говорю: вы все теперь – мастера. Я уверен, что Хейверхилл отныне будет процветать.

Жители переглянулись: кажется, его учтивость им понравилась. Потом вперед выступил седой мужчина и важно поклонился.

– Я новый старейшина. Не знаю, кто вы, господин, но мы видели, как вы боролись со злодеем, и, наверное, вам мы обязаны спасением от него. Мы хотим присвоить вам пожизненное звание почетного члена общины Хейверхилла. Если будете у нас на Севере, заезжайте, мы примем вас как самого дорогого гостя.

Он поклонился, и остальные повторили его движение.

– Там, выше по склону, есть участок леса с пепелищем и поваленными деревьями. Можете посадить там новые сосны? – спросил Генри, и старейшина кивнул.

Генри поклонился и протянул руку Страннику.

– Во дворец? – спросил тот, почтительно наклонив голову, и Генри кивнул.

Пока его не было, все во дворце пришло в движение: повсюду сновали слуги, откуда-то раздавалось деловитое громыхание ведер. Генри повернулся к Страннику, но того нигде не было: перенес его и исчез. Наверное, волшебники не любят прощаться. И Генри пошел по коридору, не думая, куда хочет попасть, просто наслаждаясь тем, что он здесь.

Увидев по дороге приоткрытую знакомую дверь, он заглянул внутрь. Посреди библиотеки стоял Эдвард и, упираясь кулаками в бока, оглядывал книжные шкафы. Услышав шаги, он обернулся и просиял:

– Я думал, ты совсем исчез.

– Ты что тут делаешь? Все разве не празднуют?

– Готовятся к празднику: отец хочет днем закатить шикарное застолье. Он был рад, что я вернулся. – Эдвард выглядел одновременно довольным и озадаченным. – Сказал, что я молодец. Я всегда так ждал, что он меня похвалит, думал, буду так счастлив, а тут… Приятно, и все.

– Перерастать свои мечты – нормально, – сказал Генри, и Эдвард засмеялся: громко, взахлеб – раньше Генри никогда не слышал от него такого смеха.

– Мне каждую вторую твою фразу хочется записать, – доверительно сообщил Эдвард и, не придумав, что еще сказать, обвел рукой библиотеку. – Вот, решил все-таки почитать что-нибудь. Я собираюсь стать хорошим королем, а для этого, наверное, надо много чего знать.

Генри еле подавил улыбку. Кажется, все возвращалось на круги своя, даже Эдвард снова начал читать.

– Ты ведь никуда не уйдешь? – неуверенно спросил Эдвард. – Я выполнил то, что обещал: не сказал отцу, что ты сделал. Мы с Джеттом наврали всякого про то, как мы, Агата и Сван королевство спасали, мы для всех теперь герои, но… Слушай, я не знаю, есть ли у тебя дом, но если нет, оставайся. В конце концов, мы даже воришку собираемся оставить – кажется, он умеет развеселить моего отца. Завтра поедем в его деревню и привезем его мать. Ты с нами?

Генри не успел ответить – в оконное стекло постучали. Эдвард растерянно заморгал.

– Тут очень высоко, стена гладкая, не забраться, – пробормотал он и подошел к окну.

Эдвард раскинул шторы и отшатнулся. Его можно было понять: не каждый день видишь так близко огромного орла, да еще со стеклышками, надетыми на клюв. Генри отстранил застывшего Эдварда и распахнул окно. Коготок благодарно заклекотал, влетел в комнату и сел на стол, жадно глядя на книги.

– Это Коготок. Он любит читать, – представил Генри. – По-моему, вы поладите. Эдвард, можно ему брать тут книги? А он в обмен может разносить королевские указы или еще что-нибудь. Это лучший гонец во всем королевстве.

Коготок важно кивнул, и Эдвард выдавил, стараясь держаться поближе к Генри:

– У тебя есть еще какие-нибудь странные друзья?

– Могу поискать, – фыркнул Генри. – Так как, ты согласен держать окно всегда открытым для Коготка?

– Библиотеке конец, – убитым голосом ответил Эдвард. – Он же тут все разнесет.

– Поверь: никого аккуратнее, чем он, ты в жизни не видел, – улыбнулся Генри. – Коготок, можешь выбрать себе книжку.

Тот оживленно вспушил перья на затылке, подлетел к шкафу, аккуратно вытащил двумя когтями книжку и сел в кресло, как делают люди. Эдвард яростно щипал себя за руку, видимо, пытаясь убедиться, что все это ему не снится. Коготок осторожно открыл книгу в самом начале и погрузился в чтение. Страницы он переворачивал когтем.

– Поздравляю, ты получаешь работу королевского герольда, чудесная птица, – выдохнул Эдвард. – Только не оставляй никаких… никаких следов своего пребывания на полу. Или еще где-нибудь.

Коготок посмотрел на него так, будто это предупреждение просто оскорбительно, и вернулся к чтению.

– Что это за штуки у тебя на глазах? – Эдвард шагнул ближе и осторожно протянул к ним руку. Коготок встопорщил все перья, тут же став в полтора раза больше, и Эдвард рванул назад, ближе к Генри. – Можно глянуть? Я верну.

Коготок нехотя наклонил голову, и Эдвард, боком подобравшись к нему, снял с клюва очки, заглянул в них и удивленно отпрянул:

– Ого. В них все как-то странно выглядит.

– Это чтобы читать с орлиным зрением, – объяснил Генри. – Предки научились делать стекло, которое как бы… Ну… Меняет расстояние до предметов.

– С ума сойти. А можно сделать такую же штуку, но наоборот? Чтобы тем, у кого плохое зрение, было видно вдаль? Слушай, я у тебя это еще попрошу. – Эдвард надел очки на голову Коготка и с опаской потрепал его по перьям. – Я тут собираюсь открыть место, где можно лечить людей. Мы там и вот такие штуки научимся делать. Пойду всем расскажу!

Эдвард бросился к двери, утягивая Генри за собой. Перед тем как выйти из библиотеки, Генри успел наклониться и глянуть на обложку книги, которой увлекся Коготок. Надпись на ней гласила: «Сказки для самых маленьких: веселые и поучительные истории в наставление юным мастерам».

– Йенса мы тоже оставляем: он, оказывается, с лошадьми общаться умеет, а у нас конюх как раз нашел свой дар и в художники подался, – частил Эдвард, пока они шли по коридору. – Да, это отец Хью. Ну и ладно, чего уж теперь из-за этого препираться, верно? А Сван собирается уезжать. Дадим ему лучшую телегу, будет по королевству колесить.

– Лучшую – не надо, – сказал Генри. Он уже начал что-то понимать в том, как устроена жизнь. – Иначе его в первом же лесу ограбят. Эдвард, погоди.

Эдвард тут же остановился и посмотрел на него так, будто каждое слово Генри отлито из чистого золота и он уже заранее готовится собирать эти драгоценности для дальнейшего хранения.

– Я ухожу, – сказал Генри, потому что боялся, что потом не наберется храбрости это сказать. – Телеги не надо: люблю путешествовать пешком.

Эдвард приоткрыл рот.

– Нет. Нет, нет, не смей. Ты тут нам нужен, ты умный, а работы много будет, дары просыпаются, всем нужна помощь, – забормотал он. – Мы тебе дадим лучшую комнату, лучшую из всех. Ты из-за своего дара? Да наплевать на него. Оставайся.

Генри покачал головой. Странник был прав: одиночество больше не тяготило его. Он стал свободным, как никогда, и ничто его больше нигде не держало. И чем оставаться там, где все будет вызывать воспоминания, которые есть теперь только у него, надо просто уйти. Рано или поздно он найдет себе новое место: место, где будет нужным.

– На праздник останусь, – прибавил Генри, увидев лицо Эдварда. – Есть очень хочется, а у вас тут всегда хорошо кормят. Скажешь всем, что я – просто какой-то парень, которого ты встретил в походе и пригласил посмотреть, как во дворце умеют веселиться.

Эдвард медленно выдохнул и кивнул, выпрямив спину. Кажется, он вспомнил, что собирается стать хорошим королем, а короли должны уметь отпускать на свободу тех, кто это заслужил.

– Иди распоряжайся. – Генри улыбнулся, показывая на толпу слуг, которая мялась в конце коридора. Они, видимо, жаждали получить от Эдварда какие-то указания, но не решались подойти, пока он занят разговором: дворцовая учтивость в действии. – Увидимся позже, ладно? – сказал Генри и зашагал прочь, оставив Эдварда стоять посреди коридора.

Он легким шагом сбежал вниз по парадной лестнице и вышел в сад. Охраны у входа во дворец не было – видимо, все сбежали слушать новости о победе над злодеем. Генри так привык, что Хью все время менял сезоны, что даже забыл: в реальном мире сейчас весна, деревья в мелких свежих листьях, кое-где уже распустились первые цветы. Большие ворота были по-прежнему заперты, и на секунду Генри задумался: может, сказать всем, что корона, которую столько лет искали, замурована в стене над входом и, чтобы найти ее, надо всего лишь открыть людям ворота? Но потом он решил этого не делать: если все пойдет хорошо, сами рано или поздно догадаются.

Восточный ход – маленькую дверку рядом с воротами – сторожили два хмурых здоровяка в золотых куртках. Похоже, они были расстроены тем, что интересные события проходят мимо, а им приходится торчать здесь и сторожить дверь, в которую никто даже не пытается войти или выйти.

– Хочу погулять по городу, скоро вернусь, – сказал Генри. – Постучу – откроете, у вас тут окошко в двери.

Охранники задохнулись от возмущения, но Генри и бровью не повел. Еще одной наукой, которую он освоил за время своих приключений, было умение, не теряя общего дружелюбия, посмотреть на человека так, чтобы тот раздумал с тобой спорить. Еще несколько секунд охранники глядели на него, пыхтя и мысленно сражаясь с собой, но потом загромыхали засовами. Кажется, решающим доводом стала желтая куртка Генри: охранники, видимо, решили, что человек, одетый в такой оглушительно яркий цвет, просто не может замышлять ничего плохого.

– Мы обыщем, – пообещал один из них, грозно провожая Генри взглядом. – Во дворец ничего грязного и опасного не проносить.

Генри кивнул и вышел на площадь. Там бойко шла торговля, и Генри прошелся вдоль прилавков, разглядывая новенькие носки, глиняные плошки и плетеную обувь. Продавцы зазывали его купить их товары, а он улыбался и говорил, что денег у него нет, но вещи отличные. Ему нравилось смотреть, как пробуждается мир мастеров, – совсем юный, веселый и смешной, как ребенок.

– Ладно, парень, любуйся, сколько влезет, – щедро сказала одна женщина, обводя рукой вышитые платки. – Я теперь в четыре утра встаю, чтобы их вышивать. По-моему, даже у предков так красиво цветы не получались.

– По-моему, тоже, – сказал Генри, и продавщица гордо улыбнулась.

Мертвое озеро теперь было синим, солнце припекало, и Генри неспешно пошел к корпусу посланников. Там было подозрительно тихо, и, подтянувшись и заглянув в окно, Генри сообразил отчего: посланники – тоже люди, и тоже хотят найти свои дары.

В комнате, которую он увидел, за столом сидел мужчина в зеленом мундире и пытался вдеть нитку в иголку.

– Нет, детка, извини, – крикнул он в соседнюю комнату. – По-моему, не шитье.

– Может, готовить попробуешь? – весело спросила кудрявая женщина в грязном фартуке, заглядывая в дверь. – А что, неплохо иметь мужа-повара! Или, может, есть такой дар: хорошо мыть посуду?

Посланник шутливо застонал, но, увидев за окном голову Генри, вскочил и зашарил по столу в поисках оружия.

– Все в порядке, я свой, – сказал Генри, перекидывая ноги через подоконник. – Извините, можно, я через вашу комнату пройду? Мне надо Олдуса Прайда найти. И доброе утро.

Посланник и его жена замерли, но каким-то образом поняли, что Генри не опасен: он уже давно усвоил, как много значат спокойная поза, вежливые слова и дружелюбное выражение лица.

– Олдус, я смотрю, новых друзей нашел – прямо под стать себе, – пробормотал посланник, оглядывая желтую куртку Генри. – Второй этаж, пятая дверь слева.

– Спасибо, – сказал Генри и пошел к двери, на ходу помахав двум детям, которые наблюдали за ним из соседней комнаты, приоткрыв рты.

* * *

Пятая дверь слева оказалась открыта настежь. За ней находилась просторная комната. Окно было распахнуто, по комнате гулял сквозняк. Олдус сидел за столом и, как Генри себе и представлял, черкал по бумаге, часто макая перо в чернильницу. Рядом лежала пачка исписанных листов, прижатых камнем, чтобы не унесло ветром. Услышав шаги, он обернулся – и замер.

– Вот так я тебя и представлял, – выдохнул Олдус, и Генри подошел к нему.

– С кем ты там болтаешь? – сердито крикнул из другой комнаты женский голос.

– Ни с кем! – бодро ответил Олдус и понизил голос, отложив перо. – Прости. Она не верит, что ты существуешь. Говорит, я выдумал всю эту историю с разрушителем, которого выбрал Барс, да я уже и сам ей поверил, и тут…

Он неопределенно махнул рукой в сторону Генри, глядя на него так, будто ничего лучше в своей жизни не видел. Генри положил руку ему на плечо.

– Ты меня выдумал, – сказал он, потому что знал: именно это и нужно сказать. – Но это же не значит, что я не настоящий. Пиши дальше, ладно? Выдумай мне какие-нибудь еще приключения, только чтоб я в них не умер. И чтобы было весело.

– Сделаю, – слабым голосом проговорил Олдус и вдруг улыбнулся, схватив себя за голову обеими руками. – С ума сойти! Я никогда не думал, что способен такое придумать!

– Жизнь полна сюрпризов, – сказал Генри, на секунду даже пожалев, что тут нет Эдварда: тот опять сделал бы такое лицо, будто собирается запомнить его великую мысль навечно.

Он уже собирался уйти, но Олдус остановил его, тронув за рукав.

– У тебя даже медальон такой же, как у меня, – пробормотал он. – Ну конечно, я же сам тебя выдумал.

Генри проследил за взглядом Олдуса и понял, что старинный медальон, подарок Странника, выбился из-под рубашки, пока он лез в окно посланника на первом этаже. Так вот почему медальон показался знакомым: он видел такой же на шее Олдуса.

– Я еще даже не знаю, что ты, по сюжету, в этом медальоне носишь, – завороженно пробормотал Олдус.

– Ничего, он пустой.

– О, они никогда не бывают пустыми. В моем, например, волосы жены и сына, а предки вставляли в свои портреты членов семьи, – покачал головой Олдус. – Это медальон-защитник, символ связи человека с его близкими. – Он вздохнул, и этот вздох был полон решимости. – Ладно, я сам придумаю, что ты там хранишь.

Генри одобрительно хлопнул Олдуса по спине и пошел к двери. Олдус еще несколько секунд смотрел ему вслед, а потом помчался в соседнюю комнату. Перед тем как выйти в коридор, Генри услышал взбудораженный возглас:

– Милая, ты была права, я все придумал! Прости! Я не сумасшедший! У нас все будет хорошо!

Генри рассмеялся и пошел дальше. Выйти он собирался, как положено: через дверь.

* * *

Он побродил по городу, стараясь запомнить каждую деталь, но, судя по всему, Странник был прав: сил у него было – кот наплакал. Через полчаса Генри устал так, будто весь день таскал камни, и поплелся обратно во дворец, мечтая только об ужине, отдыхе и теплой постели. А с утра можно и в путь отправляться.

Охранники в ответ на его стук быстренько распахнули дверь – кажется, решили, что лучше с ним не спорить. Генри был рад, что не пришлось лезть через стену, но при этом невольно подумал: «Кажется, всю систему стражей и посланников после возвращения Сердца надо переделывать. Интересно, бывают люди с прирожденным даром к охране правопорядка?»

Дворец уже маячил перед ним, но Генри остановился посреди сада и, не удержавшись, решил сделать небольшой крюк. Было еще одно место, которое он хотел накрепко запомнить, прежде чем покинуть дворец. Он прошел вдоль крепостной стены и поднялся на небольшую башню, где они когда-то сидели с Эдвардом и где куча скриплеров поздравляла его с тем, что он вспомнил свое настоящее имя. Сейчас тут было тихо и пусто, ветер намел в углы облетевших белых цветов. Генри залез на парапет и сел, спустив ноги вниз и прислонившись к опоре башни.

Что-то ярко сверкнуло на солнце золотом, Генри прищурился и понял, что так и не спрятал под одежду медальон Странника. Он снял украшение и повертел в руках. Ему пришла в голову отличная идея: спустившись в сад, он зароет медальон на том же месте, где когда-то был спрятан обгорелый деревянный меч, которого в этой версии событий даже не существовало. Здорово, что здесь останется вещь, принадлежащая ему, и никто об этом не узнает. Это будет его секрет. Генри рассеянно подбросил медальон на руке, поддел пальцем замок, и тот вдруг щелкнул и открылся.

Генри, моргая, заглянул внутрь. Олдус оказался прав: медальон не был пустым. В нем лежал завиток чего-то тонкого и золотистого, похожего на волосы или нитки. Генри двумя пальцами вынул прядь и разглядел поближе: видимо, предыдущий хозяин медальона сотни лет назад спрятал тут локон кого-то из своей семьи. Генри положил его обратно и собирался уже захлопнуть медальон, но тут свет упал на завиток под другим углом, и он вспыхнул так ярко, что Генри заслонил рукой лицо.

Кажется, это не волосы. Генри медленно выдохнул. До него дошло, что это такое.

Подарком Странника был вовсе не медальон, а то, что внутри. Обрывок золотых нитей, которые Странник разорвал, а потом незаметно вложил в медальон, найденный в Озере бурь. Может быть, Страннику казалось символичным, что Генри умрет, имея нити при себе? У людей была традиция хоронить вместе с умершим самый дорогой ему предмет, и Странник, наверное, решил: раз уж у Генри ничего нет, пусть будут нити. Но что, если он теперь может…

– Можешь, – лениво сказал Странник, и Генри едва не свалился с башни от неожиданности.

Все-таки тяга волшебников к внезапным появлениям за спиной наверняка хоть раз в истории довела кого-нибудь до сердечного приступа.

– То, что я опять тебя вижу, значит, что сейчас опять что-то случится? – звенящим голосом спросил Генри.

– Нет. Это значит, что я не мог уйти, не попрощавшись с тобой после всего, что мы пережили вместе, – фыркнул Странник и кивнул на нити. – Решай сам.

Генри покачал головой и потер нити пальцем.

– Не могу. Знаешь, я кое-что понял: это я делал всех несчастными. Отец болел, Эдвард мучился, мать чуть не покончила с собой, Роза не получила того, в кого влюбилась, Освальд переживал, что не может меня спасти.

– Позволь заметить: это и называется любовь, – пожал плечами Странник. Он сидел на соседнем парапете в той же позе, что и Генри, прислонившись спиной к опоре башни. – Тот, кто может сделать тебя глубоко несчастным, может сделать и глубоко счастливым. Поверь, одно без другого не бывает. Ты же сам понял: чем больше силы отдаешь, тем больше можешь получить обратно.

Генри прерывисто вздохнул.

– То, что мы сделали, не исчезнет? – медленно спросил он.

– Нет, – усмехнулся Странник. – Рокировка в обратную сторону не делается: все останется как есть. Даже фальшивые воспоминания, которые я создал, чтобы заполнить твое отсутствие, останутся, – просто люди поймут, что они были фальшивыми. – Генри помотал головой, и Странник закончил: – Но ты не обязан это делать, это просто возможность. Ты совершенно свободен, и, если хочешь начать все с начала, сейчас лучший момент, какой у тебя когда-либо будет.

Генри посмотрел на нити – солнце зашло за облако, и они теперь казались совсем бледными. Он вытянул руку за парапет и начал разжимать пальцы, глядя на то, как нити подхватывает ветер, – но в последнюю секунду схватился за них крепче.

– Да чтоб тебя, – пробормотал он. – Ты ведь знал, что я выберу.

– Естественно. – Странник улыбнулся так широко, что зубы блеснули. – Не хочу хвастаться, но теперь, когда Хью и Барса больше нет, я самое могущественное существо в королевстве. Я знаю все – хотя, признаюсь, несколько раз тебе удалось удивить даже меня. Но не сейчас.

Генри фыркнул, снимая перчатку. Последний шанс стать свободным и начать новую жизнь был у него в руках – и он собирался его уничтожить.

Он сжал нитки голой рукой, и сияние впиталось в его руку. Когда он разжал ладонь, там даже пепла не осталось. Ну конечно, нити – это чистое волшебство, и он забрал его себе. Любовь приносит страдания, любовь – это сложно, но в глубине души он готов был каждый раз выбирать ее снова и снова.

С площади раздался страшный грохот, и Генри подскочил. Рыночные прилавки обрушились, превращаясь в пепел, и все товары разлетелись по земле.

– А, забыл сказать, – как ни в чем не бывало проговорил Странник, глядя вниз так, будто там происходит что-то забавное. – Все, что ты сделал, вернулось, и это тоже.

– Простите! – слабо крикнул Генри перепуганным продавцам. – Мы найдем плотника и сделаем новые!

К сожалению, его крик имел обратный результат: все поняли, кто виноват, и сердито завопили, задрав головы и грозя в его сторону кулаком. Генри скатился с парапета и спрятался на полу башни, обхватив колени.

– Квартал мастеров на том берегу тоже исчез? – мрачно спросил он.

– Ага. Растворился как дым, – довольным голосом сказал Странник, вглядываясь в даль. – Его уже давно пора перестраивать, а так даже силы на снос тратить не пришлось. Люди на секунду перепугались, но уже повеселели: кто хоть иногда не мечтает о том, чтобы его рабочее место волшебным образом исчезло посреди бела дня?

Генри застонал. Сердце колотилось как у кролика от безмятежного отрешенного спокойствия, в котором он пребывал полдня, и следа не осталось.

– Это потому, что вот теперь ты действительно жив, – со смехом подсказал Странник. – Беги, дружок. По-моему, тебе пора домой.

Генри еще пару секунд смотрел на него, а потом кинулся вниз по лестнице, ведущей в сад. Он бежал со всех ног, но его опередили: дверь распахнулась, и на порог дворца вылетел Эдвард. Как только Генри его увидел, он тут же понял: получилось. Это был тот самый Эдвард, которого он знал, хмурый и беспокойный, с озабоченной складкой между бровей.

– Я тебя сейчас убью, – процедил Эдвард, сжимая и разжимая кулаки. – Все кости тебе переломаю.

Глядя на побагровевшего от ярости Эдварда, Генри понял одно: кажется, восхищения можно больше не ждать.

Эдвард побежал вниз по белой мраморной лестнице, а Генри побежал от него: лицо Эдварда никак не обещало счастливой братской встречи. Оставалось надеяться, что он слегка остынет, если выбьется из сил.

К тому времени как Эдвард домчался до конца лестницы, Генри отбежал от нее всего шагов на пятьдесят: во-первых, последние дни его измотали, во-вторых, он и не собирался выигрывать эту погоню. Эдвард мчался на него, как лось, а Генри уходил в сторону и огибал деревья, чтобы усложнить маневр. Он старался не улыбаться, чтобы не доводить Эдварда окончательно, но ничего не получалось, и когда тот наконец поймал его за край куртки, Генри рассмеялся – взахлеб, как в детстве.

– Радуйся, что ты чуть не с того света вернулся, а то точно бы по зубам получил, – проворчал Эдвард, прижимая его к себе обеими руками. – Ты когда-нибудь прекратишь всех спасать?

Генри помотал головой, прижимаясь лбом к его плечу, но не отстранился.

– Извини, что я это сделал, – пробормотал он. – Что заставил всех вспомнить. Не смог удержаться.

Эдвард издал какой-то сдавленный звук, отдаленно напоминающий смешок.

– Ну ты даешь, – искренне сказал он. – Знаешь, это странное чувство: я три дня как будто провел в теле пустоголового типа, у которого появляется не больше одной мысли в минуту, и это вроде бы я сам, но, поверь, мне не хотелось бы снова в него превратиться.

– А мне он понравился. – Генри крепче вжался лбом в его плечо, стараясь не касаться лицом голой кожи, чтобы не обжечь. Он мог бы стоять так весь день. – Беззаботный такой. Тебе есть чему у него поучиться.

Эдвард тяжело вздохнул и отодвинул его от себя.

– Пойдем. Папа будет рад узнать, что у него теперь есть второй сын, как в старые, добрые времена.

Слова о старых, добрых временах всколыхнули в голове Генри воспоминание, от которого он похолодел. Эдвард сразу заметил, и складка между его бровями стала глубже.

– О нет. Опять это лицо, которое говорит: «У нас неприятности, всему конец». Может, хоть на полчаса перерыв сделаешь?

– Мне нужно кое за кем сходить, – пробормотал Генри, и Эдвард застонал.

– Никуда ты не пойдешь, – внятно сказал он, но Генри уже отошел на несколько шагов, лихорадочно озираясь.

– Здесь я, здесь, – успокоил Странник. Он сидел на толстой ветке ивы, прислонившись спиной к стволу. – Я понял, куда ты хочешь пойти. Мне туда тоже страшновато заглядывать, но ты прав: нужно.

Он спрыгнул с ветки, и Генри шагнул к нему. Эдвард преградил ему путь.

– Я серьезно: ты никуда не пойдешь. Опять не вернешься, опять что-то случится, опять ты…

– Вернусь. Тебе нужно больше доверять людям.

Эдвард посмотрел на него так, что Генри на секунду соскучился по тому недолгому времени, когда тот считал каждое его изречение великой истиной. Генри поднырнул под его руку, схватил пальцы Странника и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Протестующий крик Эдварда зазвенел у него в ушах, а потом наступила вязкая, абсолютная тишина.

* * *

В прихожей дома Тиса было пыльно и светло. Генри прислушался, но из комнаты не доносилось ни звука.

– Я сам не знаю, выжил ли он после рокировки и всего остального, – тихо сказал Странник. – В нем оставалось совсем мало жизни, одно неосторожное движение, и…

Генри толкнул дверь в комнату. Перси лежал на диване, подтянув колени к груди, и не двигался. Рядом с ним клубком свернулись две кошки, при виде гостей они подняли головы и заурчали. Генри медленно подошел и тронул Перси за плечо.

– Эй, – тихо сказал он. – Просыпайся. Я же обещал, что разбужу тебя, когда все закончится. Я пришел.

Странник стоял у двери, как будто не решался подойти ближе. Генри затряс Перси за плечи, но тот не открывал глаза, и тогда Генри приложил ухо к его груди. От облегчения его затрясло: сердце билось. Слабо, медленно, но билось. Генри ударил Перси ладонью по щеке, мысленно извинившись, но голова безвольно мотнулась в сторону, и глаза так и не открылись.

– Ты можешь его разбудить? – отчаянно спросил Генри, оборачиваясь.

– Знаю того, кто сможет, – кратко сказал Странник и пошел к окну.

Он распахнул створки, и в комнату ворвался солнечный свет, а вместе с ним – что-то переливающееся и бешено хлопающее крыльями. Дрозд-разбудильник приземлился на спинку стула, какое-то время неодобрительно косился на кошек, а затем перелетел на грудь Перси.

– Пожалуйста, разбуди его, – попросил Генри. – Это Барс.

Мальчик на диване совсем не выглядел, как барс, но дрозд понял. Он вытаращил глаза – значит, не знал, как выглядит создатель королевства в настоящем обличье, – а потом доскакал до шеи Перси и деловито заглянул ему в ухо. Генри думал, что дрозд начнет выводить какую-то прекрасную мелодичную песню, но тот, похоже, сразу решил прибегнуть к самому действенному средству, которое берег на крайний случай. Он открыл клюв и завопил на одной ноте таким дурным голосом, что Генри согнулся и зажал уши. Звук был такой, как будто огромным ногтем ведут по куску стекла.

Еще пару секунд Перси не двигался, а потом брови у него страдальчески сдвинулись и он резко сел. Дрозд сразу захлопнул клюв и с самодовольным видом перелетел на спинку дивана.

– Работа мастера, – хвастливо сказал он и начал клювом чистить перья, с любопытством косясь на Перси.

Тот повел головой, увидел Генри, и на губах у него появилась слабая улыбка.

– А, Генри, привет. Ну как, победили Хью?

– Ага, – кивнул Генри, решив не уточнять, что это оказалось немного сложнее, чем он думал сначала. – Давай вернемся во дворец, ладно? Эд решил открыть такое место, где соберет разных лекарей и будет всех спасать. Я уверен, он придумает, как сделать тебя покрепче.

Но Перси как будто и не слышал. Он смотрел ему за плечо, и, обернувшись, Генри понял: Перси тоже видит Странника.

– Похоже, ты меня все-таки догнал, – с улыбкой сказал Перси, глядя ему в глаза.

– Я не гнался, – покачал головой Странник и шагнул ближе. – Ты видишь меня не потому, что умираешь, Перси. Просто я – это ты. В каком-то смысле.

Он дошел до дивана, сел на пол и аккуратно пожал руку Перси двумя своими.

– Ты сейчас не умрешь, я этого не чувствую, – мягко сказал Странник, глядя на него так, что у Генри сердце заныло. Они не виделись тысячи лет, но, кажется, Странник очень ждал этой встречи. – Но однажды это произойдет, потому что теперь ты стал человеком. И когда твое время настанет, я приду за тобой. И это будет лучшим, что я сделал в жизни. – Странник улыбнулся так, будто сейчас заплачет. – А жизнь у меня была очень долгая.

Перси сжал его плечо и встал с дивана. Его шатало, но Странник подхватил его. По сравнению с хилым Перси он казался огромным, как медведь.

– Думаю, новому миру твоя мудрость очень пригодится, – негромко сказал Странник.

Свободную руку он положил Генри на плечо, и мгновение спустя они оказались на мраморной площадке перед дворцом. Странника не было.

– Пойдем, – сказал Генри, думая о том, что Странник так с ним и не попрощался, а он даже не успел его поблагодарить.

Он заставил Перси уцепиться за свой локоть и повел его во дворец.

– Слушай, – начал Генри, когда они остановились на середине парадной лестницы, чтобы отдохнуть. – У меня есть один вопрос, но все не было подходящего случая задать. Можно? – Перси серьезно кивнул. – Откуда вообще взялся дар огня? Зачем ты его создал?

На лице Перси проступило чувство мучительной неловкости. Он, наверное, покраснел бы, если бы в его тщедушном теле хватило на это крови.

– До того, как началась история с Барсом, я годами сидел взаперти и иногда думал: что я буду делать, если жители деревни придут и скажут: «Мы все-таки решили тебя убить»? – начал Перси. – И однажды у меня мелькнула мысль: вот бы я мог убивать прикосновением, тогда никто не посмел бы меня тронуть. Это просто в голове мелькнуло, а потом я сразу об этом забыл. Но когда я обрел силу, она питалась моим сознанием так же, как потом питалась сознанием Хью, вытаскивала наружу все желания, все страхи. Хорошо, что большую часть времени я мечтал о волшебниках, существах, невероятных предметах и всяком таком. Но волшебство как-то поймало тот отголосок мыслей о смерти от прикосновения, и с тех пор раз в несколько поколений всегда рождался человек с таким даром. – Перси поднял глаза и в упор посмотрел на него. – Это была ошибка, Генри. Дар был просто ошибкой, не было никакой высшей цели. Сивард перед смертью попросил в следующий раз дать шанс такому же, как он, поэтому, когда я увидел в сети будущего, что на нас могут напасть враги, я понял, что Сердце скоро понадобится людям снова. Выбрал самого безмятежного и окруженного любовью ребенка, какого нашел, и вдохнул в него этот дар. И когда делал это, думал: все снова закончится чудовищным, печальным провалом. – Он криво улыбнулся. – И вот где мы теперь. Дар был ошибкой, Генри, но ты превратил ее в свою силу. Ну пойдем, я уже отдохнул.

На втором этаже сразу стало ясно, куда идти дальше: из большой столовой раздавался звон тарелок, разговоры и смех, слуги носились туда-сюда с подносами. Одним из них был Карл, и Генри жестом остановил его. Карл посмотрел на него и сурово выпятил нижнюю губу.

– Последние три дня все было очень, очень странно, – сообщил Карл. – Вы у меня из головы куда-то делись, а вот теперь обратно появились, и я даже не знаю, радует это меня или нет. Вы что, так в свой лес и не уехали? А, привет, малыш, ты какой-то бледный, надо бы тебе поесть, – совсем другим голосом прибавил он, заметив Перси.

Генри вздохнул. Похоже, в то безумное утро, когда туча с голосом Хью надвинулась на дворец, всем было не до того, чтобы рассказывать Карлу новости о том, кто такой Генри.

– Я младший принц, который пропал десять лет назад, – сказал Генри, решив наконец-то закрыть этот вопрос. – Я вернулся.

Карл моргнул. Потом моргнул еще раз. Сообщение медленно проникало в его голову, явно преодолевая на пути высоченные преграды.

– Вы? – уточнил Карл, и его руки, держащие поднос, начали подрагивать.

Генри не понял, то ли Карл так растроган, то ли просто хочет врезать ему подносом, и на всякий случай отошел подальше. Но Карл, кажется, погрузился в мысленное сопоставление фактов: он смотрел в стену, и губы у него шевелились, будто он обсуждал что-то с самим собой. Генри решил не проверять, как долго он может оставаться в таком состоянии, и потянул Перси в сторону зала.

Глава 15

Ферзи и пешки

Столовая была залита солнцем, везде стояли покрытые белой тканью столы. Придворные толпились около окон и вдоль стен, увлеченно о чем-то беседуя, слуги расставляли тарелки и прочую утварь. В дальнем конце комнаты разместили самый пышный стол, около которого кружком стояли король, Эдвард и Уилфред. Они о чем-то спорили, и этот спор Эдвард явно проигрывал.

Перси выглядел как человек, которому срочно надо отдохнуть, и Генри дотащил его до королевского стола, усадил и только тогда поднял взгляд.

– Привет, Генри. – Король с улыбкой потрепал его по голове и тут же с шипением отдернул руку: забыл, что сына без перчаток лучше не трогать. – Эдвард боялся, что ты опять куда-то пропал и надо отправляться на поиски, но я сказал: не волнуйся, скоро вернется.

– Я тоже не сомневался, – поддержал Уилфред, хотя Генри и так не мог вспомнить случая, когда Уилфред не согласился бы с королем. – Кто способен найти дорогу домой через десять лет, тот за полчаса не пропадет.

Эдвард неодобрительно покачал головой и пнул Генри по ноге носком сапога.

– Все, с таинственными исчезновениями на сегодня покончено или у тебя еще планы? – хмуро спросил он.

– Покончено, – сказал Генри и пнул его в ответ.

– Хотите попробовать трехсотлетнюю настойку из смородины? – весело спросил Уилфред. – Редчайший напиток, сделанный еще предками. В замке всего одна бутылка, и уже несколько поколений все ждут особого случая, а нам, похоже, есть что праздновать. Я пару дней подряд думал, что настали последние времена, сегодня даже с кровати не стал вставать, решил: лучше умру в тепле и уюте. А потом, часов в десять, все исправилось, и я сразу понял: наверное, это наш господин Генри опять всех спас!

Генри с благодарностью кивнул. Он прекрасно знал, что Уилфред никак не мог вспомнить о его существовании ранее, чем полчаса назад, и говорит это просто из верноподданнического рвения, но к чему расстраивать хорошего человека? Король, похоже, тоже это понял – в глазах у него проступила улыбка, и он взял со стола хрустальный графин, наполненный чем-то темно-лиловым.

И уронил его.

Инстинкты у Генри были что надо, а то он бы до своих шестнадцати не дожил: он дернулся вперед и поймал графин. Отец смотрел куда-то с таким видом, будто руки у него разжались от потрясения. Эдвард выглядел не лучше. Генри обернулся – и графин чуть не выпал из рук у него самого.

В дверях тронного зала стояла королева. Она была все в том же невзрачном платье, в каком Генри ее видел около зверобоя, волосы по-прежнему небрежно собраны в узел, но спина ее была прямой, голова гордо поднята, – настоящая королева, пусть и плохо одетая. Она смотрела на них через зал, а придворные глазели на нее, попятившись к стенам: похоже, ее появление их скорее напугало, чем обрадовало. В руках королева держала глиняный горшок с желтыми цветами, которые Генри тут же узнал: все-таки посадила свой драгоценный зверобой. Рядом на полу стоял бесформенный старый мешок с какими-то вещами.

Генри для сохранности поставил графин на стол – и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда увидел, что на стуле рядом с Перси расположился Странник, небрежно облокотившись на спинку. Оба с интересом смотрели в сторону двери.

– Я ведь сказал: не уйду, не попрощавшись с тобой, – сказал Странник. – Но нужно было уладить еще одно дело. Раз уж все тебя вспомнили, я решил наведаться к ее величеству и уточнить, не хочет ли она, чтобы я перенес ее во дворец повидать детей. А она как раз вещи собирала: вспомнив, что у нее было два ребенка, она сообразила, кому зашивала рану после битвы со зверобоем. Не знаю, собирается ли она задержаться тут надолго, но вы хоть обнимитесь, что ли.

Действительно, пока он говорил, все продолжали молча смотреть друг на друга. Странник с улыбкой переглянулся с Перси: кажется, тот полностью одобрял его поведение. Ну конечно, волшебников хлебом не корми, только дай устроить что-нибудь впечатляющее.

– Привет, мам, – сказал Генри и пошел к ней, решив, по обыкновению, взять дело в свои руки.

Секунда потрясения прошла, и теперь Генри был даже не слишком удивлен: после всего, что он видел и делал в последнее время, поразить его чем-нибудь было трудно. Королева посмотрела на него, и в ее стальном взгляде мелькнул какой-то отголосок неуверенности. Генри взял у нее из рук цветочный горшок, поставил его на пол и обнял мать. Потом выпустил, взял в одну руку мешок, в другую – злобный зверобой, который теперь прикидывался безобидным цветочком, и указал подбородком в сторону остальных.

– Идем? – спросил он.

Королева замерла, и по ее глазам он понял: ей страшно сделать по этому полу хоть шаг.

– Если они тебе не понравятся, вернешься обратно, – тихо сказал Генри. – Тебя никто не заставит остаться, я прослежу.

Кажется, это ее убедило. Она слабо улыбнулась и пошла через зал, вскинув подбородок с таким видом, чтобы все сообразили: насмешек и замечаний она не потерпит, и лучше бы всем помолчать.

– Я пришла, чтобы извиниться за то, что так поступила с тобой, – твердо сказала она, глядя на короля. – Не оставила записки, не прислала вестей. Ты можешь объявить народу, что я мертва, и жениться снова. Ты свободен.

– И тебе доброе утро, – пробормотал король.

Королева посмотрела на застывшего Эдварда, и взгляд ее чуть смягчился.

– Такой взрослый, – выдохнула она. – Быстро прошло время. И ты тоже прости.

– Нет, – медленно сказал Эдвард, отступая назад. – Не прощу.

– Эй… – начал Генри, но Эдвард бросил на него взгляд, полный такой огромной просьбы заткнуться, что Генри послушался.

– Ты была мне нужна. – Голос Эдварда дрожал от ярости. – Я тут чуть не умер. Я сквозь землю мечтал провалиться от всего этого кошмара, а ты… Мне все равно, куда ты сбежала. Мне все равно почему. У меня только одна просьба: вали обратно и никогда больше не показывайся мне на глаза.

– Сынок… – начал король, и Эдвард все с тем же бешеным лицом повернулся к нему.

– Помолчи. Вы оба хороши. Ты остался здесь, но что-то от тебя толку было тоже маловато.

Придворные отмерли и начали многозначительно переглядываться: шокирующее появление беглянки перерастало в интересный скандал. Эдвард на людях всегда держал лицо, правила хорошего тона были у него в каждой капле крови, но сейчас вид у него был такой, что даже Генри стало не по себе. Он видел Эдварда на разных уровнях гнева, но на таком – никогда: тот даже не покраснел, наоборот – стал белый как бумага. Генри беспомощно покосился на Странника, но тот спокойно пожал плечами:

– Что ты на меня смотришь? Это твой брат, не мой. Чего бы тебе хотелось на его месте?

– Как же вы меня достали, – выдохнул Эдвард, глядя на родителей, и пошел к двери, но Генри преградил ему дорогу, держа в руках пустую тарелку.

– Что? – огрызнулся Эдвард.

– Ты имеешь право злиться, – сказал Генри, в упор глядя на него. – Имеешь право, как никто. Так давай, разозлись. – Генри повертел в руках тарелку. – Знаешь, по-моему, она довольно уродливая, хоть и старинная.

Он размахнулся и швырнул ее об стену. Тарелка с грохотом разлетелась на куски. В этой части зала не было ни одного стола, кроме королевского, да и тот стоял далеко от стены, но все в зале завизжали так, будто их режут, и подались к двери.

– Эта – твоя, – сказал Генри, протянув Эдварду вторую тарелку.

На лице у того проступила мрачная улыбка. Он взял тарелку и метнул так, что осколки разлетелись от стены фонтаном. Генри тут же вложил ему в руки следующую. После третьей тарелки белый цвет с лица Эдварда начал сходить, и он медленно выдохнул, вцепившись обеими руками в спинку стула.

– Так что там за смородиновая настойка? – Генри протянул руку к графину, отпил из горлышка – и чуть не выплюнул все обратно. – Ух, ну и гадость.

– Дай глотнуть. – Эдвард забрал графин у него из рук, сделал мощный глоток и сморщился. – Кошмар.

– Мне тоже дайте, – пробормотал король, без сил опустившись на стул около них.

Эдвард дал ему графин. Король протянул было руку к бокалу, а потом глотнул прямо из графина.

– Ужас, – сообщил он и отпил еще раз. – По-моему, испортилась. Уилфред, голубчик, принесите нам что-нибудь не настолько старинное и редкое. Чай, например.

Уилфред поклонился и бросился к двери, мелко переступая каблуками. Придворные смотрели на всех за королевским столом как на сумасшедших, а Перси со Странником, кажется, наслаждались зрелищем на всю катушку.

Королева какое-то время постояла рядом, а потом взяла свой горшок со зверобоем. Генри думал, что она сейчас выйдет за дверь и больше здесь не появится, но она заговорила:

– Это королевский зверобой. Очень ценный. Я развожу лекарственные растения, и это – венец моей коллекции.

– Приятно познакомиться, зверобой, – устало сказал Эдвард и опустился на стул, уронив голову на руки. – Надеюсь, хоть у тебя все хорошо.

Королева подошла к открытому окну, выглянула в сад, а потом размахнулась и швырнула горшок вниз. Генри удивленно поднял брови. До земли было далеко, так что прошло не меньше двух секунд, прежде чем снизу раздалось приглушенное, еле различимое звяканье осколков: мягкая земля поглощала звук.

– Я думала только о себе, когда вас бросила. У меня умер ребенок, и мне казалось, что ни у кого на свете нет такого горя, как мое. – Королева вернулась к столу и упала на свободный стул. – Там, где я поселилась, мне не было хорошо. Мне было вообще никак – просто не так больно, и все. – Она коротко глянула на Генри и отвела глаза. – Поверьте, я вернулась не ради положения в обществе или чего-то такого, вся эта ерунда меня давно уже не волнует. Просто… Просто хотела вас всех увидеть. Я уйду прямо сейчас, только хотела извиниться, и все. И простите, что испортила вам праздник.

Она провела большим пальцем по виску Эдварда. Тот сгорбился, но не отшатнулся, и Генри решил, что для начала это уже неплохо. Королева встала и подобрала свой мешок, но Генри остановил ее и протянул ей графин с настойкой. Несколько секунд она смотрела на его руку в перчатке, а потом взяла графин и, запрокинув голову движением человека, которому терять нечего, сделала глоток. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, убедив Генри в том, что его мать – исключительно крепкое создание.

– Испортилась еще лет двести назад, – сказала она и поставила графин на стол. – Прощайте. Мне действительно жаль.

– Знаешь, удивительное дело: я не то что тебя не знаю, я и себя-то уже не знаю, – пробормотал король. Он глядел ей в спину, подперев голову кулаком. – Раньше я думал, что, если ты вдруг вернешься, выжму из этого все что можно. Сначала долго не буду тебя прощать, чтобы ты подольше умоляла принять тебя обратно, а потом при любой ссоре у меня будет железный довод, чтобы заткнуть тебе рот: «Ну ты же нас бросила, так что делай все, что говорят». Вот только я, кажется, из всего этого вырос. И вот эти двое меня много чему научили – по-моему, они куда взрослее меня. – Он рассеянно потрепал Генри и Эдварда по плечам. – Не знаю уж, как у родителей вроде нас выросли такие прекрасные дети, но пора уже и мне по их примеру взять и совершить какой-нибудь взрослый поступок.

Королева слушала его, не поворачиваясь и неподвижно глядя в дальнюю стену. Он поднялся, взял у нее из рук мешок и поставил на пол.

– Позвольте представиться: меня зовут Лоренс, – сказал король и протянул руку для рукопожатия, хотя Генри помнил: никто не здоровается с женщинами за руку. – Разрешите пригласить вас погостить во дворце. Мы выделим вам собственные покои, живите там, сколько хотите. Захотите покинуть нас – путь свободен, только попрощайтесь в этот раз. По-моему, для начала нам всем хотя бы надо познакомиться.

Королева покосилась на придворных вдоль стен и тихо сказала:

– Они никогда не позволят тебе так нарушить протокол. Меня можно либо выгнать, объявив народу о моей смерти, либо принять как королеву и заставить остаться здесь навсегда, даже если для этого потребуется приковать меня цепью.

– Да наплевать на них, – фыркнул король. – Мы же не шахматы, чтобы всегда ходить по правилам. Помнишь, как твой отец обожал шахматы? Хороший он был человек, мне его не хватает. И тебя – тоже.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом королева пожала ему руку и несколько раз качнула ее, будто пыталась вспомнить ее ощущение в своей.

– Я Тильда, – хмуро сказала она. – Я лекарь. Если у вас тут есть больные, буду рада помочь.

– А я Генри, – вставил Генри и протянул ей руку. – И я жив.

Она нахмурилась:

– Тебя теперь вот так зовут?

– А тебе не все равно? – еле слышно пробормотал Эдвард, и Генри с кряхтением поднял его со стула.

– Он тоже лекарь, – представил Генри. – Лечит прикосновением, как король Ингвар. Еще он очень умный, много читает, совершил кучу подвигов, а недавно чуть не умер, так что тебе повезло его увидеть.

Эдвард замер в такой неловкой позе, будто еле подавлял желание залезть под стол и сидеть там, пока все не уляжется. Генри пихнул его локтем.

– Давай, я уже есть хочу. Не весь же день нам тут стоять.

– Я Эдвард, – нехотя сказал тот, глядя себе под ноги, и пожал руку королевы.

Она выпустила его ладонь и нерешительно обняла, сцепив руки у него на спине. Эдвард напрягся, но вырываться из объятий худенькой женщины при его могучем телосложении было как-то стыдно, так что он неуклюже застыл, вытянув руки вдоль тела.

– Была хоть какая-то волшебная причина, почему ты не вернулась? – дрогнувшим голосом спросил он. – Заклятия, волшебники, похищение какими-нибудь существами, хоть что-нибудь?

Королева покачала головой.

– Не все можно на нас свалить, да? – вставил Странник, который с интересом наблюдал за происходящим, и с улыбкой покосился на Перси.

Взглянув на них, Генри придумал, как поднять всем настроение.

– А вот этот мальчик – это Барс, мам, – сказал он, указывая на Перси. – Волшебной силы у него больше нет, и он теперь живет у нас. Ты много чего пропустила.

Королева глянула на всех так, будто подозревала, что ее разыгрывают, но никто не смеялся, и она подошла к Перси и опустилась на одно колено.

– Можешь встать, – важно сказал Перси. – Добро пожаловать домой, королева.

В дверь заглянул Уилфред с чайным подносом. За ним с вытаращенными глазами маячил Карл: похоже, Уилфред так долго ходил за чаем, потому что по пути решил рассказать старшему слуге все новости.

– Так. – Король прокашлялся. – Несите чай сюда, уберите осколки, и будем обедать.

– Ваше величество, чай до обеда не пьют, у вас сердце слабое, – тонким голосом взмолился Карл, от потрясения забыв про свою обычную степенность.

– Друг мой, не волнуйся, чашка чая меня не убьет, – рассмеялся король, и у Карла покраснела шея, будто с сердцем сейчас будет плохо как раз у него.

– Король назвал меня своим другом, – слабым голосом сообщил он, обводя взглядом придворных. – Все слышали?

Генри подвинул матери стул – в книжке «Манеры для юных мастеров» было сказано, что женщинам надо помогать сесть. Он не сомневался, что его мать способна сесть сама, но ему просто хотелось сделать ей что-нибудь приятное. И она поняла: села и с улыбкой кивнула ему. Она все еще казалась Генри далекой и чужой, он не мог сразу полюбить ее так же, как любил в детстве, но всему в жизни надо учиться и, наверное, этому – тоже. Карл оставил поднос на столе, Генри потянулся за чайником, налил чашку и передал матери. На лице Карла впервые при виде Генри проступило нечто похожее на одобрение, и Генри мысленно поблагодарил Эдварда за то, что тот научил его первую чашку отдавать даме.

Слово «научить» вдруг разбудило у него в голове мысль, которая весь день благополучно спала, и он нашел взглядом Странника и мысленно попросил еще об одной услуге. Тот кивнул и поднялся, торжественно пожав Перси руку, прежде чем шагнуть к Генри.

– Слушай, мне надо еще ненадолго исчезнуть. Последний раз, – сказал Генри, наклонившись к Эдварду, и тот утомленно прикрыл глаза. – Я быстро. Честное слово. Ничего без меня не бей. Если хочешь, вернусь – побьем вместе.

– Нет уж, хватит посуду разбазаривать, – проворчал Эдвард. Его, кажется, отпустило. – Ладно, вперед. Если сломаешь себе там шею, домой можешь не возвращаться.

И по его неловкой, выжидательной улыбке Генри понял: это проверка. Если они уже могут шутить про такие вещи, у них все хорошо.

– Не сломаю, – успокоил Генри. – А то кто тебя драться научит?

Эдвард начал медленно заливаться краской.

– Я умею дра… – начал он, но Генри с широкой ухмылкой покачал головой, взял Странника за протянутую руку и растворился в воздухе.

* * *

Когда Генри последний раз видел этот приземистый дом на северо-востоке королевства, вокруг была белоснежная зима, но сейчас снег посерел и подтаял, местами из-под него показалась черная земля и остатки прошлогодних листьев, и от этого дом казался еще более мрачным, чем раньше.

– Интересно. Я думал, Джоанна тут так все заколдовала, что и близко не подобраться, – протянул Странник, задумчиво оглядывая дверь, перед которой они стояли.

– Думаю, он сегодня попросил ее снять все заклятия, – объяснил Генри и без стука вошел в дом. Дверь, конечно, была открыта. – Он меня ждет.

В доме было прохладно и тихо. Половицы под ногами несколько раз скрипнули, так что нечего было и мечтать подкрасться незаметно, но Генри и не собирался этого делать. Он зашел в гостиную и остановился на пороге.

Отец сидел в кресле, вытянув ноги к камину, и смотрел на огонь. При виде Генри он повернул голову и улыбнулся.

– А где Джоанна? – брякнул Генри, просто чтобы хоть с чего-нибудь начать разговор.

– Тебя, я смотрю, прямо беспокоит моя личная жизнь, – сказал Освальд, глядя на Генри так, словно пытался навсегда запомнить каждую черту его лица. – Она мне сейчас рассказала, как утром в Хейверхилле, не помня, кто ты такой, удивлялась, с чего ты ее спрашиваешь про меня. – Он отвернулся к огню и похлопал по соседнему креслу. – Когда я про тебя вспомнил, сразу понял, что ты скоро почтишь бедного отца визитом, и упросил ее сходить за покупками. Я знаю, вы не очень ладите.

– Волшебники ходят за покупками? – удивился Генри, садясь в кресло.

– Обычно нет. Джо просто иногда так развлекается: возникает из воздуха, хватает, что понравится, а потом сваливает все на скриплеров.

– Вы отлично друг другу подходите, – хмыкнул Генри, вытянув ноги к огню. – Я рад, что ты не один, честно. И спасибо за записку. Очень пригодилась. – Генри потянулся добавить в огонь новое полено и брякнул: – Я люблю тебя, папа.

Он не собирался этого говорить, просто как-то само вырвалось, – но выражение лица Освальда того стоило. Несколько секунд отец смотрел на него, а потом вздохнул и откинулся головой на спинку кресла.

– Дар ничего интересного не показывает. Видимо, невероятным событиям конец. Я это понял час назад, когда меня посетило важное видение: урожай яблок этой осенью будет особенно хорош. – Он повернулся к Генри. – Нам обоим пора начинать новую жизнь, да? Мне все надоело: и этот дом, и злодейские планы. Мы с Джоанной отправляемся путешествовать, но если что – я знаю, где тебя искать.

– Мы еще встретимся, – пообещал Генри.

– Да уж не сомневайся, – фыркнул Освальд. Вид у него в этом кресле был такой мирный, что Генри окончательно поверил: кажется, неприятностей от него и правда можно больше не ждать. – Я теперь буду стареть, как все, а стареющим родителям всегда приятно поболтать с сыновьями. Особенно такими богатыми и знаменитыми. – Освальд посмотрел на Генри, и в глазах у него загорелось мрачноватое веселье. – Все хочу спросить: у тебя хоть какое-то имущество накопилось за все твои подвиги? Как там нынче награждают в королевском дворце?

– Все с собой. – Генри обшарил карманы и бережно достал мятый кленовый листок, который упал на него в саду Хью.

– Тебе стоит пересмотреть свои расценки за спасение королевства, – сказал Освальд.

– Я охотник, – фыркнул Генри, убирая листок. – И всегда налегке, так меня папа воспитал.

Освальд расхохотался и похлопал его по колену.

– Никогда не меняйся, – с чувством сказал он. – Ну все, иди, тебя ждут.

Генри покачал головой:

– Давай хоть один раз за два месяца посидим спокойно? Времени у меня теперь навалом.

– Еда в шкафу, – фыркнул Освальд.

Генри немедленно кинулся туда и набросал на тарелку лучшей еды на свете: соленой рыбы с сухарями.

– Голодный блеск у тебя в глазах освещает комнату, как фонарь.

Так они и сидели пару часов, подбрасывая в огонь мох и дрова, пока свет за окнами не побледнел. Весной всегда рано темнеет, и когда солнце село окончательно, Генри поднялся. Слов между ними не осталось, но Генри это не тяготило, и отца, кажется, тоже, – есть моменты и люди, для которых никаких слов не хватит. Генри обнял Освальда, нагнувшись к креслу, и зашагал к двери. Странник все это время дремал, лежа на диване в углу комнаты, и теперь подошел к нему.

– Не хочешь оглянуться? – спросил он, но Генри с улыбкой покачал головой.

«Мы с отцом – не из тех, кто оглядывается», – подумал он и взял Странника за руку.

Они перенеслись на мраморную лестницу, ведущую во дворец, и вот здесь, в полутемном саду, Странник сказал:

– А вот теперь – все. Пришло время попрощаться, Генри.

Странник вздохнул и с улыбкой посмотрел в сторону крепостной стены. За ней начинались десятки дорог, которые дальше превращались в сотни и тысячи, и на каждой можно было встретить его. Но только Генри знал о том, что Странника можно встретить, даже не выходя из дома, даже там, где нет дороги, даже там, где ты совсем один.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – задумчиво сказал Странник. – И надеюсь, это случится очень, очень нескоро.

– Ты был самым лучшим наставником, – ответил Генри.

На лице Странника проступила самодовольная мальчишеская ухмылка.

– Я же тебе говорил! Пока, Генри. – Он хлопнул его по плечу. – Я честно старался придумать красивые прощальные слова, но ничего не вышло, поэтому я просто красиво надену капюшон. Будете записывать эту историю, так и напишите: «Он непринужденным жестом набросил капюшон и ушел в ночь, полную запутанных дорог и удивительных жизней, которые подходят к концу».

Так он и поступил. Генри смотрел ему вслед, пока Странник не дошел до крепостной стены и не шагнул прямо сквозь нее. Он мог бы исчезнуть и сразу, но больше, чем эффектные появления, волшебники любят только запоминающиеся навсегда прощания.

* * *

В королевской столовой было очень светло, но направление этого света казалось каким-то странным: он шел от чего-то яркого, лежащего на полу в центре комнаты. Пару секунд Генри моргал, как сова, которую вытащили на свет, а потом сообразил, что происходит. Огромную люстру, висевшую посреди потолка, спустили на пол, а рядом с ней, удобно сложив ноги под бесформенным платьем, сидела Агата и с увлечением поочередно откручивала стеклянные шарики на люстре, пересаживала внутрь болотный огонек из склянки и закручивала обратно. Рядом с ней на полу лежала сумка, доверху наполненная пустыми бутылочками и коробочками от огоньков. Придворные за столами ели, болтали и на Агату не смотрели – похоже, она занималась этим уже давно, и зрелище им приелось.

– Полдня их набирала, да? – спросил Генри, и Агата с мрачной улыбкой кивнула ему.

Лицо у нее было счастливое.

* * *

Генри пошел к королевскому столу, радуясь, что во дворце принято есть долго, особенно по таким торжественным поводам, и они еще не закончили. Король с королевой наперебой что-то друг другу рассказывали, и Генри подумал: «Да уж, за десять лет скопилось немало новостей». Эдвард сидел рядом, низко съехав на стуле, и наблюдал за ними, как зверь, который готов тут же куснуть, если на него нападут. Перси задумчиво обгладывал яблоко, наслаждаясь, кажется, просто тем, как зубы вонзаются в холодную мякоть.

– Да нет, что ты, никто не обижал бедную вдову, – говорила королева, когда Генри сел на свое место. – Тем более, я хорошо изучила лечебные травы, а они же чаще всего и ядовитые, зависит от крепости настоя, и люди в деревне, видимо, побаивались, что я могу их отравить, если они меня заденут. А вообще они меня полюбили. Называли «белой леди» из-за цвета волос. Я учила их детей читать, писать и красиво вести себя за столом. Мир за стеной оказался совсем не таким жестоким, как нам внушали.

Король согласно кивал. Генри еще ни разу не видел своего отца таким заинтересованным и оживленным – даже когда тот впервые надел древнюю корону.

– А с едой у них там как? – спросил он.

– Не так, как здесь, – фыркнула она. – Но и не так ужасно, как ты думаешь.

Она встретилась взглядом с Генри. Глаза у нее были такие грустные, что он подался вперед и накрыл ладонью ее руку.

– Все уладится, – сказал он. – Лекарь тут, в городе, очень нужен. Эд тебе уже рассказал, что решил открыть заведение, где будет всех спасать? Он сказал: «Вдруг моя мать…»

Эдвард резко дернулся в его сторону и зажал ему рот. Генри вывернулся, с кряхтением оттянул его руку вниз и быстро выпалил:

– «Вдруг моя мать однажды услышит про такое место и вернется?» – вот что он сказал.

– Ты доигрался, болтун, – прокряхтел Эдвард и попытался повалить его под стол.

Королева посмотрела на Эдварда и вдруг провела рукой по его коротко стриженным волосам.

– Солнышко, ты самый умный, – тихо сказала она. – Ты всегда такой был. Прости меня, ладно?

Она притянула его к себе, и Эдвард, выпустив Генри, уперся головой в ее плечо и затих.

– Поешь, мы тебе оставили, – предложил король, весело глядя на Генри поверх их голов, и подвинул к нему тарелку, накрытую кружевной салфеткой.

– Идем отсюда, – сказал Эдвард, как только Генри открыл рот и приготовился с наслаждением вцепиться в кусок холодного мяса. – Я сейчас при всех расклеюсь, а моя репутация и так сегодня пострадала.

Отстранившись от матери, он и правда выглядел так, будто сейчас начнет то ли смеяться, то ли плакать, то ли и то и другое одновременно. Генри понимающе кивнул, налил себе чаю и прихватил тарелку. Перси бодро отсалютовал ему чайной чашкой. То ли Эдвард успел к нему прикоснуться, то ли еда и интересные зрелища помогли, но он выглядел куда лучше.

«Пожалуйста, живи очень, очень долго», – подумал Генри, выходя из-за стола.

* * *

Знакомый голос Генри услышал еще издалека: Сван, расположившийся за ближайшим к двери столом, как раз дочитывал придворным стихотворение о прекрасной черноволосой девушке, погибшей во цвете лет. Придворные растроганно кивали, какая-то женщина прижимала к сердцу руку.

– Да, мой сынок – он такой, – хвастливо сказал Йенс, сидевший рядом. – А если желаете, он за скромную плату напишет вам личное стихотворение.

– Папа! – прошипел Сван, но тот не обращал внимания: желающие нашлись, и он уже начал торговаться.

Кажется, на праздник король позвал всех, про кого вспомнил, хотя придворные этого явно не одобряли.

– Посланники – это же вроде слуг, разве нет? – еле слышно прокряхтела какая-то седая женщина на ухо своей соседке.

– А бывшие посланники – это даже хуже, чем слуги, – поддакнула та.

– Дамы, он не посланник, – вмешалась третья. – Его величество сказал, что это придворный летописец, и мы обсуждаем это уже десятый раз за ужин. Попейте, что ли, какие-нибудь настойки, подлечите память!

Олдус и правда был без формы, просто в рубашке, – в таком виде он выглядел куда моложе, чем Генри его помнил. На одном колене у него сидел мальчик лет пяти и играл со столовыми приборами.

Жену Олдуса Генри представлял себе довольно злой. Она однажды ударила мужа веником за то, что он целыми днями пишет истории, и это единственное, что Генри о ней слышал. Но жена оказалась хорошенькой: светловолосая, с круглыми щеками, на которых от улыбки проступали ямочки. Да и Генри теперь вполне понимал, с чего она злилась: весь последний месяц Олдус и правда выглядел чокнутым от своего новообретенного дара. Но сейчас он сидел спокойный и довольный, и его жена тоже сияла: судя по выражению гордости на ее лице, она никогда еще не бывала на королевском приеме.

– А знаете, Генри, я вам с утра поверил, – с улыбкой сказал Олдус, поймав его взгляд. – Действительно поверил, что выдумал вас. Хорошо, что у меня потом в голове прояснилось. Расскажете о своих новых приключениях?

– Обязательно, – ответил Генри и, залпом допив свой чай, поставил пустую чашку на стол. – Кстати, я знаю, от чьего лица написать пролог.

– Прекрасно! Не терпится услышать, о чем будет новая история.

– О любви и смерти, – подумав, ответил Генри. – Завтра все расскажу, у вас челюсть отвиснет. – Сын Олдуса протянул к нему обе руки, и Генри их пожал. – Привет, малыш. Ну ладно, мне пора, увидимся позже.

Генри поймал взгляд Розы, сидящей за соседним столом. Она и ее подружки болтали о чем-то, чинно прижимая к лицам веера, но при виде Генри глаза Розы улыбнулись, а потом один из них подмигнул. Генри показал ей большой палец – он помнил, что это жест одобрения. Агата, сидевшая на полу около своей драгоценной люстры, посмотрела на Генри так, будто много чего могла бы ему сказать, имей она такую возможность.

– Однажды расколдуем, не переживай, – махнул рукой Генри. – А пока что твою красоту не портит даже молчаливость.

«Манеры для юных мастеров» предписывали говорить женщинам что-нибудь приятное при любой возможности, и, кажется, получилось – Агата довольно хмыкнула, и щеки у нее слегка покраснели.

* * *

Эдвард уже скрылся, но Генри точно знал, где его искать. Башня на крепостной стене тонула в полутьме. Он на ощупь, стараясь не оступиться, поднялся по щербатым ступенькам и забрался на парапет.

– Чем теперь собираешься заняться? – спросил Эдвард, щурясь на далекие огоньки домов.

– У меня есть на примете одно отличное занятие, – с набитым ртом ответил Генри. – Оно называется «Не делать ничего». Я никогда еще этим не занимался, даже не знаю, с чего начать.

– А я знаю! – заунывно крикнул кто-то из сада.

Генри чуть не подавился, но тут же узнал голос. Джетт стоял в темном саду, приложив обе руки ко рту, как рог громко-говорения.

– Ладно уж, залезай, – сказал Эдвард. – Красть тут нечего.

Из темноты долго раздавалось тяжелое дыхание и сдавленные ругательства – Джетт с его ногой был не приспособлен влезать по узким, едва заметным ступеням в темноте.

– Я, между прочим, за весь день ничего чужого не тронул, – сказал он, вытирая лоб, и уселся на свободный парапет. – Хотя у вас тут все валяется как попало. Кстати, спасибо, Генри: ты своей речью с утра чуть не довел меня до сердечного приступа, а потом, буквально час спустя, я вспомнил, что и так знаю все, что ты сказал, просто на пару дней забыл. Мало того, мать, за которой я героически собирался ехать, внезапно обнаружилась прямо во дворце. Она была тут все это время, но я позавчера про это забыл и уехал, даже не попрощавшись. За ней присмотрела какая-то добрая кухарка.

Он перевел дыхание, схватил с тарелки Генри вареную картофелину и отправил себе в рот. Генри отсел подальше. Он так долго ждал этого ужина, что теперь ни с кем не собирался делиться.

– Чего это ты в саду делал? – подозрительно спросил Эдвард. – Саженцы выкапывал, чтобы кому-нибудь за стеной продать?

– Не. Ходил свою кобылку проведать, Йенс ее вернул и на конюшне поставил. Кстати, ваше высочество, – оживился он. – У меня идея, как нам всем заработать денег.

– Продать твою лошадь?

– Нет, – оскорбился Джетт. – Она заслужила достойную старость, а у вас тут сена полно. В общем, я слышал про такую выдумку предков, которая называется музей. Люди выставляют там всякие интересные вещи, а другие платят, чтобы на них посмотреть.

– А, я про такое читал, – согласился Эдвард. Генри в разговоре не участвовал: жевал. – И что ты предлагаешь?

– Вы, конечно, ворота свои королевские теперь снова откроете, но не дело их все время распахнутыми держать. Не все такие честные, как я, – сказал Джетт. – В Башню мастеров все, кто хотел свой дар найти, еще до истории с Хью сходили. А теперь давайте новую штуку сделаем: выделим помещение и устроим там музей похода за Сердцем. Положим туда ларец от Сердца, шкатулку Сиварда, мою гармошку, меч какой-нибудь, ну и всякие еще штуки. А я буду людей туда водить и интересно им все рассказывать. В лицах, с фокусами и переодеваниями. Я уже поболтал с Петером, вашим скрипачом, – он готов сопровождать представление жалостливыми и веселыми мелодиями, это очень способствует продажам билетов. Я вам в казну целую прорву денег заработаю! А вам это, уж извините за честность, очень надо: она почти пустая, вы все в сеть переплавили, скоро зубы на полку положите.

– Ну даже не знаю, – важно спросил Эдвард, но Генри видел, как у него заблестели глаза: идея ему понравилась. – Надо поговорить с королем.

– Вот вы и поговорите, – подмигнул Джетт. – Внесете ценный вклад в наше предприятие. А тебя, Генри, мы просто будем показывать за дополнительные деньги.

– Нет, – сказал Генри.

Он мог быть очень убедительным даже с набитым ртом и болтая ногами: Джетт примирительно поднял руки и кивнул:

– Ладно, ладно. А Сван, кстати, обещал с почтовыми сороками присылать из своего путешествия героические стихи для моего представления. Еще я попросил его присылать мне какие-нибудь любовные стишки, только не про смерть: буду дарить их Агате и выдавать за свои. Девчонки любят поэтов, раз уж даже на Свана одна запала.

Эдвард начал медленно, гневно краснеть, но ответить не успел: из-под стены, только на этот раз со стороны площади, раздался крик:

– Эй! Помогите!

Все свесились вниз, и Генри от удивления выронил изо рта кусок груши.

– Симон? – спросил Эдвард. – Ты откуда?

– А как вы думаете? – пронзительно крикнул щупленький придворный паренек в ободранной одежде. – Я неделю добирался до дворца! Вы что, забыли про меня?

Эдвард с Генри переглянулись. В последний раз они про него слышали, когда дошли до деревни Джетта и узнали, что Джоанна подменила Симона на Хью. Генри смутно помнил, что, по словам Джоанны, она просто отняла у Симона вещи, чтобы переодеть в них Хью, и бросила беднягу посреди леса.

– Конечно, не забыли, – с каменным лицом сказал Эдвард, и Генри порадовался, что бедняга Симон не видит его смеющиеся глаза. – Мы очень за тебя волновались. Правда, в твое отсутствие у тебя увели невесту. Она увлеклась сломанной люстрой, и теперь они счастливы вместе.

– Ура, – с облегчением простонал Симон. – Я как раз собирался ей сказать, что пока не готов к браку. Хочу взять телегу своего отца и покататься по королевству. Оно ужасно грязное и дикое, но это была лучшая неделя в моей жизни.

– Я смотрю, путешествовать – это новая мода, – фыркнул Эдвард и посмотрел на Генри. – Не хочешь?

– Ни за что, – с чувством сказал Генри. – Больше никаких приключений.

– А кстати! – крикнул Симон. – Чуть не забыл! На окраине столицы все в отчаянии, там завелась какая-то тварь, которая выкапывает из земли посевы и пугает всех жутким смехом из тьмы. Умоляли меня отнести эту весть во дворец

Content

Екатерина Соболь
Дар огня. Короли будущего. Игра мудрецов. Земля забытых. Сердце бури

Книга 1 Дар огня

Пролог

Глава 1 Охота на охотника

Глава 2 Человек с железным лицом

Глава 3 Братья Кэмпбеллы, вперед!

Глава 4 Худое Пальтишко

Глава 5 Башня загадок

Глава 6 Облачный дом

Глава 7 Королева льда

Глава 8 Черные доспехи

Глава 9 Дом всех вещей

Глава 10 Крах

Глава 11 Чувство бури

Глава 12 Олень и роза

Глава 13 Красные ягоды

Глава 14 Великий Сивард

Глава 15 Колесо дракона

Глава 16 Сердце волшебства

Глава 17 Яркие звезды

Книга 2 Короли будущего

Пролог

Глава 1 Книга сказок

Глава 2 Принц на черном коне

Глава 3 Добро пожаловать во дворец

Глава 4 Королевское утро

Глава 5 Город мастеров

Глава 6 Кошки и волшебники

Глава 7 Хранитель казны

Глава 8 Свет и тьма

Глава 9 Цитадель

Глава 10 Лучшие слуги его величества

Глава 11 Мельник и кружевница

Глава 12 Седьмой день

Глава 13 Дверь, которой нет

Глава 14 То, что потеряно

Глава 15 Дарители

Глава 16 Корона древних

Глава 17 Предел

Книга 3 Игра мудрецов

Пролог

Глава 1 Прекрасный новый мир

Глава 2 Белый рыцарь

Глава 3 На восток

Глава 4 Хозяйка секретов

Глава 5 Фарфор и ножницы

Глава 6 Рыцари болот

Глава 7 Огонь

Глава 8 Вода

Глава 9 Зверь

Глава 10 Петер-скрипач

Глава 11 Возвращение домой

Глава 12 Легенды великого прошлого

Глава 13 Кровь и золото

Глава 14 Игра мудрецов

Глава 15 То, что скрывает земля

Книга 4 Земля забытых

Пролог

Глава 1 Роберт Олден

Глава 2 Побег

Глава 3 Нежное сердце

Глава 4 Мастер иллюзий

Глава 5 Зов крови

Глава 6 Место, которого нет

Глава 7 Искусство дипломатии

Глава 8 Ловушка Белого Пса

Глава 9 Короли древности

Глава 10 Алая дверь

Глава 11 Рыцарь и его конь

Глава 12 Время Барса

Глава 13 Предел волшебства

Глава 14 Конец игры

Глава 15 Сказка новых времен

Книга 5 Сердце бури

Пролог

Глава 1 Четвертый волшебник

Глава 2 Рокировка

Глава 3 Тайное убежище

Глава 4 По ту сторону беды

Глава 5 Королевский зверобой

Глава 6 Озеро бурь

Глава 7 Быстро, как ветер

Глава 8 Возвращение

Глава 9 Странник

Глава 10 Край изобилия

Глава 11 Мастер огня

Глава 12 Мир волшебства

Глава 13 Десять четырнадцать

Глава 14 Твоя история

Глава 15 Ферзи и пешки